Наставникъ 3

Глава 16

30 января 1811 года, Петербург

Вместо спокойного отъезда в Тверь я оказался втянут в водоворот высшего столичного света. Следующие несколько дней я посвятил лихорадочной подготовке к приему. Мне предстояло посетить знаменитый салон великой княгини Анны Павловны Романовой.

Из своей прошлой жизни, с высоты послезнания историка, я прекрасно помнил особенности этого места. Чтобы поддерживать негаснущий интерес к своему салону и укреплять собственное влияние, Анна Павловна использовала весьма специфические методы. Ее авторитет держался не только на том, что она была сестрой императора и завидной невестой Европы (к слову, сам Наполеон совсем недавно сватался к ней и получил отказ).

Великая княгиня была невероятно умна и амбициозна. Она умело играла на противоречиях, сталкивая лбами придворные партии, часто используя скандалы, интриги и откровенную вражду между представителями российских элит.

И вот в этот самый серпентарий, в это гнездо изящных улыбок и отравленных шпилек, мне и предстояло войти с идеей, которая пахла порохом грядущей войны.

Так что, если кто-то в блистательном Петербурге еще и не знал о том, как я, на глазах у публики поцеловал Екатерину Андреевну Карамзину и в запале выкрикивал ее мужу, Николаю Михайловичу, что он в корне не прав в своих исторических умозаключениях, то теперь этот пробел будет устранен. Если кто-то и не был в курсе того громкого скандала, то в салоне великой княгини его обязательно просветят во всех подробностях.

Я был абсолютно уверен, что у Анны Павловны в ближайшее время случится прямо-таки аншлаг. Сливки общества, самые уважаемые люди столицы слетятся туда, как мотыльки на пламя. И уж точно там будет сам Карамзин. Хозяйка салона просто не упустит шанса столкнуть нас лбами вживую. Иначе и быть не может.

— Но я бы желал издать именно ваши стихи! У вас же они наверняка еще есть? — с жаром, почти умоляюще спрашивал у меня сидевший в кресле петербургский издатель Василий Иванович Базунов, нервно теребя в руках пуговицу своего щегольского сюртука.

Мы находились в гостиной доходного дома, где я снял весьма приличную, хоть и не поражающую воображение роскошью квартиру для нас с Настей. И этот уголок нашего счастья теперь словно бы бунгало на экзотических островах в медовый месяц. И море рядом, пусть и Финский залив. Обезьянок хватает, как и других экзотических животных. Это я про питерских щеголей, которых можно наблюдать прямо из окна.

— Сударь, ну я же вам уже всё объяснил, — я устало вздохнул и присел на край тяжелого дубового стола. — Если ничего непредвиденного не случится в моем сотрудничестве с господином Плавильщикова, то я оставляю право издавать свои стихотворные сборники исключительно за ним. У нас уговор.

Я взял со стола пухлую, перевязанную бечевкой стопку исписанных листов и протянул ее издателю.

— Вам же я предлагаю несколько иное. Будьте любезны, ознакомьтесь.

Базунов, один из успешнейших на данный момент продавцов книг в Российской империи, посмотрел на рукопись с нескрываемым скепсисом.

— Прозу нынче покупают неохотно-с, — скривился он, словно откусил лимон, но рукопись всё же взял. — Стихи, Сергей Фёдорович! Да еще и о трагической любви, да о любви к Отечеству! Вот что нынче публика требует, вот за что платит звонкой монетой!

— И всё же, сударь, вы сперва прочтите, — непреклонно сказал я, поднимаясь и всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Я вежливо, но твердо выпроводил гостя в прихожую. — А уже после вы мне скажете, хорошо ли это написано и будет ли оно продаваться. Уверен, вы измените свое мнение.

Едва за издателем закрылась дверь, я подошел к окну и выглянул на морозную улицу.

— Это новый жанр, такой, что завораживать будет читателя. Сами прочтете и скажете, — усмехнулся я, прекрасно понимая, что такая литература зайдет.

Шерлок Холмс русского разлива. Иван Холмогоров, русский дворянин, занимающийся частным сыском. И очень многое взято было мной у Артура Конона Дойля. Более того, зная немного криминалистику, пусть по фильмам, или по книгам из будущего, я приправил это такими фактами, что уверен — сыск и судебно-медицинская служба после чтения книги многими выйдут на новый уровень. А что-то таки и вовсе появится.

