Наставникъ 3

Глава 7

Ярославль.

28 сентября 1810 года.

Сладковатый запах ладана заставлял меня морщиться. Не знаю, может быть это так меня не воспринимает Бог? Все же в прошлой жизни я был ярым атеистом. Не нравится мне ладан и запах свечей. Но с последним приходится и вне церкви мириться.

А вот хор хорош! не менее дюжины женских и мужских голосов на клиросе выводили «Исаие, ликуй». И делали это так проникновенно, что, казалось, сами лики святых на иконостасе смотрели на нас с одобрительной теплотой. Так что однозначных эмоций я не ощущал. Хотя, казалось, событие в моей жизни такого масштаба, что стоило забыться обо всем и только наслаждаться моментом.

Я стоял перед аналоем. Строгий черный сюртук сидел как влитой. А рядом…

Рядом была Анастасия Григорьевна. В своем подвенечном платье цвета топленого молока, с нежной веточкой флердоранжа в темных волосах, она казалась почти неземной. Ее рука, чуть подрагивающая, лежала в моей. Я чувствовал ее волнение и краем большого пальца успокаивающе поглаживал ее тонкое запястье. Хотя, тут бы обоюдно… У меня ведь тоже колени подрагивали.

Настя бросила на меня быстрый взгляд из-под полуопущенных ресниц — в ее темных глазах было доверие. Любовь, какие-то эмоции, связанные с этим чувством — все это важно. Но! Мне доверяли! Абсолютно. И понимание этого факта наделяло меня дополнительной ответственностью.

Позади тихонько всхлипнула теща, Елизавета Леонтьевна. Она промокала глаза кружевным платочком, умиляясь моменту, и, готов поспорить, уже мысленно расставляла новую мебель в нашей гостиной. Это сейчас она выглядела умиленной. Но… уже пробовала меня «на зуб». «Подпортила эмаль» только.

Рядом с Елизаветой Леонтьевной, вытянувшись во фрунт, стоял брат Насти, Алексей. В своем парадном платье он выглядел строгим и торжественным. Удивительный парнишка. Тот случай, что одежда определяет отношение. Во рванине не отличить от босоты безродной. Но в строгом сюртуке уже явный же аристократ.

А чуть сбоку, ухватившись за полу моего сюртука, замер маленький Андрюша. Настя сшила ему для этого дня бархатный костюмчик, и сейчас мальчишка, широко распахнув глаза, завороженно смотрел на батюшку в золотом облачении. Для него это была сказка. Для меня — точка невозврата. Я брал на себя ответственность за этих двоих в мире, который не прощал слабости.

— … венчается рабе Божей Анастасии… — густым, обволакивающим басом выводил батюшка, а я никак не мог унять мелкую, предательскую дрожь в коленях.

Сзади меня стоял Аркадий Игнатьевич и тоже несколько отвлекал. Он так пыхтел, словно держал надо мной не изящную венчальную корону, а пудовую гирю. Можно было бы подумать, что мой шафер вчера изрядно перебрал в трактире «У заставы», снимая предсвадебный мандраж, но, судя по бледному лицу и испарине на лбу — нет.

Аркадий к таинству подошел со всей мыслимой серьезностью и перед венчанием даже честно постился, отчего теперь откровенно слабел ногами в духоте храма. По крайней мере, такие сведения были у меня.

Сентябрь — самый тот период, чтобы жениться. Урожай уже собрали, житницы полны, так что мука, хлеб, да и мясо на рынках не так чтобы сильно дорогие. Столы для гостей можно накрыть богато, по-купечески, не пробив при этом брешь в скромном жалованье преподавателя.

Да, впрочем, какое мне сейчас было дело до цен на овес и говядину! Все эти сугубо практичные, приземленные мысли крутились в голове лишь для того, чтобы хоть как-то зацепиться за реальность. Потому что она ускользала.

Священник монотонно читал молитву, а я, повинуясь какому-то странному инстинкту, скользнул взглядом по толпе приглашенных. Много людей я не приглашал. Так… несколько условно друзей, но больше, что даже забавляло, условных врагов.

