— Почему «вырезать сердце ложкой»? Почему не топором или ножом?
— Потому что ложка тупая, дубина!
Спал я и видел сон.
Странным и жутким образом смешались образы, промелькнувшие передо мной в течение последних дней. Фальшивая сфера превращалась в глумливую физиономию Фирандиля, начинавшего командовать отрядами кагурок, бравших приступом мрачную черную крепость, вздымающую башни аж до облаков. Серьезное и грустное лицо короля появлялось в небе над крепостью, потом высовывалась его же рука, держащая срубленную голову эльфа, лицом похожего на короля. Вместо глаз у головы были уменьшенные копии здания Обсерватории, а изо рта свисал длинный язык, извивающийся подобно змее. Я содрогался от отвращения, и видение менялось.
На этот раз появившаяся сцена была пикантной до того, что я покраснел во сне. Оргия в самом разгаре, участники — королевская чета, Уриэль и Жуля. Я пытался отвести взгляд, но не мог. А когда Жуля подняла взор, я увидел, что у нее нет глаз, а на их месте, месте ноздрей и рта зияют черные провалы, из которых выглядывает Ничто. Лицо девушки внезапно исказилось, поплыло и превратилось в другое; тело вытянулось и покрылось чешуей, изменили форму конечности, отрастили длинные когти; появился хвост. Жуткое чудище взвыло и бросилось на меня. Я запоздало прикрылся рукой, и видение сменилось снова…
Бодун, скачущий верхом на вохепсе, гнался за Алксом на низкорослом коньке. В руке у хозяина Похмелья была знакомая пузатая бутылка. Вохепса забавно подскакивала, издавала недовольные квохчущие звуки и косилась в мою сторону глазом. Бодун заметил меня, что-то приветственно крикнул, махнул бутылью, пролил несколько капель зелья — на земле появились черные жженые пятна, из которых моментально выросли действующие вулканы — и продолжил погоню. Сверху раздался дикий грай, я глянул на шум; птица Рухх гналась за Серотом, летящим как бы небрежно и курящим кальян.
— Вот, не хочешь попробовать? — крикнул он мне.
Но не дождавшись ответа, исчез в пасти громадной птицы. И тут же появился на другом краю неба. Рухх, развернувшись, вновь бросилась в погоню.
Видение опять поменялось.
Снов было много, все они являли какой-то смысл, но какой — я не понимал. Порой сцены повторялись, причем повторялись с абсолютной точностью. Я определенно знаю, что так случалось, ибо сны мои в последнее время совершенно не поддаются обычному объяснению. Равно как и расширенные знания о них. Впрочем, этих знаний не хватало, чтобы постичь смысл видений.
Последним я увидел эльфа, внимательно и грустно изучающего меня. Его голова светящимися, серебристыми, будто бы пульсирующими нитями соединялась с большой прозрачной емкостью, в которой находилось нечто крупное, серое, имеющее многочисленные впадины и бугры. Эта штуковина была неприятной на вид, но я ощутил, как от нее исходит уверенное спокойствие.
— Ждет тебя Хаос, — сказал эльф.
Я понял, что это Оракул.
— Кто?..
— Ждет тебя Хаос, — повторил он. — Се предопределено.
И я проснулся.
Был вечер, голова не болела, никого рядом не было. Я вполне выспался, восстановил силы. Однако проснулся не из-за этого, а потому, что пространство вновь заполнилось еле слышным гулом далекого вулкана. Я полежал, прислушиваясь к звукам, будто они могли что-то сообщить. Гул скоро стих, на несколько мгновений воцарилась тишина, которая затем зазвучала возгласами на улице, бряцанием звонких тарелок в домах по соседству и отдаленным топотом копыт. Мир быстро оправился после очередного предупреждения.
Порыскав по комнате, я нашел вполне цивилизованную ванну, оборудованную стоком и зеркалом. Вода, видимо, закачивалась в баки на крыше, и потому здесь дозволялось вполне свободно ею пользоваться. Такого не сделали в Куз-Кубадах, но оно и понятно — в эльфийском городе гостиницы рангом повыше.
Тут же лежал широкий, но короткий остро наточенный нож. Я побрился, посмотрел в зеркало, едва узнавая собственную гладкую физиономию. Волосы на голове уже отросли достаточно, чтобы принять их за просто очень короткую стрижку. Я несколько раз провел мокрой ладонью по макушке, создал некое подобие «ежика». Наконец, удовлетворившись произведенными изменениями, завершил туалет. Теперь — хоть в высший свет. Шутка, конечно. Кто меня туда пустит?
Я спустился вниз. В трапезной было шумно и людно. Дракон никому не уступал своего места, по-прежнему курил кальян и отпускал различные реплики — порой попадая в тему, но чаще просто так, о совершенно отвлеченных вещах. Очевидно, мысли вслух. Около дальней стены было освобождено место, там собрались музыканты и бряцали что-то веселое. Несколько парочек кружились в танце между столиками, временами нахально наступая на ноги сидящим. Впрочем, никто не обижался. Лем, Алкс и Жуля устроились за столиком в самом лучшем месте — все видно, хорошо слышно и никто не мешает, — и слушали музыку, наблюдали за весельем. Лем заметил меня и замахал рукой, приглашая подсесть. Чуть в стороне отставлена лютня; похоже, поэт сегодня зарабатывает на жизнь. Что-то я раньше у него этого инструмента не замечал. Неужели умеет играть?
