Пробуждение 7. Огонь с небес

Глава 2 Березина

Тимошенко не спал вторые сутки. Время превратилось в кашу, в которой отдельные события плавали, как куски мяса в солдатском котелке: совещание, звонок, донесение, снова звонок, снова донесение. Иногда чай, горький, остывший. Иногда папироса, последняя в пачке, потом новая пачка, потом снова последняя. Сон нет, сна не было. Сон был роскошью, которую он не мог себе позволить. Штаб переехал в Борисов ночью, в колонне из трёх машин, без огней, по дороге, забитой отступающими войсками. Грузовики, подводы, пехота всё это тянулось на восток бесконечной лентой, и Тимошенко смотрел на эту ленту из окна «эмки» и думал, что она похожа на кровь, вытекающую из раны. Страна кровоточила, и он был врачом, который не мог остановить кровотечение только замедлить.

Борисов встретил их тишиной. Странной, неестественной тишиной города, из которого ушла половина жителей. Улицы пустые, окна тёмные, только собаки бродили по дворам брошенные, одичавшие, с голодными глазами. Штаб разместился в здании райкома двухэтажном, кирпичном, с портретом Сталина в вестибюле. Портрет висел криво, и кто-то из штабных машинально поправил его, а потом посмотрел на Тимошенко и отвёл взгляд.

Карбышева вывезли первым. Приказ Сталина личный, не подлежащий обсуждению. Тимошенко помнил этот разговор, короткий, жёсткий.

— Дмитрий Михайлович, вы едете в тыл.

— Я нужен здесь.

— Вы нужны живым. Это приказ.

Карбышев смотрел на него — старик с седой бородой, с глазами, в которых было что-то такое, чего Тимошенко не мог понять. Обида? Усталость? Принятие?

— Семён Константинович. Я строил эти укрепления. Каждый дот, каждый ров, каждую огневую точку. Вы просите меня уехать, когда они горят.

— Я не прошу. Я приказываю.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Хорошо. Но запомните: если меня убьют в тылу, я вам этого не прощу.

И ушёл — сутулый, медленный, с палкой, на которую опирался всё сильнее. Машина увезла его на восток, в Смоленск, и Тимошенко проводил её взглядом и подумал, что, может быть, только что спас человека, который этого не хотел.

Теперь Борисов. Березина. Новый рубеж.

Река была красивой если смотреть на неё не как на военный объект, а просто как на реку. Широкая, метров двести в этом месте, с быстрым течением, с заросшими ивами берегами. Вода тёмная, почти чёрная торфяная, болотистая. На том берегу лес, густой, непролазный. На этом — город, дороги, мосты.

Мосты взорвали вчера. Тимошенко сам наблюдал, стоял на берегу, смотрел, как сапёры укладывают заряды, как бегут по настилу, как за ними вспухает огонь и дым, и мост деревянный, старый, помнивший ещё Наполеона складывается, падает в воду, уносится течением. Потом второй, железнодорожный. Потом третий. Переправы больше нет. Немцам придётся строить свою. А это время.

— Товарищ нарком.

Он обернулся. Климовских стоял в дверях — бледный, с красными глазами, в мятом кителе. Начальник штаба выглядел так, будто его пропустили через мясорубку и собрали заново, но не до конца.

— Что?

— Колонны прошли. Последние. Мост у Студёнки свободен.

— Понтонный?

— Да.

Тимошенко кивнул. Понтонный мост у Студёнки это последняя ниточка, связывающая два берега. По нему шли отступающие части, раненые, техника. Теперь всё. Можно рвать.

— Разбирайте.

Климовских исчез. Теперь Березина — граница. По эту сторону советская армия. По ту немцы. Он вышел на берег. Утро было пасмурным, низкие облака цеплялись за верхушки деревьев. Река дышала паром — вода теплее воздуха, и над ней стелилась белёсая дымка, скрывавшая противоположный берег. Там, в тумане, были немцы. Тимошенко не видел их, но знал они там. Подтягивают понтонное имущество, сапёрные части, пехоту. Готовятся.

Сколько у него времени? День? Два? Неделя? Неделя если повезёт.

