Надежда Тальконы [СИ]

14

Семь месяцев — это срок, когда, хочешь, не хочешь, а все тайное становится явным. Для всех. Когда наваливается неизбежная, незнаемая прежде леность, и хочется поваляться по утрам в постели, полулежа в подушках и держа руку на весьма заметном животе. Малыш, к умилению обоих родителей, уже ощутимо толкался.

Алланту нравилось, осторожно прикладывая ухо к любимому, самому симпатичному на Тальконе животику, слушать, как с ритмичным шуршащим присвистом проносится кровь по крупным сосудам к плоду, как часто-часто и, казалось, еще не очень уверенно, бьется сердчишко его первенца.

Милреда сама ездила во дворец каждую неделю и подолгу беседовала с Надеждой, рассказывая, как развивается плод, как должна протекать беременность и просто на отвлеченные темы. Она интуитивно чувствовала, что ее знатной пациентке очень не хватает обычного, человеческого общения со старшей по возрасту, опытной женщиной. Что ласковая нежность мужа никак не может заменить материнского тепла. И Надежда тянулась к ней, зная, что получает бескорыстную заботу без оглядки на титулы.

К семи месяцам Аллант запретил Надежде ездить в Джанерскую Школу, зная, как утомительны бывают эти поездки. Он каждый день, по рекомендации той же Милреды, подолгу гулял с женой в парке, старался освободить ее от официальных дворцовых приемов, кроме самых важных, которые уж никак нельзя было проигнорировать.

Очередным таким мероприятием стал храмовый праздник на острове Виган, а полутора часах езды морем от Талькдары. По случайности он совпал еще с одним важным приемом. И так как Аллант никак не мог быть одновременно сразу в двух местах, было решено разделиться, к неистовой радости островитян.

— Как же! Сама Посланница! К нам!

Надежда постаралась рассчитать время, чтобы прибыть на остров точно к полудню, к началу торжества. Она отправилась на своем «Бризе» в сопровождении двух военных катеров: почетного эскорта и охраны одновременно.

Праздничный наряд Альгида унесла в каюту, а Надежда, как всегда, оделась в по-джанерски: в куртку с брюками. Не настоящими форменными, а стилизованными под них, хотя из той же ткани. Ее собственная форма Патрульного уже не сходилась на животе.

Праздничная программа оказалась куда более обширной, чем думала Надежда. И радость населения была настолько искренней и душевной, что просто язык не поворачивался сказать, что ей пора, что уже давно ломит спину от долгого неподвижного сидения, что она проголодалась и не прочь бы прилечь, хоть ненадолго…

После очередного мероприятия Бернет склонился к ее уху.

— Рэлла Надежда, Найс велел уезжать. Объявили штормовое предупреждение. Часа через четыре в океане будет опасно.

Надежда кивнула головой. Но следующим пунктом программы шел детский концерт, и обидеть детей она не могла никак.

— Успеем. Время в запасе еще есть.

Маленькие артисты старались изо всех сил. И вызывали умиление, даже когда, порой, сбивались или фальшивили.

Шторм вовсе не хотел укладываться во время назначенное людьми. И, когда Надежда, наконец-то, попала на «Бриз», по воде уже ходили барашки, а небо на западе стремительно затягивало чернотой. Рэллу Тальконы уже не пытались удерживать, понимая, что если она не поторопиться с отъездом, то шторм настигнет катера в пути.

Надежда вновь переоделась в форму и, с наслаждением прикрывая глаза, вытянулась на мягком диванчике в каюте. Она задремала, но через некоторое время проснулась. «Бриз» нырял носом, а, значит, волны были уже очень заметными. Альгида сидела бледная до зелени, чуть не плача. Она совсем не выносила качки.

Надежда встала и поднялась наверх к телохранителям. За рулем был Бернет. Заметно похолодало, и поднимался ветер.

— Где мы?

— Прошли примерно две трети пути. Найс снова беспокоился. Я сообщил ему, что мы вполне успеваем. Как Вы считаете, Рэлла Надежда? Не стоит прибавлять скорость? Будет сильнее швырять, да и катера отстанут. Они и так тянутся за нами на пределе их мощности.

Надежда включила рацию, блуждая по волнам в поисках подходящей музыки. Она проскочила одну из волн, но, внезапно насторожившись, сделала настройку точнее и прибавила громкость.

— Внимание всем судам кто меня слышит! Внимание всем судам кто меня слышит! Независимо от принадлежности. С поселка Каредда на рыболовном катере вышли в море дети. Семь человек в возрасте от десяти до четырнадцати лет. Катер дал сигнал бедствия. У них заглох мотор и барахлит рация. Координаты уточнить не удалось. Они примерно где — то на линии между Виганом и Талькдарой в радиусе ста — ста пятидесяти миль. Просьба всем судам без исключения, находящимся в этом квадрате, включиться в поиски. Повторяю!

— И где расположена эта Каредда? — озабоченно спросила Надежда.

— Это западнее Талькдары по побережью километров на сто восемьдесят, — ответил Кадав и тут же, ужасаясь собственной догадке, спросил, — ведь Вы же не собираетесь включаться в поиски? Нас этот приказ не касается.

— Еще как касается! Поступая в Патруль Контроля, я давала клятву.

— Но вы же сейчас не в Патруле! Рэлла Надежда! Я умоляю Вас, поплыли домой. Нам же Праки Найс головы поотрывает! На такой лодочке в шторм! Вам же нельзя!

— Молчать! — Резко оборвала его Надежда.

И настроила рацию на передачу.

— Внимание капитанам катеров сопровождения! Я схожу с маршрута на поиски детей. За мной не ходить! Следовать в порт Талькдары! Все равно вы за нами не успеете, а ждать вас мне некогда. Возражения не принимаются! Исполнять приказ! Я отключаю рацию. Связи не будет. Все!

— Рэлла Надежда! — разом возмутились оба телохранителя. — Это же безумие! Так нельзя! Нас уже накрывает штормом. Он движется значительно быстрее, чем планировалось!

— Молчать! Кто струсил — пусть прыгает за борт, пока катера далеко не ушли. Я пойду одна.

— Но Вам же нельзя! Вы беременны!

— Беременность — это не болезнь!

И поднялась, зажмурив глаза, прижимая пальцы к вискам. Она стояла так несколько минут, затем резко выбросила руку вправо.

— Там! Нам туда! Разворачивайтесь! Пока они живы.

«Бриз» заложил крутой вираж и на предельной скорости рванул на запад навстречу шторму.

Катера сопровождения некоторое время упрямо следовали за ним, неизбежно отставая и, наконец, совсем пропали из виду.