— Добр вечер, — сказал я, доставая поблизости свободный стул. Кто-то шумно грохнулся на пол… — Как дела?
— Дела прекрасно, — ответствовал Лем, разливая по стаканам традиционную самогонку. Стаканов уже оказалось четыре, хотя только что стояло три. Из кармана, что ли, вытащил? Фокусник. — А мы уже давно тут. Так что с тебя полагается выпить… Сколько?
— Три, — ответил Алкс.
— Три штрафных. Вот. Это первый. Потом сразу еще два. Давай, с ходу, а то заробеешь.
— Но, господин Лем, — запротестовала Жуля, — ведь и одного много, а тут — три. Да еще потом…
— Не беспокойтесь… Жюли, Хорсу всего запаса кабака не хватит, чтобы напиться, поверьте мне.
Лем подмигнул мне, щелкнув пальцем по подбородку. Я вспомнил его наставления о самовнушении. Так. Похоже, придется тренироваться в реальном времени. Я прикрыл глаза и громко произнес… Разумеется, про себя. Но слова неожиданно отдались в пустой голове… В смысле, как будто там действительно было пусто.
«Щас я буду медленно пьянеть. Медленно, учти. Потом, когда скажу, протрезвею. Понял?»
Молчание.
«Понял?!!»
«Да понял, понял!» — отозвался голосок. Я обалдел. Что еще за шутки?
— Это он психологически подготавливается, — добрался до моего сознания голос Лема. Поэт что-то разъяснял Жуле. — Три стакана подряд — действительно тяжелая работа, но наш друг выпьет все и не поморщится. Ну, может, разок…
Я открыл глаза. Передо мной стояли три стакана, выстроенные в ряд. Еще один держал Лем. Он приветственно поднял его.
— Это чтобы тебе скучно не было. Я за компанию.
Лем снова хитро подмигнул. Мне стало дурно и, схватив стакан, я мгновенно опрокинул его в пасть. Едкая жидкость, словно в сток, просто утекла в глотку. С характерным бульканьем… Я поставил стакан, схватил другой и отправил его содержимое следом. Потом решил немного отдышаться.
Жуля и Алкс смотрели на меня вытаращенными глазами. Я огляделся — добрая половина клиентов тоже раскрыла рты. Чтобы не видеть эти ошарашенные рожи, я взял третий стакан и выпил его обычным способом, пытаясь всех таким образом убедить, что им просто почудилось…
— Ч… Что это б-было? — заикаясь, спросил Алкс. Лем расхохотался.
— Как что? Пью я так, — недовольно ответил я.
Кто-то толкнул в плечо. Повернув голову, я увидел Серота.
— Ага, шо, пьянствуем, значить? А мине? Хорыс, блин, литрами потребляет, я тоже хочу. Лемец! Дай… ик… бутылку.
— Какую бутылку? — невинно спросил Лем.
— Как енто какую! Ту самую! Дай, блин, не джадничай!
Лем вздохнул, перегнулся куда-то за стул и вытащил бутыль… Ту самую бутыль, бодуновскую.
— Это что… — спросил я, — она?
— Угу, — сказал Лем. — Только не спрашивай, откуда. Иначе будет очень длинная, грустная и скучная история.
— Ага, у него все иштории длинные и скушные.
— Серот! Иди, пей свой самогон!
— А он не мой. Я его у тя взял. Так шо, ежли будет поганым, не обессудь. Буянить начну.
— Да хороший он, хороший. Трое суток процеживал, успокойся.
— Трое? — взвизгнул Серот. — Ты ж обычно неделями, месяцами! Халтура, значица?
— Нет, просто времени не хватило. Да успокойся! Иди вон, твое место бугай какой-то оприходовал.
— Ага, ну, щас я его…
Неосторожный верзила, развалившийся на стульях Серота, с воплем подскочил и под всеобщий гогот умчался тушить тлеющий зад. Дракоша развалился на полу, по-хозяйски водрузил задние лапы на стулья и принялся выцеживать муть из бутыли.
Происшествие несколько разрядило обстановку. Окружающие захлопнули рты, закатили глаза обратно в глазницы и уже спокойнее взглянули на меня.
— Как это ты, а?
— Ну, — застенчиво произнес я, невинно хлопая ресницами, — долгая практика, большой опыт… Искусство пития, скажем так.
— Какое искусство пития? — спросила Жуля. — Вчера ты пил подобно зеленому юнцу — с соответствующими умением и результатом.
— А я за ночь и утро много чему научился. Ой, не знаешь, сколь много иногда можно узнать и суметь за несколько часов.
— Да-да, все это хорошо, — вступил унявший наконец смех Лем. — Но давайте выпьем, а то меня сейчас опять выступать позовут.
Он достал другую емкость, разлил. Нам с Лемом и Алксом — по полному стакану, Жуле — половинку. И еще я углядел, что содержимое жулиного стакана казалось несколько светлее и чище, чем у нас; похоже, что стараниями Лема Жуля потребляет менее ядреную гадость, нежели мы; это хорошо.
— За искусство, — предложил тост Алкс.
