Наставникъ 3

Глава 3

19–20 сентября 1810 года, Ярославль.

Я говорил и видел, как сперва насмешливые выражения лиц, сменялись удивлением, безмолвными запросами к генерал-губернатору. Но принц слушал, не проявлял, казалось, эмоций. Ему бы самому понять отношение публики к моим словам.

— Будет ли война с Францией? Посмотрим, ибо пути господни неисповедимы. Мы предполагаем, а Бог располагает. Но Россия ведет войны, сейчас сразу две. Турки сильны, подкармливаемые нашими… теми, кто называет себя нашими друзьями, — говорил я, используя момент замешательства максимально выгодно для себя.

— Может и правильно, — скрепучий голос старухи Кольберг перебил меня. — Но ваша репутация мота и…

— И вы не будете искать слова, чтобы обвинить меня в чем-либо. Я могу и даже прошу… Помогите, пусть меня проверяют, каждую трату, каждый рубль. Ибо цели мои прозрачны, как колодезная вода — всемерно помогать русской армии и флоту. И я знаю как. Кому сие по нраву, милости просим! — сказал я, посмотрел на полковника. — Господин Ловишников, просил бы вас всепокорнейше проверять мои траты, отчеты, кои я готов предоставлять дворянскому собранию и любому требующему по первому зову.

Полковник насупился. Явно же ему не нравилось то, что я привлекаю его к этому делу. Но ведь ранее он согласился, не откажет ли.

— Хорошо, коли затея удастся. Я видел ваши задумки и они мне по нраву пришлись. Могу помочь отряду добиться победы с равным неприятелем, — сказал казачий полковник.

Ох, сколько же я ему буду должен за такую поддержку. Но, ничего, расплачусь. Вон… Я же на настаиваю на том, чтобы новую пулю к штуцерам назвали моим именем. Пусть будет «Пуля Ловишникова». И Фамилия «играет» в этом случае «Лови пулю, вражина»!

— Мне будет любопытно, — на французком языке сказал, наконец, генерал-губернатор. — Пять рублей на сие дело дам. Но спрошу опосля, как с тысячи рублей. И если вы обманываете достойнейшее представительство Ярославской губернии, то знайте — каторга будет ждать.

После этих слов, Ольденбургский подошел к корзине, которая стояла в углу, отсчитал серебром пять монет, положил их в карзину.

Я тут же подхватился и отправился к тому столу, чтобы записать сумму и того, кто положил деньги на Фонд.

После и Ловишников…

— Пять рублей! — сказал полковник и сделал тоже самое, что минутой назад принц.

Так себе такса. Можно было и больше. Впрочем, нужно будет к следующему приему придумать что-нибудь, чтобы продемонстрировать работу и куда уходят деньги. Может тогда их станет больше. Но мне собрать бы на сколь-нибудь штуцеров, уже хлебное начало поистине могущего стать великим делом, Общества вспомозществования.

И как только полковник Лавешников, а за ним и сам принц Ольденбургский сдержали свое слово, публично и весомо открыв счет новому Обществу, плотина рухнула.

Следующим к столу, на котором я уже не в корзине, а расположил серебряный поднос для пожертвований и толстую сафьяновую тетрадь для записи имен благотворителей, подошел глава местной купеческой гильдии. Тучный, бородатый делец в дорогом, но старомодном сюртуке. Он двигался с тяжелой, медвежьей грацией человека, знающего цену каждой копейке.

Остановившись у стола, он не стал торопливо бросать деньги. О нет, это был целый спектакль. Купец медленно, с показной расстановкой достал пухлый кожаный бумажник и начал отсчитывать хрустящие ассигнации и полновесные золотые империалы. Он делал это так нарочито медленно и открыто, чтобы каждый, абсолютно каждый приглашенный в этом огромном зале точно видел, какую именно сумму он сейчас кладет на алтарь Отечества. Это была не просто благотворительность. Это была покупка статуса в прямом эфире.

— На родную армию и флот не жалко, — сказал купчина, адресовывая «шпильку» явно же к дворянству и конкретно к принцу.

Что? Генерал-губернатор не согласился на какой-то проект этого купца и тот так мстит? Ну и хорошо, мне хорошо, России хорошо.

