Пробуждение 7. Огонь с небес

Глава 8 Крупки часть 2

Они выдвинулись в восемь, в утреннем тумане, по грунтовой дороге, которая вела на северо-запад, к лесу. Колобанов шёл первым, за ним Усович, потом четыре КВ из бригады Жарова. Экипажи свежих машин были молодыми, необстрелянными, и Колобанов видел, как башни нервно крутятся, как командиры высовываются из люков и озираются. Они ждали немцев за каждым кустом. Колобанов знал: немцы не прячутся за кустами. Немцы идут открыто, колоннами, уверенно. Потому что привыкли побеждать. Пока привыкли.

В девять тридцать они вошли в лес. Просёлок стал уже, ветки скребли по бортам танков, сосны стояли плотно, закрывая небо. Колобанов опустился в люк, закрыл крышку. Внутри привычная теснота, знакомые запахи.

— Кисельков, связь с Жаровым?

— Есть связь, товарищ капитан. Жаров на частоте, подтверждает: выход к позициям по графику.

— Усов?

— Двадцать восемь бронебойных, четырнадцать осколочных, товарищ капитан. Хватит.

— Никифоров?

— Дорога дрянная. Но пройдём.

Они ползли по лесу сорок минут. Медленно, на первой передаче, объезжая поваленные деревья и промоины. Один из жаровских КВ застрял в канаве, провозились десять минут, вытаскивали тросом. Колобанов нервничал, хотя вида не показывал. Десять минут на войне это много.

В десять пятнадцать они вышли к опушке. Колобанов открыл люк, высунулся, поднёс бинокль к глазам. Немцы стояли на поле у посёлка Бобр, в полутора километрах. Танки россыпью, без строя, экипажи снаружи, некоторые у костров. Бронетранспортёры дальше, у домов. Пехота бродила между машинами, и до Колобанова долетали обрывки голосов, смех, лязг котелков. Завтракали. Грузовики с канистрами, для заправки.

Зенитки. Колобанов искал их, и нашёл: две «ахт-ахт» стояли на южной окраине посёлка, стволы направлены на юг, вдоль дороги на Бельничи. На юг, не на восток. На восток они не смотрели, потому что с востока был лес, и кто будет атаковать из леса на танке?

— Усов.

— Вижу. — Голос наводчика был тихим, сосредоточенным. — Обе вижу. Дистанция тысяча двести до ближней.

— Далековато.

— Для КВ далековато. Для меня нет.

— По «Катюшам» ориентируемся. Как ударят, считай пять секунд и бей по первой зенитке. Пожалуй ждать три минуты будет не резон.

— Понял.

Колобанов связался с остальными по рации. Короткие команды, без лишних слов. КВ развернулись на опушке в линию, между деревьями, полускрытые подлеском. Ствол каждого смотрел на поле. Шесть пушек калибра 76 миллиметров, заряженных бронебойными. Немцы в полутора километрах не подозревали ничего. Десять двадцать. Колобанов смотрел на часы. Секунды. Секунды.

Тимошенко стоял на крыльце штаба в Борисове, когда услышал звук. Далёкий, незнакомый, ни на что не похожий. Рёв, свист и вой одновременно, нарастающий, как приближающийся ураган. Он знал, что это. Слышал вчера, когда Флёров стрелял по станции. «Катюши». Звук, от которого внутри что-то сжималось, хотя снаряды летели не в тебя.

Он посмотрел на север. Далеко, за лесом, за холмами, на горизонте вспухло оранжевое зарево. Потом звук добрался до него — глухой, раскатистый грохот, в котором отдельные взрывы слились в одну сплошную волну. Земля под ногами дрогнула, еле заметно, как от далёкого землетрясения.

— Началось, — сказал он негромко.

Климовских стоял рядом, бледный, с блокнотом в руках.

— Связь с Жаровым?

— Пока молчит. По плану атака танков через пять минут после залпа.

— Ждём.

Ждать. Это была самая тяжёлая часть. Тимошенко воевал начиная с Гражданской, и так и не научился ждать. На передовой проще: видишь врага, стреляешь, бежишь вперёд или назад. Здесь, в штабе, ты стоишь над картой и двигаешь фишки, а за каждой фишкой люди, которые умирают или побеждают, и ты не знаешь, что происходит, пока не придёт донесение. А донесение опаздывает на полчаса, на час, иногда не приходит вовсе, потому что доносить уже некому.