Поддержали единогласно.
Музыканты смолкли. Лем, покряхтывая и ворча, взял лютню и поплелся на сцену, где спешно расчистили место для поэта. Лем по пути достал чью-то посуду, освободил от наличествующего в ней алкоголя, довольно крякнул. Серот попытался поставить подножку — хвостом; ничего не получилось, Лем ловко перешагнул его… Даже не перешагнул, а перешел, наступив при этом одной ногой на кончик. Серот пискнул, но от громкого возмущения удержался. И хорошо, не хватало нам еще тут ругающихся драконов и поэтов.
Лем устроился на стуле, возложил ногу на еще один стул, чем стал похож на дракошу, взял лютню на колени и осторожно коснулся струны. Да, играть он явно не умел. Купил, что ли, инструмент у кого-то?
— Что бы вам такое поведать? Много я знаю баек, сказок и офигений, стихи различные также доступны в моей памяти. Пожалуй, — Лем оглядел собравшуюся компанию, — расскажу стихотворение, называемое длинно и глупо, уже даже и не помню, как, а смысл имеющее самый малый, но как раз подходящий.
Лем взмахнул рукой. Погас свет. Я огляделся — кто-то затушил свечи. Осталось гореть только несколько вокруг поэта, сосредотачивая внимание только на нем.
— Братки слетелись на бухальник.
В натуре весело тут было.
Кому-то смыли матюгальник,
Другому съездили по рылу.
Негромкий гул голосов прошел по публике. Слушатели оценивали замысел, реализацию и исполнение, причем я с некоторым удивлением услышал вполне профессиональные комментарии как в пользу, так и против творения.
— Грошовый лох залез на шухер.
Едва менты лишь на дороге –
Он, как лихой, заправский блюхер,
Кайф поломал и сделал ноги.
Лично я только сейчас начал понимать, о чем идет речь. Давненько не слышал такого жаргона; в последнее время все нестандартные словечки приходились на исковерканные обывательством обычные слова. Здесь же шел отъявленный, матерый сленг.
— Облом такой терпеть не в лаже,
С пером и пушком повалили
На кайфоломщиков, и даже
Того-другого замочили.
Ба, действие-то крутое разворачивается…
— Херня! Дерьмо сгребли лопатой,
С другого краю набухались…
Блевали с бодуна за хатой…
Короче, круто оторвались.
Молчание. Никто ничего не говорит. Все осмысливают. Потом начались обсуждения. Я почувствовал холодный жесткий толчок — это Алкс предлагал выпить. За что — я не стал спрашивать, присоединился и так. Выпив, понял, что потихоньку начинаю хмелеть. Но слишком уж потихоньку, прежде от такого количества алкоголя подряд почти без перерыва и закуси уже должен был валяться в полном беспамятстве, сейчас же — только слабая дезориентация. Неужели… Неужели действует?
— Господин Лем, — подал голос один из ценителей поэзии. — Вы можете что-нибудь поприличнее нам рассказать?
— А это разве неприлично? — поразился поэт. — Вы бы Ровуда послушали — мат-перемат. А сие вполне пристойно и добродетельно. Другое дело, использует нестандартные обороты языка… Впрочем, ладно, раз вы так просите. — Лем подумал немного. — Вот, не слишком подходяще по времени года, но вполне соответствует ситуации. Вулкан-то ведь… Ворчит.
— Давай неистовствуй, бушуй, гроза!
Сверкай, о молния! Греми, о гром!
О ураган, заставь закрыть глаза!
Разрушь до основанья старый дом!
Я ощутил некий странный порыв уничтожения, подвигающий меня на крушение чего-нибудь — только бы крушить. Я удержал этот первый порыв, и стало легче. Вокруг нервно заозирались в беспокойстве, двое или трое выбежали. А Лем продолжал:
— Давай, взрывайся в бешенстве, стихия,
Введи в священный трепет всех! Круши, ломай!
Пусть грохот твой услышат и глухие!
Пусть знают, как уходит месяц май!
Во всех нас скрыты деструктивные начала; разрушаем мы с той же легкостью, что и созидаем. Здесь все — поэты, соответственно описанному мне ранее Лемом состоянию души творца. Все мы — легко ввергаемся в Хаос, и столь же легко из него вылезаем. Одни легче, чем другие, но — все… И что там, интересно, говорил Оракул про то, что меня ждет?
— Ломай все планы, схемы, начинанья,
С лица земли стирай прожекты вновь.
Оставь на память нам о диком бушеваньи
Разрушенные бастионы слов.
Лем вошел в экстаз. Несколько свечей озаряли искаженное болью и восторгом лицо, пот блестел на лбу, хотя вечер выдался прохладным. Голос то поднимался до едва ли не истерических ноток, то опускался до низкого баса. Поэт словно не декламировал, а пел — и пел мастерски.
— Пройди священным очищающим огнем
От скверны, лжи, греха, порока.
И если надо где — рази огнем,
Дождавшись истеченья испытательного сррока.
Звучало эхо в углах, повторяя последние слова Лема; он словно превратился в дьявола, призывающего казни на головы ослушавшихся и восставших разумных. Глаза Лема блестели безумным огнем; сквозь чары восторга, заполнявшие меня при звуках голоса поэта, я почувствовал тревогу за его рассудок. И за свой…
— Открой в края земные путь ветрам,
Круши плотины, сокрушай преграды.