Его примеру тут же последовала остальная коммерческая братия. Да, другие, менее именитые купцы были не столь щедры, как их негласный лидер, и их взносы оказались скромнее. Но в совокупности эти бородатые и пузатые дельцы, которых в свете за глаза презрительно называли «чумазыми» и «аршинниками», вкладывали в дело защиты Родины в десятки, в сотни раз больше живых денег, чем вся присутствующая здесь родовитая аристократия вместе взятая.

Я стоял рядом, с вежливой улыбкой делал записи в тетради и внутренне ликовал, наблюдая за этим потрясающим социально-экономическим шоу.

У дворян ведь как? Спеси — до небес, гонора — на целую империю, родословные — от Рюрика. А копни карман — там пустошь. Деревни заложены и перезаложены в Опекунском совете, урожай так же заложен еще в прошлом году, крепостные души проданы, а наличных денег вечно нет.

В лучшем случае господа офицеры и надменные барыни брезгливо бросали на поднос мелкое серебро или мятые рублевые бумажки, морщась так, словно им приходилось отдавать последнюю рубаху.

А у купечества был реальный, живой, оборотный капитал. И сейчас они с нескрываемым плотоядным наслаждением конвертировали его в публичное унижение своих сословных «хозяев».

Как бы такой апломб и явный же протест «третьего сословия» боком не вышел.

Но это был роскошный, сокрушительный удар от набирающей силу русской буржуазии. Они не просто давали деньги на армию. Они изящно, при всём честном народе, макнули этих высокомерных, кичливых дворянчиков их породистыми носами прямо в зловонную лужу собственной финансовой несостоятельности. Показали, кто на самом деле в случае большой беды способен оплатить счета империи.

«Платите, господа, платите, — цинично думал я, слушая звон золота на подносе и глядя на пунцовые от стыда и злости лица местных аристократов. — Меряйтесь кошельками, тешьте свое тщеславие, покупайте благосклонность генерал-губернатора и утирайте друг другу носы. Мне абсолютно плевать на ваши сословные разборки. Ваша гордыня прямо сейчас отливается в свинец моих пуль Минье. А ваши капиталы уже завтра превратятся в те самые партизанские тачанки, которые будут рвать французские колонны».

А может замахнуться на миномет? Ну не «миномет», а «шрапнелемет». Нужно подумать. Вот эта вещица может быть куда как более убойной и неожиданной для врага, чем даже и тачанки, которым все же нужны хоть какие дороги.

Сбор средств превзошел все мои самые смелые ожидания. Первая кровь французским интендантам была только что щедро оплачена ярославским купечеством.

Принц Георгий Ольденбургский со смешанным чувством наблюдал из-за колонны за тем, как на серебряный поднос и в плетеную корзину ложатся серебряные монеты, ассигнации и даже банковские векселя.

Видел я и выражение лица Кольберг. Она, как та сорока, казалось, что готова подлететь, и не смотри, что старуха, украсть поднос и унести все блестяшки в гнездо.

А вот принц смотрел на этот ажиотаж и может подумывал над тем, что и сам был бы совершенно не прочь стать основателем подобного патриотического общества. Идея была дьявольски хороша и своевременна.

Но статус… Высокий статус члена императорской фамилии связывал его по рукам и ногам. Будучи мужем сестры царя и держателем колоссального личного состояния, как он мог позволить себе публично пускать шапку по кругу? Выглядело бы так, словно скупой богач просит милостыню у бедных. Ведь Георг мог одним росчерком пера перекрыть как минимум половину всех тех денег, что сейчас с таким шумом и пафосом можно было собрать со всего ярославского купечества. Да чего там… явно же не собрано и сотой доли того, что имеет принц.

Принц Ольденбургский смотрел за тем, как наполняется сперва корзина, а потом и поднос деньгами. А ведь идея, оказывается весьма интересная. Он подумал над тем, что если от него нечто похожее будет исходить, то Ярославская губерния может взять на себя шефство над целой дивизией, если подключить и другие соседние губернии…

Но куда больше неслучившегося Фонда принца сейчас беспокоило другое. Ему категорически не нравилось, что слишком много людей вдруг оказались посвящены в его грязную тайну.