И тут, в полутени за массивной колонной, я встретился взглядом с Кольберг. Баронесса стояла чуть поодаль от основной толпы разодетых дам. Строгое закрытое платье глубокого винного цвета, на плечах — темный соболь. Никаких кричащих украшений, только нитка крупного жемчуга. Поймав мой взгляд, баронесса едва заметно кивнула.

И не понять было до конца, что именно этим жестом хотела сказать вдова. Или, что «ты погоди, скоро я прирежу тебя»; или все же «я остаюсь благодарной за то, что сохранил жизнь моему сыны, и что все договоренности в силе».

Память тут же услужливо подкинула мне тот вечер, когда состоялась дуэль и мы поговорили с баронессой по душам и на разрыв голосовых связок, ибо и я позволил себе покричать.

Баронесса принимала тогда меня в своей малой гостиной, отделанной зеленым шелком. Она сидела в кресле с высокой спинкой, словно на троне, и задумчиво помешивала серебряной ложечкой чай в тонкой фарфоровой чашке.

— Итак, ты знаешь мою тайну… Я знаю тайну Настаськи…

— Анастасии Григорьевне, позвольте. И это уже и моя тайна. И что тогда? Станем охотиться друг за другом? Или все же договоримся? — говорил я.

— Ты опасный человек, — баронесса отставила чашку. Ее взгляд стал цепким, колючим. — Умный, дерзкий, не имеющий здесь корней, но стремительно обрастающий связями. Как из безнадежного вышел вот этот… Нет, я войне всегда предпочитаю мир. Но… мой сын — он для меня все. И если…

— Я уже сохранил жизнь ему. Договоримся, и вопрос вовсе перестанет нас тревожить.

— Перестань перебивать меня, мальчишка! — выкрикнула тогда Кольберг.

А я так и не сразу ответил. Для человека, который еще помнит, что он был стариком, «мальчишка» звучит, как комплемент.

— Согласна ли ты, раба Божия Анастасия… — между тем продолжал басить батюшка, и его голос гулким, торжественным эхом отражался от расписанных сводов собора.

— Согласна, — едва слышно, дрожащим от волнения и внутреннего трепета голосом отвечала Настя.

Похоже, что для нее этот древний обряд значил куда как больше, чем для меня. Я, конечно, тоже изрядно нервничал, но скорее по привычке, словно стоял не перед алтарем в девятнадцатом веке, а в обычном ЗАГСе своей прошлой жизни. Настя же была искренне, глубоко верующей, и эта искренность стократно усиливала эффект от происходящего. Для нее этот шаг был сакральным, раз и навсегда. И, наверное, это было правильно — женщина ведь, для нее такие вещи всегда важнее и тоньше чувствуются.

Краем глаза я заметил, как старушку Кольберг тем временем почтительно усадили на специальную резную лавку, стоявшую в храме у стены. Казалось, что тогда, когда она в панике подняла на уши весь город, вдова сожгла добрую половину своих жизненных сил в отчаянных попытках найти и спасти непутевого сына. Лицо ее сейчас казалось бледнее обычного, плечи чуть ссутулились. Но ничего, обманываться ее слабостью не стоило: бабуля эта из крепкой, дерзкой породы. Дай ей только срок — оправится, попьет еще чьей-нибудь свежей кровушки и быстро восстановит свой внутренний баланс.

Память вновь скользнула в тот душный кабинет, где мы с ней делили сферы влияния и деньги. Ну или подписывали перемирие, осознавая, что военные действия и для меня и для Кольберг, могут привести к непоправимому.

— Пятьсот… — твердо говорил я, глядя в ее немигающие, холодные глаза. Торг шел жестко.

— Триста, — как отрезала она тогда, поджав узкие губы.

Нам понадобилось не менее получаса словесной эквилибристики, чтобы сдвинуть эту сумму до компромиссных трехсот пятидесяти рублей. Это мы так азартно спорили, решая, сколько именно будет положено получать на воспитание маленького Андрюши.

Слышал бы принц Ольдербургский, как мы рьяно делили именно его деньги. Но, думаю, что не стоит слышать и знать о подобном разговоре.