— Пока рассказ, но будет уверенность в успехе, поверьте, я быстро напишу и роман, — сказал я.

А чего там? Не сказать, что наизусть знаю многие из романов. Но и сам же грешил писательством, правда все «в стол». Да и образование у меня, сына всесоюзно известного автора, было соответственное. Сколько было перечитано книг! Так что складывать слова в предложения, да порой еще и витиеватые, умею.

Издатель открыл рукопись и тут же погрузился в чтение. Складывалось впечатление, что сперва он хотел просто пролистать бумагу, так, посмотреть на объем, но зацепился и теперь только зрачки бегают по строкам.

— На днях верну, господин Дьячков, — не отрываясь от чтения, сказал Базунов. — Честь имею… Поспешу.

Шел всего лишь четвертый день моего пребывания в Петербурге, а о том, что я здесь, уже знала, кажется, добрая половина читающей столицы. Было удивительно и даже как-то дико ощутить себя человеком… ну, если не по-настоящему знаменитым, то уже весьма известным. Ко мне на квартиру то и дело присылали лакеев с просьбой подписать ту самую, изданную небольшим тиражом книжицу моих стихов.

Но самое поразительное творилось на улице. Под моими окнами, несмотря на февральскую стужу, то и дело фланировали стайки молодых девиц. Они кутались в дорогие салопы, прятали носы в меховые муфты, но упорно прохаживались мимо доходного дома, то и дело бросая стрельчатые взгляды на окна второго этажа.

Когда я в своей прошлой жизни изучал феномены массовой культуры, мне казалось дикостью то, как вели себя советские девочки-подростки на концертах группы «Ласковый май». Они рыдали, кричали, сходили с ума, рвали на себе одежду. Потом нам, бывшим советским гражданам, стало известно о том, что была и «битломания», сжигавшая западную молодежь, и истерия вокруг Элвиса Пресли.

Я откровенно не думал, что нечто подобное возможно здесь, в чопорном, патриархальном девятнадцатом веке. Но нет! По всей видимости, человеческая природа не так уж сильно меняется за два столетия. Страсть к кумирам осталась той же.

В комнату неслышно вошла Настя. Она подошла ко мне со спины, проследила за моим взглядом, устремленным на улицу, и легко положила подбородок мне на плечо.

— Вот теперь я тебя точно начинаю ревновать, Серёжа, — с легкой, но вполне искренней укоризной проговорила моя несравненная супруга.

Я обернулся и улыбнулся. Моя Настя была краше всех этих румяных столичных барышень, вместе взятых. В ее глазах светился ум и та самая глубина, которой так не хватало экзальтированным поклонницам. Да и вообще… Моя женщина и все тут.

— Это же какое бесстыдство нужно иметь! — фыркнула Настя, кивнув на окно. — Ходят по мостовой туда-сюда, морозят носы, и всё лишь в одной надежде — чтобы ты на них сверху посмотрел! Ведут себя в крайней степени неприлично, хотя и прикрываются заботой о здоровье и прогулками на свежем воздухе.

Я обнял жену за талию, думая о том, что Александр Сергеевич Пушкин в свое время наверняка сталкивался с точно такой же ситуацией. Просто историки и современники об этом почему-то писали мало — то ли не замечали, то ли считали подобные проявления девичьей истерии слишком постыдными для упоминания в мемуарах.

А ведь от такого поклонения у любого нормального человека может запросто слететь крыша и развиться тяжелейшая звездная болезнь. Когда толпы вот таких милых особ жаждут получить хотя бы один-единственный взгляд от «великого поэта», удержаться в рамках приличий бывает очень сложно.

— Петербург, моя дорогая, это как отдельная держава, — философски заметил я, целуя Настю в висок. — Здесь всё иначе. То, что дозволено в Петербурге, в нашем Ярославле считалось бы смертным грехом и позором на весь город.

Однако за этими шутками и легкой ревностью скрывалось сильнейшее нервное напряжение. Мы готовились к тяжелому испытанию.

Анастасия Григорьевна, хоть и не имела непосредственного отношения к моему идеологическому спору с Николаем Михайловичем Карамзиным, переживала всё происходящее так же остро, как и я. То ли она обладала невероятной эмпатией, то ли считала своим долгом правильной жены разделять все опасности мужа, а может, и всё вместе взятое… Но с самого утра у нас обоих всё буквально валилось из рук.

Причина тому лежала на столе. Плотный конверт с золотым вензелем.