В минуты слабости он даже рассматривал самоубийственный вариант — во всем откровенно покаяться Екатерине Павловне, своей венценосной жене. Однако нынешняя инспекционная поездка в Ярославль была, по сути своей, малодушным бегством от супруги.

Великая княжна, находясь на последних сроках беременности, стала совершенно невыносимой. Да, лучшие лейб-медики Петербурга в один голос твердили, что в женщину будто бес вселяется, когда она носит под сердцем царственного ангелочка. Что нужно проявлять христианское смирение, терпеть бесконечные капризы, перепады настроения и откровенно нелепые поступки.

Но Георгу было физически тяжело выносить эту удушливую атмосферу. Поэтому он прикрылся неотложными государственными делами и сбежал. Сначала сюда, потом он поедет в Нижний Новгород, с тайной надеждой вернуться в Тверь лишь к глубоким холодам, когда бремя уже разрешится. И как, скажите на милость, в такой накаленной обстановке признаваться сестре императора, что он, Георг, такой весь из себя правильный, педантичный и честный немец, имеет на стороне подросшего бастарда? Немыслимо. Нельзя рассказывать. Это будет политический крах.

Но та тайна, о которой еще вчера не знал никто, сегодня, казалось, была известна уже всему ушлому в Ярославле. И логичное оправдание, что этот дерзкий выскочка Дьячков, судя по всему, собирается взять Анастасию Григорьевну в жены, и потому она вынуждена была открыться будущему супругу — это было лишь слабое утешение. Принц был человеком блестяще образованным и прекрасно помнил старую английскую поговорку: тайну, которую знают двое, знает и свинья.

— Ох! — уважительным, тяжелым гулом пронеслось по залу.

Это именитый купец Пастухов с показным размахом положил на поднос сразу сто рублей новыми ассигнациями.

Но Ольденбургский в этот момент уже не смотрел на чужие деньги. Коротко, властно сверкнув глазами в сторону стоявшего поодаль губернского полицмейстера, принц направился в небольшой, скрытый тяжелыми бархатными портьерами закуток зала. Одним холодным жестом руки он грубо отсек весь тот льстивый хвост свиты, который по привычке увязался за ним. Всех, кроме самого начальника полиции.

— Мне нужно, — заговорил Георг тихо, но настолько жестко и лязгающе, что это было совершенно не похоже на его обычную, мягкую салонную манеру. — Мне нужно, чтобы у баронессы Кольберг внезапно возникли такие серьезные проблемы, с которыми она ни при каких обстоятельствах не смогла бы справиться. А лучше… даже кое-что посерьезнее проблем. У нее есть то знание, которого быть не должно. То же самое касается и этого наглого Дьячкова. Верно ли вы меня поняли, подполковник?

Полицмейстер, уже научившийся лавировать между множеством интересов и умеющий понимать намеки, мгновенно уловил суть приказа. Он не стал юлить или задавать лишних вопросов. Да и все было понятно. Повышение в чине губернский полицмейстер ждал уже какой год. Полковником хочет быть.

— А если они внезапно преставятся, Ваше Высочество? — ровным, почти будничным тоном спросил подполковник, прямо глядя в глаза принцу и ожидая окончательной санкции. — Если, скажем так, в ходе этих внезапных проблем их… убьют лихие люди? На дорогах нынче неспокойно…

Принц не дрогнул. Лишь напряглись желваки на его лице.

— Я понял вас. Делайте всё, что сочтете нужным, подполковник. Сделайте так, чтобы живые носители моей тайны больше никогда и никому её не проболтали. Иначе, клянусь честью, следом за ними полетит и ваша собственная голова, — зло, по-змеиному прошипел Ольденбургский.

— Госпожа Кольберг. Она…

Принц поморщился. Да он и сам знал, что эта вдова, пусть на губернском уровне, но сильна. Завязана со многими своими проектами. И тут, если хоть малейшая оплошность и станет известно… Ведь по Дьячкову и убиваться сильно не будут. А вот смерть баронессы вызовет расследование и нужно будет много изворачиваться, чтобы следствие в итоге не вышло на полицместейра.