Создай простор океаническим волнам,
Сметай любые хитромудрые засады.
Я грезил наяву; представлялись руины, обожженные небесным огнем, затопленные восставшими морями и океанами…
— Освободи от хищных зданий Землю,
Отдай на растерзание морям.
Пусть море яростно столицу треплет,
Рыб стаи загуляют по домам.
Кто-то сдавленно вскрикнул. Лем не обратил внимания; да и никто не обратил — все были загипнотизированы им. Лем мог творить все, что хотел. Пошли он всех на смерть — повиновались бы с радостью.
— Верни природе первозданный вид,
И красоте — ее очарованье.
Пусть каждого планета удивит
Гармонией главнейшего призванья.
Пред глазами проносились образы разрухи, невероятно быстро обращающейся во прах — и зарастающей травой, деревьями, кустами… Вот уже и следа цивилизации не осталось.
— Грреми, о грром! О молния, рви ночь!
Земля, приди к началу исполнения божественного плана.
Произведи всех ангелов, обязанных помочь,
И сонмы очищающих туманов.
Планету затянуло беспросветной пеленой, сквозь которую не проникал ни свет, ни звук… ничто. Мертвый мир… Лем гремел в безмерном, бесконечном пространстве:
— Бушуй, гроза! Возмездия работай, слово!
Круши, сметай, ломай — и созидай.
Открой ворота в земли жизни новой.
Пусть люди глас услышат Зова.
Пусть поклоняются Природе снова!
Пусть помнят, как уходит месяц май!
И словно грянул гром…
Лем хмыкнул. Наваждение рассеялось. Жажда разрушения и уничтожения прошла. Все ошеломленно переглядывались, пытаясь сообразить, что же на них нашло. Кто-то, как я, например, нервно опрокинул в себя очередной стакан алкоголя, кто-то истерически хихикал. Иные просто встали и, пошатываясь, покинули зал.
— Ну что? — окинул нас взглядом поэт. — Понравилось?
— Больше так не шути, — слабым голосом ответил давешний критик. — Колдун проклятый…
— Не, я не колдун, вон, даже дракон подтвердит. Сие есмь великая сила искусства, — воздел палец к потолку Лем, ничуть не обидевшись на грубость. Я порадовался за критика, что он не испытал на себе силу гнева поэта. — Она способна повергнуть в уныние, и она же направит сонмища демонов супротив сонмищ их же. Вот так.
— Нет, — покачал головой критик, — нам такого лучше не надо. Почитайте что-нибудь легкое, Лем. Без особых ухищрений.
— Хорошо, — без тени досады согласился Лем. — Тогда сейчас будет сага о бессмертном Фингале.
— О ком? — переспросил я.
— О Фингале, — сказала Жуля. — Был такой герой. Не сравнить, конечно, ни с Хартом, ни с Антором, но в кагурских землях он довольно популярен.
— А-а…
Лем потребовал выпить. Поднесли. Пока поэт глотал свое пойло, Алкс снабдил нас самогоном. Промочили глотки… Приготовились слушать.
— Долго он будет? — спросил я.
— Поэты выступают часами, — ответил Алкс. — Лем — лучший. У нас на празднике Священного Дятла он развлекал без перерыву все племя в течение четырнадцати часов, и никому не было скучно. Серот в это время тайком хлебал рассол. Весь выхлебал…
— Ты уге жоворил, — заметил я.
Что-то язык заплетается. Пьянею, что ли?
— Да? Ну ладно.
Лем прокашлялся и хриплым, видимо, приличествующим повествованию, голосом начал декламировать легкую виршь.
— Я шатался по свету. Мне копальщик могил
Сообщил в сто двенадцатый раз,
Что бессмертный Фингал безвремянно почил,
Но почил не у вас, а у нас.
Пьяный вор в захудалом трактире сказал,
Поднимая за встречу сосуд,
Что бессмертный Фингал долго жить приказал
На пирушке на Севере… Тут.
Бывший аристократ, разорившийся в хлам,
Грохнул по столу и завопил,
Что Фингала прирезал бессмертного сам,
Подстерегши с ножом, отомстил.
Толстый жрец, жирной лысиной ярко блестя,
Между службами мне описал,
Как бессмертный Фингал, кандалами хрустя,
Под его алтарем подыхал.
В степи дикой кочевники двигают стан,
Забивают на отдых косяк.
Здесь бессмертный Фингал, — мне поведал шаман, —
Был затоптан в кровавый тюфяк…
Никому я не верил, весь свет обошел
В трудных поисках правды простой.
Очевидцев несчастья бессчетно нашел —
Каждый случай рассказывал свой.
Ночью, днем, утром, вечером, в дождь и мороз
Минув боль, глад, зной, холод и чаячий крик,
Мимо грустных печалий и гневных угроз
Я искомого края достиг.
На бескрайность в великом восторге гляжу,
Зрю туда, где никто не бывал.
И вот здесь, только где — никому не скажу, —
Похоронен бессмертный Фингал.
— Здорово, — восхищенно выдохнул Алкс. — У Лема все здорово. Что ни читает, все одно — за душу берет.