Именно сегодня утром нам доставили приглашение в салон великой княгини Анны Павловны. И получено оно было с явными, грубейшими нарушениями светского этикета. Обычно на такие великосветские рауты гостей извещают хотя бы дней за десять, чтобы дать возможность подготовить туалеты и распланировать время. А не так: «Приглашаем завтра, будьте любезны явиться».

Сам факт подобного приглашения — «с сегодня на завтра» — кричал о многом. Это не было знаком особой чести. Это была открытая демонстрация пренебрежения. Великая княгиня словно говорила: «Я могу выдернуть тебя в любой момент, словно паяца, и ты не посмеешь отказаться».

Это была очередная попытка прижать меня к ногтю, проверить на прочность и выставить на посмешище. И я действительно нервничал.

В Ярославле мне уже удавалось поставить себя в обществе. Там, если кто-то и желал опорочить мое имя, он неизбежно сталкивался с восторженным общественным мнением, которое всегда было на моей стороне. Ибо в провинции поэтов не судят. А с людьми, которые поют под гитару такие душевные песни, от которых уездные дамы судорожно достают кружевные платочки и вытирают слезы, — с такими людьми там предпочитают не ссориться.

Но здесь был не Ярославль. Здесь был ледяной, циничный Петербург. И я сильно сомневался, что столичных акул можно будет растрогать романтическим куплетом. Завтра мне предстоял бой по чужим правилам. Или можно и песнями? Посмотрим.

1 февраля 1811 года, Петербург

С чем бы сравнить свои нынешние ощущения? Наверное, наиболее точным и уместным будет сравнение с состоянием разоблаченного шпиона, который добровольно шагнул в самое логово врага. Или с тем невероятным напряжением, когда спортсмен выходит на свою финальную схватку на Олимпиаде. Причем тот самый спортсмен, на которого первоначально не ставил никто; аутсайдер, пробившийся к финалу на чистой силе воли, хотя злопыхатели шепчутся, что это произошло исключительно по воле слепого случая и удачи. И вот теперь ему предстоит кровавая битва за золото.

Там, в провинциальном Ярославле, я уже перестал быть тем, над кем местному дворянству можно было безнаказанно посмеяться. В губернском городе каждый уже прекрасно знал: отпор я могу дать жесточайший. Более того, многие начали догадываться, что в методах самозащиты я, мягко говоря, не сильно ограничиваюсь.

Но здесь, в блистательном Петербурге, под сводами императорского дворца, собрались звери совершенно другого порядка. Это были настоящие светские акулы, изощренные в интригах. И все они, потягивая шампанское, жадно ждали скандала. Ждали того изощренного зрелища, которое на этот раз приготовила им великая княжна. Тем более что сам состав приглашенных недвусмысленно подразумевал: сегодня вечером обязательно произойдет нечто из ряда вон выходящее.

Мы с Настей мерно прохаживались по просторным, залитым светом комнатам особняка сестры нынешнего императора, Анны Павловны. Я старался ступать небрежно, руководствуясь старым, проверенным принципом: если не знаешь, как себя вести в незнакомой обстановке, или чувствуешь, что начинаешь путаться в правилах этикета, — просто поступай ровно так же, как и большинство присутствующих.

А посмотреть было на что. Анфилада парадных залов подавляла своим великолепием. Начищенный до зеркального блеска наборный паркет отражал свет сотен восковых свечей, пылавших в хрустальных многоярусных люстрах. Стены, затянутые дорогим лионским шелком, украшали картины в массивных золоченых рамах. В огромные венецианские зеркала смотрелась вся русская элита.

Своего рода начало вечера представляло собой неспешный «выгул» гостей. Все показывали себя, оценивали чужие наряды и бриллианты, а затем сбивались в небольшие кучки, чтобы вполголоса, за легким шелестом вееров, обсудить: что же означает присутствие тех или иных лиц и чьего политического падения стоит ожидать к полуночи.

Самое забавное заключалось в том, что в этой игре мне было что предложить. И этому конкретному вечеру, и этому обществу, и в целом русской элите.

В такие моменты я продолжал убеждаться, что Господь Бог мне все-таки благоволит. Мне — человеку, который прибыл в этот мир откровенным, железобетонным советским атеистом, но сейчас всё чаще ловил себя на мысли, что готов прийти к Создателю всей душой.

Я всё больше склонялся к тому, чтобы отринуть сухой рационализм, порой лишь вредящий искренней вере, ведь всё указывало на то, что некие высшие силы мне откровенно подыгрывают.