И, разумеется, те деньги, что я с боем выторговывал для Насти и Андрея, мы собирались тратить строго по назначению, обеспечивая мальчишке будущее. А вот весь остаток солидных «алиментов» вдова, по сути, просто прикарманивала, оставляя в своей семье.

— И живите в том доме без всякой платы, — пошла на финальную, но весомую поблажку баронесса, желая закрепить сделку, чтобы я уже точно согласился и перестал тянуть из нее жилы.

И я принял это предложение. Был абсолютно уверен, что и практичная теща, и сама Настя останутся довольны — они в своих самых смелых мечтах и на меньшее не рассчитывали. Но куда важнее денег становилось то, что этим негласным договором мы прекращали открытую, изматывающую вражду. Худой мир с негласной хозяйкой уезда стоил куда больших денег, чем жалкая сотня-другая рублей.

— Согласен, — произнес я после пары минут нарочито тяжелых раздумий, словно делая ей огромное одолжение.

— Вот и правильно, Сергей, все правильно… Тогда вот тебе еще кое-что, чтобы молчал и был мне благодарен, — усмехнулась баронесса, выдерживая поистине театральную паузу.

Я не давил и ни единым мускулом не показал тогда, что заинтригован. По правде говоря, мне хотелось уже быстрее закончить этот раут, вернуться к себе, снять сюртук и поменять повязку. Плечо тогда дергало тупой болью, и нужно было внимательно посмотреть, что там со швами, не разошлись ли они окончательно от моего напряженного сидения в кресле.

К слову, следующий день я провалялся бревном и с температурой. И сейчас, по прошествии уже семи дней, окончательно не пришел в норму.

— Плавильщиков издаст ваши песни и стихи. Малой книжицей, малым тиражом, но издаст. Уж сколько он вам там заплатит… — нехотя, словно отрывая от сердца, процедила вдова. — То уже ваше все.

Она произнесла это таким тоном, будто бы даже на эти жалкие писательские гонорары изначально хотела наложить свою костлявую руку, да в последний момент передумала. Сколько там может предложить издатель? Конечно заведомо меньше, чем хотел на мне заработать. Но такова суть его ремесла. Вот наработаю себе имя, могу и требовать высоких гонораров. А пока, пусть бы публика пристрастилась к моему… плагиату.

— … цените друг друга, ибо нынче вы связаны нерушимыми узами… — вырвал меня из прагматичных воспоминаний торжественный глас батюшки, перешедшего к финальной проповеди.

Вот и всё. Обряд закончился. И я… официально женат на самой прекрасной женщине в этом мире.

Тяжелый золотой венец, наконец-то, покинул мою голову. Я повернулся и посмотрел на Настю. Она сияла. Ее губы чуть дрожали в счастливой, робкой улыбке, а во взгляде, устремленном на меня, читалось такое неподдельное, чистое счастье, что все прошлые интриги, высокомерные баронессы, унижения и страхи за будущее разом отступили на задний план, превратившись в никчемную серую пыль.

Мы вышли из полумрака храма на залитую сентябрьским солнцем паперть, крепко держась за руки. Свежий воздух ударил в голову лучше вина. Я залез в карман сюртука, нащупал заранее приготовленные монеты и сунул полновесный серебряный рубль первому же просящему, который с поклонами встречал нас у выхода из церкви. Остальным юродивым и нищим, а их тут, почуяв богатую свадьбу, собралось столько, словно бы они съехались со всей губернии, доставались щедрые горсти медяков. Толпа загудела, осыпая нас благословениями.

Но свадьба не была богатой, хоть на ней и были некоторые весьма значимые лица, а одно лицо… Так там и вовсе значения неимоверного.

Я обернулся к выходящим следом гостям — нарядным, чопорным, предвкушающим светское продолжение.

— Нынче же, господа и дамы, покорнейше прошу вас отправиться в трактир «На заставе», — громко и с улыбкой объявил я.

По толпе пронесся легкий шепоток. Я даже не стал обращать внимания на брезгливый скепсис, промелькнувший на лицах многих из гостей. Гулять свадьбу в трактире для их утонченных натур было почти моветоном. Да и было тут всего-то двадцать три человека — я приглашал только самых нужных и близких, не желая устраивать балаган.