— Семён Константинович.

Он обернулся. Павлов стоял рядом — когда подошёл, Тимошенко не заметил.

— Дмитрий Григорьевич. Докладывайте.

— Армия на позициях. Восточный берег укреплён — окопы, огневые точки, артиллерия. Первая линия вдоль берега, вторая в трёх километрах. Резерв в Борисове.

— Сколько людей?

— Восемьдесят пять тысяч. Из ста двадцати, которые были под Минском.

Тимошенко кивнул. Тридцать пять тысяч убитые, раненые, пропавшие. За шестнадцать дней. Много. Но могло быть больше.

— Техника?

— Танков сорок семь. Из них КВ восемь, Т-34 двенадцать, остальные БТ и Т-26. Артиллерия шестьдесят процентов от штата. Авиация работает, но потери тяжёлые.

— Моральный дух?

Павлов помедлил. Потом сказал честно, без попытки приукрасить:

— Держатся. Не бегут. Но устали. Две недели без отдыха, без нормального сна, без горячей еды. Люди на пределе.

— Все на пределе, — сказал Тимошенко. — Немцы тоже.

— Немцы?

— У них растянуты коммуникации.

Павлов посмотрел на него внимательно, изучающе.

— Откуда вы знаете?

— Разведка. И логика. Двести километров от границы за шестнадцать дней это перенапряжение. Они выдохлись не меньше нашего.

Это была полуправда. Разведка действительно докладывала о проблемах со снабжением у немцев. Но Тимошенко знал больше — знал от Сталина, который знал от источников, о которых не говорил. Источники эти были странными, почти мистическими, и Тимошенко давно перестал спрашивать. Просто принимал информацию и действовал.

— Сколько мы продержим Березину? — спросил Павлов.

— Неделю. Может, две.

Павлов кивнул. Они стояли на берегу, двое мужчин в мятых кителях, и смотрели на реку, которая отделяла их от врага. Туман рассеивался, и на том берегу проступали контуры — деревья, кусты, что-то тёмное, похожее на технику. Немцы готовились. Времени было мало.

— Идёмте, — сказал Тимошенко. — Работы много.

Колонна пришла в полдень. Тимошенко стоял у штаба, когда услышал далёкий гул моторов, много моторов, и скрип колёс, и топот ног. Вышел на крыльцо, посмотрел. Они шли по дороге с запада серая лента, растянувшаяся на километры. Грузовики, подводы, пехота. Техника — то, что осталось: пушки на конной тяге, бронеавтомобили, редкие танки. И люди — тысячи людей, в пыльных гимнастёрках, с винтовками за плечами, с лицами, на которых была написана усталость.

Он спустился с крыльца, пошёл навстречу колонне. Адъютант молодой лейтенант, имени которого Тимошенко не помнил, — бежал следом.

— Товарищ нарком, вам нельзя…

— Можно.

Колонна остановилась. Командир — майор с перевязанной головой — спрыгнул с подножки грузовика, подбежал, вытянулся.

— Товарищ нарком обороны! Сводный батальон майора Демьянова прибыл в ваше распоряжение!

Демьянов. Тимошенко знал это имя. Батальон на Буге, первый день войны, танки, сожжённые из РПГ. Потом ещё на отходе, в арьергардных боях. Легенда, если легенды рождаются за две недели.

— Сколько вас?

— Двести восемьдесят три человека, товарищ нарком.

Меньше половины. Тимошенко посмотрел на людей, стоявших за спиной Демьянова. Грязные, измученные, в рваном обмундировании. Но оружие — чистое. Винтовки, автоматы, несколько карабинов, которые он узнал — СКС, новые, из первой партии. И гранатомёты три трубы РПГ.

— Карабины и РПГ — сколько осталось?

— Карабинов восемь, гранатомётов три из двадцати. Гранат одиннадцать.

— Работают?

Демьянов позволил себе улыбку — короткую, невесёлую.

— Работают, товарищ нарком. Восемнадцать танков на счету батальона. Подтверждённых. Ещё штук пять-шесть вероятных, но подтвердить некому было.

