Наставникъ 3

Глава 17

1 февраля 1811 года, Петербург.

Я нисколько не обманывался на ее, великой княжны, счет. Милая улыбка только с виду милая. Если продолжать сравнение со спортивными соревнованиями — например, с финальной схваткой за титул чемпиона мира по боксу, — то прямо сейчас я уже стоял в своем углу ринга, переминаясь с ноги на ногу и дожидаясь, пока невидимый ведущий под сводами этого особняка объявит имена претендентов на чемпионство.

Анна Павловна остановилась напротив нас, обмахиваясь изящным веером.

— И всё же, Сергей Фёдорович, уж не извольте гневаться, но я считаю своим долгом напомнить вам, что в некоторых случаях — здесь и сейчас — вам стоило бы вести себя несколько более… сдержанно, — негромко, но с отчетливым стальным звоном в голосе произнесла великая княжна.

Я чуть склонил голову, выдерживая ее тяжелый, изучающий взгляд.

— Мне кажется, ваше императорское высочество, что у вас несколько устаревшие данные о моем поведении, — ответил я учтиво, но твердо. — И любая моя резкая реакция возможна исключительно как ответная. Я не нападаю первым.

Тонкие губы Анны Павловны чуть дрогнули в полуулыбке.

— И всё же я надеюсь на ваше благоразумие, сударь, — она плавно сложила веер. — И, чтобы вы знали: Николай Иванович Салтыков был у меня еще до начала вечера. Да он и сейчас здесь, в малой гостиной изволит чаевничать. Так что о вашей весьма дерзкой просьбе касательно фонда я знаю всё в мельчайших подробностях. Но… еще не приняла никакого решения. Многое зависит от вашего поведения.

Хозяйка салона хмыкнула, еще раз цепко, оценивающе скользнула взглядом по нашим лицам, задержалась на скромном, но элегантном платье Насти и, слегка кивнув, плавно направилась прочь, словно фрегат, рассекающий волны придворных льстецов.

Глубокий выдох облегчения от того, что эта невероятная женщина наконец-то отошла, получился у нас с Настей один на двоих.

— Ей бы родиться мужчиной, — еле слышно, так, чтобы разобрал только я, прошептала моя жена.

Я мысленно усмехнулся. В этом мнении Анастасия Григорьевна сходилась с большей частью петербургского общества — по крайней мере, с теми его представителями, кто хоть немного знал истинный характер Анны Павловны. Она женщина удивительной силы духа, из той редкой породы, что смогла бы не прогнуться даже под тяжестью короны Российской империи, доведись ей примерить такой головной убор.

Еще минут пятнадцать мы мирно прогуливались по анфиладе комнат большого зала, вежливо кивая прибывающим гостям. В принципе, этикет салона позволял нам прямо сейчас прильнуть к любой образовавшейся компании и непринужденно вклиниться в разговор. Считалось негласным правилом: если уж кто-то удостоился чести быть приглашенным в этот дом, он имеет полное право подойти к любому присутствующему, и его не посмеют высокомерно отринуть.

Вот только я совершенно не спешил втягиваться в пространные светские рассуждения. Тем более что, судя по обрывкам разговоров, которые мне удавалось уловить краем уха, умы блестящей столичной публики занимали вещи весьма тривиальные. К моему удивлению и легкому разочарованию, здесь гораздо больше смаковали свежие дворцовые интрижки, карточные долги и пикантные слухи, нежели внешнюю политику или даже успехи русской армии на театре военных действий с Османской империей.

Единственное, что изредка проскальзывало в политических беседах, — это наивное, почти детское ожидание того, когда же наконец придут долгожданные реляции о взятии русскими войсками Константинополя. Святая простота! Кто же в Европе позволит России сделать такой шаг? Никто не отдаст нам ключи от Босфора, пока Империя не оскалит такие зубы и не покажет такие клыки, чтобы все остальные европейские хищники в ужасе поджали хвосты. Но об этом здесь предпочитали не думать.

