Наставникъ 3

Глава 5

22 сентября, 1810 год, окраина Ярославля.

Я стиснул зубы и аккуратно, стараясь не делать резких движений, сложил обратно в деревянный ларец недозаряженные дуэльные пистолеты. Тяжело дыша, процедил сквозь зубы отборный, многоэтажный мат. Но выругался не так громко, чтобы меня отчетливо услышали и сочли это оскорблением, а скорее для себя — расставил все точки над «i» и назвал своими именами тех продажных сук, которые сейчас целенаправленно и уверенно шли ко мне.

Два форменных городовых. И двое крепких мордоворотов в штатском.

Даже если бы я прямо сейчас, плюнув на все законы, устроил на этой сонной улице кровавую бойню, выхватил недозаряженный ствол и начал отчаянно махать кулаками — шансы отбиться у меня, конечно, были бы неплохие. Рукопашного боя местные не знают, а злости во мне сейчас на десятерых. Но вот что было бы дальше? Государственная машина сожрет меня с потрохами за нападение на патруль.

— Господа! И откуда же у вас с раннего утра появилось такое жгучее рвение к службе? — криво усмехнулся я, выпрямляясь и глядя на подошедшую четверку. — Всю ночь меня в этой подворотне ожидаете?

— Проследуйте с нами в полицейскую управу, сударь, — хмуро и заученно пробасил старший городовой.

Его подельник в форме стоял чуть позади и упорно молчал, пряча глаза под козырьком фуражки. Стыдно ему, видите ли. Понимает, в каком грязном деле участвует, но приказ есть приказ, да и деньги, видать, уплачены немалые. Ну и от коллектива не отдаляется. Если вся система прогнила, то сложно, или даже невозможно, оставаться «Робином Гудом» или «дядей Степой милиционером».

— А вы вообще понимаете, господа хорошие, что это не просто незаконное самоуправство? Это уже должностное преступление с вашей стороны, — ледяным тоном спросил я.

Из-за спин городовых, словно из суфлерской будки, вдруг вынырнул один из штатских. Тот самый знакомый кряжистый мужик, с которым у меня третьего дня случилась некрасивая словесная перепалка у особняка госпожи Кульберг. Он был явно не молод, лицо изборождено глубокими морщинами, но по широким плечам и пудовым кулакам было видно, что силушки богатырской в нем еще предостаточно. Медведь, а не человек.

И тут в моей голове словно щелкнул невидимый тумблер.

«Да нет же!» — мысленно воскликнул я, пораженный внезапной догадкой. Пазл сошелся. Я вдруг четко понял, кто именно стоит передо мной и кто на самом деле является биологическим отцом этого спесивого дворянчика, барона Кульберга-младшего, с которым мне через час предстояло стреляться. Глаза… взгляд этого мужика такой же, как у моего противника по дуэли. Еще и цвет волос… Вдова почти рыжая, но сынок чернявый.

Вот же вдовушка-затейница! Явно же наставляла ветвистые рога своему покойному мужу-барону с этим самым медведем. И действительно, в свете давно шептались: как же это очень странно получилось, что у них с бароном на протяжении пятнадцати лет законной совместной жизни так и не было детей, лечились по заграницам, а потом вдруг — раз! — и появился наследник.

— Значит, вы посчитали, что урон чести для вашего сына… — я нарочито театрально взмахнул свободной рукой, изображая раскаяние. — Ох, простите великодушно, оговорился! Конечно же, для законного сына госпожи Кульберг! Вы посчитали, что для него более благоприятным исходом нашей дуэли станет мой публичный позор за неявку? Так не проще ли было ему просто извиниться передо мной за оскорбление?

— Последуйте в карету, сударь! Живо! — Городовой заметно дернулся. Было видно, что он начинает терять терпение, а мои слова про «вашего сына» больно резанули по ушам кряжистого мужика.

— Извольте объяснить, по какому праву вы меня задерживаете на улице? Где предписание? — жестко потребовал я.

Никаких внятных объяснений, естественно, не последовало. Кроме тупого, заезженного повторения той самой фразы: «Вы арестованы, пройдемте».

— А вы понимаете, что о том, что здесь сейчас произошло, к обеду узнает всё ярославское общество? — продолжал давить я. — Что все поймут истинную причину, по которой я не явился к барьеру?

Я говорил всё это, но при этом кристально ясно понимал: слушать меня здесь никто не собирается. Задача у них другая.

— Вы и сам трус и подлец, — произнес городовой.