— Угу, — согласился я. — И пить заставляет. Ладно, пойду освежусь.
Слегка пошатываясь, я встал, пробрался между тесно поставленными стульями зрителей и вышел за дверь. Лем проводил меня взглядом, не прерывая выступления.
На темной улице только изредка факелы, скрытые фонарными стеклами, освещали небольшой участок вокруг себя. Холодный ветер пробирался под одежду и словно говорил: «Я тут…» Какой бишь у нас месяц? Аугугуй? Последний месяц лета. Погода и в самом деле должна ухудшаться…
Затянув потуже пояс, я запахнул одежду, чтобы изгнать из-под нее ветер, и всей грудью вдохнул свежий воздух. После напоенного алкогольными парами, дымом кальяна и нездоровым дыханием клиентов трактира он пьянил не хуже крепкого вина. Впрочем, вино мне сейчас как будто бы не опасно… Закружилась голова, я глупо ухмыльнулся и пошел куда-то вперед по темной улице. Так, просто, захотелось пройтись.
Ночной Кму мало походил на себя дневного. Проходя местами, в которых мы побывали раньше, я ощущал некий особый ореол таинственности, опасности и даже порока. Эльфами и не пахло — тут районы иных рас, в основном людей. Но встречались гномы, орки, даже кентавры. Чем дальше я шел, тем чаще попадались разного рода подозрительные личности, на первый взгляд вполне способные зарезать кого-то исподтишка. Несколько девиц пытались прицепиться ко мне, но их неопрятный вид был мне неприятен, и я состроил такую зверскую физиономию, что девицы с тихим визгом исчезли.
Не знаю, каковы ночью элитные улицы Куимияа, но туда я идти не рискнул, опасаясь новой встречи с переважничавшим генералом. Такой вполне способен затеять со мной грандиозную драчку, за которую отдуваться придется обоим. А ведь Лема сейчас рядом нет.
Громкий спор привлек внимание. Какой-то тип спорил со стражником, державшим за уздцы двух лошадей. Я с некоторым удивлением узнал вчерашнего грубияна, потерявшего тройку.
— А я говорю, это мои кони! — брызгал слюной мужик, напирая на солдата. Тот же воспринимал это вполне спокойно.
— В суде разберутся, милейший, приходите в суд. А до тех пор…
— Плевал я на твой паршивый суд! Видишь клеймо? Клеймо Сурта-кожевника? Так вот, я и есть Сурт-кожевник! Отдай мне моих коней!
— До тех пор тягловая сила будет находиться в распоряжении муниципальной гвардии, — невозмутимо продолжал солдат.
— Сам ты тягловая сила! Пусть гвардия на таких, как ты, таскает свое дерьмо, а я свое буду таскать на своих конях! Отдай, говорю, хуже будет…
— Простите, — решил вмешаться я, — лошади действительно принадлежат этому гражданину. Я лично видел, как вчера утром они порвали упряжь и убежали в город, оставив своего хозяина…
Мужик с яростью воззрился на меня.
— Не лезь не в свое дело! — рявкнул он. — Мои лошади, сам их верну! И запомни: ни-че-го от меня не требуй за свои слова, я тебя об этом не просил! А ты, — он снова повернулся к солдату, — отдай, говорю! Вон, даже человек подтверждает!..
Я некоторое время не мог сказать ни слова, потом плюнул и пошел дальше, стараясь поскорее покинуть места, где свободно разносились визгливый голос грубияна и спокойный голос стражника, никакие доводы не воспринимающего в доказательство.
Выпитое вино потихоньку действовало; или, может, это установка давала о себе знать, — я потихоньку хмелел. Идти по прямой становилось все затруднительнее, но ориентацию я не терял. Интересно, сумею ли вернуться в гостиницу или придется заночевать в канаве? Такой вопрос развеселил меня, и я тихонько захихикал.
— Гляди-ка, алкаш, — сказал кто-то справа. — Чой-то он тут делает?
— Гуляет, — ответили слева, — неужто не видно?
— Га, гуляет. А чой-то ему тут гулять?
— А чо бы и не погулять?
— Дык нельзя вить, без пропуска-то.
— А мы ему щас пропуск быстро сварганим.
— Пр-равильно, щас и сварганим. Эй, мужик, денежки есть?
Я огляделся. Из теней выступили три еще более темные тени, при пристальном рассмотрении превратившиеся в громил человеческого роду.
— Вот так всегда, — простонал я, — ну нет, чтобы гномы или, на худой конец, тролли. Нет ведь, всегда, всегда человеки. Вам шо, делать неча?
— Как это неча? А чой-то, по-твоему, мы тут делаем?
— Уф-ф… На неприятности нарываетесь.
Грабители расхохотались.
— Да ты, брат, шутник, — покровительственно хлопнул меня по плечу один. — А мы шутников не любим, берем с них больше, чем с прочих.
Другой громила с ходу врезал мне кулаком в живот. Я послушно согнулся и, сожалея о выпитом, обрызгал ему ботинки. Бандит не успел отскочить. Остальные двое заржали над оплошностью дружка. Он же, разъярившись, врезал мне еще сильнее и отскочил. Я снова застонал, надеясь, что правильно имитирую звуки боли, которые следует издавать в таких случаях.