Затем принц глубоко вдохнул, словно сбрасывая с себя напряжение, и в одно мгновение нацепил на лицо свою дежурную, благостную улыбку. Эту самую улыбку, которая вновь делала из безжалостного хищника добродушного, просвещенного простачка-губернатора. И уверенным, легким шагом направился из-за портьер обратно к сияющей огнями публике.

Я не показывал своего удивления. Нет, понятно же, что сыграл на гордости и гордыне этих людей. Вон, уже и дворянчики не по пять, а по десять рублей ложат, иные обещают и пятьдесят и что пришлют своих приказчиков… Верим, ага. Это те, у кого нет денег. Но я же давал еще и расписываться в ведомости. Нет денег, нет записи, с меня взятки гладки.

Скоро все это закончилось. И я ощутил неимоверную усталость. Да, люди этого времени еще не научены мошенниками. Так просто распрощались с деньгами. А если бы я удрал? С такой суммой, а тут явно же около тысячи рублей или чуть больше, можно и «делать ноги» в Европу. Сыщи меня потом там. Правда надолго средств бы не хватило, но всякое могло же быть.

Нужно срочно менять тему, перенастраивать публику. Нельзя заострять пристальное внимание на Фонде и на том, сколько денег я собрал. Нет, не воровать я собрался. Но человек, понимающий, что у соседа много халявного серебра, невольно станет думать о том, что это несправедливо. И куда занесет кривая таких размышлений? И до цугундера.

На помощь мне пришла, явно же сама того не желая, высокая дама в роскошном платье из голубого бархата, в которой я узнал жену Самойлова. Когда мы с Настей проходили мимо всплеснула руками и, призывая на помощь всё своё светское очарование, громко попросила меня развлечь публику:

— Господин виновник переполоха! Раз уж вы так легко лишаете нас дара речи своими дерзостями, извольте теперь усладить наш слух! Говорят, вы музицируете?

Её голос, звонкий и властный, немного хмельной и задорный, разнёсся по залу, заставляя всех обернуться. Некоторые гости одобрительно закивали, другие же переглянулись с недоумением — мол, что за странная идея? Еще одна от Дьячкова? Но возражать хозяйке никто не решился.

Я обвёл взглядом притихший зал. Отказываться было нельзя — это сочли бы за трусость или дурной тон. Да и в моих планах было как раз перестроить публику, дать новый повод для эмоций и разговоров.

В углу, на банкетке, отдыхала оставленная кем-то из музыкантов семиструнная гитара. Я изящно извинился перед Настей, которая смотрела на меня с тревогой и восхищением одновременно, и прошёл через зал, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных, настороженных, а где-то даже враждебных. Ну как же! Деньги собрал и никто не заклеймил вором. А ведь каждый был готов. Это только позиция принца, для присутствующих непонятная, останавливала. И Кольберг не решалась, хотя скрип ее зубов я почти что наяву ощущал.

Взяв инструмент в руки, я провёл пальцами по струнам. Звук был глубоким, бархатным, словно шёлковый шарф, скользящий по коже. Кто-то из гостей одобрительно хмыкнул, а юная барышня в розовом платье даже тихонько захлопала в ладоши. Чуть сдержаннее вела себя в этот раз дочь Герасима Федоровича Покровского. Сговорились они уже с Аркадием о венчании? Ну или намеки прозвучали?

Публика придвинулась ближе, образовав полукруг. Принц Ольденбургский тоже остановился неподалёку, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая снисходительное любопытство. Его тонкие губы изогнулись в едва заметной усмешке, а глаза блестели холодным, оценивающим светом.

— Для начала, господа, позвольте прочесть вам кое-что из моих недавних, ещё нигде не записанных набросков, — произнёс я в наступившей тишине.