Но так, без огонька. Он провоцировал меня на ответные действия. В морду должен ему дать. И все — вот и причина ареста.

Я нутром чуял, что меня сейчас нагло и грубо пытаются скомпрометировать. Пытаются спровоцировать на драку, на малейшее сопротивление. Ну а потом, когда я ударю первым, меня уже можно будет совершенно законно и спокойно судить не за дуэль, а за то, что я напал на служителя закона при исполнении. А это уже каторга.

И конечно же, этих четверых было более чем достаточно, чтобы меня угомонить. Тем более, я уже краем глаза срисовал, что оба штатских мужика держали правые руки либо за спиной, либо глубоко за пазухой под сюртуками. Явно же там у них припрятано оружие. Одно неверное движение с моей стороны — и меня просто пристрелят на месте «при попытке вооруженного нападения на правоохранительные органы».

Так что мои подозрения расширились. Вдова Кульберг отважилась на явное, грязное уголовное преступление с привлечением продажной полиции не только ради того, чтобы ее драгоценный сыночек никак не стал настоящим мужчиной и не стрелялся со мной по вопросам чести. Она хотела уничтожить меня чужими руками.

— Да-да, конечно. Раз закон требует, конечно же, я поеду с вами в управу, — я вдруг резко сменил тон на покладистый, почти веселый. — Не подскажете только, господа хорошие, сколько времени займет ваше бумажное разбирательство? Полчаса? Час?

Я спрашивал, уже начиная откровенно куражиться над их топорной работой. А вот тот самый кряжистый мужик, который выглядел здесь, несмотря на присутствие городовых, основным заказчиком и руководителем, после моих слов о его отцовстве был крайне обеспокоен. Лицо его посерело, вид он имел такой, что краше в гроб кладут. И это давало мне понять, что я ударил в самую больную точку. Я угадал. Этот медведь и впрямь является истинным отцом моего противника.

— Думаю, что мы за час, пожалуй, разберемся, — буркнул старший городовой, шумно выдыхая и явно радуясь тому, что я покорился его требованиям без драки.

Час… Я мысленно усмехнулся. Как мило. По негласному дуэльному кодексу, принятому в здешнем свете, опоздание на место поединка хотя бы на полчаса уже безоговорочно считается проигрышем и трусостью.

Задержка в управе на час — это по сути приговор. Меня обрекают на несмываемый социальный позор. И в тех салонах, где сегодня вечером будут смаковать эту сплетню, никто не станет слушать мои жалкие оправдания про арест и полицию. Сделай что угодно, хоть голыми руками передуши патруль, хоть соверши преступление, но на дуэли ты должен быть вовремя, раз уж это вопрос чести и ты сам дал свое согласие.

— Позволите? — вдруг оживился второй городовой, тот самый, что прятал глаза. Он тоже искренне обрадовался моему мирному согласию, словно я только что даровал ему личную папскую индульгенцию на право оставаться трусливым подонком.

Толстые, засаленные пальцы этого оборотня в мундире бесцеремонно потянулись к моей полированной деревянной коробке с дуэльными пистолетами.

— А вы что, любезный, еще и уполномочены изымать мою личную собственность на улице без протокола? — ледяным тоном осадил я его, убирая ларец за спину. — И вообще, сатрапы вы эдакие, а знаете ли вы, что я с самим генерал-губернатором состою в весьма хороших, приятельских отношениях?

Да, мне было не очень красиво прикрываться чужим громким именем. Тем более, откровенно блефовать и лгать, ведя себя в этот момент как какой-то мелкий, прижатый к стенке базарный мошенник. Вот только мне сейчас жизненно необходимо было хоть как-то застращать этих людей. Заставить их сомневаться. А еще — добиться того, чтобы в карете они не вязали меня как колодника, не держали ни за руки, ни за ноги, а предоставили хотя бы относительную свободу движений.

Хотя, конечно, о какой свободе вообще может идти речь, если меня сейчас официально задерживают ровно на то время, чтобы я гарантированно, с запасом, опоздал на свою собственную дуэль?

Мы почти вплотную подошли к их карете. Я уже откровенно, миролюбиво общался с ними, всем своим видом показывая, что ничего страшного, в общем-то, не произошло и я готов подчиниться закону. Более того, я напустил на себя вид человека, который втайне даже радуется такому исходу. А может, оно и к лучшему, господа? Ведь я, прикрываясь вашим официальным арестом и этим непреодолимым форс-мажором, смогу с чистой совестью избежать возможной смерти от пули у барьера…

Пусть расслабятся. Пусть решат, что я струсил и с радостью ухватился за эту спасительную соломинку.

