Пробуждение 7. Огонь с небес

Глава 32 Небо

Обер-лейтенант Ганс-Ульрих Рудель поднял свой Ю-87 с полевого аэродрома под Сиверской в шесть тридцать утра пятнадцатого сентября. Утро было серым, облачность на полторы тысячи метров, видимость под облаками десять-двенадцать километров. Не идеально для пикирования, но достаточно. Ниже полутора тысяч он будет видеть цель. А цель была большая. Промахнуться трудно, если знаешь, куда пикировать.

«Марат».

Рудель получил приказ вчера вечером, на совещании у командира авиагруппы. Приказ был прост: уничтожить русский линкор. Корабль, стоящий у причала Кронштадта, своими орудиями главного калибра превращал подступы к Красному Селу в зону, непроходимую для бронетехники. Танковые колонны Рейнгардта дважды попадали под этот огонь и дважды откатывались с потерями, которые штаб группы армий называл «неприемлемыми». Пока «Марат» стреляет, сухопутные войска рубеж не прорвут. Так было сказано, и Рудель, хотя не был сухопутным офицером, понимал: его вылет сегодня важнее любого танкового штурма.

Сорок два Ю-87 шли тремя группами по четырнадцать. Рудель вёл первую, головную, ту, которая пойдёт на «Марат». Вторая — по «Октябрьской революции». Третья — по эсминцам и причальным сооружениям.

И впервые за этот месяц у них было прикрытие. Двадцать четыре «мессершмитта» Bf-109F из JG 54, лучшие истребители Восточного фронта, шли сверху, и их задача была проста: связать русские истребители боем, не дать им добраться до пикировщиков. Три предыдущих налёта провалились именно потому, что «Штуки» шли без прикрытия, и русские перехватывали их задолго до цели. Рудель видел рапорты: половина и больше. Потери, после которых эскадру можно списывать.

Этого Рудель не понимал. Три раза подряд русские знали заранее. Не могли не знать — перехватчики были в воздухе до того, как «Штуки» пересекали линию фронта. Как? Наблюдатели на земле? Но «Штуки» шли на высоте полутора тысяч, и заметить их с земли можно не раньше, чем за пятнадцать-двадцать километров. Этого мало — пока доклад дойдёт, пока истребители взлетят, пока наберут высоту… Русские набирали высоту заранее. Были в воздухе до того, как их должны были поднять. Значит, знали раньше, чем видели. Но как?

На совещании вчера командир авиагруппы сказал: «Мы полагаем, что русские имеют разветвлённую сеть воздушного наблюдения. Возможно, посты на деревьях, на колокольнях. Дальность обнаружения — предположительно, до ста километров». Рудель промолчал, но подумал: сто километров — это не колокольня. Это что-то другое. Что — он не знал. И это незнание раздражало больше, чем зенитный огонь.

Сегодня будет иначе. Двадцать четыре «мессершмитта» обеспечат коридор, и «Штуки» дойдут до кораблей. Должны дойти.

Рудель посмотрел на приборы. Высота тысяча четыреста, скорость двести восемьдесят. Под крылом тянулся лес, мокрый, тёмный, с прорехами полян. До Кронштадта — двадцать минут лёта.

Под фюзеляжем висела бомба. Полтонны стали и тротила, способные пробить палубу линкора и разорваться внутри. Если попадёт в нужное место — в погреб боезапаса, — корабль не спасти. Если попадёт в палубу, но не в погреб, — повреждения, пожар, выход из строя. Тоже результат.

Радар засёк их в шесть тридцать восемь.

Станция РУС-2, развёрнутая на высотке южнее Кронштадта, увидела отметки на экране: большая группа, курс северо-восток, высота полторы тысячи, дистанция сто десять километров. Оператор, старший сержант, двадцатидвухлетний выпускник ленинградского радиотехникума, доложил на КП ПВО фронта. Через минуту доклад лёг на стол офицера наведения. Это была третья станция РУС-2, развёрнутая на ленинградском направлении. Три станции — три пары глаз, которые видели сквозь облака, сквозь ночь, сквозь непогоду. Глаз, о существовании которых немцы не подозревали.