— А я вас искал, голубчик! Анастасия Григорьевна, мое почтение. Вы истинная жемчужина.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — скромно скосив глаза в пол и продемонстрировав изысканный книксен, отвечала Настя.

Голос прозвучал совсем рядом. Обернувшись, я увидел Николая Ивановича Салтыкова. Старый граф, несмотря на свой весьма преклонный возраст, направлялся к нам с Настей чуть ли не строевым шагом.

Салтыков был не один. Под руку его держала супруга, Наталья Владимировна. Графиня выглядела бледновато, но держалась на ногах на удивление бодро. Видимо, она либо сама решила, либо послушалась столичных медиков в том, что кризис окончательно миновал, и тот страшный инфаркт, от которого я ее откачивал, был лишь досадным недоразумением на пути к долголетию.

— Я ведь так толком и не сказала вам спасибо за свое чудесное спасение, Сергей Фёдорович, — приветливо, по-матерински тепло улыбнулась старушка, останавливаясь перед нами. — А наш главный медикус, господин Мухин, так и вовсе от вас без ума!

Я вежливо поклонился, Настя сделала легкий книксен и графине.

— Представляете, он всем в Петербурге рассказывает, что вы человек не от мира сего! — продолжала щебетать графиня, слегка опираясь на руку мужа. — Говорит, что вы обладаете какими-то тайными, почти мистическими познаниями. И даже когда он меня после того случая пользовал, то приводил с собой двух секретарей! И они сидели, представляете, и непрерывно записывали разные его медицинские труды и выводы, которые он делал, как я поняла, исключительно на основе ваших недавних предположений и действий.

Наталья Владимировна улыбнулась и бросила взгляд на своего мужа. Но вот граф был в не настроении.

— Будьте предельно осторожны, голубчик. Прибыл Карамзин, — понизив голос почти до шепота, предупредил меня Салтыков, склонившись ближе. — И более того, как мне только что стало известно, выезд генерала от инфантерии, господина Голенищева-Кутузова, тоже ожидает своей очереди у парадного подъезда. Павел Иванович с минуты на минуту будет здесь.

Я мысленно подобрался, оценивая масштаб собирающихся фигур. Игра шла по-крупному.

— Ваше сиятельство, — ответил я так же негромко, учтиво склонив голову, — у меня есть с собой необходимые бумаги. Я оставил их у лакеев на входе, как и некоторые другие… весьма забавные и полезные предложения. Если вам будет угодно, то уделите время, ознакомьтесь с ними, пожалуйста. В этих документах я подробно выстроил всю структуру того, что именно может созидать этот благотворительный фонд, и в чем конкретно будет заключаться ваше высокое попечительство.

Салтыков выслушал меня молча и лишь холодно, как мне показалось, без малейшего энтузиазма кивнул. По его осунувшемуся лицу было отлично видно: старый царедворец несколько тяготится своей новой ролью. Ему совершенно не хотелось лишний раз раздражать сестру императора и просить великую княжну о чем бы то ни было ради безродного выскочки. Но дело было сделано, мосты сожжены, и он уже имел с ней предварительный разговор. А теперь обществу требовалась конкретика. Требовалось громкое, официальное объявление о создании Всероссийского фонда.

Я же, в свою очередь, был морально готов передать этому фонду все свои оставшиеся сбережения. Особого стеснения в средствах на том уровне, на котором я находился сейчас, я не испытывал. Своих ярославских подопечных — тех самых сирот-подростков, которых уже смело можно было назвать полноценными взрослыми людьми, пусть и изрядно молодыми, — я прокормить смогу в любом случае.

Да они, по правде говоря, уже и сами начали зарабатывать. В мастерских вовсю точили придуманных мной матрешек и расписных неваляшек — ванек-встанек, расходившихся как горячие пирожки. Ребята постарше бойко работали половыми в нашем трактире «На заставе», который изрядно разросся и пользовался теперь в Ярославле исключительной, непререкаемой популярностью. Не без моего участия. Новые блюда приходились ко вкусу ярославской публике.

