МАСТЕРА ЭВОЛЮЦИИ

I

СОЛНЦЕ СЕЛО полчаса назад. Теперь в окне каморки Ласло Кадика сиял чужой город, морозно-синий на фоне черного неба. Многоэтажные здания в форме ульев, построенных не руками человека, светились собственным внутренним светом.

Поближе вдоль улицы тянулись тонкие, пьяные стрелы фонарных столбов с прозаическими желтыми шарами на вершинах. Между ними и всем окружающим собралась темнота, темнота с угловатыми формами, геометрия нищеты.

Кадику нравилось это зрелище, когда ночами чернота Земных Кварталов, казалось, сливалась с черным небом, словно одно было продолжением другого — кулак космоса, ударивший по поверхности планеты. Кадик тогда ощущал, что он не одинок, не изолирован и забыт, что существует еще некая связь сквозь бесчисленные световые годы Галактики между ним и тем, что он потерял.

И в то же время это скупое зрелище подавляло его. Ночью Город, казалось, смыкается вокруг Земных Кварталов, словно стены тюрьмы.

Кварталы: шестнадцать квадратных кварталов, две тысячи триста человек, трех рас, четырех религий, восемнадцати национальностей — остатки рода человеческого в Галактике вплоть до самой Капеллы.

Кадик почувствовал, как свежеет ночной ветерок. Он глянул вверх на морозное пламя звезд, высунув голову из окна, затем закрыл ставни и повернулся к освещенному лампой столу с грудой непрочитанных книг, бумагами, тубусами.

Кадик был человеком среднего роста, широкоплечий, с выпуклой грудью, резкими чертами лица и копной черных седеющих волос.

По улице прошел, спотыкаясь, пьяный, монотонно ругаясь, сделал паузу, чтобы плюнуть в сточную канаву, и, наконец, ушел.

Кадик не обращал внимание — обычное дело. Он встал спиной к окну, ни на что не глядя, его широкие пальцы машинально набивали табаком трубку. Зачем я мучаю себя, каждую ночь глядя из окна? — спросил он себя. Это же просто юношеская сентиментальность. Но он знал, что так будет и впредь.

Из окна донеслись какие-то звуки, слабые на расстоянии. Они становились все громче. Внезапно Кадик поднял голову, повернулся и бросился снова открывать ставни. Там кто-то кричал.

На улице ничего не было видно, должно быть, что-то происходило на Кванг-Чоуфу или Вашингтоне. Пока он слышал, шум усиливался — неразборчивый вой толпы.

По лестнице застучали торопливые шаги. Кадик подошел к двери, убедился, что она заперта, и стал ждать. В дверь тихонько поскреблись.

— Кто там? — спросил он.

— Ли Фэр.

Кадик отпер дверь и приоткрыл ее. Перед ним с полуприкрытыми глазами стоял китаец, его верхняя губа почти не прикрывала торчащие, как у грызуна, передние резцы.

— Господин Сеу говорит, пожалуйста, придите.

Не дожидаясь ответа, он повернулся и стал спускаться по лестнице в темноту.

Кадик снял куртку с крючка на стене, на секунду остановился, взглянул на запертый ящик стола, где хранился древний автоматический пистолет тридцать второго калибра и две полные обоймы, потом нетерпеливо покачал головой и вышел.

Ли ждал его внизу. Увидев Кадика, он рысцой выскочил на улицу.

Кадик догнал его на углу Афин и Бразилии. Они свернули направо, к двум кварталам Вашингтона. На углу Вашингтона и России увидели небольшую толпу дерущихся. Действовали они не очень активно, а когда Кадик подошел, то увидел, что драться продолжают лишь несколько задир, и то без всякого энтузиазма. Остальные бесцельно переминались с ноги на ногу, некоторые вытирали слезящиеся глаза, другие согнулись почти пополам, непрерывно чихая. Несколько человек неподвижно лежали на тротуаре.

Сквозь толпу шли три стройных китайца. На лицах у них были белые хирургические маски, закрывавшие нос и рот, каждый нес полиэтиленовый пакет, из которого то и дело брал пригоршню темного порошка и бросал его широким движением сеятеля. Теперь Кадик видел, что воздух полон плавающих крупинок. Пока он смотрел, двое последних драчунов, пошатнувшись, уцепились друг за друга, дружно чихнули и, кашляя, двинулись в разные стороны.

Ли на мгновение взял его за рукав.

— Сюда, мистер Кадик.

Сеу стоял в дверях мэрии, почти перегораживая их своим объемистым животом. Он приветствовал Кадика ленивым забавным жестом толстой руки.

— Привет, Мии, — сказал Кадик. — Вы, как всегда, эффективны. Снова пришлось перчить?

— Да, — ответил мэр Сеу Мин. — Мне очень не хочется тратить перец понапрасну, но, думаю, ведер с водой было бы на сей раз недостаточно. А может быть, они сделали бы только хуже.

— С чего все началось?

— Пара Русских поймали Джима Лунга, крадущегося к мадам Мэй. — лаконично сказал толстяк, его проницательные глаза мерцали. — Я рад, что вы пришли, Ласло. Я хочу, чтобы вы встретились с важным гостем, прибывшим сегодня после обеда кораблем Ктишев. — Он чуть повернулся, и Кадик увидел, что позади него стоит какой-то человек. — Мистер Харквей, могу я представить вам мистера Ласло Кадика, одного из наших ведущих граждан? Мистер Кадик, Джеймс Харквей, прибывший сюда с миссией от Лиги Малых Народов.

Кадик обменялся с гостем рукопожатием. У Харквея было бледное лицо, свойственное ученым, приятно выглядевшее, с напряженными темными глазами. Он был молод, лет двадцати пяти. Кадик машинально классифицировал его, как относящегося ко второму поколению.

— Я очень надеюсь, — сказал Сеу. словно только что что-то узнал, — вы не будете возражать, если я на время возложу на вас свои обязанности хозяина, Ласло? И если, конечно, мистер Харквей тоже не будет против? Это прискорбное происшествие…

— Конечно, — сказал Кадик.

Харквей кивнул и улыбнулся.

— Превосходно. — Сеу протиснулся мимо Кадика, затем повернулся и взял его за руку, привлекая поближе к себе. — Позаботьтесь об этом дураке, — прошептал он, — и, ради бога, держите его подальше от салунов. Рэк тоже в городе. Я должен быть уверен, что они не повстречаются.

Он широко улыбнулся и ушел вместе с появившимся откуда-то Ли Фэром.

Мимо с ошарашенным видом прошел молодой китаец с текущей из глубокой раны на щеке кровью. Кадик отошел от дверей, повернулся и показал рукой на улицу, где молодые люди Сеу клали жертв драки рядком на тротуаре и загружали их в «скорую помощь».

— Я полагаю, Сеу нашел для вас место переночевать? — спросил Кадик Харквея.

— Да. он устроил меня в своем доме. Возможно… мне не хотелось бы стать обузой…

— Вы не будете обузой. Чем вы хотели бы заняться?

— Ну, я хотел бы встретиться с кем-нибудь, если не слишком поздно. Может, мы могли бы где-нибудь выпить, где обычно встречаются люди?.. — Хардвей вопросительно глянул вдоль улицы на светящуюся вывеску, на которой по-русски и по-английски было написано: «МАЛЕНЬКИЙ БИ. ВИНА И ЛИКЕРЫ».

— Только не там, — сказал Кадик. — Это штаб Русских, и боюсь, сейчас они могут быть немного несдержанными. Я думаю, лучше было бы пойти в кафе-кондитерскую Чона Юина.

— Хорошо, — сказал Харквей, все еще глядя на улицу. — Кто эта девушка? — внезапно спросил он.

Кадик поглядел в ту же сторону. Врачи Московиц и Перейра уже вышли на сцену, отбирая тяжелые случаи, требующие госпитализации, и с ними была стройная темноволосая девушка в униформе медсестры.

— Это Кэти Берджесс, — сказал он. — Дочь одного из наших именитых горожан. Я познакомил бы вас, но сейчас неподходящее время. Завтра, вероятно, вы увидитесь с ней.

— Она очень симпатичная, — сказал Харквей, позволяя вести себя по улице. — Замужем?

— Нет. Она была помолвлена с одним из наших молодых людей, но ее отец отказал ему.

— О-О!.. — протянул Харквей. — Политические разногласия?

— Да. Юноша присоединился к активистам. А отец — консерватор.

— Это очень интересно, — пробормотал Харквей и через секунду спросил: — У вас их здесь много?

— Активистов или консерваторов? А может, симпатичных девушек?

— Я имел в виду консерваторов, — ответил Харквей, слегка порозовев. — Я знаю, что активистское движение здесь сильно — именно поэтому меня и послали. Мы считаем их опасными.

— Я тоже, — сказал Кадик. — Нет, консерваторов здесь немного. Берджесс — единственный настоящий фанатик. Между прочим, если вы встретитесь с ним, то должны кое-что иметь в виду.

Харквей задумчиво кивнул.

— Он так зациклен на своих идеях?

— Вы должны не касаться кое-каких тем, — буркнул Кадик и через секунду добавил: — Он убедил себя, по крайней мере, ведет себя так, что мы — доминирующая раса на этой планете, и что ниори — стоят ниже нас в социально-экономическом плане. Он не потерпит высказываний, что это не так.

Харквей снова торжественно кивнул.

— Это трагедия, — сказал он. — Но все вполне понятно. Некоторые старики просто не могут приспособиться к нашему истинному положению в Галактике.

— Таких, как он, практически, мало.

Харквей задумчиво поглядел на него.

— Мистер Кадик, я не хочу, чтобы вы сочли это за недовольство. но по вашим замечаниям я понял, что вы не согласны с Лигой Малых Народов.

— Нет, — сказал Кадик.

— Моту^; я спросить, каковы ваши политические воззрения?

— Я нейтрален, — ответил Кадик. — Аполитичен.

— Надеюсь, — вежливо сказал Харквей, — вы не обидитесь, если я спрошу — почему? Ведь даже мне уже очевидно, что вы умный и способный человек.

Вам очевидно все. устало подумал Кадик, кроме того, что вы не хотите замечать.

— Не думаю, что нашего Шалтая-Болтая можно снова собрать, мистер Харквей.

Харквей пристально поглядел на него, но промолчал. Затем он взглянул на вывеску' над освещенными окнами, куда они шли.

— Это и есть то место?

— Да.

Харквей продолжал смотреть на вывеску. Над надписью по-английски: «КАФЕ-КОНДИТЕРСКАЯ ЧОНА ЮИНА» и повторением ее иероглифами, стояли значки:

\/\\Х\ VXII

— Странный алфавит, — сказал он.

— Но очень эффективный. Он основан на различных наклонных черточках. — Он показал на вывеску пальцем. — Считая каждое крестообразное пересечение за один такт, здесь восемь тактов. Если использовать лишь двухтактники, мы получим двадцать восемь возможных комбинаций. Обычно используются шестнадцать самых изящных и к ним добавляют еще двадцать семь черточек с тремя тактами, чтобы довести знаки до сорока трех — по одному на каждый звук в их языке. Поэтому этот письменный язык полностью фонетичен. Но на пишущих машинках ниори только восемь тактов. — Кадик взглянул на Харквея. — Так что совершенно точно, что ни одна черточка не похожа на другую. И в этом есть определенная красота. — Он сделал паузу. — Разве вы до сих пор не поняли, мистер Харквей, что все, что делают наши хозяева, будет более разумно и более чувствительно, чем наши собственные версии?

— Я приехал из Per Отея, — ответил Харквей. — У них гам нет никаких визуальных искусств и письменного языка. Но я понял, что вы имеете в виду. И что же говорится на этой вывеске — то же самое, что и по-английски?

— Нет, здесь написано: «Юньдживо Рен Трактру Риз». «Трак-тру Риз» можно перевести с ниори как «гостеприимный дом» — так они называют все наши кафе, рестораны или пивнушки.

— А что значит «Юньдживо Рен»?

— Это их версия «Чунг кво жень» — по-китайски это означает «китайский». Сначала они так всех нас называли, потому что большинство первых эмигрантов были из Китая. Но теперь они перестали нас так называть, когда поняли, что не всем нахМ это нравится.

Кадик открыл дверь.

В большом зале за круглыми столиками сидели несколько чужаков. Кадик наблюдал за лицом Харквея и увидел, как расширились его глаза. Он явно впервые увидел ниори.

Они были высокие и прямые. Их анатомия даже отдаленно не напоминала человеческую. У них было шесть конечностей — две для передвижения, и четыре для прочей деятельности. Тела их были покрыты бледной оболочкой, растущей неправильными секциями, так что по ширине промежутков между броневыми пластинами можно было судить о возрасте ниори. Но в первый раз никто на это не обращал внимания. Всех завораживали два пылающих фиолетовых глаза, широко расставленных на голове, похожей на шлем, и поразительно красивые рисунки на гладких раковинах лиц — синие на бледно-сливочном, как пластинки древнего фарфора. И все также видели гребни — изогнутые, прозрачные выросты, даже в освещенном помещении пылавшие внутренним синим, морозным светом. Ни один ниори никогда не мог остаться в темноте.

Кадик повел Харквея к двери в дальнем конце зала.

— Поглядим, кто есть в задней комнате, — сказал он. — Обычно в это время там собирается небольшая компания.

Задняя комната была освещена более ярко, чем зал. В центре, перед рядом пустых кабинок, стоял длинный стол. На одном его конце сидели три человека с чайными чашками и миской орехов между ними. Когда вошли Кадик с Харквеем, они вскинули головы.

Господа, — сказал Кадик. — могу я представить вам мистера Харквея, который приехал к нам с миссией от Лиги Малых Народов? Мистер Берджесс, отец Эксаркос, мистер Флинн.

Все трое обменялись рукопожатиями с Харквеем. Отец Эксаркос дружелюбно улыбался, лица других были насторожены. Священнику было за пятьдесят — седой, с впалыми висками, высокими надглазными дугами и квадратным, подвижным ртом. Говорил он на английском со странной примесью французских и греческих слов.

— Пожалуйста, садитесь… Я понимаю, мистер Харквей, что ваш первый вечер здесь оказался не слишком приятным. Надеюсь, остальное время вашего пребывания окажется лучше.

Берджесс фыркнул, но не так громко, чтобы можно было счесть это за грубость. Лицо у него было приятное, даже солидное, вот только раздраженное выражение слегка портило общее впечатление. Он был на несколько лет моложе священника, грузный, ширококостный, немного сутулый. Впалые щеки показывали, что он прилично похудел.

Лицо Флинна было эмоциональным, но хорошо управляемым. Прищуренные, непроницаемые глаза профессионального игрока, поджатые губы показывали лишь поверхностные эмоции.

— Вы планируете остаться надолго, мистер Харквей? — вежливо спросил он.

— Это зависит, мистер Флинн, от… прямо говоря, от того, какой прием мне здесь окажут. Не стану пытаться скрыть от вас, что я здесь в роли политического пропагандиста. Я хочу убедить как можно больше людей, что движение Малых народов — единственная надежда рода человеческого. И я если я обнаружу, что на это есть какие-то шансы, то останусь здесь настолько, сколько это будет необходимо. Если же нет…

— Боюсь, в этом случае вы недолго пробудете здесь, мистер Харквей, — сказал Берджесс.

Голос его был спокоен, но ноздри дрожали от скрытого гнева.

— Что заставляет вас так считать, мистер Берджесс? — спросил Харквей, поворачиваясь и пристально глядя на него.

— Ваша программа, насколько я ее понимаю, — ответил Берджесс, — стремится поставить человечество наравне с различными расами ящериц, жуков и прочих паразитов. Не думаю, сэр, что вы отыщите здесь много сочувствующих ей.

— Рад сказать, что, совершенно не по вашей вине, но все же вы ошибаетесь, — заявил Харквей. — Мне кажется, вы ссылаетесь на программу правого крыла Лиши, которая доминировала несколько последних лет. Верно, что за этцт период линия ЛМН вела к постепенной интеграции людей — и других оказавшихся в меньшинстве рас. — в объединение планет, на которых они живут. Но теперь это позади. Левое крыло, к которому я и принадлежу, на последних выборах Лиги одержало решающую победу.

Опять, подумал Кадик. Я должен был ожидать, что это животное с двумя задницами все перевернет с ног на голову.

— Наша программа, — искренним тоном говорил тем временем Харквей, — отклонила доктрину ассимиляции, как биологическую и культурную нелепицу. Мы заявляем, — и при достаточной поддержке это возможно, что Человечество должно вернуться на родину, чтобы возродить Землю и сделать ее автономным, цивилизованным членом Галактического Сообщества. Конечно, мы понимаем, что это гигантское предприятие, и что нам потребуется помощь от других рас Галактики… Вы что-то хотите сказать, мистер Берджесс?

— То, что вы говорите, вполне понятно, мистер Харквей, — с горечью сказал Берджесс. — Но ведь вы предлагаете нам всем убраться домой, поджав хвост, уничтожив великую галактическую империю Земли, отдав ее на растерзание чужакам. Не думаю, что вы найдете большую поддержку этим идеям.

Харквей прикусил губу и бросил на Кадика взгляд, который, казалось, говорил: «Вы меня предупреждали, но я забыл». Затем он повернулся к Флинну, который, улыбаясь, так пристально рассматривал сигару, словно ничего не слышал.

— А какова ваша точка зрения, мистер Флинн?

Игрок дружелюбно взмахнул сигарой.

— Можете вычеркнуть меня, мистер Харвей. Мне и так неплохо. У меня нет ни малейших причин желать любых изменений.

— А вы, отец? — повернулся Харквей к священнику.

Грек пожал плечами и улыбнулся.

— Со всем уважением, я желаю вам удачи, — ответил он. — Но боюсь, что никакие физические действия не могут помочь Человеку решить его дилемму.

— Если я кого-то оскорбил, — внезапно вмешался Берджесс, — то могу и уйти.

Харквей на секунду уставился на него, что-то прокручивая в голове, затем сказал:

— Конечно же, нет, мистер Берджесс, пожалуйста, даже не думайте так. Я уважаю ваши взгляды…

Берджесс уставился на него с оскорбленным видом.

— Я понимаю, — с трудом выдавил он, — что нахожусь здесь в меньшинстве…

Отец Эксаркос похлопал его по руке и что-то пробормотал. По лицу Берджесса было видно, как он борется со своими эмоциями. Потом он встал и сказал:

— Нет-нет… не сегодня вечером. Я слишком расстроен. Пожалуйста, извините меня. — Он кивнул головой и вышел из комнаты.

Наступила короткая тишина.

— Я сделал что-то не так? — спросил Харквей.

— Нет, нет, — ответил отец Эксаркос, — это не ваша вина. Вы ничего такого не сделали. Вы должны извинить его. Он — хороший человек, но перенес слишком много страданий. После смерти его жены, умершей от какой-то болезни во время голода, понимаете… он слегка не в себе.

Харквей кивнул, выглядя более старым и одновременно более человечным, чем за секунду до этого.

— Если бы только мы могли повернуть время вспять, — сказал он. — и снова собрать Шалтая-Болтая, как вы недавно выразились, мистер Кадик, — он улыбнулся присутствующим. — Не стану больше пропагандировать вас сегодня вечером, — оставлю это для встречи на завтра. Но я надеюсь, что некоторые из вас придут на нее.

Отец Эксаркос поднял брови.

— Вы планируете встретиться завтра с общественностью?

— Да. Есть еще трудности с местом собрания — мэр Сеу сказал мне, что Ратуша уже заказана на ближайшие шесть дней, — но я уверен, что сумею найти подходящее место. Если будет необходимо, проведу собрание на открытом воздухе.

Рэк. подумал Кадик. Рэк обычно остается в городе не дольше двух-трех дней. Сеу пытается держать Харквея в узде, пока тот не уедет. Но это не сработает.

Краем глаза он заметил, что в дверях появилась какая-то темная фигура, и сначала подумал, что это вернулся Берджесс. Но это был не Берджесс. Это был приземистый, кривоногий человек с широченными плечами и длинными руками, одетый в кожаную куртку и мягкое военное кепи. Кадик замер, кинув на Эксаркоса предупреждающий взгляд.

Приземистый небрежно прошел к столу, чуть заметно кивнул Флинну и проигнорировал остальных, кроме представителя ЛМН.

— Ваше имя Харквей? — спросил он.

— Верно, — ответил Харквей.

— Я получил для вас сообщение, — сказал приземистый, — от Лоуренса Рэка, командующего Объединенным Земным Космическим Флотом.

— Земной Космический Флот был распущен двадцать лет назад. — сказал Харквей.

Приземистый вздохнул.

— Так вы хотите услышать сообщение или нет?

— Давайте.

Ноздри Харвея побледнели, челюсти крепко сжались.

— Получите. Вы планируете провести здесь собрание общества любителей паразитов, не так ли?

Харквей собрался было ответить, но приземистый внезапно потянулся через стол и тыльной стороной ладони нанес ему такой сильный удар по губам, что Харквей полетел на пол, перевернув стул.

— Не делайте этого, — сказал приземистый, повернулся и вышел.

Кадик и Флинн помогли Харквею подняться. Глаза его дико смотрели с бледного лица, тонкая струйка крови бежала из разбитой тубы.

— Кто это был? — шепотом спросил он.

— Его зовут Сильнейший Удар, — ответил Кадик. — По крайней мере, это единственное имя, на которое он отзывается. Он один из лейтенантов Рэка. А Рэк, как вам, вероятно, известно, лидер активистов в здешнем секторе. Извините, мистер Харквей, но я вынужден это сказать. Я должен вам посоветовать подождать с недельку, прежде чем проводить собрание. Храбрость тут ни при чем — это было бы чистым самоубийством.

Харквей слепо уставился на него.

— Собрание будет проведено, как запланировано, — сказал он и вышел, с трудом переставляя ноги.

II

МАГАЗИН БЫЛ пуст, не считая молодого Ника Пападжорджа, дремлющего за длинным прилавком. Через пластиковое окно пробивался голубоватый солнечный свет. Большая часть прилавка была в тени, но беспризорные пальчики света то тут, то там трогали подносы с драгоценными камнями, превращая их в крошечные сияющие галактики.

Двое ниори, идя под ручку, остановились перед витриной, затем продолжили путь. Как и большая часть фауны этой планеты, они были ночными созданиями и избегали яркого света бело-голубого солнца Пэлу. Для них был «поздний вечер», когда в Кварталах только начинался рабочий день. Улицы были полны туристов ниори и просто любопытных, которые глазели на выставленные в витринах раковины из Америки, Восточную глиняную посуду; ткани ручной работы, резные сувениры в подарочных коробках. В Кварталах встречались и представители других рас: паукообразные олэйди, приземистые юттисы и даже парочка громадных четвероногих вегов. Они далеко превосходили численностью немногочисленных людей на улицах. Даже в Кварталах чувствовалось, что это планета Ниори, и люди предпочитали оставаться в своих магазинах или в комнатах с затемненными окнами.

С криками пробежали два юнца. Каддик лишь уловил, как они промелькнули, но узнал их по голосам: Рэд Коркиак и Стен Элефтерис.

Детей теперь было мало, и росли они дикими. Кадик кратко подумал, на что должен походить ребенок, родившийся в этом микромирке и не знавший ничего другого. Он тут же забыл эту мысль. Это был один из многих других предметов, на которых он постоянно тренировал мозги, чтобы не закисали.

Быстрым шагом вошел Сеу и тут же направился в заднюю часть магазина. Его обычно спокойное лицо выглядело взволнованным, на широком лбу блестели бусинки пота, хотя утро выдалось прохладное.

— Садитесь, — сказал Кадик. — Вы видели Арана Сидха?

Сеу сделал отрицательный жест.

— Ничего. Это неприятно, но ничего. Все как обычно: он рассказывает мне, что произойдет, а я должен справиться с этим сам. Он все знает, но, по их законам, ничего не может сделать.

— Когда-нибудь это плохо кончится, — сказал Кадик.

— Да. Когда-нибудь. Ласло, вы должны что-нибудь сделать с Харквеем. Иначе его убьют нынче вечером, и вонь поднимется отсюда до Сириуса. Я должен был разрешить ему использовать Ратушу — а то он готов проводить собрание где-нибудь на улицах при свете факелов. Попытайтесь еще раз, пожалуйста. Ваш этнический фон ближе к нему, чем мой. Мне кажется, он уважает вас. Возможно, даже читал ваши книги. Если кто и может убедить его, так только вы.

— Что он сказал, когда вы разговаривали с ним в последний раз?

— Упрямый буйвол, — вздохнул Сеу. — Его мозг весь из мыла и гранита. Он сказал, что это вопрос принципа. И тогда я понял, что ничего не могу поделать. Когда англо-сакс говорит о принципах, можно разворачиваться и идти домой. Он не станет вооружаться и не отложит собрание. Мне кажется, он хочет стать мучеником.

Кадик вздрогнул.

— Может, и хочет; Вы виделись с Рэком?

— Нет. Флинн притворяется, что не знает, где он.

— Это весьма странно. И как вы думаете, какие у него причины врать?

— В основном, он боится Рэка, — сказал Сеу. — Он сотрудничает с ним — они используют друг друга, — но вы же знаете, что это брак по расчету. Флинн знает, что Рэк сильнее его, хотя бы потому, что Флинн — всего лишь аморальный индивидуалист, а Рэк — фанатик. Мне кажется, он считает, что это дело может стать крахом Рэка, и очень хочет этого. — Сеу встал. — Мне нужно идти. Так вы поговорите с ним?