Сто десять километров. При скорости «Штук» двести восемьдесят километров в час — двадцать три минуты до Кронштадта. Достаточно, чтобы поднять перехватчиков и набрать высоту.

Приказ ушёл на аэродром Горелово в шесть сорок. Два истребительных полка получили команду: взлёт, набор высоты, курс на перехват. Встреча — в сорока-пятидесяти километрах южнее Кронштадта, до того, как бомбардировщики выйдут в зону действия корабельной зенитной артиллерии.

Лейтенант Алексей Северов поднял свой Як-1 с бетонной полосы Горелово третьим в паре. Ведущий — старший лейтенант Козырев, опытный, один из немногих в полку, кто воевал с первого дня и дожил до середины сентября. Козырев шёл впереди и чуть правее, крыло к крылу, и Северов держал дистанцию автоматически, как дышал, — за два месяца парная тактика вросла в мышечную память. Тактику эту до войны отрабатывали сотни часов, по методичкам, которые в полку называли «новыми», хотя им было уже два года. Пары, а не звенья-тройки. Ведущий атакует, ведомый прикрывает. Просто, как дышать. Но эту простоту нужно было кому-то придумать, и кто-то придумал, и в лётных училищах заставили учить, и теперь, в сентябре, пары работали, как работает хорошо пригнанный механизм.

Набор высоты. Облачность начиналась на полутора тысячах, и они прошили её насквозь, как иголка ткань, и вынырнули наверх, в слепящее солнце, и облака лежали под ними белым полом, ровным, бесконечным.

— Двадцать второй, внимание, — голос офицера наведения в наушниках, спокойный, чёткий. — Цель: группа бомбардировщиков, курс ноль-тридцать, высота тысяча четыреста, дистанция сорок пять. Истребители прикрытия выше, до двадцати четырёх машин. Атаковать бомбардировщики, по истребителям — только если свяжут.

Голос наведения шёл с земли, с того самого КП, куда докладывала РУС-2. Наведение — по радару: курс, высота, дистанция. Северов не знал, что такое РУС-2 и как она работает. Знал только, что голос в наушниках никогда не врал. Говорил «дистанция сорок пять» — через десять минут были на месте. Говорил «выше на тысячу» — и действительно выше на тысячу. Откуда он это знал — лётчиков не касалось. Их касалось, что знал.

Они встретились южнее Петергофа, над облаками.

Северов увидел их — тёмные точки на фоне белого облачного поля, далеко впереди и ниже. Много. Десятки. Точки росли, обретали форму, и он различил характерный излом крыла Ю-87, неубирающиеся шасси в обтекателях, похожие на когтистые лапы.

— Вижу цель, — Козырев по рации. — «Лаптёжники», три группы, ниже нас на тысячу. Прикрытие — «худые», выше на пятьсот. Атакуем бомбардировщиков, парами, сверху.

«Худые». Bf-109F. Северов посмотрел вверх и увидел их — серебристые искры, кружащие, как осы над вареньем. «Мессершмитты» уже заметили русских, и ведущие пары отваливали из строя, разворачиваясь навстречу.

Дальше всё понеслось.

Козырев свалил Як на крыло и пошёл вниз, на первую группу «Штук». Северов за ним, чуть сзади и правее, прикрывая хвост. Скорость нарастала, в ушах засвистело, и «Штуки» росли в лобовом стекле — серые, крестатые, тяжёлые от бомб.

Козырев открыл огонь с трёхсот метров. Короткая очередь, ШВАК и УБС одновременно, и Северов видел, как трассеры вошли в фюзеляж ведущего Ю-87, прямо за кабиной. «Штука» дёрнулась, из-под капота потянулся дым, сначала белый, потом чёрный, и машина начала заваливаться на левое крыло, медленно, как падает срубленное дерево.

