Лучшая зарубежная научная фантастика: Император Марса

Роберт Рид История терраформирования

Свой первый рассказ Роберт Рид опубликовал в 1986 году и вскоре приобрел репутацию одного из самых плодовитых современных фантастов, особенно среди авторов малой прозы. В тоже время он поддерживает очень высокий уровень литературного мастерства, что довольно непросто. Его фантастические рассказы, такие как «Сестра Элис» («Sister Alice»), «Брат Совершенство» («Brother Perfect»), «Порядочность» («Decency»), «Спаситель» («Savior»), «Реморы» («The Remoras»), «Куколка» («Chrysalis»), «Хвост» («Whiptail»), «Запасной игрок» («The Utility Man»), «Мозг» («Marrow»), «День рождения» («Birth Day»), «Слепой» («Blind»), «Небесная жаба» («The Toad of Heaven»), «Шаг вперед» («Stride»), «Форма всего сущего» («The Shape of Everything»), «Почетный гость» («Guest of Honor»), «Плата за добро» («Waging Good»), «Убить завтрашний день» («Killing the Morrow»), и около полудюжины столь же ярких работ стоят в ряду лучших произведений жанра 1980–1990‑х годов. Многие из них входят в сборники «Драконы Спрингплейса» («The Dragons of Springplace») и «Кукушата» («Cuckoo’s Boys»). В 2007 году писатель получил премию «Хьюго» за повесть «Ева раз, Ева два…» («А Billion Eves»). Рид состоятся и как талантливый романист. С конца 1980‑х он выпустил одиннадцать романов, в их числе «Подветренный берег» («The Lee Shore»), «Гормональные джунгли» («The Hormone Jungle»), «Черное молоко» («Black Milk»), «Удивительные» («The Remarkables»), «По светлому пути» («Down the Bright Way»), «За звездной вуалью» («Beyond the Veil of Stars»), «Восторг жаворонков» («Ап Exaltation of Larks»), «Под открытым небом» («Beneath the Gated Sky»), «Жизненная сила» («Marrow»), «Сестра Элис» («Sister Alice»), «Колодец звезд» («Well of Stars»), «Пожиратель костей» («Eater-оf Bone»), а также две повести: «Топь» («Mere») и «Особенности моего гения» («Flavors of Му Genius»). Рид живет со своей семьей в городе Линкольн, штат Небраска.

Охватывающая огромный период времени, яркая и оригинальная история прослеживает путь главного героя, Саймона, с раннего детства на едва заселенном Марсе через столетия в будущее, которое становится все более странным. Саймон – это «атум», терраформер; его знания и способности растут, и каждая новая ступень в его карьере выявляет все достоинства и недостатки, все физические и этические «за» и «против» терраформирования. Ведь терраформеры не только создают новые миры, но порой с тем же успехом уничтожают старые.

Марс

Отец Саймона заговорил о лошадях и каштанах[1], о том, что семена, с которыми он работает, очень похожи на лошадиные каштаны. Потом подмигнул Саймону и протянул ему огромную ладонь, на которой лежало нечто удивительное.

– Что ты об этом думаешь, Саймон?

Но прежде чем мальчик успел хоть что-то ответить, отец попросил его подставить обе руки и быть очень осторожным.

– Не потому, что ты можешь испортить Зерно, – говорил отец. – И не потому, что оно может тебе как-то навредить. Просто некоторые вещи очень важны, иногда даже священны, и мы должны относиться к ним со всем возможным вниманием и уважением.

Для своего размера Зерно было удивительно тяжелым. Черное, твердое, как алмаз, оно все было покрыто маленькими ямками с острыми краями. Ладони мальчика чувствовали тепло. Может, оттого, что Зерно хранилось в каком-то жарком месте или ему просто было тепло, как бывает тепло маленьким мальчикам. Любой ответ мог быть правильным. Саймон не стал спрашивать. Он просто держал Зерно в сложенных лодочкой ладонях и представлял себе, что произойдет, если случится невозможное и Зерно решит проснуться прямо сейчас.

Для одного человека время шло.

Отец снова спросил:

– Ну, что ты думаешь, Саймон?