Стремительно темнело, начиналась гроза.

«Бриз» безжалостно швыряло с волны на волну. Надежда натянула капюшон почти до глаз и вцепилась в сиденье, упираясь ногами, чтоб не мотало. Время от времени она заставляла останавливаться и выключать мотор. И вставала, зажмурившись, уточняя направление движения.

Луч прожектора почти не пробивал дождевую завесу. Небеса разверзлись над головой, и все смешалось. Небо, волны, слепящие вспышки молний и почти беспрерывный рокот громовых раскатов.

Бернет, впервые попав в такой шторм, шепотом молился, чтобы только не перевернуться, спастись…

Он уже не верил, что в этом аду можно хоть как — то ориентироваться и не надеялся, что они кого-то смогут найти.

Черный рыболовный катер, раз в десять больше «Бриза», уже хорошо черпанул в трюм воды. Сильный крен на правый борт и корму. Его швыряло, как игрушку. На палубе, периодически встающей почти вертикально, никого не было.

Надежда потребовала руль.

— Бернет, давай на катер! Кадав, будешь принимать детей!

Пришвартоваться к борту в такой шторм было полным безумием. «Бриз» со скрежетом терся борт о борт, сдирая краску.

Бернет с фонариком обследовал катер, пробираясь по колено в воде.

Мальчишки забились в угол рубки, испуганные, мокрые и какие-то слишком вялые, заторможенные. И их почему-то было только пятеро. Он, крича что-то успокаивающее, по одному вытаскивал их, начиная с тех, кто поменьше, бесцеремонно хватая за шиворот, проволакивал по палубе и скидывал вниз на руки Кадаву. И с каждым рейсом чувствовал, как быстро увеличивается крен. Очередная волна накрыла оба катера. Бернет чудом успел вцепиться в поручни, прижимая к себе уже третьего мальчишку. Этой волной у катера вышибло из крепления якорь, и он, тяжелым маятником, угодил по лобовому защитному козырьку «Бриза», вдребезги разнося его.

Надежда, не выпуская руля из рук, успела боком рухнуть на сиденье. И через пару секунд якорь пронесся у нее над головой в обратном направлении. Кадав не растерялся, выхватил леггер и бластерной очередью перебил цепь. Якорь исчез в волнах. Бернет улыбнулся и отправился за очередным парнишкой. Он был уже в дверях каюты, когда катер мотнуло так, что он не удержался на ногах и пролетел до стены.

Упал довольно удачно, успев скомпоноваться, но что-то тяжелое рухнуло сверху на голову и правое плечо.

Ослепительно яркая вспышка рассыпалась на тысячи искр и погасла. Он очнулся оттого, что мальчишки вдвоем волокли его по палубе. Бернет пытался подняться, но у него это плохо получалось, правый глаз заливала кровь. Он кое-как перевалился через борт, благо тот был уже почти на уровне воды. Мальчишки попрыгали сами. И Надежда крикнула, оборачиваясь назад:

— Кадав, прими руль, мне нужно посмотреть, что там с Бернетом. Уходим, скорее! Сейчас эта посудина затонет. Держи заданное направление.

Кадав перебрался на ее место, под ногами хрустело битое стекло. Он, держась одной рукой за руль и, подгадав несколько более-менее спокойных секунд между волнами, страховал свою Праки, пока она пробиралась назад.

Вскоре она высунула голову из каюты:

— Кадав, снимай куртку!

Не совсем понимая, для чего это нужно, парень беспрекословно разделся и передал нагретую теплом тела непромокаемую куртку назад. И первая же волна, которая накрыла «Бриз», насквозь промочила тонкий свитерок и ледяными струйками стала просачиваться в брюки. Кадав съежился, тщетно вглядываясь во все больше сгущающийся мрак впереди.

— Знать бы хоть куда плывем! Только бы не перевернуться! Праки Матенс обещал практически полную непотопляемость… И пусть Рэлла Надежда хоть немного погреется. В каюте хоть и не очень светло, основная мощность генератора уходит на прожектора, но, по крайней мере, тепло и сухо.

И сглазил. Надежда незаметно подобралась сзади. И как раз в тот момент, когда у него чуть не вышибло из рук руль.

— Нет, так дело не пойдет! — услышал он за своим плечом голос Праки и, несмотря на то, что уже замерз, покраснел от стыда, — давай вдвоем. Здесь волны какие-то дурные. Сдвигайся назад!

Кадав, поняв ее замысел, пошире раздвинул ноги и максимально вжался в спинку, освобождая как можно больше места на сиденье. Надежда села перед ним и тоже сцепила пальцы на руле. Кадав запоздало ужаснулся. Она тоже была без куртки.

— Бернет сумел каким-то образом расшибить голову, сильно разрублено и, похоже, сотрясение мозга. — кричала телохранителю Надежда, поворачивая голову вправо. — И с рукой неладно, наверное, ключица сломана. Я перевязала и вколола анальгетика. Продержится. Ему еще за мальчишками следить. Они все мокрые, вялые. Переохладились. А двоих смыло волной за борт еще до нашего прихода. На Альгиду надежды мало, она лежкой лежит, только причитает. Отругала, так вроде зашевелилась кое-как. Ей еще мальчишек раздеть нужно, растереть и закутать потеплее.

— Зачем Вы свою-то куртку?

— Мальчишки замерзают. Кстати, Аллант нас нашел! Вышел на связь ко мне на браслет. Эх, и ругался! Я ему велела снять все корабли с поиска и включить сигнализацию в Талькдаре и в поселке. Куда ближе будет, туда и пойдем. Правда, я пока ничего не слышу. Устала, наверное…

Прошло еще некоторое время в полном молчании, пока Надежда не вскрикнула радостно:

— Есть! Я поняла!

Она встала, отпустив руль, вслушиваясь в рев шторма и, наконец, указала рукой значительно правее, чем они плыли.

— Каредда там! Она значительно ближе.

Кадав про себя все время молился. «Бриз» то нырял в ямы, то взлетал на пенные гребни, а конца пути не было видно.

Он так и не понял, что было сначала: увидел ли он маяк или услышал колокол. Но сердце радостно трепыхнулось.

Здесь, вблизи спасительного берега, волны были совсем другими: значительно выше и яростнее, словно не хотели отпускать законную добычу.

Направив «Бриз» на свет маяка, Надежда, на радостях, не сразу поняла, что ошиблась, что маяки ставят не только на входе в порт, но и отмечая наиболее опасные места.

Она никогда не была в этой самой Каредде, и не мудрено, что в шторм и в темноте промахнулась мимо входа в бухту.