Северов не смотрел на падающего. Смотрел назад, в зеркало, потому что его работа — хвост ведущего. И увидел: «мессершмитт», один, пикирующий сверху, прямо на Козырева, который ещё тянул за первым «лаптёжником» и не видел.

— Козырь, сзади сверху!

Козырев рванул ручку, Як взмыл, и очередь «мессершмитта» прошла ниже, под его хвостом, в пустоту. Северов довернул и дал очередь по «мессершмитту» — длинную, на пределе дистанции. Не попал. «Мессершмитт» ушёл вверх, в вертикаль, и Северов не полез за ним — «худой» на вертикали быстрее Яка, догонять бессмысленно.

Вернулся к «Штукам». Козырев уже заходил на следующего — «Штука» с крестом на крыле пыталась отвернуть, но Ю-87 неповоротлив, как баржа, и Козырев зашёл ей в хвост, как в тир, и дал очередь в мотор. Северов в это время увидел свою цель: «лаптёжник», шедший крайним справа, чуть в стороне от строя. Не отвернул, не маневрировал — шёл прямо, к Кронштадту, и бомба ещё висела под фюзеляжем. Северов довернул, выровнял прицел и дал короткую. ШВАК ударила по кабине — фонарь брызнул осколками, «Штука» клюнула носом, и из кабины не было движения. Стрелок в задней кабине выстрелил в ответ — одна очередь, длинная, мимо, — и «лаптёжник» пошёл вниз, в облака, медленно, по спирали, как осенний лист.

Первый сбитый за сегодня. Северов не считал — считать некогда. Вернулся к Козыреву, прикрыл хвост.

Но «мессершмитты» делали своё дело. Двадцать четыре истребителя ввязались в бой с русскими, и бой этот, кружащий, рваный, оттягивал Яки и ЛаГГи от бомбардировщиков. Не всех. Часть русских истребителей прорывалась к «Штукам», сбивала, повреждала, заставляла сбрасывать бомбы куда попало. Но часть «мессершмитты» связывали, и оставшиеся «Штуки» шли к Кронштадту, теряя машины, но не меняя курса.

Рудель вёл свою группу сквозь этот ад и не оглядывался. Он видел, как слева упал один его пикировщик, как справа другой задымил и отвернул. Слышал по рации крики, обрывки фраз: «Истребители слева! Штурман ранен! Мотор горит!» Не слушал. Впереди, под облаками, блестела вода Финского залива, и на этой воде, у причальной стенки Кронштадта, стоял «Марат».

Он увидел корабль. Вынырнул из облачности, и корабль лежал внизу, огромный, серый, с четырьмя башнями, с надстройкой, с мачтами. От корабля тянулись дымки — зенитки уже работали, и чёрные кляксы разрывов усеивали небо вокруг. Рудель чувствовал ударные волны — самолёт вздрагивал от каждого близкого разрыва, как лошадь от удара хлыста.

«Марат» стрелял из всего, что имел. Эсминец рядом с ним добавлял. Береговые батареи на острове Котлин вступили. Небо над Кронштадтом стало тёмным от разрывов, и Рудель шёл через это небо, как через грозу, и считал секунды.

Пикирование. Он перевернул «Штуку» на крыло, опустил нос, и вода рванулась навстречу. Угол семьдесят градусов, скорость нарастала. Сирена на стойке шасси завыла — «иерихонская труба». Рудель не думал о вое. Думал о прицеле. Перекрестье ползло по палубе «Марата», от носа к корме, и он держал его на середине, между второй и третьей башнями, где, по данным разведки, находились погреба боезапаса.

Палуба росла. Серая сталь, башни, надстройки, фигурки людей у зенитных автоматов, стреляющих вверх, прямо в него. Трассеры шли навстречу — зелёные, красные, — и один прошёл так близко, что Рудель увидел его не как линию, а как светящуюся точку, мелькнувшую мимо фонаря кабины.