Он вернулся к карте. Демьянов на Березине — красный кружок у Студёнки. Демьянов не знал о прорыве у Крупок. Тимошенко отправил связного два часа назад, но связной ехал по дорогам, забитым войсками, и мог добраться через час, через два, через никогда. Радиосвязь с батальоном Демьянова была ненадёжной, частоту перекрывали помехи. Если контратака не удастся, нужно будет отводить всю группировку, а Демьянов об этом узнает последним. Бардак. Обычный, штатный бардак войны, который убивал не хуже пуль.

Колобанов считал. Раз. Два. Три… Снаряды «Катюш» падали на поле у Бобра, и мир превращался в ад. Он видел это в перископ: огненные столбы, один за другим, вспухающие среди немецких танков, среди бронетранспортёров, среди людей. Земля поднималась вверх, чёрная, тяжёлая, и падала обратно вместе с обломками, кусками металла, чем-то ещё, о чём не хотелось думать. Немецкий танк, «тройка», стоявший ближе всех к месту попаданий, подпрыгнул, как игрушечный, перевернулся на бок. Бронетранспортёр вспыхнул, горел ярким оранжевым пламенем. Люди бежали, падали, ползли, и над всем этим стоял грохот, от которого закладывало уши даже через закрытый люк и шлемофон.

— Усов. Зенитка. Первая.

— Вижу!

Выстрел. КВ дёрнулся, привычная отдача. Колобанов прижался к перископу, ища попадание. Есть. Снаряд ударил в щит зенитки, сбоку, и она развалилась, как карточный домик. Расчёт, копошившийся вокруг, попадал на землю, кто от взрывной волны, кто добровольно.

— Вторая!

— Родин, бронебойный!

Лязг, удар. Снаряд в казённике.

Вторая зенитка стояла дальше, за бронетранспортёром. Расчёт пытался развернуть её, разворачивали ствол с юга на восток, на лес, откуда стрелял невидимый КВ. Медленно, тяжело.

— Дистанция тысяча триста, — сказал Усов. — Бронетранспортёр мешает.

— Бей через него.

Выстрел. Снаряд пробил бронетранспортёр навылет, прошёл через оба борта, как через картон, и ударил в основание зенитки. Ствол «ахт-ахт» задрался вверх, лафет покосился. Расчёт разбежался.

— Обе, — сказал Колобанов.

Две зенитки. Главная угроза. Ликвидирована за тридцать секунд, пока немцы приходили в себя после «Катюш». Теперь можно работать.

— Всем, вперёд! Огонь по танкам!

Шесть КВ вышли из леса. Не быстро, КВ-1 вообще ничего не делает быстро, но неостановимо. Тяжёлые серо-зелёные машины, сорок семь тонн каждая, ползли по полю, и их пушки работали мерно, как метрономы.

Немецкие «тройки» были застигнуты в худшей из позиций, какую можно представить. Экипажи, выскочившие из танков на завтрак, теперь лезли обратно, но некоторые машины стояли с открытыми люками, без наводчиков, без заряжающих. Те, кто успел, разворачивали башни, стреляли. Снаряды щёлкали по броне КВ, как горох. Пятьдесят миллиметров. Бесполезно. Колобанов слышал удары и уже не вздрагивал, привык. Броня держалась. Сто миллиметров лобовой защиты, и ни одна немецкая танковая пушка на этом поле не могла их пробить.

— Усов, «тройка», слева, четыреста метров.

— Вижу. — Выстрел. Попадание. «Тройка» задымила, пламя полезло из моторного отделения.

— Следующая.

— Есть следующая.

Они стреляли и стреляли, и немецкие танки горели, один за другим, как свечи, которые кто-то зажигал нетерпеливой рукой. Слева работал Усович, его КВ шёл в тридцати метрах, и Колобанов слышал его выстрелы, видел результаты: ещё одна «тройка» замерла, башня дёрнулась, из люков повалил дым. Справа стреляли КВ из бригады Жарова, необстрелянные экипажи, и били хуже, мазали чаще, но при такой плотности целей промахнуться было трудно.

Потом ударил Жаров с юга. Колобанов услышал грохот южнее, обернулся к перископу. «Тридцатьчетвёрки» выходили из-за холма, развёрнутым строем, десять машин, и с ними ещё шесть КВ, и все стреляли на ходу, и немцы оказались зажаты между двумя огнями, между молотом и наковальней.

Panzer III попытался уйти. Развернулся, дал полный газ, побежал по полю к дороге на Крупки. Усов положил снаряд ему в борт, за башню. Танк дёрнулся, встал, из него полезло пламя, густое, жирное, чёрное.

(как я и говорил по русски «Панзер» не звучит совсем.)

«Четвёрка» стояла на краю посёлка, длинноствольная, опасная. Её командир, единственный, кто не потерял голову, развернул башню и выстрелил в ближайший КВ из бригады Жарова. Попал. В борт, под углом, и Колобанов увидел, как на броне КВ вспыхнуло, как дёрнулась башня. Но КВ продолжал двигаться, только гусеница слетела, и он закрутился на месте. «Четвёрка» выстрелила снова.