Пушкин ещё слишком юн, до его шедевров годы, а потому я без зазрения совести решил позаимствовать гениальные строки из будущего, присвоив их себе. Да, не хотел трогать Александра Сергеевича, но… душа просит и так подходит слог для нынешнего времени. Но пока что звучал гений Афанасия Фета:

Я тебе ничего не скажу,

И тебя не встревожу ничуть,

И о том, что я молча твержу,

Не решусь ни за что намекнуть…

Я читал проникновенно, играя интонациями, и видел, как у дам увлажняются глаза, а офицеры задумчиво опускают взгляды. Одна из пожилых дам даже достала кружевной платочек и украдкой промокнула уголки глаз. Молодой поручик, стоявший у колонны, заметно побледнел — видимо, вспомнил о своей возлюбленной, оставшейся где-то. Он как-то вяло себя вел на приеме, не танцевал. Словно бы отбывал вахту, а не развлекался, чем и привлекал мое внимание.

Никто не знал этих стихов, и я почти уверен, что постепенно, но завоевывал славу поэта. В зале раздались первые аплодисменты, сначала робкие, затем всё более уверенные.

Но этого было мало. Пальцы привычно пробежались по грифу, выбивая щемящий, красивый перебор.

— А теперь — романс. О том, что так часто сопутствует долгу и чести. О разлуке.

И я запел. Голос мой звучал чисто, заполняя бальный зал, а слова из старого советского фильма «Гардемарины, вперёд!» ложились на ярославский паркет XIX века, как родные. Первое четверостишие я выделил с особым, горьким чувством:

В делах любви, как будто мирных,

Стезя влюблённых такова:

Что русский взнос за счастье милых

Не кошелек, а голова.

Я видел, как Настя прижала руки к груди, её глаза заблестели от слёз. Рядом с ней пожилая дама вздохнула и пробормотала:

— Ах, как же это верно… Русский взнос за счастье превелик…

Музыка завораживала зал. Не давая им опомниться, я сменил ритм и аккорды, переходя ко второму шедевру из того же фильма — «Песне о любви»:

…Так годы скучны

Без права любви

Лететь на призыв

Или стон безмолвный твой

Когда прозвучал последний аккорд, зал на оцепенел. У каждой женщины была своя тоска, у мужчин, пусть они в этом не признаются и даже скроют переживание за усмешкой, своя. И не было равнодушных.

Молчание… Хлипкие аплодисменты, но было видно — зацепило людей. Если в будущем эта песня заставляла уходить глубоко в себя, то в этом времени подобными мотивами общество не разбаловано.

Я отложил гитару, подошёл к Насте, взял её дрожащую холодную ручку и, повернувшись к залу, громко произнёс:

— Господа! Раз уж сегодня вечер столь высоких чувств, я хочу воспользоваться присутствием цвета нашего общества. Имею честь провозгласить о своей помолвке с Анастасией Григорьевной Буримовой!

Зал снова ахнул, теперь уже в радостном удивлении. Послышались поздравления, дамы бросились обнимать Настю, осыпая её комплиментами. Один из купцов, тучный мужчина с пышными бакенбардами, даже воскликнул:

— Вот это новость! Да вы, сударь, настоящий герой нынешнего приема!

Я бросил взгляд на Георга Ольденбургского. Принц аплодировал вместе со всеми, но его лицо превратилось в застывшую маску, а губы превратились в тонкую нить. Ему категорически не нравилось происходящее. Я, какой-то ярославский выскочка, внаглую перебил всё внимание публики на себя, лишив его статуса главного солнца этой системы. В его глазах мелькнуло что-то холодное, опасное — словно он уже строил планы, как поставить меня на место.

Пользуясь абсолютной властью над вниманием толпы, я поднял руку, призывая к тишине.

— Но любовь, господа, бывает не только к женщине. Есть любовь к нашей истории, к нашей земле. В связи с этим я объявляю, что на мои личные средства и на средства всех неравнодушных, таких, как господа Покровские, в городе будет открыт Музей истории России и Ярославской губернии. Если у кого-то из вас в имениях пылятся предметы явной старины — летописи, оружие предков, знамёна — призываю вас во благо Просвещения сдать их в музей на почётное хранение! Пусть потомки знают наше великое прошлое.

Общество одобрительно загудело. Это было нечто новое, модное, в духе просвещённого века. Кто-то из дворян воскликнул:

— Отличная идея! У меня в усадьбе есть старинный меч, доставшийся от прадеда, который сражался под Полтавой! Но отдам только на хранение.