«Бриз» несло на камни. Погибать в самый последний момент обиднее всего. Они вдвоем выворачивали руль влево, выгадывая дополнительное время. Двигатель захлебывался, не справляясь с непомерной нагрузкой. Взлетев на очередной гребень, они увидели россыпь огней порта не так уж и далеко, чтобы туда нельзя было успеть. Совсем рядом спасительная бухта. И как раз поперек их пути — мол-волнорез. И времени на то, чтоб обогнуть его, уже не было.

Надежда не сразу поняла, что же заставило ее резко оглянуться.

«Бриз» стремительно проваливался вниз, а позади вставала водяная стена. Такой волны она еще в жизни не видела. Вот эта, действительно последняя, волна сейчас и расшибет их о мол. И уже не вырулишь. Отчаянье захлестнуло душу, и Надежда впервые, всерьез, искренне, в голос прохрипела:

— Защитница! Спаси!

Она не выпускала руля, стараясь поставить «Бриз» хотя бы не боком к чудовищной волне. И, через несколько секунд, задохнулась и ослепла от обрушившейся сверху массы ледяной воды.

Тщетно пытаясь откашляться, Надежда интуитивно почувствовала, как их вздымает на гребень, и через силу заставила себя открыть глаза, чтоб, хотя бы не вслепую, принять неизбежное.

В этот вечерний час, несмотря на грозу и шторм, в порту собрались почти все рыбаки поселка вместе с женами и вездесущей ребятней.

А уж когда из Талькдары сообщили, что мальчишек сняли с тонущего катера, и везет их в Каредду сама Посланница, дома мало кто усидел. Старики поговаривали, что шторма такой силы, не было, вот уже лет пять. Матери, бабушки и сестры всех семерых мальчишек на коленях стояли у края причала, протягивая к океану на вытянутых руках жертвенные светильники и молились.

За пределами бухты, исхлестанный ливнем и молниями, бушевал океан. Волны, рассыпаясь в пену, разбивались о пирс, изредка перехлестывая его.

И все стали свидетелями, как поднялась огромная волна и росла, закрывая горизонт. Она, с большим запасом высоты, перехлестнула пирс, достигнув почти середины бухты и всколыхнув все стоящие в ней суда. И внесла на своем гребне маленький катерок, довольно точно направив его в левый борт сухогрузу.

Катерок, сопротивляясь из последних сил, неправдоподобно круто вырулил. Удар пришелся вскользь. Обдирая бок, катерок пролетел вдоль махины сухогруза, резко затормозил, в развороте почти ложась набок, и замер у причальной стенки.

Надежда услышала, как шумно и коротко выдохнул над ее левым ухом Кадав. Она, почти одними непослушными губами, прошептала:

— Все. — И уронила голову на руки, намертво сжавшие руль.

Кадав не совсем уверенно помнил, как, что-то громко и торопливо говоря, прыгали к ним на борт чужие люди. Как осторожно, по одному, отдирали от руля сведенные судорогой пальцы сначала у Надежды, потом у него.

Его Рэллу на руках подняли наверх, кутая в длинный кожаный, подбитый мехом плащ, только что снятый с чьих-то плеч. Кадава тоже выволокли на причал. Затекшие ноги почти не держали. Но зато, почти автоматическим движением, он успел сунуться за спинку сиденья, сумел выхватить оттуда и удержать в негнущихся пальцах свой леггер. А уж кто и как вытаскивал из каюты мальчишек и Альгиду с Бернетом не видел и представления не имел.

Так же смутно он помнил заднее сиденье машины, резкий запах спирта и чьи-то быстрые безжалостные руки, растирающие его кисти. И горлышко бутылки, грубовато сунутое в рот с приказом:

— Пей! — И несколько почти насильных глотков холодной жидкости с запахом спиртного, не имеющей ни крепости, ни специфического вкуса. Словно воду пил. Но желудок зажгло. И откуда-то изнутри начало возникать, растекаться, не совсем еще ясное, почти призрачное ощущение тепла, казалось, навсегда потерянное. Он еще не чувствовал ни рук, ни ног, но сумел довольно четко выговорить:

— Везите в отель! Код 02!

Из машины он выбрался самостоятельно. И больше уже никому не доверил свою Праки. Сам внес в номер, никого больше не пропустив следом, кроме горничной — миниатюрной женщины лет тридцати, которой он приказал остаться. И сразу, с порога приказал ей:

— Разбери постель! Согрей простыни! Приготовь полотенца!

И прямиком отправился в душевую, уже за порогом сбросив на пол и леггер и меховой плащ, укутывающий Рэллу Тальконы. И, как был в одежде и обуви, с драгоценной ношей на руках, шагнул под душ.

Кадав стоял под горячими струями, привалившись спиной к стене, и держал на руках свою Праки, свою Рэллу. Она бессильно положила голову ему на плечо и не шевелилась в бессильном полусне — полуобмороке.

Когда из согревающихся рук постепенно ушла горячая, в тысячи игл, ломящая боль, Кадав, не совсем уверенно, потянул со своей Праки мокрый свитер. Она чуть слышно, протестующее застонала, но даже не открыла глаз. За свитером последовала обувь, брюки и нижнее белье.

Это, наверное, было невероятным кощунством, но у него просто не было другого выхода. Он не мог доверить свою Праки никому. А ей нужно было быстрее согреться. Кадав осторожно поворачивался, чтоб горячие животворные струи равномерно поливали ее всю, доверчиво — беспомощную и прекрасную в своей наготе. И за эти минуты он готов был еще раз отправиться в штормовой океан и куда угодно. Только бы бесконечно долго держать ее вот так, на руках.

Но всему приходит конец. Кадав со вздохом дотянулся, снял с вешалки пушистую полосатую, красная с желтым, простыню, завернул в нее свою Праки и унес на кровать, шлепая по шикарным коврам в мокрых ботинках. Он, старательно промокая, вытер Надежду, так и не открывшую глаз, отшвырнул мокрую простыню и по самый подбородок укрыл Рэллу Тальконы одеялом, заботливо подоткнув его со всех сторон.

Горничная быстро подхватила простыню, собираясь уносить.

— Мне срочно нужен кипяток, мед и парочка — троечка плодов ракта.

— Да, Праки! — горничная быстро выскользнула из номера.

Кадав, пользуясь минутной передышкой, разулся, снял брюки, тщательно отжал их через полотенце и снова, (ничего не поделаешь!), надел. Накинул на голые, зябнущие плечи большое теплое полотенце. И только сейчас вспомнил, что не удосужился сообщить в Талькдару. Еще пару секунд он размышлял, кому же именно сообщать, но потом решительно набрал позывной Алланта.