Четыре сильные руки швырнули меня в тень, к стене. Двое удерживали, третий начал шарить по карманам, пока не нащупал кошель.
— Ого! — присвистнул он, взвесив его на ладони. — Ты эльфа ограбил? Что тут? Неужели золото?
Он развязал шнурок и высыпал часть содержимого на ладонь. И ахнул. Двое других посмотрели и тоже ахнули. В смутном свете звезд многоцветными бликами переливались драгоценные камни. Обомлел и я — никак бы не подумал, что ношу в кармане такое богатство. Откуда оно?
Грабитель осторожно ссыпал камни обратно в мешочек и крепко завязал шнурок. Потом кивнул дружкам:
— Кончайте его.
Один вытащил нож.
Я начал действовать.
Легкое движение плеч — двое столкнулись лбами, причем с такой силой, что отлетели друг от друга на прежнее расстояние. Один упал на землю и остался лежать без движения, из носа обильно пошла кровь. Другой застонал и медленно осел, схватившись за голову. Главарь оторопело уставился на это безобразие, и опомнился только тогда, когда я мягко взял его за руку.
— Это — мое, — сказал я, вынимая из его руки мешочек и засовывая обратно за пазуху. — Не лазь без спросу, куда не просят.
— Не, ты чой-то, — в ужасе забормотал главарь, — я же… я же это… не хотел… мы же только пошутить… — Рука медленно продвигалась к поясу.
Я дождался, когда болван выхватит нож, поймал и неторопливо сжал кисть. Послышался хруст костей. Грабитель сильно побледнел; от шока он не смог даже ничего сказать. Только клокочущий хрип вырвался из горла.
— Это уже совсем лишне, — ласково произнес я, подхватывая выпавший кинжал и аккуратно засовывая обратно — за пояс бандита. — Так ведь и порезаться можно. С ножичками играть нехорошо. Запомни.
Я отпустил несчастного. Он тут же упал на колени, прижал руку к груди и начал ее убаюкивать. Для него сейчас не осталось ничего важнее.
Первый бандит зашевелился, и я порадовался, что не убил его. Совесть не будет мучить. Второй блевал в сторонке, широко расставив ноги. Я полюбовался на сценку и пошел дальше. Вдруг стало дурно и муторно. Вернулся хмель, куда-то исчезавший на время потасовки. Я, пошатываясь, шел по улице, и вид у меня был явно устрашающий, ибо несколько зверомордых личностей, попавшихся навстречу, отшатнулись и поспешили освободить дорогу.
Ночной Кму нравился уже меньше. Хотя атмосфера, насыщенная эмоциями и жизнью, сохранялась, такие вот пошлые грабители, не способные даже успешно убить человека, портили все впечатление.
Странный тип привлек внимание. Он стоял у фонарного столба и вовсю колотил по нему кулаком. При этом громко кричал:
— Эй, жена, открой! Открой, жена, хуже будет!
Я, шатаясь, подошел, недоуменно взирая на столб. Какая жена?
— Эй, лубезный, — с трудом выговорил я. Меня везло… — Ты че, сбрендил? Где твой дом?
Мужик повернулся ко мне. У него оказалось очень характерное лицо, — нечто среднее между эльфийским и человеческим. Уши имели мочки, но заострялись кверху. Широкий нос был атрибутом человека, но миндалевидная форма глаз, тонкие губы и острый подбородок — признаками эльфа. Я заинтересовался было этими особенностями, однако мужик дохнул в лицо жутким перегаром, и я опьянел окончательно. Стало наплевать на все различия между эльфами и людьми.
— Не видишь, домой хочу попасть? Жена не пущает.
— Ась? Не пущает? Ща пустит. Айда вдвоем.
— Айда.
Мы вместе начали греметь по столбу кулаками и вопить разную чушь, я при этом здорово развлекался. Из окон соседних домов послышались ругательства и угрозы.
Где-то в верхней части столба открылась маленькая дверь, квадратик света осветил место, на котором мы стояли. В дверной проем высунулась заспанная голова миниатюрной эльфийки.
— Опять напился, — сварливо пропищала она. — Да еще мало того, в верзилу превратился. Как же я тебя, горе ты мое луковое, сейчас буду наверх затаскивать?
Мужик пьяно улыбнулся, с обожанием глядя на мелкое существо. Я застыл подобно соляному столпу. Даже до одурманенных алкоголем мозгов дошло, что такого не может быть.
— Ну-ка, давай, живо уменьшайся! Кому сказала!
Мужик послушно повернулся кругом, чуть не упал, что-то невнятно пробормотал — и быстро съежился в размерах… Он стремительно уменьшался, и от исходящей от него энергии воздух моментально нагрелся. Впрочем, прохладный ночной ветер тут же сдувал жар… Мужик достиг размеров лилипутки и остановился на этом. Сверху скатилась веревочная лестница, по которой, резво перебирая ручками и ножками, быстро спустилась карлица. Она схватила мужа, закинула себе на спину, где он тут же уснул, счастливо пуская слюни, и понеслась вверх по лестнице аки по ровной дороге. Не успел я глазом моргнуть, как она свалила мужа в кучу за порогом и повернулась закрыть дверь.
— А ты, — погрозила она мне кулачком, — не смей больше спаивать моего мужа, уродина горбатая!