— Конечно, — сказал Кадик. — Боюсь, что это не поможет, но я поговорю с ним.

— Хорошо. И потом сообщите мне.

Сеу кивнул и вышел.

Ник Пападжордж встрепенулся и принялся полировать высокую, рифленую серебряную вазу.

— Ник, — попросил Кадик, — сходите узнайте, где сейчас мистер Харквей. Если он не занят, спросите, не сделает ли он нижайшее одолжение и зайдет ко мне. Если нет, то просто вернитесь и скажите, где он: я сам пойду к нему.

— Конечно, мистер Кадик, — сказал Ник и вышел.

Кадик уставился на поднос с неотсортированными драгоценными камнями на столе перед собой. Он помешал их указательным пальцем и отделил изумруд, два аквамарина, большую бирюзу и звездный сапфир. Это было все, что он имел в самом начале — драгоценности умершей жены, которые он пронес по всей Европе в те времена, когда ломоть хлеба стоил дороже, чем все драгоценные камни в мире. За сапфир он купил проезд на корабле чужаков, а остальные камни отложил про запас, сначала в центре беженцев на Альфале, затем здесь, на Пэлу. Теперь он стал преуспевающим импортером с чистым доходом, эквивалентным десяти тысячам фунтов в год.

Но богатство было прахом. Он обменял бы все это на единственный ломоть хлеба, который ел на Земле, еще не погрязшей в варварстве.

Это просто импульс, сказал он себе. Импульс и остатки любопытства. Это — единственные причины, по которым у меня еще варят мозги. У Берджесса свои фантазии, хотя они терпят крах время от времени. У Флинна душевных переживаний не больше, чем у шакала. Рэк, как сказал Сеу, просто фанатик. Но что поддерживает остальных из нас? Что?

В дверях снова потемнело, и вошел Харквей, сопровождаемый Ником. Ник махнул рукой в заднюю часть магазина, и Харквей, улыбаясь, пошел туда. Его нижнюю губу покрывала блестящая фиолетовая короста.

Кадик поздоровался с ним и предложил ему кресло.

— Как мило с вашей стороны, что вы пришли. Надеюсь, я не прервал вашу работу?

Харквей натянуто усмехнулся.

— Нет, я только закончил обедать, когда меня нашел ваш парень. До вечера мне больше нечего делать.

Кадик пристально поглядел на него.

— Я вижу, вы все-таки побывали в больнице.

— Да. Доктор Московии подштопал меня.

Почему, спросил себя Кадик, представитель ЛМН выглядит таким веселым? И ему тут же показалось, что он понял, почему.

— А как мисс Берджесс? — деликатно спросил он.

— Да, — смущенно ответил Харквей и немного помолчал. — Она… утонченная женщина, мистер Кадик.

Кадик стиснул широкие ладони, положив локти на подлокотники кресла.

— Простите меня, — сказал он, — за то, что вторгаюсь в личные темы. Действительно ли я прав, считая, что вы чувствуете больше, чем легкий интерес к мисс Берджесс? — Пожалуйста, — добавил он, помолчав. — У меня есть причины интересоваться этим.

Выражение лица Харквея не изменилось.

— Да, это так.

— И вы думаете, что она испытывает к вам такие же чувства? Харквей немного помолчал.

— Я думаю, да. Надеюсь на это. Ведь это так, мистер Кадик?

— Мистер Харквей, скажу вам напрямик. Мисс Барджесс уже потеряла одного возлюбленного, без всякой вины со своей стороны, и этот опыт не дал ей ничего хорошего. Она, как вы сказали, утончена. Она красива, но не является сильной личностью. Вы думаете, будет справедливо, если вы дадите ей снова такие же переживания, позволив убить себя нынче вечером?

Харквей откинулся на спинку кресла.

— О-о!.. — протянул он. — Так вот в чем дело. — Он усмехнулся. — Я думал, что ее отец разорвал их отношения из-за политических пристрастий ее молодого человека. И я собирался сказать вам, что мистер Берджесс нашел меня нынче утром и принес извинения за вчерашнее. Сказал, что он очень сожалеет, и так далее. Он очень приличный человек, знаете ли. — Он помолчал, потом серьезно продолжил. — Но теперь о другом. Я благодарен за ваше участие, но, боюсь, не могу с вами согласиться. — Он сделал нетерпеливый жест. — Я не пытаюсь играть в благородство, но мое дело кажется мне важнее, чем моя жизнь. Боюсь, это все. Мне очень жаль.

Еще один фанатик. подумал Кадик. Либеральный фанатик. Всех я их уже повидал. Вслух он сказал:

— Попытаюсь привести еще один аргумент. Сеу объяснил вам, насколько сомнительно наше положение здесь, на Пэлу?

— Он говорил об этом.

— Ниори приняли нашу маленькую колонию после серьезных колебаний. Любой акт насилия, происходящий здесь, ослабляет наше положение, потому что снабжает дополнительными аргументами ту группировку, которая хочет выселить нас с этой планеты. Это вы понимаете?

В глазах Харквея сверкнула боль.

— Мистер Кадик, то же самое происходит по всей Галактике, всюду, где существуют наши мельчайшие колонии. Моя организация пытается заняться решением этой проблемы в масштабе Галактики. Я не утверждаю, что мы непременно преуспеем, я предоставляю вам право сомневаться в том, что наша программа правильная. Но мы должны хотя бы попробовать. Между прочим, мы хотим избавиться от активистов по той же причине, о которой вы только что упомянули. И простите меня за повторение очевидного, но именно командующий Рэк будет ответственен за этот акт насилия, если он вообще произойдет, а никак не я.

— И вы думаете, что ваша смерть от его руки станет более сильным аргументом, нежели мирное собрание?

Харквей с сожалением покачал головой.

— Я не уверен, что во мне отыщется столько храбрости, мистер Кадик. Я просто надеюсь, что со мной ничего не произойдет. Но я знаю, что престиж Лиги в здешнем секторе падет, если я позволю Рэку запугать меня. — Он встал. — Вы будете на собрании?

— К сожалению, да, — Кадик тоже встал и протянул ему руку. — Всего наилучшего.

Он смотрел, как молодой человек уходит, чувствуя себя очень старым и очень усталым. Он заранее знал, что этим все кончится, и провел эту беседу лишь по просьбе Сеу. Теперь он оказался вовлеченным во все это, он позволил себе почувствовать укол любви и жалости к еще одной потерянной душе. Такие чувства были всегда разрушительными — они давали лишнюю нагрузку на его и без того хрупкое сердце.

Актовый зал в городском здании был полон, хотя Харквей не прилагал особых усилий, чтобы разрекламировать встречу. Он знал, подумал Кадик, что угрозы Рэка будет более чем достаточно.

Здесь не было ни женщин, ни детей. Зато был Флинн и многочисленный контингент его служащих — игроков, сутенеров, официантов и уличных драчунов — по большей части из Русских. Сюда не пришли почти все китайцы, так же, как и Берджесс. Многие из тех, кого знал Кадик, склонялись на сторону ЛМН, еще больше было нейтралов. Собравшиеся разделились почти поровну за и против Харквея. Если он уже так тронул их за живое, то мог, пожалуй, сбить Кварталы с пути. Это была бы, конечно. бессмысленная победа, но сам Харквей думал иначе.

По залу пронесся ропот и шум, когда вошел Рэк в сопровождении еще трех человек — Сильнейшего Удара, еще одного молодца по кличке Гаечный Ключ и молодого Тома Де Граса, который когда-то был помолвлен с Кэти Берджесс. На несколько секунд шум замер, когда они заняли места у стенки, затем снова возобновился. Харквей и Сеу все еще не появились.

Затем Кадик увидел, как все начали поворачиваться к входу, и, тоже повернувшись, увидел, как Сеу протискивает свое чрево между рядами и садится на свободное место.

Лицо толстяка было вежливо непроницаемым, но Кадик понял, что что-то произошло.

— Что случилось? — спросил он.

Губы Сеу дрогнули. Он с вежливым интересом оглядел толпу.

— Его похитили, — радостно сказал он, чуть шевеля губами. — Он связан и находится в безопасном месте. Собрание сегодня не состоится.

На Сеу смотрели со всех сторон. Затем кто-то, сидящий через несколько рядов, окликнул:

— Где Харквей, мэр?

— Не знаю, — вежливо солгал Сеу. — Мы договорились, что встретимся уже здесь. Он сказал, что у него есть еще одно дело. Вероятно, он уже идет сюда. — Под ропот зала он снова повернулся к Кадику. — Мне не хотелось делать это, — сказал он. — Рано или поздно это создаст проблемы, возможно, не меньшие, чем если бы Харквея убили. Но я должен был выбрать из двух зол. Как вы думаете, Ласло, я правильно поступил?

— Да. Но мне… жаль, что вы не сказали этого раньше.

Сеу улыбнулся, его тяжелое лицо на секунду сделалось открытым и доверительным.

— Если бы я сказал, то вы не были бы таким убедительным, когда уговаривали Харквея.

Кадик улыбнулся про себя. Потом устроился на стуле, смакуя облегчение, которое испытал, узнав, что Харквей сегодня не умрет. Последние дни почти неощутимо росла напряженность, и Кадик чувствовал редкое, мимолетное удовлетворение, когда что-то разрядило ее.

Он видел, как мэр посмотрел на часы. Толпа все больше волновалась. Еще несколько минут, и Сеу встанет и объявит, что собрание отменяется. Затем все разойдутся.

Сеу уже вставал, когда новая волна голосов прокатилась по залу. Кадик увидел, как люди поворачиваются и встают, пытаясь заглянуть через головы соседей. Сеу произнес одно острое слово, стиснув рукой подлокотник.

Кадик встал. Кто-то шел по залу, но он не видел, кто именно.

Вставшие уже начали садиться. И Кадик, наконец, увидел, как по проходу, глядя прямо перед собой, оскорбленно выдвинув нижнюю челюсть, с кровавой царапиной от скулы до подбородка. шел Джеймс Харквей.

Он поднялся на сцену, оперся обеими руками о низкую трибуну и обвел взглядом собравшихся. Послышался скрип стульев и покашливание, затем воцарилась полная тишина.

— Мои друзья… и враги, — начал Харквей.

По залу пробежали смешки.

— Некоторые мои враги не хотели, чтобы я провел это собрание, — продолжал Харквей. — Некоторые мои друзья чувствовали то же самое. Фактически, оказалось, что никто не хотел, чтобы это собрание состоялось. Но вы все равно собрались здесь. И я тоже здесь. — Он выпрямился. — Интересно, почему так получилось? Может быть, потому, что, независимо от наших различий, мы все в одной лодке… в спасательной шлюпке. Да, — с серьезным видом кивнул он, — именно в спасательной шлюпке — все мы оказались вместе, чтобы выжить или умереть, и мы не знаем, что делать, как направиться к ближайшей суше, которая даст нам прибежище. Какой избрать путь, чтобы совершить безопасную посадку? Чтобы обрести мир и честь для нас и наших детей? Обрести безопасность, обрести счастье? — Он раскинул в стороны руки. — Есть миллионы путей, которыми мы могли бы следовать. В галактике миллиарды планет! Но всюду, куда ни ткнись, мы обнаруживаем чуждую землю, чуждую культуру, чуждых существ. Всюду, кроме одного-единственного направления. Да, правда, что наш корабль — наша родная планета Земля, гибнет, тонет. Но она еще не потонула. Есть еще шанс, что мы можем вернуться и возродить Землю, сделать ее тем, чем она была — а затем продолжать развиваться! Продолжать, пока мы не сделаем Землю более сильной, более счастливой, более мирной, пока мы не сможем с гордостью занять свое место в Галактике и сравняться с любой обитающей в ней расой.

Он знал, что захватил лишь половину внимания собравшихся. Они смотрели на него, слушали то. что он говорит, но головы аудитории были немного повернуты туда, где сидел Рэк со своими людьми.

— Все мы знаем, — продолжал Харквей, — что цивилизация Земли рухнула, треснула, как яичная скорлупа. Разбилась, и мы можем никогда-не собрать ее заново. Но если мы ничего не станем делать, то это за нас не сделает никто. Представьте, что мы обратились к другим расам Галактики и сказали…

— Мы продадим вам души, если вы предоставите нам кусочек своей техники! — прервал его спокойный баритон.

Рэк встал — высокий, мускулистый, худощавый, с выступающими скулами и рыжими, тронутыми сединой, волосами, падающими на лоб из-под козырька фуражки. Короткая кожаная куртка была наброшена на плечи, как плащ. Сощуренные глаза были серыми и холодными, рот прямой, стиснутый в жесткую линию.

— Вы хотите, чтобы мы это сказали паразитам, не так ли, мистер Харквей?

Харквей чуть сгорбился, точно боксер, и четко произнес:

— Разумные расы Галактики не нечистая сила, мистер Рэк. и им не нужны наши души.

Рэк проигнорировал обращение «мистер».

— Но они потребуют от нас определенных гарантий взамен своей помощи, не так ли, мистер Харквей?

— Разумеется, — ответил Харквей. — Гарантий, которые одобрил бы любой разумный человек. Например, гарантии, что больше не повторится Инцидент Альтаира, когда горстка маньяков на двух кораблях уничтожила тысячи мирных граждан Галактики без малейшей провокации с их стороны. Возможно, вы помните это, мистер Рэк. Возможно, вы были там.

— Я там был, — небрежно сказал Рэк. — Было раздавлено примерно пятьсот тысяч паразитов. Мы бы сделали эту работу и лучше, но у нас кончились боеприпасы. Однажды мы истребим их всех, и будет вселенная, пригодная для жизни людей. А тем временем, — он оглядел аудиторию, — мы собираемся строить корабли. Мы уже строим их. Не с разрешения паразитов под присмотром тех же паразитов. Тайком. На планете, которую они никогда не отыщут, пока наши корабли не выплеснуться из нее, как икра из рыбы. И когда настанет тот день, мы раздавим их всех, вплоть до последнего щупальца и последнего когтя.

— Вы закончили? — спросил Харквей, дрожа от сдерживаемого гнева.

— Да, я закончил, — устало сказал Рэк. — И вы тоже. Вы предатель, Харквей, самый гнусный червяк, грязный предатель рода человеческого из всех, что когда-либо рождались. Спускайтесь со сцены. Идите сюда.

— Я приехал сюда, — сказал Харквей, обращаясь к залу, — чтобы попытаться убедить вас в своей правоте, попросить вас рассмотреть мои аргументы и решить все самим. Этот человек хочет уладить все силой и предубеждением. Кто же из нас больше заслужил право называться «человеком»? Если вы слышали, что он сказал, то можно ли потом винить ниори, если они решат закрыть даже это маленькое убежище, которое дали вам на своей планете? Вы хотите получить Вселенную, утонувшую в крови?

— Сильнейший Удар, — спокойно сказал Рэк.

Приземистый встал, улыбаясь, достал из кармана складной нож, раскрыл его и глянул на сцену.

И в мертвой тишине раздался еще один голос.

— Нет! — произнес он.

Это был, потрясенно понял Кадик, Том Де Грас. Юноша встал и переместился за спину Рэка — никто не успел шелохнуться, чтобы остановить его. Его квадратное, почти юношеское лицо застыло от напряжения, в руке был большой пистолет.

Кадик почувствовал, как что-то проснулось в нем, что просыпалось всегда в те моменты, когда один из его собратьев делал нечто неожиданное, а Кадик всегда жадно интересовался человеческими мотивами.

Де Грас стал сторонником Рэка по убеждению, отрезав все прошлые связи. И, что еще более важно, он поклонялся Рэку с преданностью, на которую способны лишь фанатики. И то, что случилось теперь, было все равно, что Петр вдруг бросил бы вызов Христу.

Все трое, казалось, очень долго стояли неподвижно. Сильнейший Удар, замерший перед Де Грасом, переместив тяжесть на одну ногу, немного вытянул вперед ладонь и придерживал нож большим пальцем. Он был напряжен, ожидая лишь слова от Рэка. Но Рэк стоял, словно забыл о времени, глядя на Де Граса через плечо Сильнейшего Удара. Четвертый, Гаечный Ключ, — сплошные хрящи и кости, и вообще, похожий на труп с серо-седыми волосами, — начал было вставать, но Рэк положил руку ему на плечо и силой заставил опуститься на место.

Кэти Берджесс, подумал Кадик.

Это был единственный ответ. Де Грас, разумеется, знал, что произошло между Харквеем и девушкой. В Кварталах невозможна никакая тайная частная жизнь. Столпившиеся в этом тесном гетто, все люди плавали в эмоциях друг друга. И Де Грас, очевидно, был готов бросить все, что имело для него значение, лишь бы не причинить боль Кэти Берджесс.

Это что-то же говорит о людях, подумал Кадик… Недостаточно, никогда недостаточно, потому что лишь мимолетными вспышками появляется благородство человека, который является лишь частью скотской толпы — однако, во тьме брезжит лучик света.

— О чем ты, Том? — наконец, заговорил Рэк.

Глаза юноши внезапно наполнились болью, но он твердо сказал:

— Я имею в виду, не трогайте его, капитан.

Вокруг них возникло медленное движение. Сидящие рядом люди медленно вставали и старались отойти подальше. Скрипели стулья. Кто-то резко и громко кашлял.

Рэк все еще глядел через плечо Сильнейшего Удара прямо в лицо Де Грасу.

— Хорошо, — медленно произнес он.

Рэк повернулся, все еще с застывшим выражением лица, и направился к выходу. Сильнейший Удар последовал за ним, бросив через плечо скептический взгляд на Де Граса. Гаечный Ключ замыкал процессию.

Де Грас расслабился медленно, словно с большим усилием. Он убрал пистолет, секунду поколебался и пошел за остальными. Широкие плечи его поникли.

Чей-то кашель грянул с новой силой, заглушая скрип стульев и стуком шагов, когда люди начали вставать со своих мест и направляться к выходу. Харквей и не пытался остановить их.

У Кадика, идущего к выходу вместе с остальными, было много о чем подумать. Он видел не только мотивы Де Граса, но и Рэка, проявившего чисто человеческое сочувствие. И этого Кадик никогда не ожидал увидеть.

— В таких случаях, — сказал Флинн, сощуривая серые змеиные глазки и улыбаясь, — я почти готов поверить в Бога.

Отец Эксаркос вежливо улыбнулся, но ничего не ответил. Они с Кадиком сидели в задней комнате Чона Юиня полчаса спустя после собрания. Сеу сначала был с ними, но вскоре уехал. Чуть позже двенадцати к ним присоединился Флинн.

— Я имею в виду именно нынешний случай. — посмеиваясь, продолжал Флинн. — Был Харквей, как ягненок для резни, и маленький Де Грас, вставший на пути мясника. И Рэк отступил. — Он покачал головой, по-прежнему улыбаясь. — Рэк отступил. Ну, и как вы можете объяснить это, господа, кроме как руки Божией?

Приходилось терпеть этого человека, который обладал в Кварталах самой большой властью, даже больше власти Сеу, хотя временами это было нелегко.

Сегодня Флинн был особенно раздражающим, потому что Кадик был вынужден согласиться с ним. Оставалось загадкой: почему Рэк не завершил уже начатое?

Был понятен Де Грас, который действовал по велению чувств. Но объяснять тем же самым поступок Рэка было просто невозможно. У него, разумеется, тоже были чувства. Но все они направлялись в одно русло: судьба рода человеческого и лично Лоуренса Рэка. Де Грас был в том возрасте, когда сильные чувства подвижны и могут легко менять направление, когда человек сегодня мог планировать убийство, а завтра уйти в монастырь. Но Рэк всегда был стоек и целеустремлен, как корабельное орудие.

— Он должен размякнуть, — говорил тем временем Флинн. — Размякнуть — это старый-то Рэк! Что это, как не Рука Господня? А каково ваше мнение, отец Эксаркос?

— Мистер Флинн, — вежливо ответил священник, — с тех пор, как я приехал жить на эту планету; мои мнения о многих вещах изменились. Я больше не читаю, что Бог или человек столь же просты, как я когда-то думал. Раньше у нас было слишком мелкое мышление — наше понимание многих вещей ограничивалось Землей и теми кусочками небес, что мы могли видеть из окна. Наверное, прежде я попытался бы ответить на ваш вопрос в рамках «да» или «нет». Я бы сказал, что считаю, что командор Рэк внезапно был охвачен приступом человеческих чувств, или сказал бы, что думаю, будто командора Рэка коснулась Длань Господня. А может быть, я отказался бы отвечать, потому что даже тогда я не считал, что Господь вмешивается в мелкие грехи таких людей, как командор Рэк. Но сейчас я бы сказал, что не уверен, можно ли вообще ответить на ваш вопрос. Я думаю, мы понимаем еще слишком мало, чтобы быть в состоянии ответить на него. Может, через несколько сотен или тысячу лет… Вселенная гораздо больше, мистер Флинн, нежели мы считали. Мы говорили о вечности и бесконечности все равно, как о времени, достаточном для того, чтобы выпить чашечку кофе, или о расстоянии от нашего отеля до ближайшей автобусной остановки, потому что это были пробные камни нашей культуры, того, что Слешлер называет фаустовской культурой. И при всей нашей ужасающей слепоте и гордыне, мы считали, что понимаем эти слова. Теперь я постигаю, что ничего-то мы не знали и не были достойны обсуждать дела Вечности. Я всего лишь верю, что когда-нибудь мы все же станем достойными.

Флинн слегка усмехнулся.

— Ну. отец, это лучшее оправдание за отказ от ответа, которое я когда-либо слышал. — Он затянулся сигарой, прищурив глаза и скривив губы. — Кстати, это в наши дни таковы ортодоксальные настроения? А что думает по этому поводу Римский Папа?

— Патриарх. — пробормотал отец Эксаркос. — А точнее, Вселенский Патриарх, потому что есть еще три других.

— Правильно. Патриарх, я все время забываю. Что же он думает о вечности и бесконечности, отче? Согласен ли он с вами?

Отец Эксаркос распростер руки, его лицо сморщилось в улыбке.

— К сожалению, нет. Ни он, ни другие Патриархи, ни Папа Римский римской церкви. Жаль, но я думаю, что Землю покинула слишком маленькая часть человечества, даже если собрать всех вместе эмигрантов. Конечно, верно, что в некотором смысле мы, те, кто эмигрировал, взяли с собой культуру умирающей Земли, но в количественном отношении мы слишком маленькая, слишком незначительная частица, по сравнению с теми, кто остался. Так что. хотя здесь нам открылись новые способы понимания, мы похожи на бесплодных мутантов — мы несем в себе семена великих деяний, но они умрут вместе с нашими телами. И, увы, земная церковь больше не может надеяться служить целям просвещения. Она консервативна теперь более, чем когда-либо, потому что ее роль — сохранять и ждать.

— Другими словами, — сказал Флинн, — вы не считаете, что то, из-за чего умирает Земля, было дано нам за наши грехи. Вы думаете, это к лучшему, что столько людей смогли сделать то, что сделали мы. Верно?

— О, нет, — сказал отец Эксаркос. — Я полагаю, что. как вы сказали, Голод и Крах цивилизации были Божиим наказанием. Я слышал много теорий о причинах Краха, но среди них не было ни одной, которая не обращалась бы, в конце концов, к безумию Человека, к его жестокости и слепоте.

— Ну, — сказал Флинн, — простите, отец, но если вы полагаете, что это дано нам в наказание, то что вы делаете здесь? Там, — он дернул головой так, словно Земля висела за его правым плечом, — люди живут как животные. Чикаго, где я раньше жил, превратилось в каменные джунгли с голозадыми мусорщиками, бродящими по нем}'. Если вас не доконает грязь и болезни, то какой-нибудь бандит расколет вам голову. или вы столкнетесь с волками, а то и гризли И если не произойдет ничего этого, то вы можете прожить до староста в сорок лет, когда будете счастливы умереть.

Он перестал улыбаться. Флинн, подумал Кадик, описал свой собственный, личный ад.

— Так что, — продолжал Флинн, — если вы захотите назвать это карой, я не стану с вами спорить. Но если вы верите в это, то почему не остались там, на Земле, вместе с остальной частью населения?

А он действительно хочет знать, подумал Кадик. Он начал с попыток дразнить священника, но теперь стаи серьезен. Было странно видеть Флинна, испытывающего муки совести, но Кадик не очень-то был удивлен. Большинство моралистов, каких он знал, были гангстерами вроде Флинна, в то время, как хорошие люди, каких он опять-таки знал, вроде отца Эксаркоса, казалось, беспечно не испытывали никаких мук совести.

— Мистер Флинн, — серьезно сказал священник, — Я считаю, мы тоже наказаны. Возможно, даже больше, чем другие. Мексиканский поденщик, индийский феллах, крестьянин в Китае или Греции живет так же, как жил его отец. Вряд ли он может осознавать, что Землю постигла кара. Но я думаю, ни один житель Кварталов не может забыть об этом хотя бы на час.

Флинн пристально посмотрел на него, затем что-то проворчал, раздавил сигару в пепельнице и встал.

— Пойду-ка домой, — сказал он. — Спокойной ночи. — И вышел.

Кадик и Эксаркос некоторое время посидели, спокойно беседуя, затем вышли вместе. Улицы были пусты. Позади них и слева, поскольку они направились к перекрестку, сияли над темными человеческими зданиями призрачным синим светом улья ниори.

Священник жил в небольшой квартирке на третьем этаже на углу Бразилии и Афин, один, поскольку его жена умерла еще десять лет назад. Кадику быстрее было бы пройти напрямик через Чехословакию, но он пошел с другом к Бразилии.