А насчет трактира… так зря они кривят губы. Они просто не знали, что мы арендовали заведение целиком, и последние три дня там шла такая лихорадочная подготовка, вычищалась грязь и составлялось такое меню, которому позавидовал бы и приличный столичный ресторатор. Посмотрим, как изменится их мнение, когда они переступят порог.

Я впервые приступал к готовке. Вернее, руководил процессами, не беря в руки нож, но «даря» этому миру новые блюда. Майонез… он получился таким воздушным, с кислинкой, что я мог бы есть и есть и… Потом дня три гонять все эти калории, которые наел бы.

Так что селедка под шубой, мясо «по-французски», котлета «по-киевски», беф… правда не «строгонов». Ну и расстегаи будут, рыба фаршированная, которую тут не делали, к моему удивлению. Ну и шашлык, который готовился во дворе и по моему рецепту, с ускусом. В оставленном мной будущем сложно было встретить мужчину, которые не считал бы себя непревзойденным специалитом по приготовлению шашлыка.

Меню такое, что хозяин трактира согласился почти что бесплатно нас обслуживать. Нет, я, конечно, поставил такое условие.

— Я тебе, уважаемый хозяин, — говорил я тогда. — Такие рецепты дал, коих и в Петербурге не сыщешь. Чего стоит только шашлык. А денег за то с тебя не требую.

Так что я выложил считай что символическую сумму за банкет. А если уж вообще быть честным, то продуктов ко встрече Павла Ивановича Голенищева-Кутузова накупили столько, что и на три свадьбы хватит. Покровские, казалось, что разорятся в конец на приеме проверки.

— Ваше превосходительство, не сотворите благо составить нам общение? — спросил я русском языке, причем нарочито используя слова, звучавшие традиционно русскими.

Единственным человеком из всего местного общества, с которым снисходил до полноценного общения тайный советник Павел Иванович Голенищев-Кутузов, оказался я. И нет, здесь не сыграли роли какие-то мои выдающиеся педагогические таланты. Всё было куда прозаичнее: я находился в публичной ссоре с Николаем Михайловичем Карамзиным, и потому автоматически оказался по одну сторону баррикад с Голенищевым-Кутузовым.

Так уж исторически срослось, что Павел Иванович составлял ярую, непримиримую оппозицию Карамзину. Нынешний наш грозный проверяющий слыл одним из столпов архаизма, ратуя за исконно русские, традиционные слова в литературе и выступая категорически против любых заимствований из чужих языков. Карамзин же, напротив, полагал, что нам не нужно изобретать деревянный велосипед (тем более, что никакого еще не изобретено), когда можно смело использовать мировой, читай европейский, опыт и изящную словесность. К слову, это была одна из причин, почему я Николая Михайловича, мягко сказать, недолюбливал — слишком уж он заискивал перед всем иностранным.

Но самое забавное в этой ситуации заключалось в другом. Непреклонный радетель за чистоту русского языка Голенищев-Кутузов в быту постоянно и весьма бегло изъяснялся на французском! Это делало наше общение с ним несколько… сюрреалистичным. Я, играя свою роль, старался вворачивать в речь тяжеловесные обороты в стилистике древнерусского языка, а он на голубом глазу отвечал мне изящным парижским прононсом. Вот такой вот у нас выходил традиционно русский разговор.

— И что же, mon cher ami Сергей Федорович, — вальяжно поинтересовался Павел Иванович, когда наша карета уже подъезжала к трактиру. — Вы из одного котла будете кормить тем самым русским соусом нас всех?

— Смею заметить, ваше превосходительство, что снедать мы изволим из того, что с любовью приготовят повара в сей харчевне, — степенно ответил я, мысленно усмехаясь. — Ну а я лишь подсказывал им из того, что сам знал и что умел.

— И музей вы изладили такой, что просто загляденье, un vrai chef-d'œuvre! — покачал головой инспектор. — Я ведь не поленился, поспрашивал ваших гимназистов. Так они в один голос назвали именно вас своим лучшим наставником. А ведь вы служите-то всего ничего, с сентября, насколько я успел понять из формулярных списков. И это после того, как еще в конце августа вы оказались в центре грандиозного скандала в Петербурге…

Голенищев-Кутузов откровенно смаковал тот факт, что я прилюдно послал к черту ненавистного ему Карамзина.