Другие закивали, обсуждая, какие реликвии можно передать музею. Даже принц Ольденбургский слегка приподнял брови, явно впечатлённый размахом замысла.

Чтобы окончательно покорить публику и слегка усыпить бдительность столичных гостей, я вновь взял гитару.

— В дань уважения моде, господа.

И я бархатным, вкрадчивым голосом исполнил классическую французскую песню о любви — красивую, тягучую. Франкофилы, которых здесь была добрая половина, расплылись в блаженных улыбках, решив, что я одумался и вернулся в лоно «правильного» светского русла. Одна из дам даже начала тихонько подпевать, а какой-то молодой офицер мечтательно закатил глаза. «Салю» — песня, которая заходила публике еще больше, чем иное. Французская песня? Это же модно! Такое отношение?

И тут же грянул «Вставай страна огромная» с призывами бить французов.

Я пел, словно вколачивал гвозди в крышку гроба беззаботности собравшейся публики. Музыка била по нервам первобытной, пугающей мощью. Офицеры невольно выпрямились, схватившись за эфесы шпаг и кавалерийских палашей, дамы замерли, прижав ладони к губам. Даже свечи, казалось, замерцали тревожнее.

Когда я закончил и жестко заглушил струны ладонью, в зале стояла мертвая, гробовая тишина. Дамы побледнели. Кто-то крестился.

— Да вы… вы сумасшедший! — истерично выкрикнул кто-то из свиты Кольберга. — Вы заклинатель бед! Разжигатель войны! Вы сеете панику в мирное время!

С разных сторон послышались возмущенные шепотки: «Паникер!», «Как можно такое петь при принце?», «Это оскорбление государевой дипломатии!». Местное общество находилось в полнейшем смятении. С одной стороны, они были до глубины души восхищены, с другой — искренне пугались моих пророчеств, считая опасным безумцем.

Я спокойно положил гитару и шагнул в центр зала, обведя толпу тяжелым взглядом.

— Война неизбежна, господа, — мой голос звучал ровно. — Наполеон не остановится. Гроза уже собирается у наших границ, и скоро она ударит так, что содрогнется вся империя. Вы можете закрывать глаза, танцевать вальсы и пить шампанское, называя меня паникером. Но когда придет время, нам понадобятся не только стихи. Для того Фонд.

И это был еще один удар. Что получается? Они только что осуждали меня, что я паникер, но ведь проплатили эту панику? Атака! Еще атака! Они хотели смутить меня сегодня? Но нет — я смущал. И не думаю, что кто-то сейчас захотел бы со мной вступать в полемику.

Возвращались домой молча. Навалилась жуткая усталость. Это только со стороны могло показаться, что слова давались мне легко, что общался я с сильными мира сего без малейшего волнения. Нет. Такие разговоры, интриги, да еще и с необходимостью на ходу предотвращать все явные и скрытые нападки в мою сторону — всё это выматывало душу почище тяжелой физической работы.

В свое сопровождение я заранее попросил полковника дать мне двух казаков. Тех самых, проверенных — Николая и Петра. Как бы то ни было, а вез я с собой почти тысячу рублей. Сумма колоссальная. И нет, я не столько опасался обычных, отъявленных бандитов, промышляющих ночным гоп-стопом. Впрочем, одно другого не исключает, но цели у возможных нападающих могли быть куда глубже банального грабежа.

Меня могли банально дискредитировать. Если прямо сейчас, в темноте, у меня отнимут эти деньги, то выйдет так, что я в одночасье останусь должен всему Ярославлю. И никого потом не будет особо заботить, что на меня действительно напали. Более того, поползут слухи, что я сам всё это хитро подстроил, чтобы присвоить куш.

Домой приехали уже глубоко за полночь. Экипаж остановился неподалеку от дома. Улица утопала во мраке. Хотелось спать неимоверно. Может только чуть меньше, чем близости с Настей.

— Пётр, проверь-ка за тем углом, нет ли кого, — негромко скомандовал я, указывая в сторону глухой стены соседнего дома.

Казак лишь молча кивнул, направляя своего коня к темному провалу переулка, в тенях которого легко мог спрятаться сразу с десяток душегубов.

И чутье меня не подвело.