Когда они свернули за угол, Кадику показалось, что он услышал позади какой-то шум. Он оглянулся, но улица с закрытыми ставнями витринами магазинов и слепыми лестничными площадками, была пустынна. Синий свет от ульев ниори заставлял тротуары мерцать, словно залитую лунным светом воду, а двери и окна казались бассейнами тьмы.

И снова послышались звуки, слабые, но безошибочные звуки ударов, а затем стон боли.

— Подождите, Астереос, — сказал Кадик и бросился по улице.

Преступления в Кварталах были редкими, — а у ниори вообще не существовало никаких преступлений, — но ссоры были постоянными. взрывы старой вражды и даже мелкие вендетты, и в любое время какая-нибудь из них могла охватить все Кварталы.

На бегу Кадик шарил в кармане в поисках фонарика — маленького фонарика, изделия ниори, который он купил почти двадцать лет назад и с тех пор еще ни разу не менял батарейку: Голубовато-белый луч осветил дверной проем — пустой, другой — пусто, тогда вниз по лестнице, ведущей в подвал. У основания лестницы, подняв руки, чтобы загородиться от яркого голубого света, сидел на корточках парень, которого Кадик вначале и не узнал.

— Кто ты? — резко спросил он. — Элефтерис? Джорциак? Что ты тут делаешь?

Он переместил луч и заметил еще одну фигуру темную, неподвижную, лежащую в ногах юноши.

Когда луч фонарика перестал светить ему в глаза, парень опустил руки. И Кадик узнал его, когда увидел квадратное лицо и услышал хриплый от избытка каких-то эмоций, голос:

— Уходите отсюда, мистер Кадик…

Эго был Том де Грас.

— Сверху, с улицы, послышались неровные шаги.

— Ласло, — раздался задыхающийся голос священника, — я иду вам на помощь.

Но Кадик молча глядел на темную фигуру, валявшуюся у ног Де Граса. Еще до того, как лучик света переместился на окровавленное лицо, он уже знал, кто там лежит: Джеймс Харквей.

Он снова переместил луч фонарика. В поднятой руке Тома было что-то тупое и темное.

— Это вы, Том? — спросил Кадик, чувствуя себя усталым и больным.

— Что вам нужно? — завопил парень. — Убирайтесь отсюда, вы, два старых веника, пока я не разбил вам головы!

— Ладно, Астереос, — сказал Кадик, не оборачиваясь. — Этот молодой герой только и способен, что нападать в темных переулках.

Он передал священнику фонарик, снял куртку, обернул ее вокруг руки и стал спускаться в подвал.

— Осторожнее там, Ласло.

Кадик не ответил. Идя на Де Граса с поднятой, как щит, рукой, он заговорил твердым голосом:

— Ваш отец был хорошим человеком. Он возлагал на вас большие надежды. И кто вы теперь? Убийца? Трус, бьющий в спину?

Де Грас, все еще загораживаясь от света, внезапно наклонился и поднял руку, чтобы ударить лежавшую на полу темную фигуру. Кадик едва успел броситься на него, сбил на землю, так что его удар пришелся по камням возле головы Харквея.

Де Грас пошатнулся и опомнился. Лицо его было диким в синеватом свете, глаза блестели, рот кривился.

— Сегодня я даже гордился вами, — сказал Кадик. — Вы сделали нечто по-настоящему человеческое. А что теперь? Неужели Рэк…

— Заткнитесь! — заорал Де Грас, сжимая кулаки. — Заткнитесь о Рэке, просто заткнитесь! Да вы должны быть рады чистить его ботинки, старая вешалка!

Он замолчал, тяжело дыша, и уставился в темноту под ногами.

Кадик переступил через тело Харквея и двинулся на Де Граса, высоко подняв руку. Парень нанес удар, но без размаха, поэтому не сильный. Кадик принял его на обернутую курткой руку, а открытой ладонью второй руки ударил пария по губам.

Голова Де Граса дернулась. Он издал невнятный звук и снова бросился на Кадика. Кадик опять заблокировал удар, шагнул вперед и прижал Де Граса к задней стенке подвальной лестницы. Кадик на пятьдесят фунтов весил больше него, поэтому посчитал парня беспомощным, схватил его запястье, сжимавшее дубинку, а свободной рукой снова хлопнул Де Граса по лицу. Он был сердит, и удар оказался не легким. Голова парня мотнулась, колени подогнулись.

Кадик стал колотить его захваченной рукой о стенку, пока дубинка не упала в синюю лужицу света на полу. Тогда он осторожно развернул Де Граса, не давая ему наступить на тело Харквея, и повел вверх по ступенькам.

— Ласло, я так волновался за вас, — сказал старый священник, фонарик в его руке дрожал. — Вы не должны были…

Кадик провел молодого человека несколько шагов по тротуару, затем отпустил. Тот стоял, шатаясь, ошеломленный. Гнев Кадика уже исчез, осталась лишь усталость и мрачное предчувствие.

— Идите и скажите Рэку, — сказал он, — что «старая вешалка» отняла у вас оружие.

Он повернулся и пошел за Эксаркосом, который уже стоял на лестнице, с тревогой держа фонарь и не осмеливаясь перестать освещать Де Граса. Оглянувшись, Кадик увидел, как молодой человек, шатаясь и сгорбившись, уходит по улице.

Эксаркос стал на колени возле неподвижного тела и со свистом втянул воздух сквозь зубы при виде распухшего, окровавленного лица. Его тонкие старческие пальцы ощупали рубашку Харквея. Через секунду он сказал:

— Жив.

— Есть переломы?

— Я так не думаю… нет. Но он ужасно избит. Нам нужно отправить его в больницу.

— Нет. — сказал Кадик. — Слишком опасно.

Он секунду подумал, тяжело дыша. Освещенная синим улица была пуста.

— Помогите мне взвалить его на спину, Астереос.

— Вы думаете, они бы напали на него в больнице?

— Я в этом уверен, — проворчал Кадик, поднимая не приходящего в сознание человека и ставя его вертикально.

Старый священник удержал его, прижав к стене, пока Кадик поворачивался. Взяв Харквея за запястья, Кадик, присев, затащил его тело себе на спину, затем понес вверх по лестнице.

— Больше всего меня ужасает. — сказал идущий за ним священник. — что это был именно Де Грас! Весь всего лишь несколько часов назад…

— Я знаю, — пропыхтел Кадик. — Но, видите ли, это была аномалия, Астереос. А рано или поздно, Вселенная всегда исправляет аномалии. — Он раздраженно мотнул головой, потому что струйки крови, как ползущие насекомые, щекотали ему шею.

Они затащили Харквея в заднее складское помещение магазинчика Кадика и положили на импровизированный матрас из рулонов упаковки. Тот тяжело дышал и по-прежнему не приходил в себя.

— Похоже на сотрясение, — сказал Московиц полчаса спустя. — Здесь ему не место, но придется пока оставить здесь. Перетаскивать его было бы худшим, что можно сделать.

— Вы знаете не хуже меня, Арнольд, — сказал Кадик, — что мне придется куда-то его перевезти, и как можно скорее. Мы принесли его сюда только на время, здесь они станут искать в первую очередь.

— Если вы решите перевезти его, он может умереть, — сказал Московиц, с сердитым щелчком закрывая свой чемоданчик.

— Если не стану, то он точно умрет.

Широкое, смуглое лицо Московица выглядело сердитым и расстроенным.

— Просто смешно, — сказал он. — У нас должна быть настоящая полиция, а не группа подростков с перцем. Вооруженные мужчины. — На мгновение он встретился с безмолвным, пристальным взглядом Кадика, затем вздохнул и поднял чемоданчик. — Делайте, что хотите, — сказал он. — А мне нужно вернуться в больницу;

Кадик выпустил его, сначала удостоверяем что на улице никого нет. Московиц был надежным человеком, одним из по-настоящему самоотверженных людей, каких когда-либо знал Кадик. Московиц, как и любой другой, знал, что Кварталы не могут рисковать, вступая в открытый конфликт, но ему было стыдно и больно, что приходится отказывать раненому в госпитализации из страха перед Рэком…

Эксаркос, утомленный и потрясенный, ушел домой, чтобы выспаться. Кадик опять заглянул к Харквею, затем вернулся к двери и стал ждать. Он связался с Сеу по маленькой телефонной сети земного типа еще до того, как вызвал Московица. Что же задержало его?

Но тут он увидел две стройные фигурки, идущие мимо витрин. Они несли что-то длинное и тонкое. Кадик рассмотрел их через стекло и впустил внутрь. Это были Роберт Ван и маленький Ли Фэр.

— Простите, что мы так долго, — сказал Ван, проскальзывая в дверь. — Когда мы пришли в больницу за носилками, там были два человека Рэка. Тогда мы спустились в морг и взяли вот это.

«Это» было семифутовым рулоном холстины и кожи с ремнями и застежками.

— Но это же для трупов, — с отвращением сказал Кадик.

— Знаю, но это лучшее, что мы смогли достать. Голову мы оставим открытой. Где он?

— В задней комнате, — махнул рукой Кадик. — Куда вы его понесете?

— У моего дяди Лина есть запасная кровать. Не волнуйтесь.

Они все по-быстрому сделали, пронесли свою ношу через заставленный товарами магазин и исчезли.

Кадик, с резко упавшим настроением, остался в торговом зале, уныло глядя на витрины, слабо блестевшие в свете уличных фонарей. Он всегда верил в символы и предзнаменования, и ему очень не нравилось, что Харквея вынесли отсюда на носилках для трупов. Последнее время ему казалось, что все в Кварталах тайно договорилось напоминать ему о смерти. Кругом была вонь гниения… Но он устал, вероятно, поэтому так и думал. Как только закончится дело с Харквеем, он выпьет стакан кальвадоса и ляжет спать.

Его пальцы сами собой нашарили в кармане куртки кисет и трубку. Он набил трубку и раскурил ее, черпая утешение в знакомых действиях.

Высокое желтое пламя спички на миг ослепило его. Когда же спичка погасла, Кадик увидел, что стеклянная дверь потемнела от стоявших за нею фигур.

Дверная ручка злобно задергалась.

Сердце Кадика быстро забилось. Мигая, чтобы глаза поскорее привыкли к темноте, он разглядел, что за дверью стоят двое мужчин, а через секунду к ним присоединился и третий.

Пытаясь мыслить спокойно, Кадик сымитировал замешательство. беспомощно взмахнув сгоревшей спичкой в одной руке, а трубкой в другой. Потом он сунул трубку в рот, а спичку убрал в карман. Один из стоящих за дверью был Сильнейшим Ударом — его обезьяноподобные плечи почти заполняли дверной проем. Позади него виднелся скелетообразный силуэт второго лейтенанта Рэка, которого звали Гаечный Ключ, а имя третьего Кадик не знал. Кадик принялся возиться с замком, пытаясь оттянуть время.

Сильнейший Удар вытащил из кармана ветровки пистолет и ударил им по стеклянной двери. Стекло полетело внутрь, забрасывая Кадика осколками. В правой руке у него вспыхнула острая боль.

Сильнейший Удар пинком очистил дверной проем от осколков — они зазвенели на полу, — потянулся, повернул ключ и распахнул дверь. Все трое окружили Кадика.

— Где Харквей? — Удар приблизил к нему вплотную свое крупное лицо, изо рта воняло.

Кадик ничего не сказал, но словно непреднамеренно глянул вверх.

— Что там наверху? — спросил Сильнейший Удар.

— Ничего, — сказал Кадик. — Мое жилье.

— Да? Гаечный Ключ, проследи за ним. Понедельник, за мной.

Он пихнул Кадика в скелетообразные руки Гаечного Ключа и скрылся в сводчатом проходе, ведущем к лестнице, сопровождаемый третьим.

Гаечный Ключ толкнул Кадика к шкафу-витрине, так что стекло задребезжало, и улыбнулся, распялив бледные губы. Кадик сдержал дыхание, прислушиваясь, не раздаются ли какие звуки из задней комнаты, но все было тихо.

Глядя на него, Гаечный Ключ стал медленно отступать, пока не наткнулся на витрину высотой по пояс, стоящую посреди торгового зала. В ней лежали прекрасные драгоценные камни, розовые опалы с Дромида в резной платиновой оправе. Гаечный Ключ, мельком глянув на них, достал из заднего кармана засаленного комбинезона гаечный ключ и разбил стекло. Убрав ключ, он сунул руку в витрину и стал выбирать самые крупные опалы. Затем, глядя на Кадика, стал по одному бросать камни в нагрудный карман комбинезона. Бледная улыбка его стала шире.

Кадик промолчал.

Через мгновение раздался стук ног, бегущих по лестнице, и в зал спустился Сильнейший Удар со своим напарником.

— Там не ничего, — прорычал он. — Все выглядит так, словно никого не было весь день. — Он подошел и собрал рубашку Кадика в кулак. — Ты шутки со мной тут шутишь?

— Это вы сами, а не я, сказали, что Харквей был здесь, — спокойно сказал Кадик.

— А это что? — внезапно спросил Сильнейший Удар, увидев разбитую витрину.

Он перевел взгляд на Гаечного Ключа, который усмехнулся и похлопал по выпуклому карману.

— Налоги, да? — проворчал Сильнейший Удар. — Ладно, Кадик…

Но тут третий, бродивший по магазину, отодвинул ширму и спросил:

— А там что?

Сильнейший Удар выругался и пошел к нему. Поколебавшись, Гаечный Ключ двинулся за ними, держа Кадика за руку.

Они столпились в дверях. Задняя комната была сначала темной, затем вспыхнул белый свет, когда кто-то нашарил выключатель. Не считая коробок с товарами, помещение было пусто, но безошибочно можно было понять, что пусто оно стало недавно.

— Слишком умный, да? — спросил Сильнейший Удар, впившись в Кадика взглядом.

Гаечный Ключ потер темное пятнышко на полу, которое тут же размазалось.

— Гляди-ка, Удар. Кровь.

Сильнейший Удар снова выругался и пошел к задней двери, сопровождаемой остальными.

Залитый синими сумерками внутренний двор был пуст. Темные окна, пустые выдвижные железные лестницы, пустые крыши. Ветерок насмешливо подхватил с земли обрывок бумаги и тут же бросил его.

Сильнейший Удар повернулся к Кадику.

— Куда ты дел его?

Кадик не ответил.

— Уиар? — печально спросил Гаечный Ключ, показывая ключ в своей руке.

— Нет, — медленно ответил тот. — Ладно, Кадик, ты считаешь себя умником. Ты получишь известие от командора.

Он повернулся и с достоинством прошел мимо Кадика. Остальные последовали за ним.

Когда они ушли, Кадик опять запер двери, чувствуя облегчение, но без малейшего оптимизма. Потом хмуро поглядел на разбитую и ограбленную витрину. Он прекрасно понимал, что это только начало. Это цена за то, что связался с дураками. Дураком был Харквей, а Кадик всегда питал слабость помогать дуракам.

С горькой уверенностью он знал, что ошибкой было бы хотя бы пошевелить пальцем ради Харквея. Но обстоятельства не дали ему выбора: бывают времена, когда человек должен стать дураком или перестать называть себя человеком.

В задней комнате квартиры Ван Лина на Кванг-Чофу Харквей оставался в коматозном состоянии. О нем заботилась Кэти Берджесс, периодически его посещал доктор Московиц, вынужденный добираться контрабандными путями, всякий раз меняя маршрут. Кадик, заглянувший через сутки после нападения, был поражен восхищенным, почти что загипнотизированным выражением лица Кэти, сидящей у кровати. Она сидела, не отрывая глаз от Харквея, положив руки на колени, не шевелилась и почти что не дышала. Она была, подумал Кадик, не как медсестра у кровати пациента, а, скорее, как паломник у святыни. Эта мысль глубоко обеспокоила его.

Наутро второго дня Кадика разбудил грохот из магазина, находящегося сразу под его каморкой. Бросившись вниз по лестнице, он обнаружил, что помещения наполнены густым черным дымом, таким плотным, что горящие лампы казались серыми призраками. Он не видел огня и не ощущал ни малейшего жара. Почти задохнувшись, он пробрался к уличной двери и снова выбил ее, наполнив крылечко осколками стекла. Он оставил дверь распахнутой, чтобы проветрить помещение, и через двадцать минут дым в магазине уже настолько рассеялся, что подтвердилось то, что Кадик знал и так: на полу лежал черный цилиндр дымовой шашки.

Стены, пол, потолок, витрины, драпировки — все было покрыто ровным слоем угольной пыли. Теперь все нужно тщательно чистить, и торговля будет потеряна, по меньшей мере, дня на два.

Драгоценные камни, выставленные на открытых местах, придется отдельно чистить и полировать, подушки из фиолетового бархата, настенные ковры и одежду, запас которой имелся в магазине, нужно обрабатывать или выбросить.

Рэк покинул Кварталы на следующий день, пробыв здесь вдвое дольше обычного. Кадик в полночь увидел, как с космодрома к северу от города взлетел его корабль, и наблюдал за бледным копьем пламени, пронзившим ночной туман. Берджесс, подойдя в этот момент к стоявшему в дверях Кадику, искоса взглянул на небо глазами, с непонятным выражением, и сказал:

— Корабль взлетает. Это случайно не судно Рэка?

— Да. — ответил Кадик.

— Ну и прекрасно. Я уверен, это большое облегчение для нас для всех. — Он подошел поближе и взглянул на Кадика в упор. — Теперь больше не нужно будет волноваться о том молодом человеке.

Мне очень жаль, что я не могу быть таким черствым, как… — неверно его поняв, огрызнулся было Кадик, но тут же осекся.

На лице Берджесса появилось неподдельное изумление.

— Так вы не знаете? — спросил Кадик. — Кэти вам не сказала?

— Не сказала мне что? — потребовал Берджесс. — Я не видел Кэти со вчерашнего дня. Да в чем дело-то?

— Харквей умер, — устало сказал Кадик. — Умер этим утром.

III

ОДИН ВОПРОС Харквея продолжал мучить Кадика последующие недели. «Вы хотели бы жить во Вселенной, залитой кровью?»

Рэк, конечно, хотел бы. Для других это была трагическая дилемма. Для них раса дошла до конца дороги, ведущей начало с доисторических времен. Каждый шаг на том пути достигался кровопролитием, а целью всегда был мир во всем мире. Этот парадокс был еще терпим, когда дорога казалась бесконечной, до того, как Земля увидела первый звездолет, и Человечество поняло, что оно не одно во Вселенной.

Человеческая цивилизация походила на некую хрупкую, прозрачную структуру, которая держалась до первого прикосновения ветерка, или на кисту, засыхающую после вскрытия нарыва. Ветры вселенной разбросали теперь Человечество, и у людей не осталось никакого способа сбежать от противоречий внутреннего характера.

Путь вперед оказался путем назад, а путь назад стал дорогой вперед.

Не было никакого мира во всем мире, кроме мира сдачи и гибели. Не было никакой победы, кроме победы хаоса.

Как заметил отец Эксаркос, было много теорий о Крахе. Говорили. что экономика Земли была разрушена межзвездным импортом, что коррозия и разруха, стершие с лица Земли целые области, имели чуждое происхождение, что Космический флот был распущен после того, как Инцидент на Альтаире сломил дух Земли. Говорили, что потоки эмиграции до и после Голода, отобрали у цивилизации слишком много обученных трудовых ресурсов, которые являлись жизненной основой Земли.

Но факт оставался фактом: Род Человеческий закончил свое существование, вымер, как неандертальцы, когда появились кроманьонцы, вымер, как волосатые айны и австралийские бушмены. Верно, что сотни миллионов человек на Земле остались жить, как жили их предки: возделывали поля, очищая их от камней, занимались кустарным промыслом, продажа изделий которого поддерживала существование в изгнании обитателей Кварталов.

Человечество уже проходило через такое средневековье.

Но теперь некуда было идти, кроме как вниз.

Если изгнанники Земли в своих гетто на сотне планет Галактики были отрубленной главой человеческой цивилизации, то все их теории, планы, политика, вихрем крутившиеся среди них, были лишь последними обрывками фантазий в мозгу обезглавленного человека.

А на Земле все эти прелаты, бароны-грабители, мелкие принцы были лишь ганглиями, выполнявшими свои механические функции в подражание разуму, и деятельность их тормозилась, ухудшалась вплоть до последней искры, которая должна неминуемо погаснуть.

Кадик перелистывал страницы рукописи, лежащей перед ним на столе. Это была последняя вещь, которую он писал и которая не будет закончена. Он перечитал ее этим утром из ностальгии или, возможно, от того самого неясного побуждения, которое заставляло его каждую ночь глядеть на звезды.

Было двадцать страниц, первая глава книги, которая должна была стать его главной работой. Заканчивалась она словами: «Единственный путь для спасения Человечества — это…»

На этом он прекратил работу, так как понял, что сознательно обманывает себя, что нет никакого такого пути. У схемы, которую он хотел предложить и развить в остальной части книги, была одна общая черта со всеми теориями, которые он разнес в пух и прах на первых двадцати страницах. Она не сработала бы.

Кадик подумал о тех призрачных, так и ненаписанных главах, и был благодарен, что они остались ненаписанными. Он хотел предложить изгнанникам собраться на какой-нибудь необитаемой планете и создать новое человечество, которому передали бы все знания старого, за исключением двух вещей: военной науки и астрономии. Им не сказали бы, даже не намекнули бы. что яркие точки на небе — это солнца, а у каждого солнца есть планета. на которых живут люди. Они росли бы, свободные от нынешнего ошеломляющего давления, они могли начать все с нуля.

Ио это был самообман умирающего. Нельзя удержать человеческие мысли в цепях. Каждая культура пробовала сделать это. и каждая культура терпела неудачу. Через десять-двадцать поколений они снова достигли бы звезд. Было бы только жестоко породить их лишь ради этого.

Кадик выдвинул ящик стола и сунул в него рукопись. При этом упала на пол свернутая записка. Кадик поднял ее и снова перечитан:

«Вас настоятельно приглашают прийти на собрание, которое состоится сегодня на Вашингтон-Авеню ровно в десять часов. На нем будут обсуждаться вопросы государственной важности».

Записка не была подписана, но подпись и не требовалась. Все и так знали, что Рэк снова появился в Кварталах после почти месячного отсутствия.

Кадик взглянул на наручные часы, сделанные на Олэйди паукообразными, многоногими существами, для которых обычные часы были слишком грубым механизмом. На циферблате этих часов были стандартные галактические цифры, соответствующие десяти часам.

Кадик устало поднялся и прошел мимо резной ширмы.

— Вернусь примерно через час, — сказал он Нику.

В доме номер восемь по Вашингтон-Авеню находилась «Малая Медведица», в половине квартала от того места, где он впервые встретился с Харквеем, и в полутора кварталах от места, где на Харквея напали. Еще две ассоциации, подумал Кадик. За двадцать лет их стало столько, что он шагу не мог шагнуть по Кварталам, взглянуть на стену или окно, чтобы не наткнуться на какие-нибудь воспоминания. И это, подумал он, еще один признак гетто: здесь тесно не только в пространстве, но и во времени.

Кадик шагнул в открытую дверь «Малой Медведицы», увидел пустые столы и чистый пол. Бармен Пилюрович ткнул большим пальцем на лестницу.

— Опаздываете, — сказал он по-русски. — Лучше поспешите.

Кадик поднялся по лестнице в большой обеденный зал второго этажа, где проводили регулярные пирушки русские и поляки. Зал был заполнен безмолвной толпой народа. В дальнем его конце, на стуле, поставленном на стол, сидел Рэк. Он прервался на середине фразы, холодно глянул на Кадика, затем продолжал:

— … или против меня. С этого времени больше не будет нейтралов. Я хочу, чтобы вы ясно поняли это. От этого будут зависеть ваши жизни. — Он помолчал и оглядел зал. — Вы все знаете, что месяц назад был казнен Джеймс Харквей. Его преступлением были действия против рода человеческого. Некоторые из вас, собравшихся здесь, тоже виновны или станут виновными в том же самом преступлении. Им мне нечего сказать. Я говорю это для других, тех, кто считает себя нейтральными. Во-первых, Новая Земля нуждается в вас и вашей преданности. Во-вторых, те из вас, кто останется на вражеской планете, несмотря на многократные предупреждения, пусть не жалеет, если эта планета войдет в число тех, на которые мы нападем. У вас есть два месяца, чтобы все обдумать и закончить ваши дела. В конце этого срока сюда прибудет корабль Новой Земли, чтобы забрать тех, кто решит улететь. Это будет последний корабль Новой Земли, и я предупреждаю вас, что после этой даты пусть никто не рассчитывает, что его повезут чужаки. — Он встал. — Я все сказал.

Собрание было закончено. Рэк ждал, стоя на столе, сунув за пояс большие пальцы рук, накинув на плечи куртку, как статуя плащ, пока толпа медленно вытекала из зала. Это было смешно, но вот смеяться почему-то никому не хотелось.

Два месяца. Почти двадцать лет Рэк причинял небольшие волнения в Кварталах, не более важные, опасные или безумные, чем еще десяток других смутьянов. Он привозил Фергюсону краденые товары — меха с Друке Юты или драгоценности с Тхона, — и Фергюсон платил ему галактической валютой, а позже перепродавал эти товары, частично здесь, на Пэлу, частично в других мирах, в двадцать раз дороже, чем платил.