Мне для личных нужд оставалось только прикупить еще немного оружия да бесперебойно оплачивать тяжелую работу мастеровых, которых скрытно собрал у себя в поместье полковник Ловишников. Эти люди должны были в больших количествах отливать те самые новаторские конусные пули, чтобы нам потом, когда грянет настоящая война, не пришлось заниматься кустарными слесарными работами прямо в полевых условиях. А в том, что война грянет, я не сомневался ни на секунду.

Чета Салтыковых не уделила нам много внимания. К ним многие подходили, они сами тяготились будь с кем разговаривать более пяти минут. Тем более, что этого времени как раз и хватало, чтобы новые собеседники, заискивающе, успели воздать хвалу Богу за спасение Натальи Владимировны.

— Не боги горшки обжигают. Меня спас господин Дьячков, — неизменно говорила старушка, оказавшаяся более легкая на демонстрацию благодарности за свое спасение.

— Что вы говорите! — неизменно восхищались люди. — Тот самый, кому предстоит выдержать словесную дуэль с Карамзиным?

Дуэль? Это хорошо, что я подслушал. Или не хорошо? Вот теперь приходится предпринимать немало усилий, чтобы заставить себя не волноваться.

Я тщетно старался перехватить Карамзина, чтобы раз и навсегда решить с ним наши основные вопросы. Не хотел большой публичности в споре с ним. Но хитрая лиса Анна Павловна, уже успевшая набить руку и превратившаяся во вполне опытного режиссера-постановщика светских мероприятий, виртуозно оттягивала наше с Николаем Михайловичем общение на «чуть попозже».

И ведь у нее всё получалось идеально! То ли она так ловко тасовала гостей, то ли сам Карамзин старательно избегал встречаться со мной взглядом и растворялся в толпе при моем приближении.

Но он же должен понимать, что наш разговор неизбежен.

В какой-то момент мне осточертело играть в эти салонные кошки-мышки. Я резко прекратил свою гонку за историографом и огляделся. В зале присутствовали люди, упустить шанс на общение с которыми было бы просто преступлением. Особенно сейчас, когда в воздухе уже явственно пахло порохом грядущей войны с Бонапартом.

Я решительно направился к графу Николаю Ивановичу Салтыкову. Мне пришлось выждать некоторое время в стороне, делая вид, что я увлечен разглядыванием лепнины на потолке, пока старый интриган завершит свои очередные кулуарные переговоры. Наконец, я словил его на пути к другой группе сановников.

— Ваше сиятельство, — негромко, но твердо обратился я, почтительно склонив голову. — А будет ли у вас возможность представить меня князю Петру Ивановичу Багратиону?

Да, можно и самому подойти. Таковы здешние правила. Вот только насколько вообще будет этот вспыльчивый грузин готов меня слушать? Уверен, что лишь одарит какой общей фразой, из которой легко складывался бы смысл «идите в опу, не до вас». И совсем другое дело, когда меня представит граф. Тут послать не выйдет и Багратиону.

Салтыков остановился. Его блеклые, но все еще цепкие глаза ощупали меня с ног до головы.

— Вы опять хотите подойти, но уже к нему, со своим фондом? — достаточно холодно, почти брезгливо ответил Николай Иванович, едва заметно опершись на трость. — Я же вам ясно сказал, сударь: уже всё договорено. Ваши на том переживания и хлопоты, по крайней мере здесь, в Петербурге, заканчиваются. Не испытывайте мое терпение.

— Дело не в фонде, Николай Иванович. У меня есть проект совершенно нового оружия. Такого, которое гарантированно заинтересует Багратиона, ведь его главная страсть и попечение — это егерские полки, — понизив голос, быстро проговорил я.