— Усов! «Четвёрка», правее, за сараем!

— Далеко. Восемьсот. Сейчас.

Выстрел. Мимо. Снаряд ушёл в стену сарая, кирпичи разлетелись.

— Родин!

— Есть!

Усов поправил прицел. Колобанов видел, как он шевелит маховиками, щурится, дышит. Спокоен. Усов был спокоен даже тогда, в Минске, когда зенитка сожгла Ласточкина. Спокоен, как человек, который нашёл в войне то, что искал всю жизнь, — работу, которую умел делать лучше всех. Выстрел. Попадание. Снаряд вошёл в башню «четвёрки» сбоку, пробил, и внутри что-то сдетонировало, и башню приподняло, и дым повалил из всех щелей.

— Шестнадцать, — сказал Усов. — С Минском.

— Считаешь?

— А как же.

Колобанов не ответил. Считать было некогда.

Демьянов услышал грохот в десять двадцать. Далёкий, на северо-западе, еле различимый за рекой и лесом. Не артиллерия, не бомбёжка, что-то другое. Тяжёлое, раскатистое, как гроза за горизонтом, хотя небо было чистым.

Он стоял в окопе у Студёнки, на берегу Березины, и смотрел на запад, на противоположный берег, где немцы готовили переправу. С утра было тихо. После вчерашнего десанта, который они отбили, немцы взяли паузу. Готовились к настоящей переправе, с понтонным мостом, с танками. Демьянов видел в бинокль, как на том берегу копошились фигуры, как подвозили секции, как офицеры ходили вдоль берега, выбирая место.

А на северо-западе гремело.

— Товарищ майор, — Петренко подошёл, пригибаясь. — Слышите?

— Слышу.

— Что это? Бомбёжка?

— Нет. Не похоже. Далеко, километров сорок, может, пятьдесят.

— Наши?

— Не знаю.

Он действительно не знал. Связь с полком была неустойчивой, последний сеанс состоялся в шесть утра, и ничего про Крупки, про прорыв, про контратаку ему не сказали. Он находился в информационном вакууме, слепой и глухой, и знал только то, что видел собственными глазами: река, берег, немцы на том берегу. Его мир сузился до километра фронта, за который отвечал его батальон.

— Петренко. Передай по ротам: наблюдать. Если немцы начнут переправу, действуем по плану. Пулемёты по лодкам, карабины по офицерам и расчётам, РПГ по бронетехнике, если выйдет на берег.

— Понял, товарищ майор.

— Сорокин на месте?

— На месте. Говорит, видит офицера с картой на том берегу. Просит разрешения.

— Дистанция?

— Четыреста.

— Пусть работает.

Петренко убежал. Через минуту Демьянов услышал одиночный выстрел, сухой, резкий. СКС. Потом тишина. Грохот на северо-западе стих, потом вспыхнул снова, ближе, отчётливее. Теперь это была артиллерия, танковые орудия, пулемёты. Бой. Большой бой, не стычка. Кто с кем, где именно, Демьянов не знал и узнать не мог, потому что рация молчала, а связной из штаба не приезжал. Он мог только стоять в окопе, слушать далёкую канонаду и делать своё дело, которое состояло в том, чтобы не пускать немцев через реку. Простое дело. Понятное. Единственное, которое от него зависело.

Бой у Бобра закончился. Колобанов остановил танк, вылез на башню, огляделся. Поле перед ним было черным от копоти и гари. Горели немецкие танки, одиннадцать штук, он сосчитал, и ещё четыре стояли брошенные, целые на вид, с открытыми люками. Экипажи убежали. Бронетранспортёры горели тоже, семь или восемь, из них валил густой дым, жирный, тяжёлый, стелившийся по земле. Зенитки, обе, лежали развороченные. Грузовики с канистрами горели особенно ярко, бензин, пламя поднималось на десять метров и выше. Воздух пах горелой резиной, раскалённым металлом и чем-то сладковатым, о чём Колобанов старался не думать.

Немцы откатились к Крупкам. Те, кто уцелел, те, кто успел вырваться из огненного мешка, побежали по дороге на запад, бросая технику, бросая оружие. Жаров не преследовал. Некем было, и незачем. Задача выполнена: кампфгруппа разгромлена, дорога на Бельничи свободна.