Восемнадцать танков. Батальон, который должен был погибнуть в первый день выжил, отступил, дрался, сжёг восемнадцать танков. Это было… Тимошенко не знал, как это назвать. Чудо? Нет, не чудо. Работа. Тяжёлая, кровавая работа, которую эти люди делали две недели без перерыва.

Он протянул руку. Демьянов пожал её крепко, коротко.

— Спасибо, майор. Вы и ваши люди сделали больше, чем можно было ожидать.

— Мы делали то, что должны, товарищ нарком.

— Именно поэтому спасибо.

Он отпустил руку, посмотрел на колонну.

— Отдых двое суток. Потом на позиции. Пополнение будет, но не скоро. Пока держитесь тем, что есть.

Демьянов козырнул. Колонна двинулась дальше к месту, которое им отвели, к отдыху, которого они заслужили. Тимошенко смотрел им вслед и думал о том, что война делает с людьми. Одних ломает. Других закаляет. Демьянов и его люди были из вторых.

— Товарищ нарком. — Адъютант, запыхавшийся. — Срочное донесение из Москвы. Товарищ Сталин на проводе.

Тимошенко развернулся, пошёл к штабу. Сталин на проводе это значит, что-то важное. Сталин не звонил по пустякам.

— Слушаю, Иосиф Виссарионович.

— Семён Константинович. Обстановка.

Голос Сталина был ровным, спокойным. Как всегда. Тимошенко за две недели не слышал в этом голосе ни паники, ни раздражения, ни страха. Только работа. Только вопросы и ответы. Только война.

— Минск оставлен вчера в двадцать три ноль-ноль. Армия отошла к Борисову. Потери за шестнадцать дней тридцать пять тысяч убитых, раненых и пропавших. Техника сорок процентов потеряно. Но армия боеспособна.

— Немецкие потери?

— По нашим оценкам около двухсот танков под Минском. Пехоты до тридцати тысяч.

Пауза. Короткая, значительная.

— Соотношение улучшается.

— Да, товарищ Сталин. Улучшается.

— Березина. Сколько её продержите?

— Неделю минимум. Две если будет подкрепление.

— Будет. Первые части прибудут через трое суток.

Тимошенко почувствовал, как что-то внутри него тугое, сжатое чуть ослабло.

— Понял, товарищ Сталин.

— Держите Березину. Изматывайте их.

— Понял.

— Хорошо. Держитесь.

Гудки. Тимошенко положил трубку, постоял секунду, глядя в стену. Сталин был прав. Время — главный ресурс. Время, за которое заводы производят оружие, резервы выдвигаются к фронту, страна перестраивается на военный лад. Время, которое он покупал кровью своих солдат.

Ночью он вышел на берег. Не спалось. Вторые сутки без сна, и тело давно перестало требовать отдыха. Просто существовало, функционировало, как машина. Голова болела — тупо, постоянно, где-то за глазами. Но это была привычная боль, фоновая, он научился её не замечать.

Березина лежала перед ним чёрная, блестящая в свете звёзд. На том берегу огни. Костры, фонари, фары машин. Немцы не скрывались. Зачем скрываться, когда ты сильнее? Но сильнее ли? Тимошенко смотрел на эти огни и думал. Двести километров за шестнадцать дней. В плане «Барбаросса» — он знал этот план, Сталин показывал, — предполагалось триста. Отставание сто километров. Минск должен был пасть на шестой день пал на шестнадцатый. Десять дней разницы. Десять дней, за которые ушли на восток тысячи эшелонов с оборудованием, с людьми, с детьми.

Дети. Он вспомнил донесение, которое читал вчера. Эвакуация из приграничной полосы — завершена до пятнадцатого июня. Сотни тысяч детей — в Саратове, в Куйбышеве, в Казани. В безопасности. Не под бомбами, не под оккупацией. Живые.

Сталин знал. Каким-то образом знал заранее. Знал, что война начнётся двадцать второго июня. Знал, что главный удар будет на Минск. Знал, что авиацию нужно рассредоточить, что детей нужно вывезти, что резервы нужно подтянуть. Откуда знал — Тимошенко не спрашивал. Не его дело. Его дело воевать.