Неудивительно, что Император отозвался сразу же.

— Ваша Мудрость! Рэлла Надежда прибыла в Каредду. Все в порядке.

— Да я вам головы оторву! Как вы, идиоты, позволили ей такое! А почему сама она предпочитает молчать? — И сразу же тон из грозного стал почти испуганным. — Ей плохо? У нее сброс?

— Нет, Ваша Мудрость, Рэлла Надежда отдыхает. Приняла душ и спит. Она просто устала. Я все сделал по ноль второму коду. И наружная и внутренняя охрана обеспечена.

— Хорошо. — И, угрожая, пообещал: — Но вы мне еще за это ответите!

В это время горничная принесла все, что он просил. Кадав кивком велел поставить поднос на столик у кровати и полушепотом приказал:

— Собери одежду в душе. К утру постирать и высушить!

Горничная кивнула и удалилась.

Изящным серебряным ножом, на удивление довольно острым, он разрезал плоды пополам и, сжимая в кулаке, выдавил в стакан густой розоватый сок. При одном только его виде и запахе рот немедленно переполнился слюной. Ракта сама по себе кисловато — горькая, но, если добавить побольше меду, получается вполне приятный на вкус, тонизирующий и очень быстро восстанавливающий силы напиток. Кадав смешал все компоненты, попробовал с ложечки, не горячо ли.

Подоткнув под спину еще пару подушек, он усадил Надежду и стал с ложечки поить ее. Просыпаться она категорически отказывалась, пыталась отворачиваться, недовольно мычала, не открывая глаз, и называя телохранителя именем мужа. Но Кадав был настойчив и не упокоился до тех пор, пока не выпоил ей весь стакан. После чего поменял влажную подушку и еще подумал, что волосы ей желательно бы посушить феном. Но у него самого сил на это уже не было, а доверить кому — то свою Рэллу он не мог.

— Альгида, зараза! Чтоб ей провалиться со своей морской болезнью!

Проникнув рукой под одеяло, он осторожно прикоснулся к узкой изящной ступне. Ноги его Праки были вполне теплыми. И то хоть ладно!

Кадав накрошил в стакан полувыжатые плоды вместе со шкуркой. Залил кипятком, подсластил медом и с наслаждением выпил.

После чего выглянул в коридор. Охранники в полицейской форме присутствовали как у двери, так и на входе в коридор.

Удовлетворенно кивнул, запер дверь на ключ и погасил верхний свет в спальне. Потом подтащил к дверям объемистое и мягкое кресло, залез в него с ногами, закутался в покрывало и мгновенно заснул, держа леггер на коленях.

Проснулся как от удара. Прислушался. Все тихо. Подошел, наклонился к кровати. Прислушался к ровному дыханию спящей. На всякий случай, проверяя, прикоснулся губами ко лбу. Температуры, кажется, нет. Но после такого купания немудрено и (упаси, Защитница!) простудиться. Он просыпался так еще раза три, методично проделывая те же действия, и вновь возвращался на свой пост.

Он все бы на свете отдал за то, чтобы эта устало спящая женщина была бы ему ровней. Кадав даже головой крутанул от этих мыслей. Посланница. Рэлла. Праки… И в то же время молодая, невероятно красивая, нежная, отчаянная… мечта. О, Небо!

В четвертый раз его разбудил стук в дверь. Негромкий, но требовательный.

Кадав, отшвыривая покрывало, метнулся за косяк, и, еще не успев, как следует, проснуться, и сдернул предохранитель леггера. Ладони мгновенно вспотели.

— Вот оно! Проспал! Кто-то профессионально и бесшумно сумел миновать все наружные и внутренние посты охраны. Но сюда, в Ее спальню… только через мой труп!

Стук повторился. Уже почти совсем рассвело.

Стараясь придать голосу должную требовательность и суровость, спросил вполголоса:

— Кто?

— Кадав, открой.

— Кто? (тон еще строже.)

— Это я, Бакет. Праки Аллант здесь.

Отлегло.

Но, прежде чем открыть замок, он еще несколько секунд стоял у стены, закрыв глаза и запрокинув голову. Колени дрожали.

Аллант с порога строго глянул на замершего телохранителя жены.

— Что это за вид!? — негодующе, но все же негромко. И было из-за чего. Кадав стоял босиком, в одних только мятых, даже на вид влажных брюках. Но зато с леггером наизготовку.

— Так мокрое же все, Ваша Мудрость… К утру обещали выстирать и высушить…

— Разбаловался! — И тут же спросил: Как Надежда?

— Рэлла Надежда спит.

— А почему ты один?

— Бернет ранен. Рэлла Надежда оставила Альгиду присмотреть за ним. Если она сама в состоянии передвигаться. У нее морская болезнь.

— Обнаглели! А кто же был с Надеждой?

— Я, Ваша Мудрость. И наружная охрана.

— Хорош! — недоверчиво смерил его взглядом Аллант и добавил, уже более миролюбиво. — Все, можешь быть свободен. Иди. Спи.

— Но Ваша Мудрость… — осмелился возразить Кадав. — А кто останется охранять?

— Ты моим телохранителям на сегодня свою Праки доверить можешь? (сказано с почти явной беззлобной усмешкой).

— Да, Ваша Мудрость!

— Тогда отправляйся. Разбираться с вами будем дома.

После всех этих событий Аллант, до большого, разругался с Надеждой и, с сочувственного одобрения Праки Милреды, продержал жену в постели целых три дня. И, естественно, отобрал полуразбитый «Бриз», который жители Каредды к утру доверху закидали цветами. Но клятвенно обещал вернуть после родов.

Теперь разрешенная для свободного передвижения территория ограничивалась пределами дворцового комплекса, включая сад и прилегающие окрестности. И абсолютно все, включая личных телохранителей и Альгиду, были на стороне Алланта. Он даже не разрешил ей самой полечить Бернета, отправив раненого телохранителя лечиться домой, чтобы не провоцировать Надежду.

Она тяжело переносила вынужденное заточение. Стала непривычно обидчивой и раздражительной и стремительно раздавалась в талии.

Особенно заметным это оказалось для Бернета, который вернулся во дворец после сорокадневного лечения.

Бернет приступил к своей любимой работе как раз накануне одного примечательного события.

Император Тальконы Его Мудрость Аллант был (Впервые для Тальконы!) приглашен на Совет Трех Секторов. Мероприятие проходило на Честе, и должно было занять вместе с дорогой около пятнадцати дней. Аллант рассчитывал вернуться еще до срока родов, так как по прикидкам Милреды Надежде оставалось ходить еще около месяца.