Сброс. Рука потянула рычаг. Самолёт качнуло — полтонны ушли из-под фюзеляжа, и «Штука» рванулась вверх, освобождённая от груза. Рудель тянул ручку на себя, перегрузка вдавила его в кресло, серая пелена поплыла перед глазами. Внизу, за хвостом, бомба шла к палубе.

Он не видел попадания. Видел вспышку — белую, яркую, отразившуюся в воде залива. И столб дыма, серо-чёрный, поднявшийся над кораблём.

Попал.

Бомба пробила верхнюю палубу «Марата» между второй и третьей башнями, прошла через межпалубное пространство и разорвалась на броневой палубе, не пробив её. Палубная броня — сто миллиметров — удержала. Бомба не достала до боезапаса. Если бы достала, «Марат» разломился бы пополам, как в той другой истории, которую помнил только один человек в Москве.

Но и того, что произошло, хватило. Взрыв полутонны тротила между палубами выбил переборки. Осколки прошили каюты, коридоры, кубрики. Пожар вспыхнул мгновенно — краска, дерево обшивки, масло из разорванных магистралей. Дым повалил из пробоины в верхней палубе, густой, чёрный, и «Марат» на несколько минут исчез в этом дыму, как корабль-призрак.

Вторая башня замолчала. Поворотный механизм заклинило осколками, электропривод сгорел. Расчёт: убитые, раненые, контуженные. Четверть огневой мощи корабля — вышла из строя.

Пожарные команды работали, заливая огонь водой и пеной. Аварийные партии заделывали пробоины, крепили переборки. «Марат» горел, дымил, кренился на полградуса из-за затопления отсеков, но держался на плаву и не тонул. Три оставшиеся башни — первая, третья, четвёртая — продолжали стрелять. Девять стволов из двенадцати. Корабль был ранен. Но не убит.

Второй Ю-87 из группы Руделя пикировал на «Марат» следом. Бомба легла в воду, в двадцати метрах от борта. Столб воды обрушился на палубу, но корпус не пострадал. Третий «лаптёжник» не дошёл — зенитный снаряд попал ему в крыло на выходе из пикирования, крыло отломилось, и машина закрутилась и вошла в воду залива.

Вторая группа «Штук» атаковала «Октябрьскую революцию». До цели дошли девять из четырнадцати — пять были сбиты или повреждены истребителями на подлёте. Девять бомб — ни одного прямого попадания в корабль. «Октябрьская революция» не пострадала.

Третья группа — по эсминцам. Эсминец «Сильный», стоявший на рейде, получил бомбу в среднюю часть корпуса. Взрыв разломил корабль пополам. Тральщик «Зыбь» получил осколочные повреждения и сел на грунт.

Воздушный бой длился двадцать две минуты.

Северов сбил вторую «Штуку» на отходе, когда та, уже без бомбы, тянула на юг, к своему аэродрому. Зашёл снизу-сзади, короткая очередь в мотор, масло забрызгало фонарь «лаптёжника», и он пошёл вниз, к облакам. Экипаж выпрыгнул — два парашюта раскрылись над заливом, и Северов отвернул, потому что по парашютам не стрелял. Два сбитых за один вылет. Месяц назад он радовался бы. Сейчас не чувствовал ничего — адреналин съел все эмоции, оставив только концентрацию и мокрые от пота ладони.

«Мессершмитта» он зацепил минутой позже, в лобовой атаке, которую не планировал — «худой» вынырнул из облака прямо перед ним, лоб в лоб, и оба дали очередь одновременно. Северов видел вспышки на капоте «мессершмитта» — попал, — и одновременно почувствовал удары по своему крылу. Две пробоины в левом крыле, у корня, и одна — в фюзеляже, за кабиной. «Мессершмитт» прошёл мимо, задымил и ушёл в облака. Як тянул нормально, мотор работал, рули слушались. Повезло. В этот раз повезло.