Потери. Колобанов обошёл позиции, считая. Два КВ из бригады Жарова повреждены, у одного пробита бортовая броня, экипаж жив, но машина не на ходу. У второго заклинило башню, осколок попал в погон. Один Т-34 горел, экипаж выбрался, наводчик обожжён. Пехота потеряла двадцать семь человек, шестерых убитыми, остальные ранены. Его танки целы. Оба.

— Товарищ капитан, — Кисельков протянул наушники. — Жаров.

Колобанов взял.

— Колобанов слушает.

— Капитан, поздравляю. Доклад наркому отправлен: кампфгруппа противника разгромлена, дорога Борисов-Могилёв свободна. Потери противника — одиннадцать танков уничтожено, четыре брошены, до двухсот убитых. Наши потери минимальные.

— Понял.

— Возвращайтесь к Борисову. Ваши люди заслужили отдых.

— Мои люди отдохнут после войны, товарищ полковник.

Жаров хмыкнул. Отключился. Колобанов сел на броню, достал сигарету, ту же немецкую, безвкусную. Руки не дрожали. Давно не дрожали. Он посмотрел на башню своего КВ, на звёздочки, нацарапанные гвоздём. Он достал гвоздь, тот самый, ржавый, и начал царапать. Тринадцатая звёздочка. Четырнадцатая. Пятнадцатая. Шестнадцатая.

Усов высунулся из люка, посмотрел.

— Красиво, товарищ капитан.

— Ты уже говорил это.

— И ещё скажу.

Тимошенко получил донесение в двенадцать пятнадцать. Прочитал, сложил листок, убрал в карман. Потом вышел на крыльцо, посмотрел на небо. Облака, солнце пробивается сквозь них. Обычный день. Война продолжается, но сегодня она стала чуть легче. Он вернулся в штаб, взял телефон.

— Товарищ Сталин. Контратака успешна. Кампфгруппа противника у Бобра разгромлена. Одиннадцать танков уничтожено, четыре захвачены. Дорога на Могилёв свободна.

Пауза. Потом голос Сталина, и в нём, впервые за всё время, Тимошенко расслышал что-то похожее на облегчение.

— Потери?

— Два КВ повреждены, один Т-34 сгорел. Двадцать семь человек в пехоте.

— Кто командовал?

— Полковник Жаров. И капитан Колобанов, тот самый, минский.

— Колобанов. — Повторил Сталин, и Тимошенко мог поклясться, что Сталин улыбается. — Опять Колобанов.

— Он в передовой группе подавил обе зенитки в первые тридцать секунд. Без этого потери были бы другими.

— Представьте его к ордену. И Жарова. И Флёрова, «Катюши» отработали?

— Отработали. Без них бой выглядел бы иначе.

— Хорошо. — Пауза. — Семён Константинович. Что у нас по Березине?

Тимошенко помолчал. Контратака выиграла время, но не изменила общий расклад. Немцы подтянут свежие силы, ударят снова. Крупки, Бельничи, другое направление. Они будут давить, пока не прорвутся. Вопрос не «прорвутся ли», а «когда».

— Четыре-пять дней, товарищ Сталин. Максимум неделя. Потом придётся отходить.

— Смоленск.

— Да. Смоленск.

— Планы готовы?

— Шапошников подготовил рубежи. Отход организованный, по графику, с арьергардами.

— Хорошо, — сказал Сталин. — Держитесь.

— Будем держаться, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Посмотрел на карту. Красные кружки на синем поле: Борисов, Студёнка, Бобр. Демьянов, Колобанов, Жаров, Флёров. Люди, которые делали невозможное каждый день, каждый час. Не потому что были героями, хотя были. А потому что другого выбора не оставалось.

Связной добрался до Демьянова только к трём часам дня. Молодой лейтенант на мотоцикле, мокрый от пота, в пыльном комбинезоне.

— Товарищ майор! От наркома обороны! Утром немцы прорвались у Крупок, шли на Бельничи! Наши контратаковали, прорыв ликвидирован!

Демьянов выслушал, кивнул. Посмотрел на северо-запад, туда, где утром гремело. Вот, значит, что это было. Бой за его спиной, о котором он ничего не знал. Бой, от которого зависело, останется ли его батальон на Березине или попадёт в котёл. И пока он стоял в окопе и отбивал десант на лодках, кто-то дрался за его жизнь в сорока километрах отсюда.

— Кто контратаковал? — спросил он.

— КВ-1, товарищ майор! Двенадцать штук! Немцев в пыль стёрли!

«В пыль стёрли.» Демьянов посмотрел на своих людей, сидевших в окопах, грязных, усталых, ждущих следующей атаки. Они не знали, как близко были к окружению. Не знали и не узнают, потому что это не их забота. Их забота немцы на том берегу. Он достал из нагрудного кармана фотографию Маши. Посмотрел, убрал обратно.