Он решил провести день перед отлетом наедине с Надеждой. И приказал накрыть стол для обеда в саду, в любимом потаенном месте: в беседке на островке, образованном ручьем. И чтоб ни души! Включая телохранителей.

Они гуляли вдвоем по аллеям, разговаривали. Надежда сетовала, что скоро она станет похожа на бочку.

— Очень симпатичную бочку! — ласково улыбаясь, уточнял Аллант.

— Издеваешься? — обижалась Надежда, морща нос.

— Тебе плохо? — испугался Аллант.

— Из-за этого широченного подола даже ног не видно. Куда встаешь — неизвестно. Обуться — проблема. Не нагнешься.

— Интересно, а для чего у тебя Альгида? Она и так ничего не делает. В состоянии, наверное, пару раз в день помочь тебе обуться, не переломится.

— Я так не привыкла!

— Привыкай. Я прилечу, а ты будешь еще более пухленькой.

— Куда уж еще толще!

— Не забывай, у тебя еще целый месяц впереди.

— Я не хочу больше толстеть!

— Но ты должна! У тебя должен родится крупный упитанный сын с такими миленькими перетяжечками на ручках и ножках.

— А если будет девочка?

— Это будет нечестно с твоей стороны, но я согласен и на дочку.

Надежда, морщась, погладила поясницу.

— Тебе плохо? — Встрепенулся Аллант.

— Нет, что ты привязался. Я просто устала.

— Пойдем, посидим в беседке. Обед, наверное, уже принесли.

— Кстати, не забудь про аптечки. Наши уже почти пусты. А я предпочитаю пользоваться привычными, проверенными средствами.

Аллант поторопился и поэтому свернул к островку не по главной аллее, через мостик, что было значительно дальше, хотя и удобнее, а узкой, едва заметной тропинкой. Здесь попасть в беседку можно было, перейдя через ручей, в этом месте мелкий, но довольно широкий. По крупным камням, устилающим его дно и частой цепочкой поднимающихся над напевно журчащей водой.

Аллант перебежал первым и стоял на противоположном берегу, протягивая Надежде руку. Она, подобрав подол, чтоб не замочить, переходила ручей медленно и осторожно. Она уже почти коснулась руки мужа, и, может быть поэтому, понадеявшись на его помощь, резко поскользнулась на мокром камне. И к ужасу Алланта стала падать.

Страшно и нелепо. Назад. Спиной на камни.

Потребовалось немыслимое, нечеловечески ловкое движение, чтобы, вывернувшись всем телом, уже почти из горизонтального положения, удержаться на ногах. Через секунду Аллант, прыгнув навстречу, подхватил ее, запоздало поддерживая. И еще некоторое время они стояли посреди ручья, мокрые почти по колено. Оба смертельно бледные, не мигая, смотрели друг на друга.

Наконец Надежда, натянуто улыбнувшись, заметно заикаясь, сообщила:

— Ч-чуть н-не н-навернулась.

— Испугалась?

Она, подтверждая, часто потрясла головой.

— О, Небо! — Аллант подхватил ее на руки и вынес на берег, чувствуя, как ее колотит крупная дрожь.

В беседке, он бережно опустил жену в легкое плетеное кресло, немедленно разул, снимая промокшую обувь и носки и, надежно изолируя от мокрого подола платья, закутал ноги в теплую накидку со своего кресла.

Надежда смотрела жалобно и как-то отрешенно. Аллант быстро освободил все блюда от термоколпаков, предлагая начать обед.

Разговор не клеился. Надежда больше молчала, вяло ковыряясь в тарелке.

Видя ее состояние, Аллант предложил:

— Возвращаемся?

— Да, пожалуй.

Аллант унес ее на руках до самой кровати, не позволив идти самой, чем перепугал и всех телохранителей и Альгиду.

Надежда безропотно позволила Альгиде раздеть себя и немедленно улеглась.

— Вызвать врача? — спросил Аллант, присаживаясь на краешек постели и поправляя пушистую прядку волос, выбившуюся у нее из прически.

— Не нужно. Я лучше посплю немного.

— Посидеть с тобой?

— Не нужно. Иди. У тебя и так сегодня дел по горло. Завтра лететь. И Альгида пусть идет. Оставьте меня одну.

Надежда добровольно провела в постели весь день, лежа на боку, и с головой укрывшись одеялом. Встала только к ужину, но есть почти не ела. Всё куксилась, и почти сразу легла. А после полуночи, разбудила Алланта и жалобно, виноватым голосом попросила:

— Вызывай Милреду. Кажется, мне стало еще хуже.

Праки Милреда тщетно надеялась, что хоть в эту ночь ей удастся как следует выспаться. Два дня назад очень трудно родила мальчика Мелита. Ребенок, синюшный, очень слабый, хоть и крупный по весу, с врожденным пороком сердца и незаращением верхнего нёба, прожил меньше суток и умер, несмотря на все усилия реаниматоров. Свекровь Мелиты подняла жуткий скандал, обвинив во всем несчастную роженицу. Она заявила, что сегодня же потребует развода. Что Мелита может убираться куда угодно, что она больше не жена ее любимому сыну. Что она не намерена оплачивать содержание в клинике бестолочи, которая, даже родить нормального ребенка и то не в состоянии.

Милреда еле выпроводила из клиники бушующую женщину. И еще долго успокаивала Мелиту, которая в ужасе разрыдалась, не зная, что ей теперь делать и куда идти.

Милреда заверила, чтобы девушка не беспокоилась. Что, еще по крайней мере месяц, она может находиться в клинике. Бесплатно.

Найс очень медленно, носок вплотную к пятке, шел по коридору. Непонятная тишина угнетала. Звукоизоляция в жилой части дворцового комплекса, конечно надежная, но не до такой же степени! Найс помнил, как в молодости, когда он уже работал охранником внутреннего радиуса, рождались дети Праки Залланта, прими его Небо! Воздух тогда звенел от крика.

Прошло двое полных суток, как ночью привезли Праки Милреду с двумя помощницами. И ничего! У него самого двое сыновей. И его жена управлялась с родами значительно быстрее, особенно во второй раз. И Праки Аллант никуда не улетел, хотя корабль в космопорту до сих пор находился в положении полной готовности.

— Слишком тихо! Слишком!

Найс подошел вплотную к двери. В горле запершило. Он остановился и кашлянул, прочищая горло. И в ту же секунду чуть не получил в лоб, резко, с силой распахнутой дверью.

— У, твари, на…

Кадав, выскочив с леггером наизготовку, осекся на полуслове.

— Праки Найс? Это вы? Простите! Я не вас!

— Сдурел!!!