Салтыков смерил меня тяжелым взглядом из-под кустистых седых бровей. В его глазах читалось явное раздражение моей назойливостью.

— Ну что ж… Вы сами напросились, — процедил он, и в его старческом голосе проскользнула откровенная угроза. — Идемте.

Что же это за личность такая — князь Петр Иванович Багратион? Один из ярчайших учеников великого Суворова, любимец солдат, «бог рати он». Легенда во плоти.

Мы приближались к нише у огромного окна, где стоял князь. Облаченный в темно-зеленый генеральский мундир с тяжелыми золотыми эполетами, с орденской лентой через плечо, Багратион нависал над Анной Павловной. Рядом с этим прокопченным порохом кавказским орлом, распушившим свои черные перья, великая княжна казалась особенно хрупкой, нежной и беззащитной девушкой, растерявшей всю свою светскую ауру и властный, «тигриный» взгляд хозяйки салона — воробышек. У них тут явно крутились свои изящные великосветские амуры — князь что-то негромко говорил, а Анна Павловна, очаровательно краснея, обмахивалась веером.

Я прекрасно понимал: если мы сейчас прервем их воркование, Багратион вряд ли воспылает ко мне благосклонностью. Скорее, наоборот — испепелит взглядом. Но альтернатива была еще хуже: пробродить по паркету целый вечер в бесцельных попытках сделать хоть что-то для спасения Отечества, и уйти не солоно хлебавши. Я даже не представлял, когда еще мне выпадет такой шанс — поймать Багратиона, Барклая-де-Толли или кого-то еще из высших военачальников, реально решающих судьбу русской армии.

— Ваше Императорское Высочество… Князь… — голос Салтыкова прозвучал сухо и скрипуче, разрезая их интимную беседу.

Салтыков, в силу своего колоссального придворного веса, и не подумал поклониться Багратиону. Зато сам Петр Иванович, мгновенно прервав разговор, отвесил старому сановнику уважительный, хотя и резкий армейский поклон.

— Ваше Высочество, я прекрасно понимаю, что с этим доблестным рыцарем вам беседовать куда как более интересно, чем со стариком, — губы Салтыкова тронула сухая протокольная улыбка. — Но, если вы не забыли, у нас есть одно дело, о котором сегодня следовало бы заявить. Не желаете ли уделить минуту и обсудить кое-что?

Сказав это, Салтыков бросил на меня быстрый взгляд. Если в нем и не было открытой ненависти, то тяжелый упрек читался предельно ясно. Похоже, злоупотреблять просьбами к человеку, который без пяти минут Председатель Государственного совета Российской империи, мне больше не стоит. В высшем свете есть лишь один верный способ навсегда потерять расположение такого вельможи — начать использовать его как лакея для знакомств.

Профану со стороны могло показаться: подумаешь, какая мелочь — подвести одного человека к другому! Ничего ведь не стоит. Но в этих залах подобные просьбы ценились на вес чистого золота. За право быть просто представленным нужному лицу здесь платили огромные взятки, вымаливали это право годами, плели сложнейшие интриги. И я только что сжег огромную часть своего социального капитала.

Багратион медленно повернулся в нашу сторону. Его смуглое лицо с выдающимся орлиным носом выражало крайнюю степень досады от того, что его оторвали от прелестной собеседницы. Он посмотрел на меня так, словно я был пустым местом.

— Ваше сиятельство, не будет ли вам угодно перекинуться со мной парой слов касательно вооружения егерей? — шагнув вперед, твердо сказал я.

Багратион вздернул подбородок, глядя куда-то поверх моей головы. Его черные, жгучие глаза скользили по залу, словно он высматривал бродящих поблизости лакеев с подносами, уставленными бокалами шампанского, напрочь игнорируя мое существование.

— А? Вы это мне? — наконец бросил он с легким кавказским акцентом, всем своим видом демонстрируя пренебрежение. — Прошу простить, сударь, но мы не представлены. Граф поспешно увел Анну Павловну, не представил вас.