Иначе как объяснить еще один эпизод того самого поразительного везения, что произошло буквально накануне? Мой издатель, Плавильщиков, наконец-то передал мне две настольные игры, выполненные московскими мастерами по моим подробным чертежам.

Еще в конце эпохи Советского Союза в моей прошлой жизни начали распространяться настольные игры, пришедшие к нам с «тлетворного» Запада. И ведь я никогда не был из тех упертых ретроградов, кто утверждал, что всё заграничное — исключительно зло. Нет. Я всегда был сторонником того, чтобы брать у других самое лучшее, бережно сохраняя при этом свое, родное.

Так вот, экономическая игра под названием «Менеджер» (или «Монополия») была штукой весьма занятной. В покинутых мной лихих девяностых годах двадцатого века в нее с диким азартом резались и взрослые, и дети.

И я резонно рассудил: если салон Анны Павловны станет тем самым эксклюзивным местом, где высший свет сможет впервые сразиться в эту интригующую, долгую экономическую стратегию, переведенную на реалии Российской империи, это добавит мне невероятных политических вистов. У общества появится жгучий интерес.

Ну кому же не захочется купить дом по улице Миллионной для сдачи его в аренду, или кто откажется от Астраханских промыслов белуги и икры? А уральские заводы? А американский, но русский, форт Росс купить и вместе с тем несколько деревень с крестьянами, чтобы начать массово выращивать в Калифорнии пшеницу?

Второй же коробкой было Лото. То самое классическое «Русское лото», которого, что самое удивительное, в этом времени еще попросту не существовало! В таком виде, с карточками. Первую, пробную версию я смастерил еще в Ярославле самостоятельно.

Ну, почти самостоятельно — аккуратные деревянные бочонки блестяще вырезал наш тюремный надзиратель Кузьмич, оказавшийся исключительным мастером по работе с деревом. Теперь же в моих руках были роскошные петербургские экземпляры: бочонки из слоновой кости, карточки из плотного тисненого картона и бархатные мешочки с золотой вышивкой. Мое секретное оружие.

— Сергей Фёдорович, Анастасия Григорьевна, рада видеть вас, — раздался вдруг спокойный, но властный голос.

Толпа гостей перед нами почтительно расступилась, и мы оказались лицом к лицу с хозяйкой нынешнего вечера, покровительницей этого собрания и главным кукловодом всего того, что происходило в этих стенах.

Анна Павловна Романова подошла к нам совершенно неожиданно, без доклада церемониймейстера. Сестра императора была невысокого роста. В эту эпоху, где полнота у женщин отнюдь не считалась пороком, а скорее признаком здоровья и достатка, многие сочли бы ее слишком худощавой. Хотя, как по мне, легкий, естественный румянец на лице и грациозная осанка выдавали вполне здоровое и гармоничное телосложение. На ней было платье глубокого синего цвета, лишенное кричащей роскоши, но сшитое с таким безупречным вкусом, что затмевало наряды первых модниц столицы.

Но самым главным в ней была отнюдь не внешность. Главным был её взгляд. Это была почти физически осязаемая аура, которая волной расходилась от великой княжны, как только она приближалась.

В моем будущем психологи много спорили о так называемых «энергетических вампирах», и существование людей, способных одним своим присутствием высасывать из окружающих силы, было вполне доказано, пусть и в рамках поведенческой психологии.

Так вот, Анна Павловна была именно таким, поистине императорским «вампиром». Но вампиром виртуозным. Одной своей благосклонной улыбкой она могла наделить собеседника колоссальной энергией, окрылить его, вознести до небес, а затем, при помощи единственного холодного, косого взгляда — выпить досуха, раздавить и уничтожить.

Сам факт того, что ты попадаешь в орбиту ее власти, заставлял многих бывалых вельмож трепетать. Ведь только этой молодой, но невероятно умной женщине было решать: оставить ли тебе сегодня чуточку жизненных сил и репутации, или сделать так, что ты выползешь из ее великосветского салона политическим трупом.

А еще та легкость, с которой она безошибочно назвала наши имена и отчества, с ходу вычленив нас в огромной толпе гостей, лишний раз продемонстрировала: великая княжна тщательно и с пугающей дотошностью готовится к приему абсолютно каждого из своих гостей.

И по всему было видно, игра началась. Карты раздает Анна Павловна.