— Но… — Дверь захлопнулась, свет погас, никаких признаков лилипутов не осталось. — … Во-первых, я его не спаивал, а во-вторых, я не горбатый…
Я чесал нос и размышлял, действительно ли это произошло или мне все пригрезилось. Потом решил забыть о происшествии. К собственному спокойствию. Спустя минуту я сообразил, что полностью трезв. Только что был на грани поросячьего визга — и вдруг протрезвел.
Система работала.
В трактир пришлось возвращаться недалеко — гостиница нашлась в двух кварталах. Оказывается, гулял я довольно долго, концерт уже окончился, зрители разошлись, прочие посетители тоже. Усталый хозяин протирал столы тряпкой, смоченной в каком-то едком растворе. Посередине зала в застоявшемся облачке дыма, — никогда я не смогу понять, как такое возможно, — храпел Серот, хозяин осторожно обходил его, стараясь не задеть.
— Выпить есть что-нибудь? — спросил я. — И поесть?
Хозяин кивнул, и через минуту я уже уплетал картофель с жареным мясом, запивая неплохим элем.
Наевшись и пощекотав Сероту подбородок, на что тот среагировал вялым движением хвоста, я поднялся наверх и привел себя в порядок. Надо бы заглянуть к Жуле, если еще не спит.
Я не торопясь шел по коридору к Жуле, и уже хотел постучаться, когда внезапно услышал из-за двери голоса и невольно прислушался.
— Если ты уверена, продолжай в том же духе. — Голос Лема был чрезвычайно серьезным. — Я, конечно тебе ничего запрещать не буду. Но что скажет отец, когда узнает, и что он сделает — вот вопрос великий.
— Он не вспоминал обо мне с десяти лет.
— Неправда, он очень много о тебе думает. Он тебя любит больше, чем любил мать. Но ведь сама знаешь, сколько дел нужно решать каждый день. Он всегда без тяжести на сердце завершал очередной день, потому что в конце его встречался с тобой. Знаешь, сколько ты ему приносишь счастья?
— Это правда?
— Истинная.
Жуля помолчала.
— Хорс нужен мне, я люблю его. Он тоже любит меня.
Ах, как приятно оказалось услышать эти слова! Я вдруг понял, что некоторое напряжение, причиной имевшее слабую неуверенность в чувствах девушки ко мне, отпустило.
— Если он твой избранник, Жюльфахран, то должен знать. Не скрывай сейчас, потом может оказаться поздно. Представь его потрясение…
— Он узнает! Я скажу. Только… позже. Позже. Господин Лем…
— Да?
— Как там отец?
— Ха! Как может чувствовать себя человек, у которого украли дочь? Конечно, сразу все силы бросил на ее поиски и спасение. Разумеется, тайно. Ну ладно, Серот на недельке слетал, известил о том, что непутевая дочь сбежала от похитителей и нашлась сама. Он ждет тебя, Жюльфахран. Он женоненавистник, но тебя обожает. Странный человек твой отец.
— Мы все здесь странные, — тихо произнесла Жуля.
— Да, — согласился Лем. — И то верно.
Он покряхтел немного. Мне почему-то пришло в голову, что Лем на самом деле очень стар, и молодой облик — всего лишь маска, скрывающая под собой существо древнее, мудрое и беспощадное…
— Знаешь, мы все чуть с ума не сошли, когда ты пропала. Лишь через день стало известно, что случилось. Твой отец послал во все стороны гонцов, вскоре выяснилось, что похитители двинулись в сторону Кахту. Наверняка они поехали бы дальше.
— Да, на Пустоши.
— Я так и думал. Значит, Кахтугейнис тут ни при чем. Тем более, что он с готовностью отправился на поиски. Потом Твоер мне сообщил, что какой-то бродяга вызволил из рук его бандитов красивую девицу и увез. Я едва успел попасть на дорогу, чтобы перехватить вас по пути. Но сопровождать все время не мог — ты же знаешь законы мира… В общем… Жюльфахран, не представляешь себе, как я рад, что с тобой ничего не случилось.
— Я тоже, Лемушка, я тоже.
Он зашумел, поднимаясь. Я опомнился и ускользнул из-за двери. Подслушивать нехорошо, но я же не специально! Уходя, услышал еще:
— Спасибо, Лем, ты всегда так добр ко мне.
— Не за что, Жулька. Я давно привязался к тебе, как к собственной дочери. Которой, впрочем, никогда не было.
— Папа уделял мне мало времени…
— Зато поручил воспитание мне. Поэтому постарайся больше не устраивать таких пьянств, как сегодня. Я тебе, конечно, наливал не самогон, но все равно это было чересчур много. Ладно еще, буянить не стала.
Жуля засмеялась.
— Мне алкоголь не опасен.
— Ну да, а я — балерина Королевского театра. Всю жизнь мечтал туда попасть, глядишь, может, умирающую вохепсу сыграть удастся… Жуля, даже величайшие колдуны не могут осилить действие зелья, а только побывавшие в Похмелье. Таких же совсем мало, и уж ты там явно не была. Так что поосторожнее с этими… напитками.
— Хорошо, Лем.
— И… — поэт немного помедлил, — все-таки будь поосмотрительнее с Хорсом. От этого зависят ваши судьбы. И не только ваши.