Он замолчал, явно ожидая, что лебезить и расшаркиваться буду я.

Ну ладно, это не сложно. Гордость — плохой помощник, когда на кону стоят жизни тысяч солдат.

— Честь имею представиться. Сергей Федорович Дьячков, — я выдержал паузу и склонил голову ровно настолько, насколько требовали приличия, не переходя в лакейский полупоклон.

В конце концов, он — князь и прославленный генерал, а я — лишь дворянин, мы не знакомы, и я явно не принадлежу к высшей наследственной элите империи. Поведи я себя сейчас хоть на гран более высокомерно или дерзко, вряд ли бы со мной вообще кто-нибудь в этом зале заговорил до конца моих дней. И уж тем более Петр Иванович. По крутому излому его бровей и упрямо сжатым губам было сразу видно: характер у этого русского генерала — сущий кремень, о который очень легко разбить лоб.

— Я буду предельно краток, князь, — начал я, понизив голос так, чтобы нас не услышали посторонние. — Если вам интересно узнать, как ваши стрелки смогут в буквальном смысле выкашивать целые французские полки еще на подходе, начиная прицельный обстрел с расстояния в шестьсот шагов… И какие именно, весьма недорогие преобразования при этом нужно будет сделать в уже имеющихся армейских штуцерах… Я к вашим услугам.

Слова сработали как спусковой крючок. Багратион, до этого момента смотревший на меня с откровенной скукой, вдруг подобрался. Весь его вальяжный салонный вид мгновенно улетучился.

— Что вы такое говорите, сударь? — Петр Иванович резко повернулся ко мне всем корпусом. — И не хочу обижать вас, но это вздор… Шестьсот шагов! Или это не о ружьях речь, а об артиллерии?

Всё-таки военная тема для этого человека была первостепенной. Она затмевала и светские развлечения, и интриги, и даже этот, как мне теперь казалось, сугубо платонический союз с Анной Павловной. Глядя на тонкий профиль великой княжны, я откровенно не верил, что эта женщина, руководствующаяся исключительно холодным, сухим разумом, способна позволить себе бурный роман. Скорее, она искусно играла на чувствах пылкого кавказца в своих политических интересах.

— Речь об нарезном оружии, господин генерал, — сказал я, топя свое раздражение.

— Любой хороший штуцер, милостивый государь, способен выпустить пулю на пятьсот шагов и дальше. И убить на таком расстоянии тоже может, — снисходительно усмехнулся Багратион. Его тон был таким, словно он втолковывал несмышленому кадету прописные истины. — Весь вопрос в том, как на такой дистанции в супостата «попасть». И как быстро солдат сможет вогнать вторую пулю в ствол, пока его не подняли на штыки.

— А я говорю вам не только про баллистику, князь. Я говорю про идеальную обтюрацию пули, возможности ее преодоления сопротивления воздуха, и, как следствие, про высочайшую скорость заряжания штуцера, — не смутившись, абсолютно деловито и спокойно ответил я, глядя прямо в его черные, как угли, глаза. — У меня есть практическое решение всех этих задач. И если вы проявите интерес, то, полагаю, к началу неизбежной кампании против Наполеона в следующем году, вы сможете перевооружить до пяти рот егерских полков, шефом которых изволите являться.

Багратион смерил меня тяжелым, изучающим взглядом.

— Вы оружейник? — недоверчиво прищурился он. — Насколько Ее Высочество изволила мне сообщить давеча, вы — учитель. Наставник. Поэт, песни поете… И находитесь вы здесь явно не для того, чтобы попусту обнадёживать генерала и обещать то, чего в природе быть не может.