— Да, шастают здесь все, кому не лень! Подслушивают под дверями. Надоели! Праки Найс, перекройте доступ в этот коридор! Пожалуйста. Или я скоро начну всех, кто к двери подойдет, из парализатора глушить!

— Тихо, тихо! Развоевался! Дали волю! — И уже мягко, почти шепотом, — как там дела?

— Плохо, — так же тихо ответил Кадав и болезненно поморщился — Альгида прибежала, ревет, как дурная. Хорошо хоть в подушку, чтоб не слышно было. Бернет ее утешать пошел.

— Да я не про них, я насчет Рэллы Надежды узнать!

— Плохо, Праки Найс. Слишком все долго. И не в срок. Рэлла Надежда устала. Двое суток! Молча! Праки Милреда выходила воды попить. Села, за голову схватилась… А тут еще всякие твари под дверями подслушивают! А чего слушать-то? Альгида говорит, что Рэлла Надежда все губы в кровь искусала и уже не одну подушку зубами изорвала. Но молчит.

Тем временем Праки Милреда решила еще раз посмотреть Надежду. Она долго слушала сердцебиение плода в самых разных местах и вдруг начала быстро и тщательно прощупывать напряженный живот, не обращая внимания на то, что Надежда, запрокинув голову, прикусила костяшку большого пальца и зажмурилась. Не в силах смотреть на страдания жены, Аллант сосредоточил внимание на лице врача и увидел, как его исказил откровенный страх. Аллант тоже испугался.

— Вот, если Надежда откроет сейчас глаза!

Он быстро подхватил врача под локоть и увлек за собой в другую комнату.

— Вы что, хотите напугать Надежду? Ладно, еще она не смотрела на Вас в этот момент! Вы не могли бы лучше контролировать свои эмоции! И объясните мне, в чем дело? У вас было такое выражение лица!

— О, Небо! Ребенок!

— Что с ним?

— Он повернулся. Неправильно повернулся. Спинкой.

— Она не сможет самостоятельно разродиться?

— Нет. Нужно либо разворачивать плод, либо делать кесарево сечение.

— А чего же вы ждали столько времени!?

— Но все было нормально! Даже на последнем осмотре два дня назад! Я даже не подумала!

— Она поскользнулась… Учтите, если Надежда не разродится… и отчаянно махнул рукой.

Сканирование подтвердило опасения. Плод занял поперечное положение. Аллант стал тормошить Надежду, осторожно похлопывая по щеке.

— Надя, Надя! Ну, пожалуйста! Ты можешь сосредоточиться хотя бы на минуту? Мне нужно тебе кое-что объяснить. Ну, пожалуйста!

И, убедившись, что она наконец-таки осмысленно посмотрела на него, начал:

— Ты же разговаривала с ребенком. Попробуй еще раз, прямо сейчас. Нужно, чтоб он развернулся, иначе он не сможет родиться. Или сама разверни. Посмотри на монитор. Он должен быть головкой к выходу.

Праки Милреда плохо понимала, что же он такое говорит, списывая на сильный стресс, и уже подумывала, как именно заставить Алланта уйти. Но Надежда почему-то воспринимала весь этот бред всерьез. Она лишь пожаловалась:

— Я не смогу… Я устала.

— Чем скорее ты его развернешь, тем скорее родишь. Ты должна попытаться.

— Я не могу!

— Можешь! — Аллант уже кричал на нее, причем весьма грубо. — Я сейчас позову твоих телохранителей, и втроем вы сможете. Два инъектора со стимулятором в аптечке еще есть. Только учти. Работать сегодня будешь с точностью до наоборот. Сначала они. Вернее, только они. Ты сегодня только берешь, а не отдаешь. Тебе еще своя сила потребуется. Поняла? Ну? Поняла, что ли?

— Поняла.

Милреда удивленно наблюдала. Это было что-то новое в ведении патологических родов.

Аллант на руках перетащил Надежду в кресло и быстро вышел, чтобы через две минуты вернуться с двумя охранниками, которые всегда сопровождали Рэллу Тальконы.

Теоретически оба знали, что от них требуется, поэтому быстро опустились на колени по бокам от кресла. Каждый осторожно сжал рукой запястье своей Праки, и, оба, замыкая круг, соединили свободные руки.

С полминуты Надежда все так же сидела с закрытыми глазами, но затем, неловко улыбаясь, положила руки на живот ниже пупка и произнесла шепотом, но довольно четко и уверенно:

— Так. Идем обратным отсчетом от пяти. Приготовились? Пять. Четыре. Три. Два. Один.

И… ничего не произошло. По крайней мере для глаз Праки Милреды. Разве что Надежда, запрокидывая голову, со всхлипом втянула воздух и резким движением высвободила руки.

Отдышавшись, она вполне нормальным голосом скомандовала:

— Все. Спасибо. Отдыхайте.

Но зато молодые сильные парни поднимались с колен весьма неуверенно и покидали комнату, заметно пошатываясь.

Надежда нашла глазами Милреду.

— Проверяйте. Но если что не так, боюсь, второго раза не получится.

К изумлению Милреды и ее акушерок, плод, только что лежавший поперек, занял нормальную, головкой на выход, позицию.

Пока Милреда с изумлением смотрела на экран монитора, Надежда, старательно сдерживая стон, опять прикусила большой палец правой руки. Роды продолжались.

К рассвету она вновь дошла до полубессознательного состояния и кислородной маски, практически ничего не видя и не соображая.

Аллант, тоже третьи сутки на ногах и без сна, в полном отчаянии стоял у окна, прислоняясь лбом к стеклу. Он уже и молиться устал и теперь просто не знал, что ему делать и чем еще можно помочь и поэтому просто стоял и смотрел, как постепенно рассветает.

Голоса, позади в комнате, слились для него в один монотонный гул, сквозь который прорезался короткий, низкий по тону скрип. Через несколько секунд скрип повторился, более громкий и уверенный. И лишь с третьего раза, коротко и низко, теперь уже почти совсем по-человечески, вякнул ребенок.

Еще не совсем веря собственным ушам, Аллант метнулся посмотреть.

— Ужас! И вот Это — нечто красно-сиреневое, мокрое и скользкое, в крови и какой-то белесой смазке, некооординированно дергающее на белоснежной простынке сразу всеми четырьмя какими-то очень тоненькими конечностями — Это и есть его долгожданный сын?

Кажется, его дружно и весело поздравляли. Но у него было одно единственное желание: успеть как можно быстрее, и желательно без посторонней помощи, выбраться к себе в кабинет и сесть, а еще лучше лечь.