Иногда за Рэком следовали молодые парни из Кварталов: к нему присоединялось по два-три человека в год. Иногда по Кварталам ходили слухи о его стычках с Галактической Охраной. Ни для кого не было тайной, что он строит на какой-то заброшенной планете военные корабли. Но теперь Кадик впервые понял, что Рэк действительно собирается начать войну со всей Вселенной.

Независимо от результатов, это означает конец Кварталам.

На лестнице было столпотворение. Кадик пробился вниз, и прошел в бар, наполненный маленькими группками людей, переговаривающихся полушепотом. Почти никто не пил.

Кто-то окликнул его по имени, затем схватил за рукав. Это был Сперос Мулайос, маленький невзрачный продавец табака, два сына которого были настоящими пьяницами.

— Мистер Кадик, скажите, пожалуйста, что вы об этом думаете? Мы должны уехать, как он велит?

К ним начали поворачиваться головы, и через мгновение Кадик оказался окружен людьми. Он почувствовал себя беспомощным.

— Ничего не могу посоветовать вам, мистер Мулайос. Откровенно говоря, я и сам еще не знаю, что буду делать.

— Я проработал тут пятнадцать лет, — сказал аптекарь Нобилио Вильянеув, — и все копил деньги. Что мне с ними делать, если я полечу на эту Новую Землю? И что будет с моей дочерью?

Кто-то пробрался к Кадику через толпу. Это был Московиц.

— Ласло! — окликнул он, — некоторые хотят создать делегацию, вернуться и задать Рэку ряд вопросов. Они попросили, чтобы я тоже пошел, но мне нужно возвращаться в больницу. То же и с Сеу у него уже шесть неотложных дел. Отца Эксаркоса здесь нет. Может быть, вы возглавите ее?.. Вот и прекрасно. До встречи.

Кадик вздохнул. Собравшиеся вокруг с надеждой глядели на него. Он подошел к стойке бара, взял пустой стакан и стал стучать им по прилавку, пока все не замолчали.

— Поступило предложение образовать делегацию, чтобы получить у командора Рэка дополнительную информацию. Вы все согласны?

Раздались утвердительные голоса.

— Ладно, — сказал Кадик. — Кого выберем?

Выбрали пятерых: Кадика, как главу делегации, Мулайоса, Чон Юиня, живописца Прокопа Векшина и секретаря городской корпорации Мартина Паса. Кадик раздал всем листочки бумаги и собрал сотню вопросов, большинство дублировавших друг друга, но несколько оригинальных. Пас взял чистый листок и сделал из них аккуратный список, затем делегация стала подниматься по лестнице.

Уже идя по ступенькам, Кадик увидел внизу Берджесса, который стоял, беспомощно озираясь. Он спустился и положил руку ему на плечо.

— Привет, Луис. Я рад видеть вас. Как там Кэти?

Берджесс слегка выпрямился.

— А… Ласло. С ней все в порядке, спасибо вам. Чувствует себя, конечно, слегка неважно, но… — голос его затих.

— Конечно, если я чем-то могу вам помочь…

— Нет-нет, спасибо, мне ничего не надо. Я думаю, время ее излечит. Куда вы идете?

Кадик все объяснил в двух словах.

— А разве вы не были на собрании? — спросил он.

— Нет, меня не пригласили. Я только что услышал о нем… десять минут назад. Может, будет лучше, если я пойду с вами наверх? По крайней мере… Но если я буду лишь помехой… — Он опять замолчал.

Кадик почувствовал себя неловко. Внезапно он вспомнил, что он уже давно видел Берджесса в последний раз, и тогда тот был нормальным.

— Я думаю, все будет в порядке, — сказал он. — Идемте, почему бы и нет?

Рэк сидел за длинным столом в конце зала и разговаривал с Флинном. Подручный Флинна Вик Смайли стоял, прислонившись к стене. Сильнейший Удар и Гаечный Ключ сидели по левую руку Рэка. Подальше, в стороне от остальных, был Де Грас, бледный, с покрасневшими глазами. Он уставил взгляд в стол перед собой, ни на что не обращая внимания.

Рэк поднял совершенно холодный, мертвый взгляд, когда пятеро подошли к столу.

— Да? — спросил он.

— Нас выбрали, чтобы задать вам несколько вопросов относительно вашего предыдущего заявления, — сказал Кадик.

— Спрашивайте. — сказал Рэк, откидываясь на спинку стула.

Перед ним стоял стакан темного, дымчатого ликера, принесенного Флинном из личных запасов. Курил Рэк очень длинную, черную русскую сигарету'.

Кадик взял у Паса список и прочитал первый вопрос:

— Каково положение Новой Земли с жильем, вещами и всем прочим?

— Жилья и вещей достаточно для существующего населения, — безразлично ответил Рэк. — При необходимости будет построено еще больше.

Пас сделал пометку в блокноте.

— Ожидается ли, что каждый новый колонист, — прочитал дальше Кадик, — станет непременно служить в вооруженных силах Новой Земли?

— Каждый человек будет работать там, где необходимо, — сказал Рэк. — Здравый смысл должен подсказать вам, что никто не станет укомплектовывать боевые корабли пузатыми мужиками без всякой военной подготовки.

— Каких размеров флот Новой Земли?

— Следующий вопрос.

— Новым колонистам разрешат сохранить их личные вещи?

Рэк холодно поглядел на Кадика.

— Человек, задавший этот вопрос, — сказал он. — должен остаться в Кварталах. Если под личным имуществом он имел в виду галактическую валюту, то можно затыкать ею крысиные норы. Любое же движимое имущество, необходимое обществу и сверх минимальных потребностей владельца, будет изъято и распределено для пользы общества.

— Должны ли новые колонисты соблюдать военную дис…

— Глядите! — внезапно прервал его Де Грас и вскочил, опрокинув стул.

Кто-то наткнулся на Паса, который упал в ноги Кадика, заставив и его потерять равновесие. Кто-то закричал. Лежа на полу, Кадик увидел, что Берджесс спокойно стоит с маленьким никелированным револьвером в руке.

— Пожалуйста, не шевелитесь, мистер Флинн, — сказал Берджесс. — Я вам не доверяю. И все тоже, пожалуйста, стойте.

Кадик подтянул под себя ноги и медленно встал. Люди по другую сторону стола по-прежнему сидели или стояли, как их застали врасплох. Де Грас застыл, сунув руку в карман брюк. Он напоминал забавную пародию на человека, ищущего в кармане ключи от дома.

Наверное, его лишили оружия, подумал Кадик, вспоминая события месячной давности.

Сильнейший Удар и Гаечный Ключ напряженно сидели, пытаясь одновременно не упускать из виду и Рэка, и Берджесса. Рэк, как всегда, был нечеловечески спокоен. У Флинна был испуганный вид. Бандит Вик Смайли отлепился от стены и внимательно наблюдал за происходящим.

— Командор Рэк, — сказал Берджесс, — вы убили Харквея.

Рэк ничего не ответил.

— Его убил я, — хрипло сказал Де Грас. — Если вы хотите кого-нибудь застрелить, то стреляйте в меня.

Берджесс чуть повернулся к нему. Рэк не спеша поднял стакан и выплеснул черный ликер прямо в лицо Берджессу.

Грянул выстрел. Берджесс сделал шаг назад, затем упал, с ножом, вошедшим по самую рукоятку между плечом и шеей. Де Грас перескочил через стол, наклонился над лежащим телом Берджесса и схватил револьвер. Прошло не более двух секунд с тех пор, как Рэк взял стакан.

Делегаты расступались. оставляя пустое пространство вокруг Де Граса и Берджесса. Кадик услышал, как кто-то уже бежит вниз по лестнице.

Время снова застыло. Кадик видел, как Де Грас стоит на коленях возле Берджесса, глядя через стол на Рэка.

Рэк стоял, наклонившись над столом, опершись на него одной рукой, а другую положив на пояс. Его поза, вместе с застывшим выражением лица, могла говорить о том, что он просто поднялся, чтобы поглядеть на тело Берджесса. Но в следующий момент он чуть повернулся, отнял от талии руку и посмотрел на темное пятно, расползавшееся у него по рубашке.

Де Грас поднялся на ноги. Кадик подошел к Берджессу, встал возле него на колени. Берджесс был в сознании и слегка шевелился.

— Лежите, не двигайтесь, — сказал Кадик.

Кто-то взял его за плечо. Кадик повернул голову и увидел, что это Де Грас, переложивший револьвер из левой руки в правую. Губы его были крепко сжаты.

— Убирайтесь с дороги, — резко сказал он.

— Нет, — раздался голос Рэка. — Оставь его в покое.

Он медленно сел. Секунду поколебавшись, Де Грас обогнул стол и подошел к нему.

Кадик расстегнул на Берджессе куртку. Кровотечения почти не было, и он подумал, что рана не опасна.

— Я убил его, Ласло? — слабым голосом спросил Берджесс.

— Нет, — сказал Кадик. — Никто не убит.

Берджесс отвернулся.

На лестнице послышались шаги, и в зал вошел Московиц, сопровождаемый Ли Фэром и двумя мужчинами с носилками. Московиц глянул на Берджесса, затем на Рэка и, ни слова не говоря, встал на колени. Опытной рукой он вытащил нож, тут же зажав рану комком бинтов.

— Я заберу нож. — сказал Гаечный Ключ, нагибаясь с протянутой рукой.

Московиц бросил нож на пол и стал перевязывать Берджесса. Гаечный Ключ поднял нож, смерил доктора взглядом и, обойдя стол, вернулся на свое место.

Кадик подождал, пока Московиц закончит с Берджессом и начнет осматривать рану в боку Рэка. Когда санитары-носильщики стали спускаться по лестнице, Кадик вышел вслед за ними на улицу, в хиленький, голубовато-белый свет утреннего солнца.

Казалось, этому не будет конца. Кварталы напоминали маленькую солнечную систему со многими телами, вращающимися друг за другом по эксцентричным орбитам и крутящиеся вокруг собственных осей. И было бесспорно, что одно столкновение непременно породит десяток других.

А в умах людей каждое событие длилось вечно. Кадик помнил, как лежащий на носилках Берджесс, пока его несли домой, тихонько плакал, потому что не сумел уничтожить человека, убившего возлюбленного его дочери. И помнил Рэка, сидящего тихо и устало, ожидая, пока Московиц проявит внимание к нему. Не испытывающего никакой злости к человеку, только что стрелявшему в него, а сидящему терпеливо, преисполненному собственной внутренней силой.

И Де Грас, измученная душа, который еще раз показал себя готовым пожертвовать собой ради лояльности.

Даже Сильнейший Удар, даже Гаечный Ключ жили не для себя, а ради Рэка.

Здесь были все традиционные достоинства, окропленные традиционной же кровью: благородство, самопожертвование, терпение и даже великодушие. И по результатам любых тестов выходило, что Рэк великий человек, а Берджесс — нет.

И результаты этих тестов оказались обоюдоострой бритвой, потому что по ним сам Кадик был совершенным неудачником, ничтожеством.

Мы поглощены пустотой, мы просто чучела, набитые всяким хламом, подумал он.

Каждое действие вели к беде, и те, кто совершал его, были одинаково прокляты наряду с теми, кто ничего не делал.

IV

КТО-ТО ТРОНУЛ Кадика за руку, когда он отошел от Чона Юина. Кадик обернулся и увидел, что это Флинн.

— Мне нужно кое-что сказать вам, Кадик. Я видел, что вы заняты разговором с отцом Эксаркосом, так что не стал вас беспокоить. Кроме того, это личный разговор. Пойдемте ко мне.

Он оказывает мне честь, понял Кадик, позвав лично, а не послав своего подчиненного. И теперь, пока Флинн ждал ответа, Кадик увидел нечто любопытное в его глазах, нечто похожее на просьбу.

— Хорошо, если так нужно, — ответил он. — Но через час мне нужно вернуться в магазин — Ник еще не завтракал.

— Я не задержу вас надолго, — сказал Флинн.

Они повернулись и прошли по Вашингтон-Авеню мимо ратуши и «Малой Медведицы». Помимо перечисленных заведений, все остальное принадлежало Флинну: танцзал, казино, публичный дом, два кафе, три бара и два огромных склада в конце авеню. Но когда Флинн сказал «ко мне», он имел в виду казино.

Поспешно подскочил бармен и раскрыл перед ними тяжелую дверь. Флинн прошел мимо, даже не взглянув на него, и Кадик последовал за ним черед пустое, длинное помещение. Пыльные чехлы накрывали рулетку и столики для игры в очко, фараон, железку, кости и покер. В баре никого не было, бутылки и стаканы аккуратно стояли по местам.

Флинн поднялся по короткому лестничному пролету на балкон в конце помещения. Открыл дверь ключом — редкость в Кварталах, так как замки производились лишь на Земле и должны быть завезены оттуда, хотя устройства, которые ниори использовали в качестве математических головоломок, легко можно было приспосабливать в качестве замков.

В комнате с низким потолком стояло рабочее кресло из светлой древесины, с вращающимся сидением, длинная, бледно-зеленая кушетка и два стула, обитые материей из той же ткани — все импортировано с Земли, очевидно, взято со складов перед самым Крахом. Ковер был темно-зеленый. На стенах висели три картины в рамках: Пикассо голубого периода, мягкий, устрично-белый с серым Утрилльо и маленький клоун Ройяльта.

Флинн взглянул на Кадика.

— Точно так же был обставлен мой кабинет в Чикаго, — сказал он. — Вы, кажется, не бывали здесь прежде?

— Нет. — сказал Кадик, — до сих пор я не бывал в казино.

— Садитесь, — Флинн указал на один из обитых материей стульев. Сам же пододвинул вращающееся кресло с и удовольствием откинулся на спинку. Затем кивнул на стеклянное окно, занимавшее всю переднюю стену комнаты.

— Сидя здесь, я могу видеть все, что происходит внизу. К тому же у меня тут телефон, — он положил руку на аппарат, — по которому можно связаться с кабинами кассиров в каждой комнате. Я могу всем управлять отсюда, но меня не должны беспокоить всякими глупостями. Кроме того, это стекло пуленепробиваемо. Оно сделано ниори и в десятки раз лучше тех, что были у нас на родине. Мне гарантировали, что его не пробить даже базукой.

Кадик молчал.

— Но я хотел поговорить с вами не об этом… — Флинн подался вперед, упершись локтями в подлокотники. — Понимаете, Кадик, это конфиденциально. Строго между нами.

— Не хочу обещать то, что будет трудно исполнить, — сказал Кадик.

— Что вы имеете в виду?

— Если это как-то затрагивает безопасность Кварталов…

— Нет-нет, ничего подобного, — Флинн нетерпеливо махнул рукой. — Просто я не хочу, чтобы слухи разнеслись слишком рано. Впрочем, оставляю это на ваше усмотрение. Перехожу к делу. Рэк вернется недели через три со своим крейсером, чтобы забрать тех, кто пожелает полететь на Новую Землю. Я не лечу, и никто из моих людей тоже. С другой стороны, я не собираюсь оставаться и здесь. Это может быть вредно для здоровья. Не знаю точно, что есть у Рэка, но мне кажется, у него хватит оружия, чтобы учинить здесь настоящий ад. Возможно, он не станет бомбить эту планету, так как хочет еще как-то использовать Кварталы — но это всего лишь предположение. Даже если он и не сделает этого, его действия в других местах могут создать проблемы. Ниори знают, что он время от времени прилетает сюда, хотя и не могут доказать это, но когда начнется война, они рассердятся.

— Скажите мне вот что, — прервал его Кадик. — Если вы давно все это знаете — а вы должны это знать, так как тесно связаны с Рэком, — то почему вы помогали Рэку и таким образом вынуждали себя покинуть Пэлу?

Флинн улыбнулся и пожал плечами.

— Я вовсе не жалуюсь, — сказал он. — Рэк меня не обманывал. Я получал свое, а он — свое, это была просто деловая договоренность. Теперь, когда вы знаете это, я могу продолжать. Вы же должны понимать, что ничего не длится вечно. Если бы я не имел дел с Рэком, он занимался бы тем же бизнесом где-то в другом месте. Возможно, я остался бы тогда здесь подольше, но, с другой стороны, я и так еще задержусь здесь. А так у меня, хотя бы, есть достоверная информация о положении дел, к тому же я заработал на Рэке. Фактически, он думает, что я со всем своим имуществом собираюсь улететь вместе с ним на том крейсере. Он знает, что я не стал бы рисковать, оставаясь здесь, когда полетят бомбы. Но он не знает, что у меня есть местечко, куда я могу уйти, и есть способ добраться туда. — Он снова откинулся на спинку кресла. — У меня спрятан в холмах построенный ниори грузовой корабль. Он там ждет уже восемь лет. Он может забрать пятьсот человек, топливо и припасы, не считая груза. И мне подобрали планету, где никто не обеспокоит меня — ни Рэк, ни умирающая Галактика.

Он взял коробку с сигарами и протянул ее Кадику. Кадик покачал головой и достал свою трубку. Флинн взял сигару, размял ее пальцами, сунул в рот и зажег.

— Знаете. — сказал он, снова подавшись вперед, — в Галактике много ненаселенных планет. Некоторые даже не были исследованы. Они в стороне от регулярных маршрутов кораблей всех разумных рас. на них нет ничего особенно ценного, так что они никому не нужны. Рэк нашел одну такую планету… а я «Другую.

— Он взмахнул сигарой. — Но я не использую свою планету' для создания военной базы. Зачем? — Его вытянутое лицо передернулось от отвращения. — Рэк просто сумасшедший. Вы знаете это, и я это знаю. Если бы не он, я, возможно, остался бы здесь, кто знает, насколько? А, может, переехал бы в другую колонию, если бы увидел, что это выгодно. Но здесь мне нравится. Здесь есть цивилизация — все, что осталось от нее. Но… — Он снова откинулся на спинку. — Но всегда нужно брать то, что можно получить. Если обстоятельства против вас, следует забрать все, что можно, и вовремя уйти. Это я и собираюсь сделать. Я уйду. На планете, о которой я вам рассказал, есть большой остров. Тропический остров — съедобные фрукты, небольшие животные вроде диких свиней. Океан полон рыбы. Сила тяжести немножко меньше земной, прекрасная атмосфера. Я возьму с собой все, в чем мы будем нуждаться. Генераторы, всякие электроприборы, печи и все такое прочее. Этого хватит на всю вашу жизнь. И мою.

— Он в упор посмотрел на Кадика. — Что вы хотели бы больше всего?

— И вы предлагаете мне полететь с вами? — медленно проговорил Кадик.

— Конечно. — кивнул Флинн. — Вам будет там хорошо, Кадик. Мои парни будут продолжать работать на меня, понимаете ли, и большинство остальных, кого я возьму с собой. Я хочу быть там боссом. Но вы и еще несколько человек — вам не придется ничего делать. Валяйтесь на песочке, ловите рыбу, делайте все, что захотите. Как вам это?

— Кажется, я не вполне понимаю, — сказал Кадик. — Почему вы выбрали меня?

Флинн положил сигару, помялся и раздраженно сказал:

— Потому что мне нужно с кем-то общаться. — Он пристально поглядел на Кадика. — Взгляните на меня. Мне пятьдесят лет, и я боролся со всем миром с раннего детства. Вы думаете, я могу просто отбросить все это и валяться в тенечке под пальмой? Да я через месяц сойду с ума! Я не занимаюсь самообманом, я знаю, кто я такой. Мне нужно научиться расслабляться и наслаждаться жизнью. Я этому никогда не учился, у меня не было на это времени. И когда я прилечу на тот остров, построю там все, что хочу, все организую, то мне не останется ничего иного, кроме как лежать и думать о всех местах, где я бывал прежде, а также размышлять о себе самом. И задавать себе вопрос: «Зачем же все это?» Я знаю, что у меня нет на него ответа. Но все равно мне захочется начать все с начала, вести бизнес, нарушать законы, общаться с людьми. Вот я и хочу создать вокруг себя кружок собеседников. Они могут говорить о чем угодно, о жизни на острове, о том, что происходило с ними в Кварталах или о Земле. Обязательно нужно с кем-то общаться, иначе можно сойти с ума. — Он махнул рукой на стену, где висела картина Ройяльта. — Взгляните туда, — сказал он. Я купил эту картину в 1961 году. Я смотрю на нее… дайте-ка вспомнить… двадцать три года. Первые лет пять я не мог понять, дурачат меня или нет. Но постепенно я полюбил ее, хотя все еще не знаю, какого черта она мне нравится. То же самое и со всем остальным. Я купил картину Коро, на которой просто чокнулся… Я смотрю на нее каждую ночь, прежде чем пойти спать. Это просто пейзаж, вроде тех. что прежде были в календарях, за исключением того, что картинки в календарях — барахло, а это искусство. Я чувствую это, глядя на нее. Но какая между ними разница? Понятия не имею. Теперь вы понимаете, что я хочу сказать? Это то, о чем я должен узнать. Искусство. Литература. Музыка. Философия. Мне все это нравится, но прежде у меня никогда не хватало на это времени и терпения. Теперь же придет их черед. С моим прежним образом жизни покончено. И я должен научиться жить по-другому. — Нахмурившись, он уставился на свою сигару. — Это будет нелегко. Возможно, временами вы станете жалеть, что приняли мое предложение, Кадик. Но это пройдет. Я дам вам все, что вы пожелаете.

И он действительно даст, подумал Кадик. На секунду он задался вопросом: почему же я не могу принять все это? Он ясно представил себе райский остров Флинна: пальмы, отдельные домики с электрическим освещением, индукционными плитами, с горячей и холодной водой — песок, свет, долгие, ленивые дни, которые можно проводить в беседах на пляже. И никаких забот, никаких тревог, если все пойдет так, как задумал Флинн, только длинные, медленные сумерки, где нечего бояться, но не на что и надеяться: забвение, летаргия, потом и Лета, приятное изгнание, золоченая клетка.

— И вам не придется волноваться о парнях, которые работают на меня, — продолжал Флинн. — Когда все будет построено и налажено, они могут делать все, что захотят, если не будут создавать проблем. Там будет много женщин, так что они смогут создавать семьи и заводить детей. Но не будет никакого алкоголя, и я собираюсь держать оружие взаперти. А корабль… Я поломаю его двигатель, как только мы приземлимся. Чтобы мы остались там навсегда.

Если бы не сам Флинн, подумал Кадик, то я уверен, что мог бы сделать это. Но Флинн собирается круглогодично стать достойным жалости. Это его личное наказание, его меньшее зло, которое выбрал он сам. Но вряд ли оно понравится ему. Даже если ничего не случится, будет не очень-то приятно смотреть, как Флинн страдает, день за днем, год за годом…

— Кажется, я все понял, — сказал он вслух. — Поверьте мне, мистер Флинн, я очень благодарен вам за это предложение, и мне очень хотелось бы принять его. Но… Наверное, я рискну остаться в Кварталах.

Флинн поглядел на него, затем пожал плечами.

— Не принимайте поспешных решений, — сказал он. — Как следует все обдумайте. Я не улечу еще несколько недель. И, Кадик, сделайте мне одолжение. Не рассказывайте об этом никому.

— Обещаю, — кивнул Кадик.

Флинн не поднялся с кресла, чтобы проводить его до двери.

Сеу ждал у дверей магазина Кадика.

— Ласло, давайте пройдем внутрь, — сказал он. — где мы сможем поговорить конфиденциально. — Пройдя за ширму в заднюю комнат}⁷ и понизив голос, чтобы его не мог услышать Ник Па-паджордж, он продолжал: — Один из моих помощников увидел, как вы входили в казино Флинна. Он предлагал вам место на своем корабле?

— Да, — сказал Кадик, поднимая бровь. — А что за источник информации у вас на этот раз? Он сделал вам то же самое предложение?

— Нет, — Сеу торжественно прикрыл глаза. — Не думаю, что включен в его список. Вы же знаете, что я не нравлюсь Флинну. Но он предлагал это Луису и Кэти Берджессам… И Луис согласился.

— Вы в этом уверены? Откуда вы знаете?

— Один из парней Флинна — я уж не знаю, на исповеди или просто так, я не спрашивал, — рассказал об этом Астереосу, и Астереос немедленно послал за мной. Я вернулся от него лишь полчаса назад и тут же услышал о вас, поэтому и приехал сюда.

Они посмотрели друг на друга.

— Он не может лететь, — сказал, наконец, Кадик. — Берджесс не отвечает сейчас за свои поступки. Мы должны остановить его.

— Да, это было бы очень плохо. Не просто нехорошо, а очень плохо.

— Астереос пытался его переубедить?

— Да, конечно. Но вы же знаете Астереоса. он слишком хороший слушатель, но плохой оратор.

Кадик кивнул и встал.

— Ник, вы сможете еще немного потерпеть без обеда? — крикнул он.

Ник обернулся на ширму.

— Конечно, мистер Кадик. А вы надолго?

— Надеюсь, не больше, чем на полчаса. Если задержусь дольше, то пошлю кого-нибудь подменить вас.

На фронтоне магазина Берджесса было написано по-английски, китайски и на языке ниори объявление о полной распродаже — все товары за полцены.

— Возможно, он уже растрезвонил всем в Квартале, — прокомментировал Сеу.

Прилавки в длинном, низком торговом зале были загромождены рулонами тканей ручной работы: шерстяной из Шотландии и Англии, шелков с Востока, хлопчатой с Севера и Южной Америки. Проходы между прилавками заполняли покупатели, большей частью люди. Два продавца Берджесса запаковывали покупки.

Берджесса они нашли сидящим за полуоткрытой дверью кабинета. При виде их он нервно вскочил на ноги.