— Я уже сказала…
— Да-да, конечно. Ну ладно, пойду.
Я едва успел прикрыть за собой дверь, как мимо торопливо простучали каблуки Лема. Немного помедлив, я выглянул в коридор. Никого. Тем не менее, лучше немного переждать. Не стоит ставить Жулю в неловкое положение.
Что все-таки означал этот разговор? Кто такой он, кто она? Какое положение в обществе занимает Лем, что вызывает тихую панику у довольно высокопоставленных особ? И зачем скрывает это? Я размышлял и не мог найти ответа. Потом решил: со временем все образуется. Не следует силой вырывать секреты у других, если они не хотят. Когда придет время, Жуля раскроется передо мной вся. Лем расскажет правду. А если не придет — что ж, значит, не заслужил. Пока же… Что голову ломать? От меня, конечно, многое зависит. Можно и потребовать объяснений. Можно пойти вперед, не обращая ни на кого внимания, по идеологическим трупам соперников и друзей. Но… Овчинка выделки не стоит. Преданность близких стоит того, чтобы ею дорожить. И заслужить ее ох как непросто.
Я вышел в коридор и тихо закрыл комнату. Неслышно ступая по темным доскам пола, прошел к заветной двери и осторожно постучал.
— Кто там? — донесся голос Жули.
— Это я, Хорс.
— Хорс?
Дверь открылась, Жуля схватила меня за руку и быстро втащила в комнату. Я обнял девушку, она порывисто обвила руками шею и крепко прижалась ко мне.
— Я уж думала, ты не придешь, — прошептала Жуля, блаженно жмурясь и принимая нежные поцелуи. — Я так соскучилась…
— Я тоже, — сказал я и опустился на колени перед девушкой, обнял ее за талию и прижался щекой к упругому животу, ощущая сквозь тонкую ткань дыхание. Жуля погладила по слегка отросшим волосам и тоже встала на колени. Мы тихонько засмеялись, не удержали равновесия и упали на пол.
— О Хорсик, я так люблю тебя, — шепнула Жуля мне в шею.
Я заглянул в ее зеленые глаза.
— Почему взгляд у тебя то черный, то карий, то голубой… то зеленый?
— Правда? Ты заметил?
— Давно уже. Мне это нравится, но я не могу понять, что оно значит.
— Это значит… Это значит, что я — колдунья.
— Вот те раз. Кто?
— Ну… Чародейка.
— И давно? — поинтересовался я.
— С детства, — сообщила Жуля, пряча лицо у меня на груди.
— Это как?..
— Я слабая чародейка, — призналась девушка. — Все учителя давно плюнули на меня. Я даже огонь не могу зажигать, а ведь это самое первое умение мага. Все, на что хватает — слегка действовать на других, побуждая их к тем или иным поступкам. Конечно, если и получается, то очень редко.
— А… — я вдруг почувствовал подозрение, — на меня ты действовала?
Жуля помолчала.
— Да, — ответила она наконец как-то отчужденно и отодвинулась. Видимо, ее обидел мой вопрос. — Да. Тогда, в пещере, когда я тебя туда приволокла, ты едва дышал, трясся так, словно кто-то насыпал в еду трясучку, а жаром можно было согреть целый взвод. Я голая влезла к тебе в постель и пыталась лечить, призывая магию. Я почти ничего не умею, но пыталась — как могла. Да, я использовала на тебе волшебство. Если не нравится — можешь уйти. Выбирай.
— Милая моя, — ласково сказал я, обнял Жулю и смахнул с ее щеки непрошенные слезы. — Как же может это не нравиться? Ты спасла мою жизнь, и уже не один раз. Я долго не мог понять, почему обнимать тебя кажется таким знакомым и желанным делом… Теперь понимаю. Не обижайся. Улыбнись. Если обидел, прости дурака. А магия… Разве это плохо? Ты можешь то, на что не способны многие другие — это же прекрасно! Ну же! Где твоя веселость?
Жуля улыбнулась, прикоснулась губами к моей щеке, снова улыбнулась. Отчужденность прошла, словно ее и не было, и я возблагодарил всех богов мира, какие только там есть, что миг неловкости миновал…
Я лежал на спине, Жуля сверху, положив подбородок мне на грудь и обняв за шею. Руки обвивали ее талию, бережно прижимая девушку ко мне, словно я опасался, что она сейчас исчезнет.
— Я люблю тебя, — сказал я, глядя Жуле в глаза. Девушка блаженно улыбнулась. — Люблю смотреть, как ты улыбаешься. Люблю твое лицо, рот и щеки, твой подбородок, твои вечно меняющиеся глаза и маленькие уши. Я люблю, когда ты веселая, когда грустная, когда веселишься или сердишься. — Жуля скорчила гримаску, но не выдержала и снова расплылась в улыбке. — Я люблю твои ямочки в уголках губ, твои волосы и шею. И никому тебя не отдам.
Я притянул Жулю выше, так, чтобы мы оказались лицом к лицу, и поцеловал. Слова стали лишними. Просто ненужными.
Потом, много позже, мы заснули в полном блаженстве, ощущая себя в мире со всем и каждым, и прежде всего — друг с другом.
Чем не идиллия?
Век бы так…
Но с раннего утра начался переполох.