Ему потребовалось целых пятьдесят минут, прежде чем он осмелился вернуться, узнать как Надежда.

Она спала. Милреда заверила его, что все хорошо. И предложила еще раз посмотреть на ребенка.

Из белоснежного кружевного сверточка выглядывала красная сморщенная мордашка с опухшими щелочками вместо глаз. Ребенок уже не вопил.

— И вот этот уродец своим появлением на свет чуть не погубил Надежду?!

— Да Вы только посмотрите, Ваша Мудрость, какой красавчик! — умильно пела у него над ухом Милреда. — Вот мы какие хорошенькие! 2950!

— А, по-моему, он какой-то урод, — честно признался Аллант — красный и тощий.

— Да вы что! — Искренне возмутилась Милреда. — Очень красивый ребенок! Он просто немного поторопился и поэтому не успел нарастить подкожного жирку. Вот подождите совсем немного, и мы будем толстенькими и розовыми, со всеми положенными складочками и перетяжечками. — и тут же осведомилась, — не желаете подержать?

— Ну, уж нет! — испуганно отшатнулся Аллант и еще раз спросил: Вы уверены, что с Надеждой все в порядке?

— Конечно. Все страшное позади. Защитница не допустила.

— Тогда мне пора лететь. Я и так уже опоздал. Придется гнать на предельной скорости. — И уже в дверях обернулся — спасибо Вам, Праки Милреда. И за жену и за сына. — И улыбнулся. — Он хоть и страшненький, но все равно мой сын и наследник престола Тальконы.

Мелита с раннего детства привыкла проспаться рано, поэтому ни замужество, ни роковая потеря не смогли отучить ее от этой привычки.

Начиналось одиннадцатое утро обещанного месяца покровительства. Еще двадцать обеспеченных суток и все… на улицу.

Праки Милреда не показывалась уже три дня.

Мелита горько вздохнула и неторопливо поднялась с узкой кровати. Груди ломило, и рубашка по пояс была мокрая от молока. Того самого молока, которого так и не попробовал ее сын. Она тщательно умылась, переодела чистую, пахнущую грозовым холодком дезинфекции рубашку, привела себя в порядок и начала, уже привычно, сцеживать молоко в стерильный флакон.

Чьему-то ребенку было нужно свежее грудное молоко, и это было единственной платой за уход и проживание, которую она могла предоставить.

Мелита успела опорожнить только одну грудь, когда к ней быстро вошла одна из сотрудниц клиники.

— Собирайся. Праки Милреда прислала за тобой.

И больше ни слова.

Собираться было недолго. Все имущество убралось в один пакет.

— Вот и все надежды на месяц благополучия!

Вплотную к крыльцу — приземистый белый фургончик с раскрытой задней дверцей. Водитель даже из кабины не вышел. Внутри шесть уютных кресел по бокам, полированный столик-тумбочка, красная ковровая дорожка на полу и сильно тонированные стекла. Хлопнула дверца, и фургончик резво взял с места. И не поймешь, куда везут.

Выгружали так же — задней дверцей к распахнутым красивым резным дверям. Машину ждал молодой, приятной внешности, мужчина в форме, он коротко скомандовал Мелите:

— Выходи! Следуй за мной!

И стремительным бесшумным шагом вверх по лестнице с деревянными перилами, резными и золотистыми, а после вправо по роскошному коридору. Мелита едва поспевала за сопровождающим, который не удосужился даже оглянуться, убеждаясь, успевает она за ним или нет. Мужчина открыл одну из дверей и остался в коридоре, пропуская Мелиту вперед.

— Располагайся. Жить будешь здесь. — И ушел.

Растерянная Мелита осталась стоять на пороге небольшой, очень уютной прихожей. Она успела понять одно: что, судя по лестнице, коридору и этой необыкновенно уютной по ее меркам комнате, ее привезли в очень богатый дом.

— Хоть бы кто чего объяснил! — с тоской думала она, не выпуская из рук пакета и с любопытством оглядываясь по сторонам.

За спиной раздался знакомый голос:

— Ну, наконец-то!

— Праки Милреда! — Обрадовалась Мелита.

— Я давно уже Праки Милреда, — незлобно проворчала женщина — бросай свой пакет и быстро под душ!

— Я вчера мылась…

— Неважно! Одежда там приготовлена. И поторопись!

Когда Мелита вышла, растерянно разглаживая на себе светло — кремовое платье с синим пояском, Праки Милреда сидела, устало откинувшись в кресле. Она критически оглядела подопечную:

— Волосы подбери полностью. Чтоб я больше не видела, что они у тебя торчат! И слушай меня внимательно. С этого дня самое ценное, что у тебя есть на всем свете — это твоя грудь. Пока у тебя есть молоко — у тебя будет работа и кров над головой. От тебя требуется быть чистоплотной, вежливой и аккуратной, и только.

В дверь просунулась женская голова.

— Праки Милреда?

— Да, можно. Неси. — И вдруг вздохнула, негромко сказав сама себе: Вот после таких родов и седеют.

Мелита хотела спросить, что же это значит, но тут девушка внесла маленький кружевной сверток, и Праки Милреда стала серьезной.

— Смотри и слушай внимательно. Кормить будешь через час. На столике в коробке стерильные маски. На каждое кормление будешь надевать новую, а использованную выбрасывать до тех пор, пока я сама не скажу тебе, что достаточно. Это обязательное правило. Теперь, отдельными тампонами протираешь руки и грудь. Садись. Будем учиться кормить.

Мелита, дрожащими руками проделала все, что требовалось, и ей на руки положили спящего малыша.

Надежда проспала больше суток, в течение которых около нее дежурили акушерки Праки Милреды, которая панически боялась послеродовых осложнений. Через сутки Праки Милреда заехала, чтоб самой проверить, как дела и, наконец, сняла свой медицинский пост.

В глубоком, похожем на обморок сне, Надежда быстро восстанавливала силы. Температура и пульс соответствовали норме. Альгида периодически на цыпочках, проверяя, заглядывала в спальню своей Праки и в один из таких визитов застала постель пустой.

Ее Рэлла в задумчивости стояла у распахнутого бельевого шкафа, внимательно изучая содержимое.

— Рэлла Надежда! — всплеснула руками служанка, — зачем вы поднялись? Праки Милреда еще не разрешала Вам вставать!

— Конечно! Теперь меня попытаются год продержать в постели. Ничего у вас не выйдет! Мне срочно нужно искупаться.

— Но Праки Милреда сказала, что Вам пока можно только в душ.

— Пусть будет душ, только быстрее. — Кстати, не знаешь, где моя розовая сорочка, та, которая с вышивкой?