К семи десяти бой закончился. «Штуки» уходили на юг, рассыпавшись, поодиночке и парами, преследуемые русскими истребителями. «Мессершмитты» прикрывали отход, огрызаясь короткими очередями.

Рудель приземлился в Сиверской в семь сорок. Вылез из кабины, стянул шлемофон. Руки тряслись. Техник подбежал, посмотрел на машину.

— Семь пробоин, герр обер-лейтенант. Руль направления повреждён.

Рудель кивнул. Посмотрел на лётное поле. Из четырнадцати «Штук» его группы вернулись девять. Пять не вернулись. Из второй группы — восемь. Из третьей — десять. Итого: двадцать семь из сорока двух. Пятнадцать «Штук» потеряно. Плюс три «мессершмитта» из прикрытия.

Восемнадцать машин. За один вылет.

Результат: одно прямое попадание в «Марат», повреждения. Один эсминец потоплен. Один тральщик повреждён. «Октябрьская революция» не пострадала.

Рудель сел на ящик у капонира. Достал флягу, отпил воды. Он попал. Лично попал в «Марат». Видел вспышку, видел дым. Но корабль не затонул. Горел, дымил, потерял башню — и продолжал стрелять. Из трёх оставшихся башен шёл огонь, стволы поворачивались, и снаряды по-прежнему уходили на юг, к дорогам, по которым шли немецкие колонны.

Подошёл Фишер, начальник штаба авиагруппы, с блокнотом.

— Штаб группы армий запрашивает результаты.

— Передайте: «Марат» повреждён, одна башня выведена из строя. Эсминец потоплен. Тральщик повреждён. Наши потери: пятнадцать Ю-87, три Bf-109.

Фишер записал. Потом поднял глаза.

— Повторный вылет?

— Не сегодня. И не завтра. Через неделю, может быть, если дадут пополнение. Восемнадцать машин, Фишер. У нас нет столько запасных.

Фишер помолчал. Потом спросил то, что Рудель не хотел обсуждать:

— Откуда они знали? Истребители были в воздухе до того, как мы пересекли линию фронта. С прикрытием — и то потеряли половину. Без прикрытия — потеряли бы все.

Рудель посмотрел на него. Ответа у него не было. Колокольни. Наблюдатели. Что-то ещё, чего он не понимал. Русские видели их задолго до того, как должны были увидеть. Каждый раз. Без исключений. И пока эта загадка не будет разгадана, каждый налёт на Кронштадт будет стоить эскадры.

Рудель не ответил. Допил воду из фляги. Закрутил крышку. Ответа у него действительно не было, и говорить то, чего не знаешь, он не любил.

Он не узнал. Ни в этот день, ни позже. Станции РУС-2 стояли на своих позициях, тихие, незаметные, и их операторы — двадцатилетние выпускники радиотехникумов, обученные по программе, которую кто-то в Москве утвердил ещё в тридцать восьмом году, — продолжали видеть немецкие самолёты за сто километров, и продолжали поднимать перехватчиков, и продолжали выигрывать те двадцать минут, которые отделяли перехват от катастрофы.

Трибуц позвонил Жукову в девять утра.

— Товарищ генерал армии, Трибуц. Сегодня в шесть пятьдесят авиация противника нанесла массированный удар по кораблям в Кронштадте. До сорока пикировщиков с истребительным прикрытием.

— «Марат»?

— Одно прямое попадание. Вторая башня выведена из строя. Пожар ликвидирован. Корабль на плаву, три башни боеспособны. Потери экипажа: убитые и раненые.

— «Октябрьская»?

— Не пострадала.

— Эсминцы?

— «Сильный» потоплен. «Зыбь» повреждён, сел на грунт.

Жуков помолчал. «Марат» с тремя башнями вместо четырёх — это минус четверть главного калибра. «Сильный» на дне. Плохо. Но «Марат» жив. Девять стволов продолжают работать. И «Октябрьская» — цела, ни царапины. Два линкора — один раненый, другой невредимый — это всё равно сила, которой у немцев на суше нечего противопоставить. Пока корабли стреляют, рубеж стоит.