Как вдруг, совершенно неожиданно ни для кого из этой расслабившейся четверки, я резко крутнулся на каблуках, рванул в сторону и сорвался с места в обратном направлении так быстро, как только мог. Это был чистый взрыв адреналина.

Секунда, две, пять секунд, а то и больше ушло у опешивших городовых и грузных мужиков в штатском на то, чтобы просто сориентироваться, переварить случившееся и с нестройными матерными воплями начать преследование.

Но куда им за мной угнаться? Я в этой своей новой жизни не просто регулярно тренируюсь до седьмого пота, таская гири и бегая по утрам. Я, как минимум, имею стальную волю и готов бежать так быстро и так долго, чтобы все эти оплывшие жиром, сидящие на казенных харчах преследователи гарантированно сдохли на дистанции, отстав навсегда.

Только, может, через минуту или около того они сообразили развернуть свою громоздкую карету и уже на ней отправились в погоню за мной, с грохотом подпрыгивая на ухабах утренней улицы.

Вот только я не стал играть с ними в скачки по прямой. Я взял и резко свернул с дороги прямо в густой, влажный от росы лес, начиная ловко петлять между деревьями. Я крепко прижимал к груди заветную полированную коробку с пистолетами, уворачиваясь от хлестких веток.

И петлял я не просто так. Очень скоро я намеренно забрал именно в ту сторону, где находилась наша дуэльная поляна. Мой расчет был циничен и безупречен: пусть преследователи и дальше продолжают с хрипом ломиться за мной сквозь чащу. Но если эти продажные городовые и мужики из личной охраны семейства Кульбергов сдуру вывалятся прямо на поляну и на глазах у секундантов сорвут поединок — о, вот это будет мощнейший, сокрушительный удар по репутации баронского сынка! Его же в свете засмеют насмерть: мамочка прислала полицию спасать «корзиночку» от пули!

— Ну где же вы? Я уже вас заждался! Вы бы так могли и опоздать на собственную смерть, сударь, — с легким, почти аристократическим укором произнес мой секундант, Аркадий Игнатьевич, когда я, тяжело дыша и стряхивая с сюртука листья, словно черт из табакерки вывалился из леса прямо на грунтовую дорогу.

Я замер, подняв руку в примирительном жесте, и напряженно прислушался к лесу. Буквально минуту назад я отчетливо слышал за спиной, как с треском ломаются сухие кусты и ветки под тяжелыми сапогами моих преследователей. А сейчас… сейчас в утреннем лесу всё было подозрительно тихо. Лишь птички пели.

Неужели у этих продажных псов всё-таки хватило остатков ума не выдавать себя, затихариться в кустах и не показываться на глаза боевому офицеру лейб-гвардии Казачьего полка? Да еще и находившемуся в сопровождении двух рослых, усатых казаков из личного конвоя — таких до боли знакомых, хмурых и «приветливых», уже инстинктивно положивших ладони на рукояти своих шашек при моем внезапном появлении.

Одно дело — крутить на темной улице одинокого штатского Дьячкова, и совсем другое — лезть на гвардию. Тут, в лесу, казаки церемониться не станут, зарубят на месте без суда и следствия.

— Поехали быстрее, Аркадий, — хрипло выдохнул я, подходя к нашему экипажу и кивая казакам. — А то наша дуэль, стараниями некоторых очень заботливых родственников, сегодня действительно рискует не состояться.

Мы выехали прямо на поляну, где нас уже ждали. Выйдя из кареты на влажную от утренней росы траву, я первым делом взглянул на своего оппонента. Не думаю, что сыночек Кольбергов — гениальный актер, но сейчас на его лице читалась явная растерянность. Он был удивлен не фактом нашего опоздания, которое само по себе считалось не просто неприличным, но и проявлением трусости. Он был удивлен тем, что мы «вообще приехали». Тем, что меня не задержали, не бросили в кутузку.

Но это я читал лишь по его мимике и жестам. Разговаривать до барьера нам было не положено.

— Господа, вы заставили нас ждать. Надеюсь, задержка была вызвана исключительно трудностями в поиске места для дуэли? — сухо, но вежливо произнес секундант Кольберга.

Секундант барона не был юнцом. Рассудительный, цепкий взгляд, возраст — вряд ли старше тридцати. В чинах — капитан. И тоже гусар, что наводило на очевидную мысль: секундантом Кольберга выступает его непосредственный командир.