Я молча выдержал его взгляд. В эту секунду для меня стало очевидным еще одно качество прославленного полководца. Он был истинным романтиком войны. Смелый, безрассудно отважный, из той породы полководцев, кто искренне верит в божественное провидение на поле боя, в солдатскую удачу и судьбу. Он не был строгим, расчетливым прагматиком вроде Барклая-де-Толли, который подходил к войне с сугубо арифметической стороны и работал на долгосрочный, методичный результат. Багратиону нравились победы сумасшедшие, с надрывом, с преодолением невозможного. Сиюминутная, слепящая слава штыковой атаки была ему ближе, чем скучные графики снабжения. Он воевал на кураже.

— Четыре прицельных выстрела из штуцера в минуту, князь, — чеканя каждое слово, выпалил я. — И уверенное поражение грудной мишени на немыслимой для гладкоствольных ружей дистанции. Нужны лишь толковые солдаты и несколько недель пристального обучения. У себя в Ярославле я обучил стрелять из таких модернизированных штуцеров моими новыми пулями даже малолетних недорослей.

Я ожидал, что сейчас Багратион небрежно махнет рукой и скажет что-то вроде: «Ну, так несите сюда ваши пули, посмотрим». И вот к такому повороту я не был готов совершенно.

Мне нужно было как-то объяснить Петру Ивановичу, насколько критически важно сохранить в строжайшей тайне саму конструкцию конусной пули с расширяющейся свинцовой юбкой. Иначе весь мой план пойдет прахом.

Я скользнул взглядом по разряженной толпе гостей. Уверен, что прямо сейчас, в этих самых сверкающих залах, французские агенты вовсю рыскают, слушают, оценивают степень боеготовности русских войск и настроение элит. Наполеон Бонапарт был не только гениальным стратегом на поле боя — он ничуть не гнушался тайной войны, опередив свое время. Масштабная шпионская сеть, ставшая обычным делом для Европы лишь спустя десятилетия, работала на корсиканца уже сейчас.

Впрочем, справедливости ради, в этом отношении у Российской империи как раз-таки всё было очень неплохо. Насколько я помнил из истории, прямо сейчас в Париже блестяще действуют как минимум два русских резидента — тот же Чернышев, которые исправно передают в Петербург ценнейшие сведения. По крайней мере, те сведения, которые хитроумный министр полиции Фуше или сам Наполеон считают нужным им «скормить».

В памяти всплыла еще какая-то мутная история с Талейраном. Этот хромой дьявол от дипломатии умудрялся шпионить одновременно и в пользу России, и в пользу Англии, да и вообще всех, кто был готов платить звонкой монетой, предавая Францию. И, судя по историческим хроникам, прикрывал он свое банальное сребролюбие высокими идеями о «послевоенном устройстве Европы» и желанием сохранить Францию от полного уничтожения безумцем Бонапартом.

— Вы хоть сами понимаете, как это выглядит, сударь? — голос Багратиона вырвал меня из размышлений о геополитике. — Вы подходите ко мне, человек, которого я вижу впервые в жизни… И заявляете, что у вас в кармане есть нечто, чего нет на вооружении ни в одной, даже самой передовой европейской армии…

Он замолчал, отвлекшись на звонкий, серебристый смех великой княжны Анны Павловны, донесшийся от соседней группы кавалергардов. Этот смех резко контрастировал с нашим суровым разговором.

— Именно поэтому я ничего не принес с собой сюда, в столицу, — твердо ответил я, делая полшага ближе к генералу. — Пришлите ко мне в Ярославль надежного, проверенного в боях человека. Такого офицера, который уж точно никак не может быть связан с разведкой Франции или салонными болтунами. Я всё ему покажу на полигоне. Отставной казачий полковник Лавишников, к слову, тоже поначалу относился к моей идее с превеликим пренебрежением. Ровно до тех пор, пока она не была воплощена в металле и свинце на стрельбище. После этого он загорелся идеей вооружить подобными винтовками — так мы прозвали модернизированные штуцеры — вообще всю русскую армию. Вот только для нашей неповоротливой промышленности это пока, увы, невозможно. А вот вооружить ваших егерей, часть из низ, пусть и три-четыре сотни — вполне реально. Выбор за вами, князь… Четыре сотни сраженных врагов на расстоянии, когда можно бить безнаказанно. Это очень много.