— Какое удовольствие увидеть вас, Ласло и Мин. Я уже давно ни с кем не беседовал. Проходите, садитесь, сделайте одолжение.

— Можно, я закрою дверь? — спросил Сеу.

— Да-да, конечно. Могу я спросить…

— Мы насчет корабля Флинна, — сказал Кадик. — Мы слышали, что вы согласились полететь на нем. Мы хотели бы отговорить вас, Луис. Нам кажется, вы совершаете большую ошибку.

Берджесс нахмурился.

— Мне казалось, это предполагалось держать в тайне, — сказал он. — По крайней мере. Если вы сами, конечно, не летите. Но в противном случае, почему не должен лететь я? Я не понимаю…

— Флинн сделал такое же предложение Ласло, — спокойно сказал Сеу, — и он отказался. Остальное было не трудно понять по вашему объявлению на магазине. Мы были уверены, что вы не собирались улететь на корабле Рэка. Поэтому…

— А-а… — протянул Берджесс. — Да, наверное, это было очевидно. Но почему я не должен лететь? — он взглянул на них вызывающе и одновременно виновато. — Думаю, я не хуже остальных?

Кадик почувствовал слабую тошноту: Жалость живет' в животе. отвлеченно подумал он. Мы всегда слишком обходительны, чтобы напрямик говорить о чувствах… Вместо этого мы просто говорим «глубочайшие чувства». Но жалость проявляется холодными, тяжелыми спазмами в желудке, так же, как и отчаяние, и ужас, когда с ними приходится жить постоянно, и сердце уже не обращает на них внимания.

Берджесс был хорошим человеком: умным, сильным, внимательным, с чувством юмора. И даже когда он начал замыкаться в скорлупе своих предубеждений, она не становилась слишком толстой и никогда такой не станет. Как и Флинн, Берджесс построил собственный мирок. И, как и Флинн, он не был в нем счастлив.

— Разумеется, вы не хуже остальных, Луис, — мягко сказал Кадик. — Напротив, вы лучше. Вы можете представить, что проведете всю оставшуюся жизнь с Флинном и его гангстерами? А, кроме того, вы думали о том, на что будет похожа жизнь Кэти в таком окружении?

Сильные пальцы Берджесса нервно зашевелились, замерли и зашевелились снова.

— Во всяком случае, мы будем в безопасности. — нахмурился он. — В безопасности от безумца Рэка и от парней Флинна тоже. Такой шанс нельзя упустить. По крайней мере, Кэти не боится лететь со мной. Я все обсудил с ней. Все полностью. Мы пришли к согласию. Мы хотим лететь.

— А вы подумали о том, что у Флинна не будет даже врачей, если он не сумеет убедить Московица или Перейру бросить Квартаны, в чем я сильно сомневаюсь? — Калдик повернулся к мэру. — Как вы думаете, Сеу, пойдет Флинн на то, чтобы забрать кого-нибудь из них силой?

— Об этом стоит подумать, — ответил Сеу. — Нам нужно принять меры предосторожности.

Берджесс покачал головой.

— Неважная попытка напугать меня, — сказал он. — Я хорошо понимаю, что вы имеете в виду, но остаюсь при своем мнении.

— Луис, — секунду спустя сказал Кадик, — а вам известно, что Флинн собирается уничтожить корабль после приземления? Если вы полетите с ними, то там и останетесь. И больше не увидите никого из нас.

Берджесс уставилося на свои руки.

— Долгое время мы были друзьями, — почти неслышно сказал он. — Я не забыл все, что вы сделали для меня, Ласло. Конечно, и вы. Мин. Почти двадцать лет… Но вы не понимаете, чего мне будет стоить остаться здесь, с вами. Среди этих ниори… этих жуков. Они ведь просто жуки, только говорящие. В отличие от меня, вы оба не возражаете жить с ними. Я уж не знаю, почему. А вот я категорически против. Жить здесь, зная, что мы, люди, превосходим их во всем, но их… их так ужасно много. Миллиарды против наших жалких двух тысяч. Вы же знаете, что они могут напасть на нас в любой момент. Хотя бы сейчас, если захотят. И какие бы у нас были шансы против них? А какое у нас здесь будущее? Чего с нетерпением может ждать от будущего Кэти? Нас становится все меньше с каждым годом. Когда Кэти достигнет моего возраста, она может оказаться последним человеком на этой планете. Нет. Я все обдумал, и Кэти согласна со мной. Не могу сказать, что мне очень уж нравится Флинн, но он человек. Понимаете, он человек! Это значит много… практически, все! — Он помолчал. — Вы оба можете делать то, что считаете лучшим для себя, но мне бы хотелось, чтобы вы полетели со мной. Не знаю, может, вам трудно обратиться самим к Флинну. Но я с радостью замолвлю за вас словечко, и я уверен, он согласится. — Он прикрыл глаза. — Можете делать то, что считаете лучше для себя.

— Мне очень жаль, Луис, — вставая, сказал Кадик. — Мы еще увидимся, прежде чем вы улетите?

— Конечно, конечно, — пробормотал Берджесс. До свидания Ласло…Мин.

— Этот остров Флинна через пару лет станет для него адом, — уныло сказал Сеу.

Они уже полчаса сидели за кофе в заднем помещении магазина Кадика.

— Я в этом уверен, — ответил Кадик. — А если полетит Кэти, то я сократил бы этот срок до шести месяцев.

— Но если все так уж плохо, то я могу похитить их и держать взаперти, пока Флинн не улетит, — предложил Сеу.

— Нет, — покачал головой Кадик. — Вы уже пробовали это однажды с Харквеем.

Сеу сощурился на него.

— На этот раз я бы все сделал, как надо.

— Не поймите меня неправильно. Я хотел сказать, что это совершенно иной случай. С одной стороны, я думаю, что даже если мы узнаем дату отлета, Флинн может задержаться и начать искать Берджессов, пока не найдет. Или он может действовать более жестко. Он может взять заложников. Вы же знаете, на что способен Флинн.

— Да.

И даже если ничего такого не произойдет, я думаю, что впоследствии вы потеряете свою должность.

— Я допускаю такую возможность. Однако, вы излишне пессимистичны. Все можно сделать более гладко, Ласло. Например, мы могли бы послать Флинну письмо с отказом, подделав почерк Луиса…

Кадик не стал его слушать и резко перебил:

— Кэти хочет улететь. Все ведь сводится к этому, не так ли? Если бы она по какой-то причине передумала, то убедила бы отца тоже остаться.

— Да. Вы что-то задумали, Ласло?

— У меня появилась дикая идея. Давайте-ка найдем Арнольда Московица.

Московиц проводил операцию, и прошло два часа до того, как они смогли встретиться с ним. Когда, наконец, он появился в маленьком, тесном кабинете, где они ждали, Кадик сказал:

— Арнольд, у нас есть проблема. Вы можете сфальсифицировать новую, неслыханную, очень заразную болезнь так, чтобы обмануть человека с некоторыми медицинскими познаниями?

Московии устало поднял бровь.

— Надеюсь. И кто этот человек?

— Кэти Берджесс, — сказал Кадик.

Он объяснил, чего хочет, и в конце Московии кивнул.

— Конечно, я могу это сделать, — сказал он. — Я могу сфальсифицировать лихорадку — это детские игрушки, — достаточно ввести немного цветного воска для создания прыщей и окрасить кожу яркими пятнами. Вы хотите именно этого, чего-то зрелищного?

— Да. И крайне неприятного, — сказал Кадик. А может, вы смогли бы использовать какое-то рвотное?

— Использовать-то я могу, но это будет слишком жестоко для пациентов. Вы уже присмотрели кого-то?

— Пациентами я вас обеспечу, — сказал Сеу. — Но, Ласло, мне все же кажется, что это очень шаткий план.

— А мне он вообще не нравится, — заявил Московии. — Как я понимаю, я должен заставить Кэти поверить, что эта фальшивая болезнь может превратиться в эпидемию, которая охватит все Кварталы?.. И вы считаете, она убедит своего отца остаться из-за этого?

— Хотел бы я так не думать, — ответил Кадик. — Но, насколько я знаю Кэти, именно так она и поступит. Она не станет твердить себе, что должна остаться здесь, потому что здесь ее страдания только усилятся. Я думаю, она изобретет другие причины, даже не сознавая, что это лишь оправдания. Вероятно, она захочет работать в больнице, если будет там нужна. Но мне кажется, она стремится к смерти, как мотылек — к огню.

— И именно поэтому она хочет теперь улететь с Флинном?

— Да. Она сама не сознает, но я убежден, что это и есть причина.

— Может, вы правы, — медленно промолвил Московиц. — Я знал ее не слишком хорошо, но есть в ней что-то нездоровое. Она слишком нетерпелива всякий раз, когда у нас возникает очередной кризис. Думаю, это происходит из честного желания помогать людям… или из желания умереть. Кроме того, я заметил еще одну вещь. Она лучшая медсестра, которая когда-либо работала у меня. У нее к этому прирожденный талант, она знает свое дело и трудится, как пчелка. И у нее много природного очарования. Но пациентам она никогда не нравилась.

— Да, — кивнул Кадик и встал, — все сходится. Так мы договорились, Арнольд? Вы сделаете это?

— Да, сделаю. Тем не менее, скажу вам по правде, Ласло, мне все это не нравится. Так легко можно заработать адский комплекс вины.

— Я готов отказаться от этой идеи, — сказал ему Кадик, — если вы так уж против.

— Ничего, — улыбнулся Московиц. — Ничего, я соглашаюсь с вами. Я говорю это лишь ради очистки своей совести, вернее, того, что от нее осталось. Если бы я действительно думал, что знаю все ответы, то отдал бы госпиталь под мясную лавку и покончил с собой.

— Он прав насчет чувства вины, — сказал Кадик Сеу, когда они ушли. — Если была бы расплата за предположения, у нас не осталось бы защиты. Мы не знаем наверняка, что Кэти или Луис пострадают здесь меньше, чем на планете Флинна. Какое же право мы имеем играть в Бога, Мин?

— Я задавал себе этот вопрос тысячи раз, — серьезно ответил мэр, — с тех пор, как мне исполнилось двадцать. Но если я когда-либо перестану его задавать, то буду знать, что больше не имею права вмешиваться в чужие дела.

V

В «АРМАГЕДДОНЕ» воняло, как и в любом старом корабле, который много времени провел в космосе. Он был изъеден ржавчиной, один из четырех пульсовых, двигателей Макмичила не совпадал с остальными по фазе. Гаечный Ключ сделал, что мог, ругаясь и надрывая жилы, но этого было недостаточно. Когда корабль вышел из прыжка в системе Торкас, в десяти днях пути от Новой Земли, он закачался и зазвенел, как медный гонг.

Страдающий от похмелья Де Грас выругался и ухватился за край штурманского столика. Аварийные звонки доносились снизу, напряжение опять сказалось на швах, и они начали пропускать воздух. Де Грас наплевал на сигналы тревоги и шум ног, бегущих мимо навигаторской, и стал разглядывать изображения, выводимые на его экраны.

Они вышли в нормальное пространство в системе Торкаса, примерно в двадцати миллиардах миль от светила типа G и градусов на десять выше эклиптики. Де Грас взял свои вычисления и загрузил их в старенький компьютер, который потрещал-потрещал, но все же выдал ленту с расчетами.

— Жду ответов со всех постов, — послышался в интеркоме холодный голос Рэка.

Проводим ремонтно-восстановительные работы по ликвидации утечек, — быстро ответила Мэй Вонг. — Нужно еще пять минут, Ларри.

— Машинное отделение, восстанавливаю напряжение. Две минуты, — прорычал голос Гаечного Ключа.

Де Грас нажал кнопку на своем пульте.

— Астрогатор, расчеты уже на ленте.

— Огневой контроль, включаем системы. Десять минут.

— Ультрарация, сигнал с орбитальной станции Торкаса, командор.

Рэк ничего не ответил. Ради любопытства Де Грас переключил собственную рацию на частоту Спаркса. На экране появилась приземистая, иссиня-черная тварь — амфибоид. Послышались нечеловеческие звуки, и из динамика полилась речь на Стандартном Галактическом, но с таким чудовищным акцентом, что Де Грас сумел разобрать лишь несколько слов. По-видимому, тварь просила, чтобы они идентифицировали себя. Потом голос умолк, экран на секунду вспыхнул красным, раздался звонок, и снова заговорил тот же голос.

— Кто там включил ультрарацию? — рявкнул голос Рэка.

Де Грас поспешно выключил связь. Аварийные звонки корабля смолкали один за другим. Когда умолкли все. Де Грас услышал скрип шпангоутов, когда старый корабль уравновешивал напряженность. Хронометр отщелкал минуту, затем вторую.

— Машинное отделение, зеленый.

— Принято.

Стрелка хронометра двигалась дальше. Делать Де Грасу было нечего, но нужно было сидеть на месте в состоянии полной готовности. На сто ярдов ниже него, на самом днище, Барнс с помощником стрелка потели в импровизированном бомбовом отсеке, готовя бомбы. У Де Граса мурашки бежали по коже, когда он думал о них, невидимых и неслышных, но все же оказывающих влияние. Он знал, что по всему кораблю команда находится на своих постах, прислушиваясь и ожидая. Они сами нанесли вред кораблю, переоборудовав древний отсек для борьбы с лесными пожарами в бомбовой, с самыми мощными бомбами.

Чтобы отвлечься от этих мыслей. Де Грас проверил показания приборов и включил аналогово-визуальный экран. У Крелла, светила Торкаса, было семь больших планет, четыре из них населенные. Торкас, главная планета, был теперь ближе всего, три остальные, колонии, находились дальше. Общая численность населения семьдесят восемь миллиардов, включая колонию людей на шестой планете, Триге, численностью примерно в двадцать тысяч человек. Де Грас взглянул на неподвижную красную точку, обозначавшую Триг, и тут же отвел взгляд. Возле красной точки Торкаса мигала белая, указывающая, что орбитальная станция все еще посылала к ним сигналы. Через секунду возникла вторая подмигивающая белая точка, не привязанная ни к какой планете, и одновременно датчики Де Граса отметили массу меньше планетарной, идущую прямо к ним по экстремальной траектории.

— Сообщение по ультрарации. Сигнал идет от галактического корабля в двух и трех десятых парсека от нас.

Рэк молчал.

— Ремонтно-восстановительные работы завершены. Утечки ликвидированы.

— Принято.

Де Грас взял ленту с расчетами и скормил ее своему компьютеру.

Галактический корабль летел к ним со скоростью ниже световой. Расчетное время прибытия показывало, что он слишком далеко, чтобы помешать им.

— Бомбовой отсек огневого контроля готов.

— Прекрасно, — решительно произнес Рэк, сонливость исчезла из его голоса, он стал ярким, нетерпеливым, почти что радостным. — Всему экипажу пристегнуть ремни. Начинаю обратный отсчет. Пять! Четыре! Три! Два! Один! Пошел!

Корабль покачнулся и на секунду ушел из-под ног Де Граса. На аналоговом экране красные точки, обозначавшие планеты, внезапно поплыли в глубь от наблюдателей, в то время как золотая звезда в центре стала медленно расширяться. Де Грас невольно схватился за подлокотники, напрягая все мускулы. Секунды бежали все быстрее, последняя красная точка проплыла мимо и исчезла. Золотая звезда продолжала расширяться, в то время как приборы показывали, что они летят прямо к ней на ужасной, невообразимой скорости: осталось десять миллиардов миль… семь миллиардов… пять…

— Бомба отделилась, — раздался в интеркоме голос Барнса.

— Принято! — ответил Рэк. — Изменить курс!

На экране Де Грас увидел синюю стрелку, обозначавшую «Армагеддон», возле которой появилась синяя точка. Это была бомба. Приборы показали, что она ужасно близко от корабля, всего в пяти метрах. Потом показания приборов резко измени-лисы синяя стрелка сменила направление и синяя точка начала отходить от нее. Золотая звезда, замерев на секунду, стала сжиматься, и красные точки снова возникли на экране и поплыли к ней. Синяя точка летела быстрее, чем они и уже мигала на самом пределе досягаемости.

— Астрогатор, отчет! — рявкнул Рэк.

Де Грас трясущимися пальцами вырвал ленту из компьютера.

— Курс на столкновение, капитан! — сказал он.

На экране система Торкаса сжалась и стала просто еще одной звездой на черном полотнище, усыпанном звездами. Де Грас попытался представить ее, как реальное солнце, окруженное планетами с разумными существами, которые живут и работают» а также летают с планеты на планету, но не смог. Он переключил экран с аналоговой на обычную оптику, но продолжал держать ультралуч на обреченном солнце Торкаса. Прошло две минуты, три, четыре, а затем точка, в которую уже превратилось светило Торкаса, засверкала белым.

— Хорошая работа, все молодцы, — сказал Рэк.

Корабль перешел в подпространство и стал удаляться от системы Торкаса, где уже нечего было делать. Де Грас достал бутылку и сидел с ней в штурманской рубке, глядя в стенку.

Открылась дверь и в ней появился Рэк.

— Что такой мрачный? — спросил он.

Де Грас поднял взгляд.

— Я в порядке, капитан.

— Ставишь себя на их место?

— Кого?

Рэк кивнул в сторону кормы, не потрудившись ответить.

Де Грас повернулся к штурманскому столику и, с застывшим взглядом, положил на него одну руку ладонью вниз и сжал пальцы, царапая ногтями гладкий металл.

— Черт побери! — глухо сказал он. — На одной из тех планет была человеческая колония, капитан. Не жуки. Люди!

— Ты думаешь, я этого не знаю? — спокойно сказал Рэк, окончательно вошел в рубку и закрыл дверь. — Мы предупреждали их, Том. У них был шанс выйти из Лиги Малых Народов, отречься от предателей и прилететь к нам.

Пальцы Де Граса нашарили пачку папиросной бумаги. Он взял листок, смял его и принялся скатывать в нить.

— Я знаю, — пробормотал он.

— Том, это и есть война, о которой мы говорили.

Рэк наклонился и ткнул кулаком переключая экран. На нем появилась диаграмма центрального сектора Галактики.

— Вот здесь Торкас, — он ударил пальцем по экрану. — А здесь Руд-ури, Джерзион, Альфахал, Шерго. Пять самых больших кораблестроительных центров. Мы не просто убиваем жуков. Том, остановить их — вот наша задача. Мы — люди, а люди всегда должны побеждать. И не забывай о чудовищных размерах того, с чем мы должны бороться. Нужно давить их, и изолировать — только тогда мы сможем их уничтожить, даже если на это потребуется столетие. — Он замолчал и выключил экран. — И не совершая ошибок. Это продлится… это должно продлиться очень долго. Но когда мы завершим свое дело, Галактика будет принадлежать только людям, Том.

— Я это знаю, — сказал Де Грас, поворачиваясь к нему. — Простите, капитан. Я просто…

— Я все понимаю, — сказал Рэк, положив руку ему на плечо. Затем он открыл дверь и ушел.

Позже, лежа в своей койке, Де Грас услышал бормотание голосов Рэка и Мэй Вонг, и на него нахлынула такая волна одиночества, что пришлось отвернуться и впиться зубами в подушку, чтобы удержаться от крика.

Через шесть дней после Торкаса они совершили посадку на планете, известной ее обитателям под названием Юриз, но команда «Армагеддона» знала ее как Отдых Зуба. Хуб был сельскохозяйственным миром, где разрешили построить фермы нескольким сотням человек. Лидером их был косматый, немытый гигант по имени Хуб Макаллистер, имевший три жены, таких же крупных и грязных, как он сам, а также бессчетную орду вопящих детей.

Вокруг поселка Хуба расстилались поля с земными растениями, но они были запущены и заросли «земляными каштанами и сорняками», как называл их Хуб. Бизнес Хуба процветал на торговле опиумом и марихуаной, а также местной «белой молнией». Он также устраивал для людей игры в покер, очко, петушиные бои и девочек. Занимался Хуб и перепродажей краденых товаров на соседний пересыльный пункт на Уль-Роуха. Он мог достать почти все, что угодно, установить что-то или избавиться от чего-либо. Разумеется, не бесплатно.

Хуб встретил их, растянувшись на веранде ветхого бара и магазинчика. Худые дети с дикими глазами столпились за ним, с любопытством глядя, как к дому идет Рэк со своей командой. На стене висела шкура с грязно-зеленым мехом какого-то местного хищника. Воздух был горячий и душный. Из окна верхнего этажа высунулась какая-то неряшливая женщина, похабными криками приветствуя Сильнейшего Удара и остальную банду.

— Командор, я чертовски рад снова увидеть вас!

Хуб протянул ему руку, которую Рэк, казалось, и не заметил. Упершись руками в бедра, командор смотрел на скопление полузаброшенных строений на пыльной улице, и ряды хилых растений за ними.

— Тут ничего не изменилось! — взревел Хуб, задыхаясь от смеха. — И вы тоже, командор — все такой же старомодный! Очевидно, Бог любит вас. Проходите, проходите же!

Он пошел впереди в тусклый бар, примыкающий к магазинчику. Де Грас и остальная команда расположились у стойки бара, где небритый бармен Хуба, не дожидаясь заказов, принялся им наливать. Хуб и капитан расположились за столиком.

— Только запомните, космические обезьяны, — сказал Сильнейший Удар экипажу. — Два стопки или кварта пива — не больше. Мы улетаем не позже, чем в восемнадцать часов, и любой сукин сын, который напьется вдрызг, останется здесь. — Он взял стоящую перед ним стопку и опрокинул ее содержимое в горло, словно в кувшин.

Глядя на свою порцию, Де Грас слышал грохочущий голос Хуба за спиной, перемежаемый четкими, холодными фразами капитана. Они обменивались новостями и слухами, а также мнениями об общих знакомых — начало тщательно продуманного ритуала деловых переговоров с Хубом. Де Грас повернулся к стойке боком и стал лучше слышать. На столике стояла бутылка особого дымчатого ликера Рэка. Хуб пил пиво из огромной глиняной кружки.

— … несколько опалов с Дрона, — говорил Рэк. — Не знаю, заинтересует ли это вас.

— Торговля драгоценными камнями идет теперь плохо, прогрохотал Хуб. — Их приходится везти через половину проклятой Галактики — транспортировка обходится дороже, чем они стоят. Тем не менее, я взял бы их на пробу, если это все, что у вас есть. Хотя заплачу не очень.

— В любом случае, только бартером, — ответил Рэк. — Меня не интересует галакгическая валюта.

— Да, я уже слышал. — Хуб вытер нос толстым, похожим на колбасу пальцем, глядя на собеседника маленькими проницательными глазками. — Что-то о том, что вы берете всех желающих на вашу Новую Землю. Вы что, командор, оборудовали в трюме дополнительные жилые каюты?

— Хотите улететь? — спросил Рэк. праздно покачивая стакан с ликером. — Я мог бы примерно через месяц прислать за вами транспорт.

— Я подумаю, — ответил Хуб. — Ну, а тем временем, черт побери, человек должен как-то жить! У меня есть несколько поврежденных сердечников галактического топлива, которые я мог бы уступить по дешевке…

В баре Сильнейший Удар обхватил за талию толстую женщину в красном платье с громадным вырезом, и приветствовал ее громким криком:

— Роуз, старая шлюха!

Два-три человека уже отбыли в комнаты наверху.

Через несколько минут Хуб принялся обсуждать тему запчастей к корабельным механизмам, а Рэк изящно намекнул, что они всегда пригодятся. Еще через десять минут они обнаружили, что Хубу нужен Гаечный Ключ, чтобы починить пульсионный двигатель, а также сошлись в цене на опалы, которые Рэк высыпал на стол из мешочка, что носил на шее.

Три часа спустя, когда «Армагеддон» уже выходил из атмосферы, на экранах появилась какая-то точка. Это был один из редких кораблей Галактической Полиции, идущий на посадочную орбиту.

— Сигнал по ультрарации с галактического корабля, капитан, — сообщил Спаркс. — Они требуют, чтобы мы заглушили двигатели и вышли на орбиту.

На мгновение воцарилась тишина.

Де Грас нажал кнопку на своем пульте и мрачно сказал:

— Капитан, это все Хуб. Он продал нас!

— Он бы не посмел, — прорычал голос Сильнейшего Удара. — Я бы тогда изрубил его на кусочки, и это хорошо известно ему.

Игнорируя его, Рэк решительно спросил:

— Астрогатор, какая у них скорость?

Де Грас глянул на приборы и тут же ответил:

Немного больше трех «ж», капитан, но больше ускорение не растет Наверное, их быстроходные корабли уже выдали все. что могут выдержать экипажи.

— Какие это жуки, Спаркс? — спросил Рэк.

— Ниммоки, капитан… те твари, что похожи на обезьян имбирного цвета. Но я слышал, они могут выдерживать ускорение до пятидесяти «ж».

В интеркоме снова стало тихо. Зернышко на экране быстро росло.

— Гаечный Ключ! Мы можем войти в подпространство вблизи планеты?

— Да. но при этом из нас вылезут все кишки, капитан.

— Слушай, Ключ! — проревел голос Сильнейшего Удара. — Ты говорил что-нибудь в баре Хуба о наших пушках?

— Я нет! Может, это ты проболтался той бабе, с которой ушел?

— Довольно! — рявкнул Рэк.

— Протараним их! — снова раздался голос Сильнейшего Удара.

— Это всего лишь один кораблик. Протараним их! Разнесем в щепки!

— Отрицательно, — сказал Рэк. затем сделал паузу. — Отоприте шлюз и допустите их на борз.