Вот так лихие русские кавалеристы, и особенно их отцы-командиры, потакают таким глупостям, как дуэли. Насколько рациональнее было бы использовать свои навыки точной стрельбы на поле боя, а не дырявить друг друга на лесных полянах! Ну да ладно. Пусть я и призван в какой-то мере изменить этот мир, но полностью его переделать и заложить в эти горячие головы новую мораль у меня не получится.

Я хотел жить. Как и любое нормальное существо, уж тем более, что человек. И уж точно не собирался умирать здесь только потому, что кому-то вздумалось поиграть в оскорбленную честь. Я не видел никакого великого смысла в том, чтобы убить человека вот так, походя.

И, признаться, мне было банально жаль этого мальчишку, который потерялся в интригах своей могущественной матери. Таких дураков только нормальная, полноценная военная служба может хоть как-то выпрямить.

Я улучил момент. Пока наши секунданты выбирали, чью же пару дуэльных пистолетов использовать сегодня, я неспешно прошел мимо доктора Берга — тот откровенно скучал, опираясь на свой саквояж, взятый на случай, если придется спасать раненого.

Я не стал подходить к Кольбергу вплотную. Остановился на таком расстоянии, чтобы меня мог услышать только он один, и, не глядя на него, произнес вполголоса:

— Я знаю тайну вашего происхождения. Знаю, кто ваш истинный отец. А еще знаю, что ваша матушка, дабы не допустить дуэли, вступила в сговор с полицмейстером и приказала меня арестовать. Но, как видите, я сбежал. Если хотите моего совета — и если мы оба сегодня останемся живы, — я к вашим услугам.

Сказав это, я резко отвернулся и сделал вид, что с глубоким упоением любуюсь двумя кривоватыми березками на краю поляны. Шах и мат, барон.

Наши секунданты тем временем о чем-то переговаривались, причем вполне дружелюбно. Улыбались, только что в голос не смеялись. Словно господа офицеры просто решили встретиться рано утром, полюбоваться рассветом и подышать свежим воздухом.

Не хватало еще цыган с гитарами. Впрочем, в карете у Аркадия пара бутылок шампанского имелась. Между прочим, пока что это вино не пользовалось здесь бешеной популярностью. Может, из-за перебоев с поставками из Франции, а может, наши доблестные воины еще не побывали в Париже и не распробовали игристое в полной мере.

— Господа! — голос секунданта Кольберга прозвучал неожиданно громко, заставив птиц сорваться с веток. — Прошу вас подумать. Невозможно ли примирение?

Я впервые с того момента, как сбросил на противника словесную бомбу, посмотрел на Кольберга.

Он стоял ни жив ни мертв. Побледнел так, что сливался с утренним туманом, глаза опустил в землю. Наверняка сейчас в его юной голове со скрежетом проворачивались шестеренки, пытаясь переварить услышанное.

Не знаю, что ударило по нему сильнее: мои слова о том, что барон — не его отец, или осознание того факта, что матушка в очередной раз влезла в его жизнь, попытавшись решить дело чужими руками. Ведь если я сейчас во всеуслышание заявлю о полицейской засаде, позора Кольберг не оберется до конца своих дней. В полку ему этого не простят.

— Господа, ответьте же! Согласием или отрицанием, но ответьте! — поторопил Аркадий, чувствуя повисшее напряжение.

Я выдержал театральную паузу, глядя на поникшего юношу.

— Я готов простить барона Кольберга, — ровным, спокойным голосом высказал я свою позицию. — И забыть об инциденте. Если он, разумеется, принесет свои извинения.

И вот как получается: я снова заложник обстоятельств. Ждем, господин барон. Выбор за вами.

Неужели он решил меня убить? Убить, чтобы вместе со мной умерла и та тайна, которую я ему только что открыл? Но с такими мелко дрожащими руками, с такой нетвердой, проваливающейся походкой — разве можно всерьез рассчитывать на победу в дуэли?

Или он решил умереть сам? Выбрал столь изощренную форму самоубийства, чтобы позволить мне выстрелить и попасть, смыв кровью позор своего происхождения?

Мы встали спина к спине у воткнутой в землю гусарской сабли, обозначавшей центр позиции. Начали отсчитывать каждый свои десять шагов.