Мысли мальчика бежали, сменяя одна другую, но он ни на чем не мог остановиться. Он говорил себе, что ему даже трех лет еще нет. Однако на Земле ему было бы уже четыре, а у всех четырехлетних, кого он знал, было свое важное впечатляющее мнение. Но если бы он жил рядом с Нептуном, ему не было бы и месяца, и отец ни за что не стал бы брать его с собой в рабочие поездки. На Меркурии Саймону было бы уже много лет; из-за прискорбного неумения разбираться в календарях и ходе времени он считал, что там был бы уже взрослым. Он вспоминал, как люди говорили ему, что он обязательно вырастет высоким и красивым. Как если бы взрослые обладали силой заглядывать в будущее. Они не признавались детям в таких способностях, но их случайно оброненные слова и ненароком брошенные взгляды иногда выдавали истину. Саймону нравилась мысль о том, что можно заглядывать в будущее. И вот сейчас он пытался представить себе, как будет жить в некоем важном, еще не наступившем столетии. Почти трехлетний мальчик хотел стать взрослым мужчиной, делающим очень важную работу. Но пока, в настоящем, поездки с отцом тоже казались немаловажным делом. Вот о чем он думал, когда возвращал отцу это драгоценное и очень дорогостоящее Зерно. Он широко улыбнулся:

– Оно восхитительное, папа.

Никогда прежде Саймон не был так счастлив, как в эту минуту.

– А ты знаешь, как эта штука работает?

– Да, – заявил мальчик.

– Нет, не знаешь, – сообщил ему отец. – Моя работа – искать места, где могут жить эти маленькие негодники, но даже я с трудом их понимаю.

Такое признание в неведении произвело глубокое впечатление. Притихнув, Саймон спросил:

– А на что похожи свинские каштаны?

Озадаченный отец моргнул и ничего не ответил.

Саймон указал на Зерно:

– Ну, если есть лошадиные каштаны, то и свинские должны быть. То есть свиные.

– Ох, – сказал отец, а потом тихо рассмеялся. – Не лошадиные, нет. Конские каштаны. Так называются одно земное дерево и его плоды.

– А я знаю, что такое деревья, – похвастался мальчик. – И кони. И свиньи.

– По крайней мере, ты видел их на картинках. – Отец отвернулся, возвращая тяжелую черную диковину назад в выдвижной ящик для важных вещей, а затем, направившись в носовую часть ровера, добавил: – Ты вот о чем подумай. Любое из моих Зерен устроено значительно сложнее, чем еще не рожденное дерево. Под этой скорлупой больше информации, чем может включать в себя обычная ДНК. И значительно больше энергии, чем необходимо для роста корней и листьев.

Саймон шел следом за отцом, выглядывая в большие окна. Марс был каменистым и бледно-красным, в самых холодных тенях еще таился вчерашний ночной мороз. Трудно себе представить более неровную почву – но при этом ровер шел размеренно, не кренясь и не подпрыгивая. Высокие облака и по меньшей мере три зеркала глядели на них с пурпурного неба сверху вниз, а башня антенны, известная под названием «Обещание», находилась прямо по курсу. Сегодня дул ветер – сильный, поднимавший в воздух мельчайшие частицы пыли. Пыль была опасна. Холод был опасен. Марсу нравилось убивать людей, в особенности легкомысленных детишек, которые не слушаются своих отцов и других хранителей мудрости.

Но скоро этот мир уже не будет опасным, думалось Саймону.

Они ехали к «Обещанию» уже довольно долго, но стройная башня все никак не приближалась. Потом Водитель – сложное устройство, снабженное искусственным интеллектом, – повел ровер вдоль склона и через край старого разрушающегося кратера, и здесь их взорам внезапно открылась огромная чаша, наполненная сверкающим водяным льдом.

– Это озеро? – спросил Саймон.

Его отец не ответил: он просматривал данные на двух экранах сразу.

«Наверное, это и есть наша цель», – подумал мальчик. Он решил не отрывать отца от занятия, которое наверняка было очень важным.

Он присел на ближайшее сиденье, наблюдая за происходящим.

Ровер спускайся к береговой линии. Прямо на льду стояла маленькая башенка, рядом – еще один ровер, и кто-то медленно двигался то туда, то сюда. Человек был одет в большой скафандр полного жизнеобеспечения: такой обычно надевают, когда собираются провести снаружи длительное время. Однажды Саймону не понадобится скафандр, чтобы гулять под открытым небом. Взрослые обещали, что в будущем он станет высоким, красивым человеком и будет носить только обычную одежду и хорошую обувь, а Марс станет второй Землей, и даже лучше.

Саймон проживет несколько сотен лет. Все так говорили. Даже если он будет считать свои дни рождения в марсианских годах.

– Что за дела? – пробормотал отец.

Мальчик встал и осторожно приблизился к нему.

– Их не должно быть здесь, – со вздохом сказал мужчина.

– Кого не должно быть здесь?

Отец не ответил. Открыв канал связи, он установил личность пользователя и спросил:

– Застряли, что ли? Вы должны были уже покинуть место.

– Привет, Джон, – откликнулся женский голос. – Ты говоришь с Лилли.

Отца звали Джон.

– О нет, – сказал отец тихо, но совсем не ласково. Скорее эта короткая фраза прозвучала резко. Затем он вздохнул и, снова открыв канал связи, произнес с полуулыбкой: – Я здесь с сыном, Лилли.