Недоверчивая тишина в интеркоме была красноречивее любых слов. Даже Сильнейший Удар не издал ни звука. Рост зернышка стал замедляться, корабль тормозил, приноравливаясь к курсу и скорости «Армагеддона». Теперь он был уже в пределах прямой видимости — обтекаемое, напоминающее пулю судно раза в два меньше земного крейсера.

Галактический пилот подводил его все ближе, показывая превосходную сноровку, пока люки обоих кораблей не совпали. Лязг прокатился по всему кораблю, когда магнитная прокладка переходника ударила по корпусу.

«Армагеддон» был взят без единого выстрела.

Рэк вместе с Сильнейшим Ударом прошел в арсенал и вернулся оттуда с пустыми руками. Когда они подошли к сходному трапу. Сильнейший Удар лишь хмуро покачал головой в ответ на вопросительные взгляды команды.

Через некоторое время давление в обоих шлюзах было выравнено, и открылся люк «Армагеддона». Команда с враждебным молчанием смотрела, как входят три приземистых существа. Они были в скафандрах со шлемами, но через лицевые пластины были видны похожие на обезьяньи головы, покрытые плотным мехом расцветки пекинеса.

Одна из фигур в скафандрах огляделась и коротко сказала на Галактическом:

— Капитан хотеть знать, кто тут главный?

Рэк безразлично кивнул. Спаркс кивнул на него ниммоку, который снова заговорил:

— Он хотеть знать, являться ли вы человеческим кораблем, которое замечено в системе Торкаса перед катастрофой с их солнцем?

Кто-то из экипажа нервно хихикнул.

— Скажите ему нет, — ответил Рэк, пристально глядя куда-то вдаль, мимо троих чужаков.

Спаркс и ниммок обменялись несколькими фразами.

— Он хочет взглянуть на наши регистрационные галактические документы, капитан, — сказал затем Спаркс, а затем хочет, чтобы мы отправились с ним на Галактические Верфи на Шерго.

Гаечный Ключ, стоявший рядом с Де Грасом, тихонько присвистнул.

— Это означает, что они конфискуют корабль, — сказал он.

— Скажите ему, что мы будем сотрудничать, — сказал Рэк, — но сначала мы должны вернуться на Отдых Хуба. Там есть свидетели, которые докажут нашу непричастность.

Спаркс и ниммок довольно долго перебрасывались непонятными фразами.

— Он говорит, — сказал, наконец. Спаркс, — что хотел бы позволить это в качестве любезности, но не практично совершать посадку сразу на обоих кораблях.

— Скажите, чтобы нас освободили, и мы встретим его после посадки.

В команде возникло какое-то движение.

— Он говорит, ему очень жаль, — передал Спаркс, — но люди иногда говорят неправду. Он говорит, что нужно взять заложника на его корабль. Тогда он выполнит вашу просьбу.

Настала тишина. Все члены экипажа стали глядеть друг на друга. Им не нужно было говорить, что это значит: корабль улетит, но заложник будет потерян.

— Я сам пойду, — сказал Рэк, надевая перчатки.

Раздались протестующие голоса.

— Тихо! — резко сказал Рэк. — Это приказ! Сильнейший Удар, ты знаешь, что делать.

Он шагнул к ниммоку и остановился в ожидании.

Ниммок снова переговорил со Спарксом на Галактическом.

— Капитан, он говорит, что вы не сможете дышать их атмосферой. Все время, проведенное на борту его корабля, вы должны быть в скафандре.

— Отлично. Удар, принеси мне скафандр.

Мэй Вонг, с бегущими по щекам слезами, подошла к Рэку и сказала:

— Капитан, ради Бога, пошлите меня! Что будет, если что-нибудь…

— Обещаю тебе, я вернусь, — сказал ей Рэк. — Понимаешь? Я даю тебе слово, что вернусь.

Он шагнул в приготовленный Сильнейшим Ударом скафандр и застегнул его. Скафандр выглядел больше обычного с каким-то нештатным устройством, пристегнутым к его поясу. Сильнейший Удар помог Рэку со шлемом, проверил кислородные баллоны, рацию и прочее оборудование. Ошеломленная команда смотрела, как Рэк поднял руку, давая знак, что готов. Три ниммока провели его в воздушный шлюз. Люк за ними закрылся.

— По местам! — рявкнул Сильнейший Удар, бросаясь к рубке управления. Экипаж разбежался.

Через несколько минут после этого снова раздался лязг, когда был отсоединен переходник. Де Грас увидел на экране, как корабль, похожий на пулю, медленно отплыл от них.

— Дай мне расчеты на посадку; — раздался в интеркоме хриплый голос Удара.

Де Грас стал нажимать клавиши вычисли геля. Он представить себе не мог, какой план был у Рэка или как «Армагеддон» сумеет убежать после посадки на Отдыхе Хуба, но выдал Сильнейшему Удару ленту с расчетами, которые тот запросил. Через мгновение ожили дюзы корабля. Далекий шарик Юриза начал проваливаться вниз, затем остановился и стал равнодушно расти, вращаясь, казалось, в противоположном направлении. Галактический корабль на экране шел параллельно их курсу.

Внезапно в интеркоме раздался крик. Одновременно Де Грас увидел струю пара, бьющую из корпуса галактического корабля. Было похоже, что она выходит где-то из области воздушного шлюза.

— Ему удалось это! — проревел счастливый голос Сильнейшего Удара. — Христос милостив к нам или что?

— Что-то я ничего не понимаю, Удар, — пробормотал сбитый с толку и полуоглушенный Де Грас. — Что случилось? Что он сделал?

— Ты просто чурбан! Он взял с собой фугасную бомбу с взрывателем, реагирующим на тепло, и оставил ее в воздушном шлюзе. Как только они вылезли из скафандров — бамм! — и выбило оба люка.

Они медленно подлетели к галактическому кораблю. Склонившийся над экраном Де Грас увидел, как в люке появилась крошечная фигурка. Это был Рэк. Космонавт в скафандре открыл люк «Армагеддона», бросил ему тросик и благополучно втянул в корабль, пока тот еще не вошел в атмосферу Юриза.

А галактический корабль пронзил атмосферу и, упав, разлетелся на куски прямо посреди единственной улицы Отдыха Хуба.

«Армагеддон» повис на орбите наряду с остальными одиннадцатью кораблями флота Рэка, находившегося в эмбриональной стадии. Команда спустилась в катере, оставив на борту дежурного. В поселке Новой Земли не было ни единого строения выше одноэтажных сараев, в которых разместили колонистов. На всякий случай, было нужно замаскироваться. Сараи из рифленой стали покрасили так, чтобы они сливались с пыльно-коричневым пейзажем, и они были разбросаны в полном беспорядке. Что касается кораблей, то они могли притвориться естественными спутниками планеты.

Если какой-нибудь галактический корабль приблизится к планете — что само по себе было маловероятно, — то он не увидит ничего, что указывало бы, что этот невзрачный, пустынный мир не такой безжизненный, как всегда.

Сама по себе планета была подобно земной по силе тяжести, так что люди могли на ней существовать, но она была безжизненной, лишенной воды, и на ней не было ничего, что могло бы привлечь внимание галактов.

Было три утра по местному времени, когда приземлилась шлюпка, но колония бодрствовала и была весьма активной — стучали клепальщики, сооружая новые сараи для растущего населения, горели огни в оружейном сарае, где собирались смертоносные шпиндели для бомб. На Рэка в три смены работали ученые, создавая запасы оружия.

Де Грас взял себе в столовой стейк, но обнаружил, что кусок в горло не лезет. Когда он вышел наружу, мимо прошли охранники, волоча невысокого человека с коричневой кожей, у которого было ошеломленное выражение лица. В свете из двери столовой Де Грас узнал его, это был Виллануэва. За ними, с криками и свистами, бежали несколько мальчишек. Должно быть, его держали под стражей до возвращения Рэка. Это значит, что обвинялся он в «измене». А под «изменой» здесь понималось что угодно от прямого саботажа до небрежности в работе. На Новой Земле не было места для тех, кто не мог или не хотел в полную силу тянуть свою тяжелую лямку.

Де Грас прошел мимо ядовито-желтых огней оружейного сарая. Позади раздался нестройный залп. Конец Виллануэве… Де Грас зашел в бар, подошел к стойке и стал ждать свою порцию выпивки, но шум пьяных голосов, среди которых выделялся голос Сильнейшего Удара, выгнал его наружу. Проходя мимо учебного сарая, он услышал топот бегущих ног. Мимо пробежали несколько подростков, кто-то крикнул:

— Быстрее в кинотеатр! Там привезли новые фильмы!

Де Грас шел дальше, мимо жилых сараев с затемненными окнами, мимо последних строений колонии, за которыми расстилалась ночная пустыня. Было темно, как в гробу, но, если поднять глаза, можно было увидеть морозное сияние звезд. Он никак не мог поверить в то, что его пригласили сюда лишь несколько дней назад. Это было настоящее чудо, но Де Грас никогда не верил в чудеса. Тренированным взглядом он машинально нашел светило Пэлу, и тут же подумал о Кэти.

Стоя в темноте. Де Грас чувствовал, как из глаз текут гневные слезы. Это было несправедливо — все, что обещала ему жизнь, никогда не сбывалось. Так он провел всю юность, столь же далекую и нереальную, как звезды. Все это счастье и радость постоянно ускользали от него, как только он на секунду отводил взгляд.

Он услышал свое имя, произнесенное очень тихо, и, повернувшись, увидел на фоне огней поселка какую-то темную фигуру.

— Кто здесь? — резко спросил он.

Фигура подошла ближе и оказалась женщиной. Теперь он узнал ее по огрубевшему от виски голосу.

— Томми, — печально сказала она, — что вы здесь делаете совершенно один?

Это была Эдди Беннон, когда-то красивая женщина, а теперь безнадежная пьянчужка, шатающаяся по поселку и выполнявшая случайную работу, а большую часть времени проводившая у себя дома — в настоящей лачуге. Когда-то она была женщиной Сильнейшего Удара, пока тот не выгнал ее, взяв себе девушку помладше.

— Откуда вы узнали, что я здесь? — спросил Де Грас.

— Шла за тобой, красавчик, — фыркнула она. — Ты стоял в темноте, такой одинокий. — Она подошла поближе, огни поселка у нее за спиной создавали вокруг ее фигуры светящееся гало. — Хочешь выпить, милый?

В нос Де Грасу ударил резкий запах виски.

Постояв секунду, он взял у нее бутылку, сунул горлышко в губы и сделал большой глоток. Горячий комок прошел по горлу, и в животе начало теплеть. Он сделал еще один большой глоток.

— Эй, оставь и мне. — тихонько сказала она.

Он повернулся и отдан ей бутылку.

— Вы добрая девушка, Эдди, — сказал он, чувствуя, пока говорил, что она действительно не так уж плоха, в конце концов, она пришла сюда, чтобы успокоить его.

— Ничего-ничего, глотните, — сказала она, снова протягивая ему бутылку. — Дома у меня есть еще. Допивайте. Давайте, прикончите эту бутылку.

Он посмотрел на бутылку напротив огней поселка и увидел, что там осталось с полдюйма янтарной жидкости на самом донышке — как раз на один глоток. Откинув голову назад, Де Грас допил бутылку, пошатнулся и, чтобы удержаться на ногах, схватился за Эдди: она была голой под тонким платьем.

— Правильно, милый, — сказала она. — Пойдем с Эдди, пойдем, выпьем еще немного.

Он крепко обнял ее за талию.

— Почему бы и нет? — сказал он и пошел.

VI

В КВАРТАЛАХ было странное ощущение, что все вокруг застыло. Торговля почти замерла. Очень немного ниори и еще меньше представителей других галактических рас появлялись на узких улочках, и Кадик уже больше недели ничего не мог' продать.

Людей тоже не было видно. Почти двести жителей гетто улетели в одну ночь, когда разошелся слух, что прилетел транспорт с Новой Земли. Виллануэва улетел вместе со всей семьей, а также и Мартин Пас. Флинн отбыл еще раньше со всеми своими людьми. Берджессы с ними не отправились…

Сегодня, две недели спустя, Кадику прибыл груз еженедельным челноком с Рид-тура, и он отправился на космодром, чтобы проследить, как груз проходит таможню. Он вышел вскоре после заката. Широкие, кривые улицы города блестели под синим ярким светом луны Худ-Шеры, только что взошедшей на востоке. Кадик вышел из Кварталов и направился на север, мимо офиса и фабрики-ульев городского центра Лур, потом по транспортному центру Нью и позволил себя засовать в синюю, адскую транспортную трубу вместе с толпой ниори. направляющейся на работу.

Труба выплюнула его в Центральном Орэе, огромной площади на возвышении, вокруг которого группировались торговые улья города. Кадик провел минут двадцать, совершая покупки, заблудился, спросил о направлении у Руководителя Любезности, и, наконец, нашел нужный улей, где купил кое-какие шелка олэди.

От Орэя он пошел на север, мимо ульев законодательных властей ниори, привлекая любопытные взгляды пешеходов. Кадик уже начал жалеть об этом своем походе, как всегда, когда покидал Кварталы. Видя себя глазами ниори, он не мог не чувствовать сожаление и даже раскаяние за свою гротескную, отвратительно волосатую внешность. На подстанции возле ульев снов он сел на аэрокар, дорогой, но ему было просто необходимо побыть в одиночестве. До космопорта он добрался вовремя, забрал свои пакеты и взял еще один аэрокар, который отвез его в Кварталы.

В самом начале Кванг-Чоу-Авеню он встретился с выходящим из своего офиса Орана Зидха.

— Приветствую вас, мистер Кадик, — формалистично сказал ниори. — Я только что видел священника, отца Эксаркоса. Он ищет вас.

— Приветствую и вас, — ответил Кадик. — Вы знаете, где он сейчас?

— Полагаю, он у себя дома. Удовлетворения вам, мистер Кадик.

— И вам удовлетворения, — сдавленно произнес Кадик и пошел дальше.

Специальный Уполномоченный чужаков использовал форму обращения, которая в его языке обычно употреблялась при разговоре с незнакомцами. Это было самое тяжкое оскорбление, которое только возможно для ниори. Даже этот народ, с тоской подумал Кадик, способен научиться признавать существование зла. Для этого им потребовалось двадцать лет, но теперь они научатся.

Он вспомнил трех обезьянок, которые стояли на каминной доске в доме отца: «Не вижу зла», «Не слышу зла», «Не говорю о зле». Ниори походили на них. Для святого окружающее свято. Пусть вор ловит вора. Но даже терпение святых, подумал Кадик, может иссякнуть. И глухонемых можно научить говорить.

Подавленный, он прошел по Бразилии к дому, где жил Экс-аркос. Набрав комбинацию, отпирающую уличную дверь, Кадик прошел через дворик и постучал. Священник отозвался на стук.

— Вы искали меня, Астереос?

Низенький человек улыбнулся. затем, увидев выражение лица Кадика, принял заинтересованный вид.

— Да, друг мой, — сказал он, — но это мелочи. Ничего серьезного не произошло. Мне очень жаль, что вы взволновались. — Он указал на шахматную доску перед окном, стоящую на столике между двумя удобными креслами. — Я только подумал, что, возможно, вы не отказались бы поиграть.

— Не откажусь, — ответил Кадик и улыбнулся. — В последнее время, всякий раз, когда я кого-нибудь встречаю, мне все кажется, что он собирается рассказать мне дурные новости.

Они сели, Эксаркос протянул две пешки, зажатые в кулаках. Кадику досталась черная.

— Как и все мы, — сказал священник. — Сеу ужасно волнуется. Я никогда еще не видел его таким. Мне кажется, он что-то знает, о чем пока не говорит.

— Скоро мы все узнаем. — промолвил Кадик и сделал ход в ответ на гамбит Эксаркоса.

Через пять ходов он потерял пешку, а через семь священник вытеснил его с середины доски.

— Вы сейчас где-то не здесь, — сказал Эксаркос.

— Да, вы правы, Астереос. Если не возражаете, давайте отложим игру до следующего раза.

Священник встал и принес два бокала и бутылку белого вина.

— Давайте тогда побеседуем, — сказал он, наполняя бокалы, затем подержал бутылку на весу. — Это вино с виноградников Агриниона, где я провел детство.

— Вы вернетесь туда, Астереос, если нам придется убраться отсюда?

Священник с улыбкой пожал плечами.

— Я пойду, куда меня пошлют, — сказал он. — Это не имеет значения. Я городской житель, Ласло, как и вы. Все дикие места кажутся мне одинаковыми.

Они поглядели друг на друга. Священник протяжно вздохнул.

— Ладно, — сказал он, — давайте выскажем, что у нас на уме. Как вы думаете, сколько вреда сумеют нанести активисты, прежде чем их остановят?

— Простите, но я этого не знаю, — медленно проговорил Кадик. — У них не могут быть большие силы — лишь несколько суденышек, остатки земного флота, вероятно, переоснащенные, чтобы летать на галактическом топливе. Может быть, они похитили несколько галактических кораблей, но те, наверняка, были не вооружены. Не знаю, сколько у них вообще может быть боеприпасов. Вероятно, не очень много. Может быть, им известно, где использовать их. чтобы причинить побольше вреда — например, чтобы прервать коммуникации или разрушить промышленные центры, от которых зависит много планет. Но Галактика слишком велика. Так что любые их усилия будут просто смехотворно малы. А против любого флота они не продержатся и недели.

— А вы не думаете, что они могли создать какое-нибудь новое оружие?

— У них было всего двадцать лет, — мрачно ответил Кадик. — И единственное оружие — если это вообще можно назвать оружием, — только то, чем владеет Галактика. Я больше боюсь, что они за это время могли понаклепать земного оружия, например, конверсионных бомб.

— Ну, ладно, — священник поднял руки, — возможно, ничего и не случится. Во всяком случае, нам остается лишь сидеть и ждать. — Он улыбнулся. — А знаете что, у меня иногда появляется еретическая мысль, что если бы другие расы были так ясе воинственны, как мы, все было бы в порядке. Они бы завоевали космос задолго до нас. И к тому времени, как мы вышли на сцену, все самые жестокие войны между планетами были бы в далеком прошлом. Несомненно, они достигли бы какого-нибудь равновесия, пусть даже вооруженного перемирия. И теперь бы они жалостливо глядели на нас и говорили: «Следите за своими манерами, маленькие земляне, если не хотите, чтобы вам поджарили штанишки».

Кадик улыбнулся и покачал головой.

— Вы можете представить себе Европу двадцатого века, увеличенную до размеров Галактики?

— О-о… — протянул священник, делая широкий жест. — Конечно, это было бы очень ужасно. Можно было бы ежедневно слышать о том, как какая-то планета была взорвана в результате ссоры соседей. Но для нас это было бы не хуже, это был бы мир, к которому мы уже привыкли заранее. И прежде всего, нам бы не приходилось испытывать чувство вины. — Глаза его сощурились, словно от удовольствия. — Но. — продолжал он, — это еретические мысли. Из-за них мне приходится накладывать на себя эпитимии.

Кадик рассмеялся.

— Вот и прекрасно, — сказал Эксаркос. — Вы перестали быть мрачным. Знаете, когда вы мрачны, то любая беседа ни к чему не ведет, и. зная это, вы делаетесь еще мрачнее. Когда же вы смеетесь, то понимаете, что в тщетности споров кроется причина, почему вообще можно спорить. Если бы было иначе, мы не получали бы никакого удовольствия от них.

Кадик снова рассмеялся, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Ладно, Санта Клаус, — сказал он, — я больше не буду своим карканьем призывать бедствия. Но позвольте мне спросить, как вы можете вести легкие разговоры на такую смертельно опасную тему, как Рэк?

— Рэк, — быстро сказал Эксаркос, — просто любитель. А любители, друг мой, были проклятием нашего рода с самого начала времен. Я не имею в виду учеников, которые еще не научились своему ремеслу. К сожалению, есть люди, которые являются любителями по самой своей природе, и никогда не становятся профессионалами, даже если у них есть семьдесят лет опыта. Я приведу в пример вас, — он направил указательный палец на Кадика, — как писателя. Вы начинаете маленьким мальчиком. Вы читаете книги какого-то автора. Вы восхищены ими, вы поражены, вы твердите себе — это то, чем я буду заниматься всю жизнь. И вы сами начинаете писать. Получается плохо, но этого вы не замечаете. Вы продолжаете писать, вы немножко учитесь, но все равно выходит плохо. Вас одолевают сомнения, но вы все равно продолжаете писать. И наступает поворотный момент. Внезапно до вас доходит, что изучили вы уже достаточно, чтобы видеть суть вещей, которые так очаровывали вас в чужих книгах. И с этим знанием вы пишите снова, и теперь это уже, хотя и не гениально, но не совсем безнадежно. Но одновременно меняется ваше отношение. Вы становитесь циником. Вы сознательно работаете на эффекты. Вы занимаетесь самокритикой. И когда вы перечитываете книги, которые вдохновили вас в детстве, то думаете: «Ну что ж, в конце концов, тогда я еще был слишком молод!». И это означает, друг мой, что вы стали профессионалом. Так было с вами, но есть и другие, с которыми это никогда не произойдет. Есть авторы, которые никогда не оправятся от страха, охватившего их, когда они создали своих первых идолов. Есть революционеры, которые никогда не перестанут испытывать чистое, лишенное самокритики чувство своего первого преобразования в Творца. Есть жрецы, которые никогда не выйдут за рамки своей Веры. Все это плохие писатели, плохие революционеры и плохие жрецы. Я действительно полагаю, что девять десятых мирового зла совершается именно ими, любителями, и лишь редко — профессионалами. Любители-политики, любители-генералы, любители-психологи, любители-экономисты… можете ли вы представить себе, какой они создают хаос?

— Браво, — сказал Кадик.

— Вам понравилось? — спросил священник, наливая еще вина. — Я ждал кого-то, кто пришел бы и сказал мне, что Рэк опасен, потому что он кадровый военный. Но нет, таких не появилось. Вот поэтому я и изложил вам свою теорию о Любителях.

Через несколько минут Кадик поднялся, готовясь уйти, когда в дверь Эксаркоса постучал кто-то из прихожан. В дверях он кивнул и поздоровался с пришедшим. Это был Сперос Мулайос, подобострастный, с испуганными глазами на сером лице. Оба его сына решили полететь на Новую Землю Рэка, когда появился его крейсер, но сам Мулайос был слишком робок, чтобы лететь. А теперь, без сомнения, он боялся здесь оставаться.

Конечно, Эксаркос успокоит его и, может быть, даже заставит смеяться — так же, как заставил он Кадика. Тут было мало что можно сделать, — это все равно что мертвому припарки, — но Кадик был глубоко благодарен, что в Кварталах есть кто-то, кто может сделать хотя бы это.

В нас очень мало осталось, подумал он, не считая двух-трех мелких добродетелей, на которых нет пятен крови. Доброта, юмор, возможно, чувство братства… Может быть, если бы мы придерживались их, то не считали бы достоинством военные подвиги, никогда не стремились бы стать благородными или великолепными. Был ли когда-нибудь поворотный момент? Может, когда поля Карфагена засеяли солью, или когда Павел основал церковь… или когда первый пещерный человек заострил конец палки и использовал ее для убийства? Если так, то позади у нас длинный путь, засеянный мертвыми и кладбищами, пылью и пеплом.

Мы взяли все лучшее, что было за три тысячелетия тоски и борьбы за справедливость, подумал он, и превратили это в Инквизицию, концлагеря и НКВД. Каждое наше поколение растило своих сыновей на убой. И все же мы не являемся чистым Злом. Астереос прав: если бы все остальные расы были похожи на нас, то было бы терпимо. Или если бы мы сами были существами чистого Зла, бессовестной, торжествующей жестокости, то… тогда, возможно, мы вели бы войну с Галактикой радостно, и если бы потерпели неудачу, то, по крайней мере, в нашем поражении было бы какое-то величие.

Олаф Степлдон как-то сказал, вспомнил вдруг Кадик, что есть мастерство в чистом, незамутненном Зле, что это был бы личный способ реального выражения Веры, как и чистое Добро.

Трагедия людей состоит в том, что они вполне трагичны. Смешанные, пестрые сосуды противоречий, ангелы с ослиными ушами… Как там звучит цитата из Амброуза Бирса? Лучше всего не быть змеей…

Что-то из окружающего встревожило его. Кадик поднял голову и огляделся. Он стоял на углу Кванг-Чоу и Вашингтона, в трех кварталах от дома Эксаркоса.

Через несколько дверей слева был дом Чона Юина. Возможно, Кадик машинально шел именно туда. Но сейчас он видело, что двери закрыты. На улице стояли семь-восемь китайцев и, как заметил Кадик, по лестнице из жилых помещений в кафе-кондитерскую спускался Сеу Мин. Когда он вышел на улицу, китайцы собрались вокруг него, но тут же начали расходиться.

Кадик пошел ему навстречу. Лицо мэра выглядело напряженным, вокруг глаз появились новые, глубокие морщины.

— Что случилось, Мин? — спросил Кадик.

Сеу оперся на его руку, и они медленно пошли по улице.

— Примерно час назад Чон покончил с собой, — ответил китаец.

Сколько же раз мы виделись за последнее время, оцепенело подумал Кадик. Наверное, раз шесть за последние два месяца.

Он не знал, хорошо ли знал Чона. Старик был из Северного Китая, совершенно не ориентированного на Запад, и говорил только на своем языке. Теперь же, думая о нем, Кадик не знал, кто был близким другом Чона, если у него вообще были друзья. Он всегда был одним и тем же — согбенная фигурка в тюбетейке и неприметной одежде. У него была семья: жена, редко появлявшаяся на людях, и шестеро детей.