Русская дуэль — самая злая дуэль. Дистанция, с которой дозволяется открывать огонь, столь мала, что если кто-либо твердо решил упокоить своего противника, у него есть на это все шансы. Именно поэтому большинство поединков в империи заканчиваются либо выстрелами в воздух, либо нарочито мимо — доказывать свою храбрость смертью из-за пустяка дураков мало.

Отсчитав положенные десять шагов, мы развернулись лицом друг к другу. Оба встали в пол-оборота, прижимая свободную руку к груди, чтобы максимально уменьшить зону поражения и хоть как-то прикрыть сердце самим пистолетом.

— Сходитесь! — прозвучала резкая команда секунданта.

Я сделал первый шаг. Мой противник последовал моему примеру, хотя и заметно замешкался. Еще шаг. И еще…

Кольберг дернул рукой, начиная выводить тяжелый пистолет на линию прицеливания. Длинное дуло гладкоствольного, абсолютно непредсказуемого оружия уставилось в мою сторону — туда, куда Бог пошлет пулю.

Я пока даже не показывал вида, что собираюсь стрелять. Пусть расстояние и мало, но гарантированно попасть с него можно лишь в том случае, если превосходно знаешь конкретно этот ствол, да еще и обладаешь отменным навыком.

Оружейники часто делают дуэльные пистолеты так, чтобы разлет на дистанции доходил до полуметра, чтобы дуэлянт до последней секунды не знал, куда именно полетит свинец. Хотя тут всегда лотерея. Вполне может оказаться, что мастер не схалтурил, а добросовестно собрал качественный гладкоствол, бьющий точно в цель на коротких дистанциях.

Я внимательно следил за тем, куда целится барон. И уже отчетливо понимал: убивать он меня не собирается. Ствол сильно заносило влево от моего силуэта. Даже с учетом того, что пуля может уйти вправо, стало ясно — что-то в этот момент Кольберг для себя осознал. Может, понял, что вести себя как ничтожество больше нельзя? Что пора вылезать из-под матушкиной юбки, становиться человеком и соответствовать гордому гусарскому мундиру, который он носит?

— Бах!

Грянул выстрел. Правое плечо мгновенно обдало злым жаром. Я не сразу понял, что непредсказуемая круглая пуля всё-таки срикошетила от невидимой воздушной ямы, чиркнула по мне, вспорола сукно сюртука и сорвала кусок плоти.

Я покачнулся, но чудом устоял на ногах. Остановился.

Сквозь рассеивающийся сизый дым я увидел Кольберга. Он смотрел мне прямо в глаза — сурово и решительно. Признаться, я от него такого не ожидал. Выходит, мальчик прямо сейчас, на этой поляне, стал мужчиной? Ведь этот процесс не завершается в тот момент, когда юнец впервые познает женщину. Мужчина — понятие куда более фундаментальное. Мужчиной нужно себя «осознать». Под дулом чужого пистолета, например.

Мы стояли и смотрели друг на друга. И я знал, что прямо сейчас, по всем неписаным правилам дуэльного кодекса, имею полное право призвать его к барьеру. Он будет обязан подойти к той самой воткнутой сабле, а я смогу подойти вплотную и выстрелить в него в упор. Если бы я хотел смерти этого мальчишки, я бы так и сделал.

Но я хотел его проучить. А заодно проучить и его властную мать. Показать, что во мне достаточно благородства, и получить в лице баронессы если не союзника, то хотя бы гарантированный вооруженный нейтралитет.

Я прекрасно понимал: если сегодня здесь прольется кровь ее сына, старая баронесса ни перед чем не остановится. Эта злая, высохшая женщина, живущая только своим отпрыском, пойдет по миру с сумой, но покарает меня так жестоко, как только сможет. Уничтожит меня и мою семью. Убивая барона, нужно было сразу планировать, как убить и его мать. А это уже пахло слишком дурно. Я все-таки не серийный убийца.

— К барьеру! — жестко потребовал я, не опуская пистолета.

Решительность барона тут же дала крен. На подкашивающихся ногах, бледный как полотно, он сделал те самые роковые семь шагов и замер возле сабли.

Его секундант, капитан-гусар, шумно выдохнул сквозь зубы. Несмотря на то, что всё происходило в строгих рамках оговоренных правил, он не смог сдержать глухого междометия, но вмешиваться не стал. Вот так. Честь полка и позор дороже жизни.

Я подошел вплотную и небрежно поднял свой пистолет, направив ствол почти в упор в грудь мальчишки. Стоять в пол-оборота ему не было уже никакого смысла.

— Бах! — я выжал спусковой крючок и с небольшим замедлением отправил в полет пулю.