— Я все сейчас подам. — Заторопилась Альгида.

— Как там малыш? Ты его видела? — Уже из-под душа спросила Надежда.

— Видела. Он такой миленький! Праки Милреда сказала, что у него очень хороший вес для такого срока. С ним все в порядке.

— Не совсем. — Грустно отозвалась Надежда. — Боюсь, что молока у меня до сих пор еще нет. А он, наверное, уже очень сильно проголодался.

— Не беспокойтесь. Праки Милреда нашла кормилицу. Вам вовсе не обязательно самой кормить ребенка. И даже вовсе ни к чему. Грудь может потерять форму. Праки Найс позаботился, чтобы у малыша была няня. Он под надежным присмотром. А Вам все-таки лучше сразу после душа вернуться в постель. Праки Милреда с меня голову снимет за то, что я Вам разрешила вставать.

— Да уж! Не скоро еще меня оставят в покое! — обреченно вздохнула Надежда. — Аллант улетел?

— Да. Почти сразу как Вы родили. Он очень торопился.

Надежда в нижнем белье, кутаясь в одеяло, сидела, с ногами забравшись в кресло и просматривала новые информблоки, когда, как всегда бесшумно, вошла Альгида.

— Рэлла Надежда, Праки Найс просится к Вам на прием.

— А просто так он, конечно же, зайти не может? — Выдержала небольшую паузу. — Хорошо. Передай, что я приму его в кабинете, и, пожалуйста, найди мне какое-нибудь платье. Я представления не имею, что именно я сейчас могу надеть…

Альгида поняла ее неправильно и принялась утешать:

— Не переживайте, Рэлла Надежда. Праки Милреда сказала, что фигура постепенно восстановится.

— А с чего ты вообще взяла, что я переживаю? — Вслух удивилась Надежда.

Найс вошел в рабочий кабинет Алланта минутой позже своей Праки, при этом, умудрившись заранее не попасться ей на глаза. Приветствие начальника охраны было ритуальным, но нескрываемо радостным. Он, действительно, был счастлив, увидеть свою Праки в добром здравии.

Надежда пригласила его присесть. Она всегда испытывала неловкость при официальном общении с этим человеком, годящимся по возрасту и опыту в отцы или наставники.

— Я слушаю Вас, Праки Найс.

— Рэлла Надежда, по традиции Император Тальконы представляет своего наследника двору на третьи сутки после рождения, официально называя его имя. Его Мудрость Аллант временно отсутствует на Тальконе. Может быть, Вы сами, Рэлла Надежда, проведете эту церемонию? Если, конечно, хорошо себя чувствуете. И пожалуйста, не говорите мне «праки», так не принято.

— Хорошо. Но Вам необходимо будет заранее мне объяснить, что я должна делать и говорить на вашей церемонии. Ведь там, наверняка, должны быть какие-то определенные правила?

— Рэлла Надежда! — Искренне обрадовался Найс — я, конечно, понимаю, Вам еще сложно по состоянию здоровья… Но я постараюсь сделать церемонию предельно краткой.

— Я, что, похожа на дряхлого паралитика? — Негодуя, прервала Надежда начальника охраны.

— Прошу прощения, Рэлла Надежда, я не имел в виду ничего оскорбительного.

— Да ладно вам, Найс. Перестаньте рассыпаться в извинениях и объясните, что именно мне предстоит делать. Ведь там наверняка будет пресса?

— Да. Обязательно будет.

Надежда неприязненно поморщилась.

— Ничего не поделать. Вся Талькона с нетерпением ждет. И еще. Уж простите меня, любопытного. Но Вы не сможете сообщить мне уже сегодня имя Вашего малыша? Я гарантирую, что до начала церемонии никто больше этого не узнает.

Надежда замялась.

— Если честно, то я еще сама не знаю. У нас с Аллантом было несколько вариантов, но всерьез вопрос не обсуждался. Мы считали, что у нас еще будет время.

Она ненадолго задумалась, поставив локти на стол и пряча лицо за сложенные вместе ладошки.

Найс терпеливо ждал.

— Мне кажется, — Надежда выпрямилась и убрала руки со стола, — Аллант, наверное, не будет против. Я хотела бы назвать сына Герандом. Это родовое имя, и после Императора Залланта должен бы был править Геранд. Он будет править. Править поколение спустя. — И еще раз утвердительно кивнула. — Да. Нашего сына зовут Геранд.

Найс счастливо улыбнулся.

— И еще. Я хочу, чтобы рождению моего сына порадовались и другие дети. Пожалуйста, распорядитесь, чтобы каждый ребенок Тальконы получил в подарок от меня сладости. Я понимаю это несколько хлопотно и непривычно, но, тем не менее, вполне осуществимо. Хотя бы через систему Храмов. Я думаю, их служители не откажутся от этой миссии. Скажите, что это моя просьба.

Время после ужина Надежда привычно посвятила просмотру новостей по Тальконе, периодически перескакивая с канала на канал.

Конечно же, везде обязательный репортаж с церемонии представления наследника. Вот она сама на экране с кружевным голубым свертком на руках. Ее собственное обращение, и восторженные подданные.

Все это немного коробило. Ей казалось, что, наверное, можно было подобрать другие слова в обращении. Чужая радость казалась неестественной, хотя это было вовсе не так. Она не могла понять, как можно так искренне радоваться рождению чужого ребенка. Она до сих пор не вполне осознавала, что, связав свою жизнь с Аллантом, она, тем самым, поставила крест на обычных спокойных супружеских отношениях. Что теперь и она сама является достоянием всей планеты, что миллионы людей будут радоваться и огорчаться вместе с ней, что с обычным обывательским любопытством население Тальконы хочет быть в курсе всех подробностей жизни Императорской семьи, включая самые личные и сокровенные.

Больше обрадовало, что ее просьба о подарках была оперативно выполнена. Показывали и отгрузку ящиков со сладкими гостинцами, и счастливые рожицы малышей, прижимающих к груди неожиданное богатство. И, конечно же, (ну, как без этого! Разве можно упустить такой момент!) проповеди служителей храмов: о милости Защитницы и ее Божественной Посланницы.

И десятки тысяч благодарственных светильничков во всех Храмах. Нечаянно получилось, что, сама того не желая, Надежда дала повод для укрепления религиозной власти. На ошибках учатся. Но зато дети быстро получили свои подарки.

Показывали переполненные парки отдыха, где в течение пяти дней будут работать бесплатные аттракционы, и опять-таки повсюду счастливые детские лица.

У детей Тальконы появился неожиданный праздник. А отношения с Религией Надежда рассчитывала, как — нибудь, отрегулировать.