— Потери противника? — спросил Жуков.

— Восемнадцать машин. Пятнадцать пикировщиков, три истребителя. Истребительная авиация фронта и корабельная зенитная артиллерия.

Восемнадцать из сорока двух. Почти половина. Жуков прикинул: чтобы повторить налёт такой же силой, немцам нужно либо перебросить эскадру с другого участка, либо ждать пополнения. И то, и другое — время. Неделя, может быть, десять дней.

— Владимир Филиппович. Ремонт второй башни?

— Предварительно — поворотный механизм требует замены. Неделя, может быть, десять дней.

— Десять дней без башни. Справитесь?

— Девять стволов. Для поддержки рубежа — достаточно. Но если повторят налёт и попадут ещё раз — в погреб или в машинное…

— Не повторят, — сказал Жуков. — Не скоро. Восемнадцать машин за утро — это цена, которую Люфтваффе не может платить часто. А мы сделаем так, чтобы цена росла. Усильте зенитное прикрытие. Я свяжусь с авиацией фронта — пусть готовят ответ.

Трибуц замолчал на секунду. Потом:

— Ответ?

— По аэродрому в Сиверской. Там сидят пикировщики. Чем меньше их останется на земле, тем меньше прилетит в следующий раз.

Положил трубку. Позвонил командующему авиацией фронта.

— Завтра на рассвете. Четвёрка штурмовиков по аэродрому Сиверская. На бреющем, внезапно. Цели — самолёты на стоянках, топливные склады. Не задерживаться: один заход и уход. Истребительное прикрытие — две пары.

— Есть.

На следующее утро, шестнадцатого сентября, четыре штурмовика вышли на аэродром Сиверская на высоте тридцать метров. Зенитки не успели — к тому моменту, когда расчёты добежали до орудий, штурмовики уже отстрелялись и уходили на север, прижимаясь к верхушкам деревьев. На лётном поле горели три «Штуки» у капониров, бензозаправщик и склад запасных частей. Ещё два Ю-87 получили осколочные повреждения.

Рудель стоял на краю лётного поля и смотрел на воронки, на горящие машины, на людей, которые тушили, оттаскивали, кричали. Три «Штуки» — из тех двадцати семи, что вернулись вчера. Теперь двадцать четыре. Минус три от бомбёжки аэродрома, которой не было ни разу за весь месяц. Русские не просто перехватывали — русские наносили ответный удар. Новое. Опасное. Рудель стоял и думал о том, что война в воздухе над Ленинградом идёт не так, как планировали.

Жуков узнал о результатах налёта на Сиверскую в полдень. Три уничтоженных пикировщика, два повреждённых, бензозаправщик. Мелочь по масштабам войны. Но не по масштабам Ленинграда, где каждый «лаптёжник» на одну сторону весов, а каждый ствол «Марата» — на другую.

Он открыл блокнот и дописал: «Потери Л/в за налёт на Кронштадт: 18 машин. Потери Л/в за наш налёт на Сиверскую: 3+2. Итого за 2 дня: минус 23 машины у противника. Повторный налёт на Кронштадт — не ранее чем через 10–14 дней. Ремонт 2-й башни — 10 дней. Успеваем.»

Успеваем. Слово, которое Жуков не любил, потому что оно подразумевало гонку. Но гонку он вёл — и пока вёл с опережением. «Марат» починят раньше, чем немцы соберут силы для нового налёта. И когда соберут — перехватчики снова будут в воздухе за двадцать минут до подлёта, и зенитки будут стрелять точнее, и лётчики вроде Северова, которые два месяца учились бить «Штуки», будут бить их ещё лучше.

Положил блокнот в карман. Встал. Пошёл к телефону — нужно было звонить командирам участков, проверять, как отбит утренний штурм, считать потери, двигать фишки. Война не ждала, пока он думал.