— Вы никак монах Авель? — Багратион ехидно изогнул бровь, и в его голосе прорезались нотки откровенной издевки. — Это он у нас вроде бы как промышлял описанием грядущего. Полноте, сударь! Разве дано кому-либо из смертных знать наверняка о том, что будет? Война! Нынче я в отпуске, через неделю к туркам еду… Вот война. Пока нам хватит.

— Так думает и Наполеон. Потому и ударит неожиданно. Ну а если сюрпризов для французов не станет, то тяжко придется. Победим супостата, как есть победи, но цена… — сказал я.

Генерал сделал короткую паузу, словно взвешивая мои слова, и его тон вдруг неуловимо изменился, став жестче и суше.

— Впрочем, то, что вы так уверенно заявляете о скорой войне с Бонапартом… Я, признаться, и сам был бы не против встретиться с ним еще раз в чистом поле. Ох, как не против! Доказать этому корсиканскому выскочке и узурпатору, насколько же он всё-таки не прав, сунувшись в наши дела. На этих ли патриотических чувствах вы изволите играть, господин Дьячков?

— Я ни на чем не играю, ваше сиятельство, только что на гитаре, — твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Вы пришлите своего человека. Обещаю, разочарованы вы не будете. Клянусь своей дворянской честью. И даже, если позволите, поклянусь самым святым, что у меня есть — моей безграничной любовью к нашему Отечеству.

Багратион смотрел на меня обличительно, словно пытаясь прожечь взглядом насквозь и найти второе дно в моих словах. Его тяжелая челюсть упрямо выдвинулась вперед.

— В Ярославль, значит? — протянул он задумчиво, после чего резко кивнул. — Извольте. Я пришлю такого человека. Недели через две ждите гостя. Вот только запомните одну вещь, сударь… Если окажется, что вы хоть в чем-то мне солгали, или решили потешить свое тщеславие за счет моего времени… Клянусь Богом, тот недавний скандал с личным историографом Его Императорского Величества Николаем Михайловичем Карамзиным покажется вам сущим пустяком, детской шалостью! Вы даже представить себе не можете, насколько изобретательно я могу испортить вам жизнь.

Прозвучала недвусмысленная угроза. И, видит бог, я хотел бы ответить на нее так же жестко, осадить этого сановного вояку, но вовремя прикусил язык. Я прекрасно понимал, насколько дьявольски вспыльчив и злопамятен может быть князь Багратион. Пришлось скрипнуть зубами, проглотить обиду и промолчать, не отвечая этому заносчивому, резкому, хотя, несомненно, бесконечно талантливому — а может быть, и гениальному — полководцу. Так было лучше всего для дела.

Конечно, я отдавал себе отчет, что вряд ли получится за оставшиеся до вторжения полтора года вооружить моими «винтовками» хотя бы один полк целиком. Наша неповоротливая промышленность просто не потянет такой заказ. Но если их будет хотя бы три или четыре сотни стволов на передовой… Это уже серьезнейшее подспорье. Мои обученные стрелки смогут выбить не меньше тысячи французских солдат и офицеров еще до того, как те вообще подойдут на расстояние уверенной ружейной стрельбы. Тем более, что по нынешним временам войска передвигаются плотными, как лес, колоннами. Для людей, владеющих нарезным дальнобойным оружием, сомкнутый строй врага — это просто идеальная, не промажешь, цель.

Неужели получилось и на главные события повлиять? Дай-то Бог. Ну и тульские оружейники, с уральцами за пару, которые обещали, будь звонкая монета, продать еще винтовок. Не много, счет идет на десятки, если не на единицы, но все же и это немало, чтобы пустить кровь врагу.