Глядя на его благообразное лицо, я четко понимал: Павел Иванович — человек-дрянь, просто приготовлен под другим соусом и подан на дорогом блюде. Жесткий, мстительный бюрократ. Стоило только директору Никанору Федоровичу Покровскому замешкаться и не предоставить вовремя какие-то въедливые документы о финансовой деятельности гимназии, как инспектор тут же, росчерком пера, отстранил директора от дел. А как только его брат, Герасим Федорович, попытался вступиться за родственника, Голенищев-Кутузов снял с должности проректора Демидовского лицея и его. Так сказать, «до окончательного разъяснения всех обстоятельств».

Рубил с плеча всех и каждого, не жалея ни седин, ни заслуг. И потому сейчас на меня с такой немой мольбой смотрели оба брата Покровские, в обязательном порядке приглашенные на свадьбу. Они смотрели на меня как на Спасителя. Как на единственного человека, способного своей дерзостью и внезапным фавором уговорить страшного проверяющего сменить гнев на милость.

— Ваше превосходительство, — улучив момент, начал я. — А когда вам будет угодно поговорить о тех новых проектах, которые я имел честь подготовить для вашего рассмотрения?

В ту же секунду я получил весьма ощутимый и болезненный укол острым ноготком в бедро от сидевшей рядом Анастасии Григорьевны.

Она была абсолютно права: у нас вообще-то день венчания, свадьба. Не время для служебных дел. Вот только подобные персоны и подобные возможности — как приезд шефа Московского университета и человека, обладающего прямой протекцией самого министра просвещения, — это тот редчайший шанс, упускать который было бы преступлением против собственного будущего.

— Я весьма ценю ваше неуемное рвение по службе, — благосклонно кивнул Голенищев-Кутузов, сделав вид, что не заметил маневров моей молодой жены. — Но пока достаточно и того, что я утвердил ваш проект музея. Остальные прожекты нужно будет изучить со всем тщанием. Я пробуду в Ярославле еще несколько дней, и думаю, что послезавтра мы с вами сможем встретиться тет-а-тет и всё обстоятельно обсудить. Смею надеяться, что не ошибся в вас, и что ваше пребывание в ярославской глуши — это лишь грубое стечение обстоятельств. Мелкая месть малодушных людей, которые не способны отстоять свою точку зрения в честном, достойном споре.

Последние слова Павел Иванович произнес уже тогда, когда карета мягко остановилась у крыльца «На заставе».

Ну а потом началось веселье. Оказавшись внутри роскошно украшенного зала, все и каждый наперебой старались угодить высокому столичному гостю. Исключением была разве что старушка Кольберг, которой от наличия Голенищева-Кутузова было ни холодно ни жарко — у нее хватало собственных рычагов влияния.

А вот Самойлов так и вился ужом вокруг тайного советника: ему кровь из носу нужно было согласовать с инспектором вопросы финансирования строительства нового здания гимназии, чтобы потом уже с легким сердцем подавать бумаги на рассмотрение генерал-губернатору Ольденбургскому. Я понимал, что тут имеет место обман, но пока промолчал. Посмотрим еще, как Самойлов действовать будет.

Есть у меня мысль именно через него закупить штуцеры. Уже понимаю, что кто-кто, а этот делец достанет все, что нужно и даже больше.

Меня же, наконец, полностью поглотил сам праздник. И пусть я на собственной свадьбе не столько отдыхал, сколько работал, контролируя каждую мелочь — такая работа была мне вполне по силам и даже в радость.

Тем более что душу грела мысль: вскоре целый дом окажется в нашем полном, личном распоряжении. Госпожа Кольберг сделала нам еще один небольшой, но весьма кстати пришедшийся свадебный подарок — щедро выделила на два дня для молодоженов одну из своих лучших, уединенных светлиц, чтобы никто не посмел тревожить наш покой.

Можно денек отдохнуть, даже нужно. А потом много, очень много работы. Музей, Фонд, тренировки, уроки… И это далеко не все из списка первоочередного.