— У вас дома есть виски? — внезапно спросил Сеу.

— Да, конечно.

— Давайте пойдем и выпьем, — сказал Сеу. — Я очень устал.

Кадику вдруг пришло в голову, что он никогда не слышал такого от Сеу. Они свернули на Афины и поднялись по лестнице в квартиру. Сеу со вздохом опустился в кресло, пока Кадик пошел за бутылкой и стаканами.

— Чистый или с водой? — спросил он.

— Чистый, пожалуйста…

Сеу все круче наклонял стакан, пока пил, рука его дрожала. Кадик молча смотрел на него.

Впервые за час с лишним Кадик вспомнил о своей встрече с Ораном Зидхом и о том, как неприветливо повел вдруг себя Специальный Уполномоченный. Теперь же, глядя на усталое лицо Сеу, он вдруг понял, что услышит сейчас что-то неприятное.

Сеу был единственным в Кварталах обладателем коммуникатора ниори: сложного устройства, воспроизводящего звук, трехмерное изображение, ароматы изменения температуры и кое-что еще, что могут улавливать только ниори. Ограничения на их продажу не было, они были относительно дешевы, но передачи ниори были такие унылые и непостижимые для людей, точно так же, как земные кулинарные шоу были бы для ниори. Сеу использовал его в качестве источника галактических новостей. И Кадик предположил, что сегодняшние новости были очень плохими…

— Это Рэк, не так ли? — спросил он, наконец.

Сеу взглянул на него и кивнул.

— Да, это Рэк. Я никому больше еще не говорил об этом. Кварталы и так теперь постоянно в истерике. Но, если вы не возражаете, вам я расскажу.

— Давайте, — ответил Кадик.

— Положение еще хуже, чем мы ожидали, — Сеу сделал еще один глоток и скривил лицо. — У него есть конверсионные бомбы.

— Я боялся этого.

— Но они не используют их на планетах, — продолжал Сеу, словно не слышал. — Они бомбят солнца, Ласло.

Пару секунд до Кадика не доходил смысл, затем он почувствовал, как мышцы брюшного пресса свело, точно судорогой.

— Это невозможно, — хрипло сказал он. — Бомба сгорит, еще не достигнув внешнего слоя…

— А если она движется быстрее скорости света? — спросил Сеу. — Я проделал кое-какие расчеты. Со скоростью в тысячу световых бомбе потребуется две и шесть тысячных секунды, чтобы долететь с поверхности до центра звезды средней величины класса «Ж». Мне кажется, это уже достаточно короткий интервал. Но возможно, они нашли какой-то способ увеличить на короткий промежуток времени эффективность стандартного галактического двигателя. Но так или иначе, какая разница? — Он снова взглянул на Кадика. — Я видел видеозапись. Я знаю, что произошло.

В горле Кадика пересохло.

— Какая звезда? — спросил он.

— Торкас. Руд-тур. Еще солнце олэйди. И Джерсион. Пока что лишь три.

Пальцы Кадика нервно огладили гладкий металл наручных часов. Внезапно он опустил взгляд, вспомнив, что их сделали олэйди. И теперь их нет, всех, кроме колоний и путешественников на других планетах, а также летящих в то время в космосе. Нет больше этого паукообразного, педантичного народа со своей миллионолетней культурой и городами, вырезанными из опалов. Их всех прихлопнули, как человек прихлопнул бы муху.

Сеу сделал еще один глоток. Лицо его покраснело, на лбу и щеках выступили капли пота.

— Теперь им придется научиться убивать. Альтернативы нет. Они перехватили один из кораблей новой Земли и заключили его в стасисное поле. Но это не сработало, корабль вырвался. Им придется научиться убивать… Вы понимаете, что это значит?

— Да.

Сеу снова сделал глоток. Лицо его стало теперь огненно-красным, он тяжело дышал.

— Не могу напиться, — мрачно сказал он. — Аллергическая реакция. Думал, что получится в этот раз, но все бесполезно. Послушайте, Ласло, мне сейчас станет плохо.

Кадик проводил его до туалета. Когда китаец вышел, лицо его было бледно-восковым. Кадик попытался убедить его лечь в кровать, но Сеу отказался.

— Я должен вернуться в офис, — сказал он. — Я и так уже потратил слишком много времени. Поможете мне спуститься по лестнице, Ласло?

Кадик довел его до угла Бразилии и Вашингтона, где два молодых сотрудника Сеу приняли его со словами благодарности. Кадик смотрел, пока они не скрылись в здании администрации, затем вернулся к себе.

Он чувствовал лишь упадок сил и депрессию. Даже ужас аг известия о массовых убийствах Рэка, даже его жалость к Сеу притупилась и была сознательно подавлена. Кадик вспомнил, что в «Житие святых» говорилось о «безграничном сострадании» и «бесконечной жалости», но у обычного человека был ограниченный запас этих чувств. Когда они бывали израсходованы, человек становился опустошенным, лишенным всех сил, отрицательной величиной в человеческом уравнении.

Наполовину инстинктивно, наполовину сознательно, Кадик выбрал себе в друзья самых сильных, самых терпеливых, самых мудрых и циничных из оставшихся в живых. Но теперь он понял, что слишком уж полагался на их силу. Он видел, как Сеу сломался, и чувствовал, словно какая-то опора сломалась под весом его, Кадика.

Кто-то позвал его по имени. Кадик повернулся и увидел, что к нему идет Кэти Берджесс. Она выглядела неестественно обновленной и счастливой, и Кадику потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что она ничего не знает о взорванных солнцах, и никто в Кварталах не знает об этом. Кроме него и Сеу.

— Вы сегодня в хорошем расположении духа, — сказал он, изо всех сил стараясь не выглядеть слишком мрачным.

— Да, — улыбнулась она. — У меня замечательная новая работа, мистер Кадик. Я помогаю ниори — его зовут Сеф Эшон.

— Помогаете ниори. — повторил Кадик. — А чем он занимается?

— Ну… — Ее улыбка на миг потускнела. — Он психолог. По правде говоря, я всего лишь подопытный кролик, но он говорит, что я прекрасная помощница. Он задает мне вопросы, а я отвечаю на них, как могу; а затем он погружает меня в нечто вроде сна и опять задает вопросы. При этом он использует препарат, который есть у них в больнице… н-ну, препарат ниори… Вроде пентотала натрия, только гораздо лучше. Он замечательный человек, мистер Кадик…

— А что думает об этом ваш отец? — спросил Кадик.

Она немного нахмурилась.

— Я еще не говорила ему. Я получила эту работу только нынче утром. На меня обратили внимание в их медицинском улье, и нынче утром я получила приглашение от Эшона. Я не сказала отцу сразу, потому что не была уверена, что получу эту работу… — Она заколебалась. — Я знаю, ему это не понравится. Но вы представить себе не можете, что значит для меня получить такую работу, мистер Кадик. Это дает мне такое замечательное чувство полезности, и в то же время свободы — мест, куда я могу пойти из Кварталов.

— Да, — кивнул Кадик. — Я думаю, мы все хотели бы иметь это.

Он проводил ее до двери ее дома и пошел к себе, думая о том, почему он так уверен, что хотя бы на этот раз Кэти не подчинится отцу? Она бросила Де Граса по его приказу, так почему же она должна отказаться бросить работу? Может быть, потому что брак мог принести ей счастье?

Этим вечером он открыл ставни и смотрел на небо. Знакомые созвездия были неизменны. Свету самой близкой звезды нужно три года, чтобы достигнуть Пэлу. Но мысленно он видел, как одна сияющая точка внезапно взорвалась, развернулась ужасным, сияющим цветком, за ней другая, а там и третья. Он видел почерневшие трупы планет, где все было сожжено и уничтожено в этой вспышке невероятно высокой температуры.

Целую ночь он думал о черной пустыне и о Рэке, неподвижно стоящем посреди нее, задумавшимся, с холодным отрешенным лицом, обращенным к звездам.

Это был день рождения Кадика. Он никому в Кварталах не говорил об этой дате и почти что забыл о ней сам. Нынче утром, почувствовав вдруг желание узнать, какое время года на Земле, он достал календарь, которым последний раз пользовался пятнадцать лет назад. Календарь переводил систему ниори в григорианские годы, месяцы, дни. В результате оказалось, что сейчас 18-ого февраля, и ему, Кадику. стукнуло пятьдесят шесть лет.

Теперь он вынужден был подумать над вопросом, было ли это его действие столь случайно, каким казалось? Возможно ли, что у него не было подсознательного желания разобраться в календаре? Или ему вдруг захотелось узнать, когда очередной день рождения? А если так, то почему он вдруг почувствовал необходимость напомнить себе об этом таким окольным путем?

Возвращение к истокам? Тоска по семье, торгу ко дню рождения со свечами и ежегодно повторяющемуся празднику? Возможно, так все и было. Слегка улыбаясь, Кадик подумал о временах года, меняющихся медленно, но неуклонно, и ставящих людей перед фактом, что все когда-то умрут. Большинство людей пугала эта мысль. Время было, как раскачивающийся отточенный маятник из рассказа Эдгара По, с каждым взмахом приближающий смерть. Однако, даже если вы проклинали жару единственного, не сменяющегося сезона на Пэлу, время продолжало менять времена года внутри вас.

Кадику исполнилось пятьдесят шесть лет. Когда ему исполнилось пятьдесят пять, он думая о себе, как о человеке средних лет, все еще сильном, все еще способном к активной жизни. Теперь же он был стариком.

То же произошло и с Сеу: он пришел в себя после первого шока от новостей о Рэке и уже больше трех недель ходил по Кварталам, спокойный и уверенный в себе, как всегда, с одной лишь разницей. Из его голоса исчезли полускрытые юмористические нотки, а голос и походка сделались тяжелыми.

То же самое было со всеми ними, старыми переселенцами. Днем раньше Кадик впервые за несколько недель встретил на улице Берджесса и был потрясен. Его волосы стали белыми, кожа морщинистой, а походка неуверенной.

Даже в Эксаркосе появились перемены. Волосы его все сильнее седели, а полумесяцы мешков под глазами все темнели, становясь почти черными.

Глядя на него сейчас, когда они сидели и слушали Сеу, Кадик сказал себе, что священник всегда был самым сильным из них и самым понимающим. Лицо его было напряжено, но глаза на этой морщинистой, умной маске были ясными, как и всегда. Было к Эксаркосе какое-то глубокое внутреннее спокойствие в противоположность Кэти Берджесс: это было спокойствие жизни, а не смерти.

Кадик вспомнил, что сказал священник когда-то давно, когда Флинн спросил его о вере. Мы походим на бесплодных мутантов — мы несем в себе семена исполнения величайшего плана, ни они умрут вместе с нашими телами. Для себя, по крайней мере. Эксаркос высказал простую истину.

В иные времена, подумал Кадик, в этом человеке могло бы проявиться величие. Но он слишком поздно стал змеем. Семя, которое он несет, никогда не прорастет. Он уйдет во тьму, как и все мы. И мне кажется, он понимает это, но не испытывает к себе никакой жалости. Человек может представляться какой угодно трагической фигурой, однако, наедине с собой он остается всего лишь человеком.

— Эти проблемы нужно решать, — говорил Сеу, — но это породило бы еще больше проблем, если бы я высказал их на очередном заседании Совета. Начнутся многочасовые споры, которые, в конечном итоге, ни к чему не приведут. — Он чуть поднял руку и тут же вновь положил ее на стол. — Может, это было бы к лучшему. Я признаю, что не способен решить эти проблемы, и хочу, чтобы вы помогли мне.

Они сидели втроем в зале для приемов в ратуше. В конце его к стене была прислонена трибуна для выступлений с расколотым основанием: последнее собрание две недели назад закончилось ссорой и дракой, последствия которой еще не были до конца ликвидированы. Когда все же просочились новости о войне в Галактике, потому что невозможно ничего долго держать в тайне, первой реакцией была ошеломленная апатия, которая чуть позднее опасно близко подошла к массовой истерии. Нравы в Кварталах были простые, настроение — непредсказуемое. Произошло несколько драк. — в основном в русском секторе, и с полдесятка самоубийств. А бомбежки продолжались. К настоящему времени уже больше тридцати светил завершили свой путь смертоносными вспышками.

— Не думаю, — устало сказал мэр, — что кто-то станет сомневаться, что, если мы не станем ничего делать, то произойдут изменения в политике ниори по отношению к нам. Было достаточно плохо, когда мы единственные совершали преступления — в Кварталах и подобных гетто на других планетах. Но теперь уже не отдельные представители, такие, как Оран Зидх, обеспокоены нами и считают нас отвратительными. Все ниори на планете теперь изменили свои мнения и думают о нас точно так же. И, насколько я понимаю, единственное, что мы можем сделать — это полностью изменить нашу собственную политику. Мы должны признаться, что здесь, в Кварталах, иногда совершали убийства, что мы предоставляли кров активистам и лгали об этом — и объяснить причины, почему мы так поступали. После этого, положившись на их милосердие, мы должны добровольно предложить свою помощь в борьбе с Рэком. Вопрос в том, принесет ли это нам больше пользы, чем вреда. — Он по очереди взглянул на сидящих. — Не думаю, что кто-то из нас может утверждать, что полностью понимает ниори. но, возможно, кто-то из вас сумел добраться до сути, что ускользнула от меня. Что вы думаете?

— Это очень опасно, — секунду подумав, сказал Эксаркос. — Мы имеем здесь дело с существами, которые не понимают, что такое грех. И теперь мы вынуждены заставить их понять это. Боюсь, я не уверен, что они расценят это наше признание, как раскаяние — потому что, видите ли, раскаяние не существует без греха. Мне кажется, они вообще не понимают, что такое раскаяние. Мне кажется, что, вынужденные после такого нашего заявления понять, что мы можем лгать, они, скорее всего, придут к заключению, что само это заявление — тоже ложь. Я понятия не имею, что тогда они сделают. Это для них совершенно новая, беспрецедентная ситуация. А что скажете вы, Ласло?

— Я согласен с вами, — медленно проговорил Кадик, — но думаю, что можно все-таки попробовать план Сеу. Сам я думаю, что мы будем высланы отсюда независимо от того, что мы сделаем. У меня нет надежды, что Кварталы оставят в покое. Но мне кажется, нужно попробовать сделать то, что возможно.

Как только он закончил, на улице кто-то закричал. Хлопнула дверь, на лестнице послышались бегущие шаги.

Сеу встал и пошел к окну. Но прежде чем он дошел, дверь распахнулась и в зал сунул голову Ли Фэр.

— Мисс Берджесс! — крикнул он. — Она идет по улицам без одежды!

Сеу замер на половине шага, затем пошел дальше и открыл ближайшее окно. Кадик и священник подбежали к нему.

Они увидели с высоты третьего этажа, как по залитой солнечным светом улице идет прямо посередине стройная фигурка цвета слоновой кости. Она уже миновала ратушу и направилась к Россия-Стрит, прямо к русскому сектору. Шла она медленно, опустив руки и не глядя по сторонам.

Позади нее уже начала собираться толпа, два юнца подошли к ней и заговорили, протягивая руки, чтобы дотронуться до нее. Трое молодых людей Сеу стояли на тротуаре и глядели на окна ратуши, ожидая распоряжений.

— Мисс Берджесс! — крикнул Сеу.

Она не повернулась и не остановилась.

— Ласло, — сказал мэр, — ее нужно остановить. — И когда Кадик уже двинулся к дверям, он услышал, как Сеу крикнул из окна своим людям: — Быстро бегите за доктором!

Кадик бегом спустился по лестнице и окунулся в яркий солнечный свет. Кэти уже почти дошла до конца квартала. Толпа росла. Когда Кадик подошел к ней, то увидел, что губы ее крепко сжаты, а лицо пылает гневом, хотя она по-прежнему глядела только вперед.

Тело ее было незрелым: тонкие, почти детские бедра, груди величиной с кулачок. Кожа чистая и на вид мягкая, как у ребенка. Девственная, подумал Кадик, тут же вспомнив, что это слово было синонимом «обольстительная». Он встал перед ней и взял ее за руку.

— Пожалуйста, пойдемте со мной, Кэти, — сказал он.

Она вырвала руку быстрым, гибким движением.

— Почему вы не оставите меня в покое? — сказала она.

Она глядела прямо на него, но Кадик понял, что она его не видит. Глаза у нее были остекленевшие, а зрачки так расширились, что закрывали всю радужную оболочку;

Кадик попытался снова преградить ей дорогу, но ему помешал один из двух юнцов. Теперь он увидел, что это Ред Горсиак. Сын виноторговца. Ему было не больше шестнадцати, но он был таким же высоким, как Кадик, и почти таким же широкоплечим. Лицо у него было раскрасневшимся, губы пухлыми, уши порозовели.

— Конечно, оставьте ее, мистер Кадик, — заявил он хриплым голосом. — Она не хочет, чтобы вы лезли к ней.

— Не вмешивайся, Ред, — сказал Кадик и попытался пройти, но Ред перегородил ему дорогу, став между Кадиком и девушкой, и бросил через плечо:

— Хватай ее. Стэн!

Вторым юнцом был Стэнли Элефтерис. Естественно. Кадик перенес вес на левую ногу, блокировал уже поднятую руку Горсиака и нанес ему удар в челюсть. Горсиак полетел на землю и не спешил подняться.

Элефтерис стоял за Горсиаком, в двух шагах от Кэти: тонкий, с негабаритным носом и оттопыренными ушами, и бледным юношеским пушком на щеках. Он перевел взгляд с Горсиака на Кадика, и челюсть его отвисла. Когда Кадик шагнул к нему, он быстро отскочил.

— А я что? Я ничего не сделал! Почему вы хотите избить меня? — залепетал он.

Толпа собралась вокруг них полукругом: несколько русских и поляков, несколько греков, пара китайцев Кадик понял, что ситуация грозит перерасти в полномасштабную драку, но у него не было другого выбора. Он должен был сбить Горсиака с ног, иначе эта парочка юнцов оказалась бы у него за спиной, когда он попытался бы увести Кэти. Даже теперь могли бы возникнуть проблемы.

— Девушка больна, — сказал он, тщательно выговаривая слова.

— Кто-нибудь помог бы мне увести ее, потому что я не хочу причинять ей боль.

— Я не больна, я в порядке! — яростно выкрикнула Кэти. — Почему вы не оставите меня в покое?

Кадик шагнул вперед и схватил ее правую руку за запястье и локоть. В ее тонком теле была сила ярости. Кадик с трудом удерживал ее, в то время как она била его по лицу и груди, пинала по ногам и даже пыталась укусить. Это продолжалось секунд шесть, затем вышел вперед какой-то грек средних лет и схватил ее за вторую руку.

Кэти стояла, дрожа, между ними, по щекам ее текли слезы.

— Неужели мне никто не поможет? — жалобно выкрикнула она.

— О! Зачем вы так?

Потом она испустила пронзительный вопль и опять начала отбиваться, выгнулась, откинув назад голову и корчась, как в муках.

Сквозь толпу, тяжело дыша, пробился доктор Московиц. Он бросил на тротуар свой чемоданчик, открыл его и достал шприц для подкожных инъекций. Прижав тупой конец шприца к левому плечу Кэти, он нажал курок. Через несколько секунд ее напряженное тело расслабилось, и она упала бы, если бы Кадик и грек не поддержали ее.

Подошли двое санитаров и положили Кэти на носилки. Она дышала спокойно, полураскрыв губы, скрестив руки на груди. Влажные пряди волос закрывали ей глаза.

Больница находилась в узком трехэтажном здании на Бразилия-Стрит, почти точно в центре Кварталов. В подвале был морг, на первом этаже приемная, поликлиника и хирургия, а наверху — больничные палаты. Здесь всегда стоял запах, который совершенно не походил на больничные запахи, которые Кадик знал на Земле. Были в нем знакомые элементы, но их заглушали чуждые ароматы: галактические лекарства и антисептики, сказавшие новое слово в человеческой фармакологии.

Московии сидел за маленьким столом, загроможденным незаполненными бланками и историями болезни. Большую часть стола занимала подставка с бутылочками, на которых были наклеены ярлыки. Московии выглядел очень усталым. Глаза его были внимательными и сосредоточенными, но вокруг них собрались морщинки.

— Насколько я выяснил, — сказал он, — она просто шла домой с работы, и вдруг принялась раздеваться прямо посреди Вашингтон-авеню.

— Верно, — сказал Сеу, — там мы и нашли ее одежду. Насколько я понял, она ни с кем не желала говорить, просто шла прямо вперед. Как сказал Ласло, она выглядела разъяренной, когда он остановил ее.

— Да, — кивнул Московии, приподнял один конец карандаша и тут же уронил. — Мне бы помогло, если бы мы сумели узнать, что послужило этому причиной. Вы что-нибудь узнали, когда попытались найти ниори, на которого она работала?

— К сожалению, никто не помнит его имени.

— Селф… и что-то еще, — сказал Кадик. — Она назвала его мне в прошлом месяце, когда только что получила работу. Но это все, что я могу вспомнить.

— Я послал сообщение Орану Зидху, — сказал Сеу. — Думаю, он найдет этого ниори.

Московии поднял бровь.

— Но это ведь против нашей политики, не так ли?

— Думаю, — пожал плечами Сеу, — мы не должны волноваться о том, что ниори узнают, что кто-то из нас сошел с ума. Я лишь сожалею, что мы не нашли способа скрыть тот факт, что все мы безумны.

Московиц криво усмехнулся.

— Вы верны себе, мистер Сеу, — кивнул он. — Не знаю, насколько серьезно вы это сказали, но я должен вам кое-что сказать. Причина, по которой мы так и не научились лечить психические заболевания дома, на Земле, кроется в том, что у нас никогда не было эталонной психики, на которую мы могли бы указать и заявить: «Вот это здравый ум. Мы все должны равняться на него». Мы походим на тех людей, что переделывают у себя в гараже старенькие «форды», пытаясь сделать из них новые «кадиллаки». Но это же невозможно. Лучшее, что у нас получится, это машина, способная хоть как-то ездить. Но и это не всегда получается.

— Арнольд, а вы что-нибудь узнали о психиатрии ниори? — с любопытством спросил Кадик.

Московиц печально покачал головой.

— Нет Такой просто не существует. Галактические расы просто никогда не съезжают с катушек. Ну, я, конечно, слегка преувеличиваю, но это случается крайне редко. Возможно, несколько раз в столетие. Но когда это происходит, они просто не знают, что с этим делать.

— Выходит, у нас слишком много сумасшедших, а у них слишком мало, — прокомментировал его слова Кадик.

— Так и есть. И это понятно. Существуют болезни, которые никогда не описывались, потому что были лишь единичные случаи их появления. Чтобы найти способ лечения скоротечного загнивания ногтей на пальцах ног, нужно найти ряд больных этим, чтобы их изучать. Но если вы не найдете таких больных, то ничего и не выйдет. С другой стороны, если этой болезнью страдают все, то вы не знаете, болезнь ли это вообще, и в чем тогда заключается здоровая норма. В этом случае можно лишь действовать наугад — чистой воды эмпиризм. Иногда это срабатывает.

— Из всего этого я понял, — сказал Сеу, — что вы не можете сделать прогноз об излечении мисс Берджесс.

— Нет, — покачал головой Московии, — если не увижу сегодня ночью вещий сон, составлю гороскоп или что-нибудь в этом роде. Я нажму на все кнопки, какие знаю, но все находится в ее руках. Она может через месяц избавиться от этой болезни, или на это потребуется пять лет, а может, она вообще никогда не выздоровеет. Конечно, я не скажу это Берджессу, — добавил он. — У него своих проблем по горло. Между прочим, вы оставили кого-нибудь присматривать за ним?

— Я оставил с ним одного из своих помощников, — ответил Сеу. — Он очень встревожен. Хочет увидеть дочь и, боюсь, он добьется своего.

Кадик поднялся.

— Я загляну к нему по пути домой. — сказал он. — Может, пойдете с нами, Арнольд?

Прежде чем Московии успело ответить, открылась дверь. Повернувшись, Кадик увидел, что в кабинет вошли два ниори. Одного Кадик узнал по отличительным знакам на плоской броне головы — это был Оран Зидх. Другой был ему незнаком.

Оран приветствовал их официально на своем языке и сказал:

— Это ученый Сеф Эшон. Сеф Эшон, представляю вам мистера Кадика, доктора Московица и мэра Сеу.

После того, как они обменялись приветствиями, Московиц сказал ниори:

— Это вы наняли Кэти Берджесс?

— Это я. Мне сказали, что она больна. Я приехал дать то, что смогу, чтобы помочь. Надеюсь, болезнь не опасна.

— У нее болен разум. — сказал ему Московиц.

Ниори издал резкий скрежещущий звук, выражающий удивление.

— В таком случае, я не могу оказать помощь. Она не была душевно больной, по моему восприятию, когда уходила от меня.

Он провел многочленной «рукой» по светящему полупрозрачному гребню у себя на голове — все равно как лысый человек, потирающий свою лысину. Кадик счел это жестом, выражающим смесь веселого изумления и отчаяния. Если только верно, что они почти что являлись людьми и вообще могли испытывать подобные эмоции.

— Ученый Эшон, — спросил Московиц, — она подвергалась какому-нибудь необычному эмоциональному напряжению во время последней вашей сессии?

Этот вопрос было трудно перевести на язык ниори, и он несколько раз споткнулся.

Сеф Эшон, казалось, не понял его. Московиц попробовал спросить еще раз в другой форме. Наконец, ученый ниори сказал:

— Я не уверен, что правильно вас понял, доктор Московиц. Конечно, она испытывала чувства ко мне, но ведь это не вредно для вашей расы?

Черты лица Московица внезапно напряглись. Запинаясь, он сказал:

— Иногда, когда одни эмоции входят в противоречие с другими, или когда появляются эмоции, не подходящие к объекту, на который были направлены, они могут служить фактором инициации психического заболевания.

Сеф Эшон поколебался, повернулся и быстро обменялся несколькими словами на языке ниори с Ораном Зидхом. Кадик понял, что они сказали примерно так: «Вы понимаете, о чем он сказал?» и «Не уверен, что они сами понимают себя».

Затем ученый обратился к Московицу:

— Эмоциями, которые Кэти Берджесс испытывала ко мне, являлись восхищением, уважением и любовью. В моем понимании, эти эмоции не могут никому навредить.

— Она выразила эти эмоции словами во время вашей последней встречи? — спросил Московиц.

— Она так сделала.

— Вы можете вспомнить, какие она использовала слова?

Ниори на мгновение задумался, затем, почти идеально подражая высокому, чистому голосу Кэти, почти без акцепта сказал по-английски:

— Вы такой замечательный. Я никогда не встречала такого, как вы. Кажется, я люблю вас, Сеф Эшон. — Затем он добавил уже своим голосом: — Она произнесла эти слова на своем языке, затем перевела их. — И он повторил те же предложения на языке ниори.

Московии искоса взглянул на Сеу и Кадика, затем осторожно сказал:

— Спасибо. Вы были очень любезны, Сеф Эшон.

— Затем она погладила пальцами мою верхнюю левую конечность, — добавил ученый. — Я пытался восстановить все подробности, которые могут быть полезными, хотя все еще не понимаю, что вы имели в виду, сказав об «объекте» эмоций.

— Это трудно объяснить… — сказал Московиц, снова искоса взглянув на своих товарищей.

— Возможно, я сумею внести ясность, — сказал ниори Сеу. — Давайте, я попытаюсь. Слово любовь означает у нас не только беспредметную привязанность, но и к особенно сильному чувству, которое один человек испытывает к другому, к тому, с кем хочет спариваться. По самим словам и интонации, с которой Кэти говорила с вами, вполне ясно, что именно такую любовь она и имела в виду. Она уже дважды потерпела неудачу в выборе своей пары среди нас, поэтому обратилась к вам, отчаянно пытаясь вступить в нормальные отношения. Но в то же время она прекрасно знала, что союз одной расы с другой невозможен, и этот конфликт эмоций с реальностью, как сказал доктор Московиц, сделал ее безумной.

Оба ниори застыли на месте, как показалось Кадику, на целую минуту. Затем Сеф Эшон произнес официальным тоном:

— Рад был помочь. Удовлетворения всем вам.

И повернулся к двери.

Оран Зидх задержался, чтобы сказать Сеу:

— Мне хочется переговорить с вами позже, неофициально.

— Я прибуду в ваш офис через полчаса, — ответил Сеу.

— Вы очень добры. Удовлетворения вам.

И он вышел вслед за другим ниори.

— Вы потрясли их, — через секунду сказал Московиц. — Вы должны были позволить мне скрыть это.

— Мы скрывали это больше двадцати лет, — устало ответил Сеу. — Не думаю, что теперь мы причиним больший вред, говоря правду.

VII

КЛАДБИЩЕ КВАРТАЛОВ занимало почти акр земли, окруженный деревьями, в предместьях Города. Там у мертвых было достаточно места, чуть ли не больше, чем когда они были еще живы. Ниори выделили этот участок, хотя он уродовал таким образом план Города, и привезли надгробные плиты из синтетического камня, по которому легко было резать и который позже твердел настолько, что не поддавался уже ни инструментам, ни действию непогоды. За кладбищем плохо ухаживали, но у каменных плит, розовых или цвета прозрачного жемчуга, была определенная красота. Для ниори сама идея кладбища заключалась лишь в этой красоте. Они не могли понять болезненное стремление человечества к собственной падали.

Кадик пошел на похороны Берджесса, которыми заправлял притворно-сердечный протестантский пастор Келлин, и по пути рассматривал изображения на надгробных камнях, аккуратно поделенных на православных, протестантов, буддистов, даосов и неверующих. Именно такие символы изображались на них. Сам же Кадик представлял себе только один подходящий к месту символ: большой земной шар в бесконечности космоса, крошечная искорка, на которой когда-то жил творческий разум, ставший теперь лишь бледными надгробиями за темным занавесом смерти.

Он ничего не чувствовал, стоя у могилы Берджесса и глядя, как падают в нее комки дерна. Что можно сказать о человеке, когда он уже мертв? Слова пастора были фальшивы, как бывают фальшивы все такие слова. Они были неуместны — ведь человек уже мертв. От него ничего не осталось, кроме распадающихся молекул тела и обрывочных, искаженных воспоминаний в умах людей, которые окружали его. Он был просто именем, начертанным на воде.

Это был уже не Берджесс, думал Кадик, как и имена, вырезанные на этих кладбищенских плитах не являются реальными мужчинами и женщинами. Кладбище — просто символ, символ зияющей пустоты.

Когда Кадик глядел на звезды, они искрились холодным блеском смерти, и он чувствовал ледяную неподвижность пустоты между ними.

Человек всегда обращает лицо к некоей смутно ощущаемой цели, было ли это изображение солнца, напоминающее о теплых деньках детства и юности, или яркое, твердое, как сталь, звучное имя, символизировавшее в его далеком детстве мужественность — социалистические Мировое Государство, Закон о причине и следствии. Царство Божие, — или громадное небытие, чистая трансцендентальность, которая ломает человека и вовлекает его в темноту, когда он стареет.

Кадик подумал обо всех словах, о миллиардах слов, которые казались такими важными, когда их произносили. Можно было жить словами, жить в ослеплении, что ничего не существует, помимо слов, ткать неустанно из них яркие, сложные структуры, которые потом всегда разрушались и заменялись другими. И лишь в конце, когда вы приближаетесь к темной завесе, их гипнотический гул затихает у вас в ушах, а дальше — тишина!

Величественность этой тишины лишает вас дара речи, вы видите Вселенную, как никогда прежде, и чувствуете все то, чего раньше не замечали.

И еще одним был поглощен Кадик: он часто думал о Земле, представлял, как тьма наползает на земной шар, как черные континенты расплываются в сером океане, и лишь несколько точек городов светятся в вечной ночи. Или, если он думал о городах, то представлял их потонувшими в темноте: башни и арки растворяются в ночи, слабый лунный свет лишь делает тени твердыми, как камень, а камни иллюзорными, словно туман.

Земля также стала символом смерти.

После того, как Берджесс отравился, больше не было ни самоубийств, ни бунтов. Кадику казалось, словно Кварталы стоят, залитые жидкостью более тяжелой, чем воздух. Движения все стали замедленными, звуки приглушенными и не отдавались эхом. Люди разговаривали с ним, и он отвечал, но машинально, словно их на самом деле и не было.

Даже новости о поражении Рэка заставили его очнуться лишь на мгновение, и Кадик по лицу Сеу понял, что китаец не удовлетворен этой новостью, даже когда передавал ее. Галактический флот, значительно расширившийся, встретил силы активистов с новым оружием, — которое все же не убивало, но все равно было позорным для граждан Галактики. Это оружие замораживало часть функций мозга, делая жертву неспособной к последовательному мышлению: она не могла сложить два и два, зажечь сигарету или пустить торпеду. После этого было захвачено одиннадцать кораблей Новой Земли, и считалось, что это все боевые корабли активистов, так как с тех пор больше не было никаких нападений.

Кадик не думал, что может произойти что-то еще, что пробудит его от апатии. Но он забыл про одну возможность. Сеу приехал к нему в «Чон Юинь», где место отца занимал теперь старший сын Юиня Фу, и сказал:

— Рэк не захвачен. Он здесь.

Кадик сидел с чашкой, замершей на полпути от стола к губам, и долгую-долгую секунду смотрел, как яростно дрожит его рука. Затем он поставил чашку⁷.

— Где? — спросил он.

— В «Малой Медведице». Туда уже направилось полгорода. Вы хотите пойти?

Кадик медленно поднялся.

— Да, — сказал он. — Я полагаю, да.

Он чувствовал, как напрягается все его тело, как это напряжение растекается по спине, плечам и рукам.

Когда они добрались до угла Церковнословенской и Вашингтона, то увидели рассеянные группки людей, спешащих перед ними. У дверей «Малой Медведицы» собралась густая толпа, и они испытали затруднение, пытаясь пройти. Люди охотно расступались перед Сеу, вот только расступаться почти не было места.

Внутри было еще хуже. Лестница была забита, и подняться по ней не представлялось никакой возможности.

— Есть еще задняя лестница, — пропыхтел Сеу и принялся пробиваться к служебным помещениям, таща за собой Кадика, пока они не увидели бармена.

Давка была здесь не такой большой, и они смогли добраться до него.

— Вы можете провести нас в обход? — спросил Сеу.

Русский кивнул, нахмурился и приложил палец к губам. Следуя за ним, они прошли через двери на шарнирах в темную кухню и к узкому запасному выходу. Бармен отпер дверь наверхуи помог им открыть ее, несмотря на давление прижатых к ней с той стороны людей.

Длинный зал был полон табачным дымом, запахом пота и спертого воздуха. Потные лица собравшихся блестели в ярком желтом свете ламп под потолком. Единственным свободным квадратом был стол у стены справа от Кадика, на котором стоял Рэк.

Кадик ясно видел его через головы стоящих впереди. Рэк стоял, расставив ноги для упора и раскинув руки. Кожаная куртка была, как всегда, накинута на плечи, словно плащ.

Он был один. С ним не было ни Сильнейшего Удара, ни Гаечного Ключа, ни Тома Де Граса.

Рэк говорил негромким, отчетливым голосом. Обрывок предложения был Кадику непонятен, затем он услышал:

— После этого мы получили его. Они сами отдали его нам. — Рэк сжал кулаки, но они тут же разжались. — Они перехватили нас через три минуты после того, как мы вышли из подпространства на орбите у Новой Земли. Двенадцать боевых кораблей, весь флот. Мы выстроились в линию после того, как затормозили, и скорость стала ниже световой. «Фермопилы», «Тур», «Ватерлоо», «Замок Тьер», «Дюнкерк», «Ленинград». «Акр», «Вэлли Фордж», «Хиросима», «Сан-Франциско» и, разумеется, флагман «Армагеддон». Мы не знали, что они ждут нас там — они были за пределами наших датчиков. Мы были для них легкой добычей. Мы узнали об их присутствии, когда связь с передовым кораблем, «Фермопилами», прервалась вдруг на середине фразы. Через пять секунд то же самое произошло со связью со следующим кораблем. Нам потребовалось бы две минуты, чтобы набрать скорость и уйти в подпространство, но мы знали, что не успеем. Они захватывали корабль за кораблем каждые шесть-восемь секунд. Люди ждали от меня приказаний, но мне нечего было им приказать. Внезапно Де Грас обернулся и поглядел на Сильнейшего Удара и Гаечного Ключа. Те кивнули и подскочили ко мне. Я не знаю, что было дальше. Может, я ударился головой о палубу при падении, а может, меня поразило это дьявольское оружие… — Он снова стиснул и разжал кулаки. — Когда я пришел в себя, то лежал в кресле индивидуальной спасательной шлюпки, летевшей с ускорением в десять «ж». Возможно, меня сунули в нее и пульнули в пространство перед тем, как «Армагеддон» накрыло. Я сориентировался, взялся за управление и вернулся. Я успел увидеть свой флот, который конвоировали галакты, буксируя корабли в направлении Альтаира. Они еще не вошли в подпространство. Я прокрался к ним — там было больше сотни таких же маленьких шлюпок и разведчиков, и пролетел в тог же люк, из которого была пущена моя шлюпка, потом вышел и направился в рубку управления. Команда все еще была там, они все были живы. Но это были уже не люди. Они лежали на палубе, не реагируя ни на что. Рты у них были открыты, они пускали слюни. — Рэк словно с трудом повертел головой, глядя по сторонам. — Полные идиоты, — сказал он. — Они не могли сами есть, встать или сесть. Но они спасли меня. Я сел за управление, но не торопился убегать. А вот когда они начали входить в подпространство, я просто выбрал другой курс. Я был уже на семьдесят световых лет от них, прежде чем они поняли, что происходит. У меня был корабль, неповрежденный корабль, но не было команды. Я мог управлять кораблем вручную, но не мог одновременно вести бой. Я прилетел сюда, оставил «Армагеддон» на низкой орбите и спустился на шлюпке. Я хочу вернуться и узнать, как эти пожиратели слизи сотворили с нами такое, и отплатить им той же монетой. Мне нужно двадцать человек.

Наступила тишина.

— Вы будете сражаться за род человеческий? — спросил Рэк, понизив голос.

— А что вы сделали с остальной командой? — прокричал чей-то голос.

— Я устроил им воинские похороны в космосе, — ответил Рэк.

Тишина прервалась, по толпе понесся тихий ропот.

— Я с удовольствием отдал бы жизнь за этих людей, — резко сказал Рэк, — как они сделали это для меня. Но они были уже мертвы. Может, и существует способ восстановить разум человека после того, как с йим сотворили такое, но лишь паразиты знают его. Меня бы тоже похоронили в космосе, как я похоронил их.

— Вы что же. Бог, а. Рэк? — раздался тихий голос.

— Я не Бог, — быстро ответил Рэк. — А вот вы — человек?

Снова раздался ропот, быстро затихший, когда в дальнем конце зала возникло движение: кто-то пробирался к Рэку. И в тишине еще один тонкий голос сказал:

— Мой Деметриос… Мой Александер…

Это был Мулиос, выкрикивающий имена двоих своих погибших сыновей.

К краю стола, на котором стоял Рэк, протиснулся живописец Векшин, побагровевший, с упавшим на лоб локоном темных волос.

— Да, я человек! — прокричал он. — А вот как называть вас — убийца? Вы прилетаете сюда, по уши измазанный кровью, словно ласка из курятника, и мы что, должны пожалеть вас, потому что вам больше не позволяют безнаказанно убивать? Ну, как же! Рэк превыше Бога!..

Рэк не шевельнулся.

— Я убивал ваших врагов, — спокойно сказал он, — пока вы сидели по домам и пили чай.

— Врагов? — взревел Векшин. — Это вы враг, Рэк!

Он схватился за край стола и с усилием поднялся на него.

Рэк не шевельнулся. Он подождал, пока русский залезет на стол, затем шагнул вперед так плавно, что это могло показаться случайным движением. Мелькнули два кулака. Один поразил Векшина в живот, другой — в челюсть. Упали пятеро стоявших перед столом, когда на них рухнуло тело художника.

Рэк шагнул назад.

— У меня очень маленький запас терпения, — сказал он, — но если здесь кто-то еще недоволен, путь идет сюда.

Двое мужчин двинулись к столу, собираясь взобраться на него. Рэк положил руку на пояс, где висел пистолет, и они остановились.

Рэк глядел на толпу. Внезапно он показался утомленным, и Кадик подумал, что, должно быть, он уже долго обходился без сна.

— Даю вам последнюю возможность, — сказал Рэк. — Я не пытаюсь вас обмануть. Я не обещаю вам ничего: ни славы, ни жизни, ни даже того, что ваша жизнь будет потрачена не зря. Но если здесь есть человек, который пойдет служить на «Армагеддон», в последний бой за человечество — пусть поднимет руку!

Долгую секунду стояла тишина. Рэк резко повернулся и сказал людям, стоявшим впереди Кадика:

— Назад!

Тишина держалась еще мгновение, пока люди у стола пытались расступиться, затем шум хлынул лавиной. Когда Рэк спрыгнул со стола, толпа двинулась на него, уже не как аудитория, а как неуправляемая толпа. Кадик почувствовал, как ему давят в спину, мелькнуло лицо Рэка. затем раздался оглушительный выстрел.

Больше выстрелов не последовало. Кадик был стиснут в самом центре бурлящей массы. На расстоянии в несколько футов он увидел Сеу. Рот мэра был открыт, он что-то кричал, но его слова заглушал рев толпы.

Внезапно опять появился Рэк, идя прямо на Кадика и расшвыривая людей. Низ его лица был залит кровью, куртка и фуражка исчезли, рубашка порвана.

Кадик почувствовал, как ему стискивают горло, освободил одну руку и ударил Рэка в лицо.

Мельком он увидел бледные глаза Рэка, уставившиеся на него со странным выражением: глаза Цезаря или Христа, грустные, укоризненные. Затем толпа снова наперла, дверь на заднюю лестницу распахнулась, и Рэк исчез.

Кадика с полдесятком других человек выдавило из двери. Он увидел, как Рэк прыгает по ступенькам, кулаками пробивая себе дорогу.

Глубоко вздохнув и даже не удивляясь тому, что собирается сделать, Кадик схватился руками за перила и перепрыгнул через них. За секунду дикого, ошеломляющего полета он увидел перемещающееся под ним тело Рэка, затем почувствовал удар.

Ошеломленный и оцепеневший, Кадик смотрел, как Вселенная качается перед ним, словно гигантский маятник. Появлялись и исчезали чьи-то лица, неразборчиво звучали слабые голоса, потом кто-то отодвинул его.

Какое-то время спустя в голове прояснилось, и наступила тишина. Он лежал у подножия лестницы, левая рука на нижней ступеньке. Рэка не было. Не было вообще никого.

Кадик осторожно шевельнулся и был награжден целым букетом самых разнообразных болей. Но, очевидно, кости сломаны не были. Он чувствовал себя слабым, каким-то пустым и боялся, что его может вырвать. Он медленно приподнялся и сел на ступеньке, затем опустил голову на трясущиеся колени.

Услышав шаркающие по бетонному полу шаги. Кадик поднял голову. Это был Сеу.

Китаец с тревогой смотрел на него.

— Вы в порядке?

— Да. Мне так кажется. Бывало и лучше.

— Хотите встать? Вы спрыгнули или упали?

Кадик наклонился, пробуя, хватит ли силы бедер, чтобы подняться, и Сеу подставил плечо, чтобы помочь.

— Я спрыгнул, — сказал Кадик. — Что было потом?

— Толпа тащила меня за собой, и я не мог остановиться, чтобы узнать, как вы. Они вынесли Рэка на улицу. Может, он был без сознания, а, может, и мертв.

— И?..

— Они разорвали его на куски, — сказал Сеу. — Я видел много плохого за двадцать лет жизни здесь, но с этим ничто не сравнится. Я думаю, на полчаса мы все обезумели.

Они пошли к выходу из кухни, Сеу поддерживал Кадика.

— Не знаю, почувствовали ли это вы, — натянуто сказал мэр, — но мне показалось, что Рэк внезапно стал олицетворять все — не только бомбежки, но и Кварталы, Галактику, Землю, — все, что мы возненавидели. Это было чувство освобождения, своего рода экстаз… Осторожно, не споткнитесь — порог.

— Козел отпущения, — невнятно проговорил Кадик.

— Да… Знаете ли, Оран Зидх видел все это. Он был там, когда толпа вывалила на улицу. И видел все это. Кварталам конец, Ласло. После такого отсрочек больше не будет.

Кадик мельком взглянул на пухлые пальцы Сеу. Кожу покрывала тонкая пленка крови, и темные линии очерчивали каждый ноготь.

Кадик стоял на вершине пологого холма у начала Вашингтон-Авеню и глядел вниз на Кварталы. Только-только погас закат, и уличные фонари бросали на тротуары одинокие круги света. Улицы были пусты. В Кварталах никого не осталось, кроме одного работника на электростанции. Когда настанет срок, он щелкнет выключателями и уйдет. Тогда Кварталы будут окончательно мертвы.

Указ ниори поступил в среду утром, после смерти Рэка. Им дали четыре дня, чтобы собраться, упаковать вещи и завершить все дела. Товаров у Кадика было немного, а личных вещей и того меньше. Он был готов уже два дня назад.

Свежий вечерний ветерок облепил брюками голени Кадика и взъерошил волосы на голове. На востоке Кадик увидел несколько бледных звезд.

Несколько сотен человек уже улетели аэрокарами на космодром. Кадик, Сеу, Эксаркос и еще несколько человек, по безмолвному соглашению, заняли места в конце очереди, решив улететь последними.

Кадик взглянул на Сеу. Маленький китаец стоял, сунув руки в карманы, ссутулив плечи, и тупо глядел на Кварталы. Через секунду он отвернулся, улыбнулся с несчастным видом и пожал плечами.

— Абсурдно испытывать тоску по дому, не так ли? — сказал он. — Это было всего лишь гетто, у нас там не было корней. Оно было ограничено невидимыми заборами, в нем воняло, и там мы боролись друг с другом еще более злобно, чем на Земле. Но двадцать лет…

— По крайней мере, мы могли притворяться, что у нас есть корни, — ответил Кадик. — У нас теперь вообще нет родины. Возможно, в конечном итоге, мы будем счастливее, если примем эту позицию.

— Я очень в этом сомневаюсь.

— Да я тоже.

Справа от Кадика сидел на своем чемодане отец Эксаркос, положив руки на бедра.

— Если бы я был верующим, Астереос, — сказал Кадик, — думаю, мне стало бы лучше, если бы я исповедовался вам и получил прощение.

— Разве у вас такие ужасные грехи, Ласло? — сухо, но дружелюбно ответил священник.

— Я убил человека, — сказал Кадик, — хотя и не совсем своими руками. Я перепрыгнул через перила лестницы и остановил Рэка. Если бы не я, он мог бы быть сейчас далеко. Не знаю, правильно ли я поступил. Возможно, он больше никому не причинил бы вреда, потому что остался один. Во всяком случае, его рано или поздно схватил бы галактический патруль. И если бы он ушел, мы не дали бы ниори еще одну соломинку; которая переполнила чашу наших прегрешений. В свете этого, нас выслали отсюда из-за меня.

— Нет, Ласло, — сказал Сеу.

— Вам не из-за чего упрекать себя, — добавил Эксаркос. — Вы были лишь орудием истории, друг мой, причем очень незначительным орудием. И скажу вам от своего имени, а не от имени церкви, Рэк заработал право умереть.

По крайней мере, это было так иронично, что соответствовало всему остальному, подумал Кадик. Кадик, человек бездействия, прыгает с лестницы, чтобы убить убийцу. И жителей Кварталов выселяют, причем не за то, что представитель их расы убил больше миллиарда галактов, но потому, что они убили именно этого человека.

Это было одним маленьким знаком, хорошим аспектом всей ситуации. И было еще кое-что: по крайней мере, толпа выплеснула давно копившееся напряжение. Теперь худшее, что могло произойти, произошло. Нить судьбы была перерезана. Проблема, вызывающая напряжение, была разрешена, и новых пока не предвиделось.

Земля была на расстоянии двух месяцев пути. Кадик ничего не ожидал и ни на что не надеялся. Ниори согласились высадить каждого человека в том месте земного шара, которое выберет он сам. Каждый, по крайней мере, мог выбрать свое чистилище. Экипажи захваченных кораблей и жителей Новой Земли тоже высылали на Землю. Поразившее их оружие не нанесло непоправимого ущерба. Их только предстояло обучить всему заново, им предстояло учиться и учиться, словно они опять стали детьми.

Сеу выбрал Северную Америку, где, как он надеялся, толстому космополиту будет легче выжить, чем в Европе или в Азии. Московиц в свое время улетел из Нью-Йорка, туда же и возвращался. Кэти Берджесс летела в Англию, откуда, как предположил Кадик, она была родом. Эксаркос для начала должен был отправиться в Стамбул за новым назначением. Он понятия не имел, куда его пошлют после этого. Сам Кадик еще не решил. У него была мысль пойти со священником. Но ничего не было бы страшного, если бы он передумал после приземления. Одна дикая местность, как когда-то сказал Эксаркос, ничем не хуже другой.

Все будет разочарованием, подумал Кадик, и, возможно, вообще все на Земле окажется одним бесконечным разочарованием.

Сейчас, в этот момент, мы проходим переломный этап, подобный смерти, а что будет позже, уже не имеет большого значения.

Интересно, подумал он, а как это будет — снова почувствовать себя землянином? Репатриационный корабль будет последним галактическим кораблем, который опустится на Земле. А вокруг планеты будет установлен постоянный кордон. Ниори учились, запоздало, но все же учились. Если Человечество когда-нибудь достигнет высот развития, чтобы снова дотянуться своими кровавыми пальцами до звезд, то граждане Галактики будут готовы к этому.

Сеу оглянулся назад и сказал:

— Все уже улетели. Следующий аэрокар будет нашим.

Кадик взглянул на часы. Служащий электростанции, должно быть, был сентиментальным: он ждал до последней секунды.

Кадик услышал за спиной мягкий гул аэрокара, обернулся и увидел, как тот опускается на подстриженную лужайку. Оставшиеся пассажиры двинулись к нему. Эксаркос встал и подхватил свой чемодан. Кадик бросил последний взгляд на Кварталы. Теперь в них царила полная темнота, и он увидел лишь неясные очертания на фоне светящихся за ними зданий ниори, и одинокие желтые звездочки еще горящих уличных фонарей.

Потом погасли и они.

THE SUN SABOTEURS

Copyright ©, 1961, by Damon Knight