Женщина ничего не ответила.

Саймон тронул отца за плечо. Мужчина улыбнулся ему, подмигнул и, все еще улыбаясь, сказал:

– Я думал, вы отправились в отпуск.

– Рано вернулись, – ответила женщина.

Отец не смотрел ни на экраны, ни на то, что впереди. Он все еще улыбался, но что-то в его лице переменилось.

– Сколько лет сейчас маленькому Саймону? – спросила женщина.

– Четыре.

Люди, рожденные на Земле, используют свой старый календарь. Именно по этой причине Саймон с трудом понимал, что означает время.

– Где его мать?

– Ждет дома. Здесь только я и он.

Последовала краткая пауза. Затем женщина сказала:

– Понятно.

Отец откинулся в кресле.

– Лилли? Мне сказали, что ты уже должна была убрать свое оборудование.

– Да у меня тут возникли дурацкие проблемы, Джон.

Мужчина воспринял новость терпеливо, но без особой радости.

– Проблемы?

– Два бура вышли из строя. У меня здесь уже инфицировался один бур, но чтобы два сразу – такого еще не было.

Их ровер вышагивал на своих крабьих ногах, быстро перемещаясь по замерзшей поверхности озера. Саймон представлял себе жидкую воду, таящуюся под толстой белой ледяной поверхностью, и холодную грязь под водой. Потом он подумал о рыбках-гуппи, которых оставил дома со своей матерью и новорожденной сестренкой. Когда-нибудь он возьмет всех этих рыбок и их мальков и отпустит на волю. Разве это не прекрасно? В своем воображении он видел, как лед превращается в теплую воду, а небо над головой голубое, как на Земле, и повсюду плавают сотни и тысячи рыбок-гуппи и разевают рты, прося, чтобы их покормили.

– Ты скоро закончишь?

– Все еще бурю, – откликнулась женщина.

– На какой ты глубине?

– Почти пять километров, – сказала она.

Отец произнес одно очень плохое слово и сердито прибавил:

– Извини, Лилли.

– Ты не можешь подождать еще один день?

– У меня свое расписание.

Женщина ничего не ответила.

Через минуту отец произнес:

– Я бы подождал, если б мог. Ты же знаешь. Но от меня ждут, чтобы я все закончил за неделю, да и малышу надо возвращаться.

Женщина по-прежнему молчала.

Отец посмотрел на Саймона, собираясь что-то сказать, но тут снова заговорила Лилли:

– Я только что позвонила в Зоопроект.

Отец покачал головой и сказал мягко и немного печально:

– Ничего хорошего из этого не выйдет, и ты это знаешь.

– О чем это вы говорите? – спросил Саймон.

Отец закрыл канал связи и сказал:

– Тсс.

Затем он снова включил переговорное устройство:

– Хорошо, Лилли. Пусть юристы Зоопроекта отрабатывают свои деньги. Будем действовать официальным путем. А пока почему бы тебе не начать извлекать бур? Если отвоюешь время, я разрешу тебе вернуть его на место и закончить дело.

– Значит, твой мальчик и правда тут, да?

– Конечно.

– Он меня слышит? – спросила она.

– Да, а что? – Отец потянулся к кнопке.

И тогда она внезапно сказала:

– Здравствуй, Саймон. Привет! Я Лилли, очень, очень хороший друг твоего папы.

На случай, когда Саймон оставался один, существовали определенные правила. Внутри ровера нельзя было трогать ничего, кроме того, что принадлежало лично ему, и того, чего невозможно было не касаться. В отсутствие отца за Саймоном присматривал Водитель; он также наблюдал за отцом, когда тот работал снаружи. Если случится что-то нехорошее, Водитель найдет способ помочь. Однако Марс был опасным местом, здесь в любую минуту могло произойти самое худшее. Именно об этом говорила мать Саймона его отцу, перед тем как они отправились в путешествие.

– Нарушится герметичность, или ты порвешь скафандр, – говорила мама. Она думала, что ее мальчик спит, а если и нет, то вряд ли услышит эти слова в дальнем конце крошечного жилища. Тихо и взволнованно она твердила мужу о том, что одна-единственная ошибка может оставить их сына наполовину сиротой в двух сотнях километров от дома. И что тогда?

– Водитель знает, что делать, – заверил отец. – Он отправит сигнал бедствия и начнет двигаться в сторону ближайшего поселения.

– А Саймон будет внутри, – сказала она. – Напуганный, совсем один.

– Не говоря о том, что я буду мертв, – заметил ей отец. – И это гораздо большее несчастье, если тебе интересно мое мнение.

– Не хочу, чтобы мальчик пострадал, – сказала она.

Отец промолчал.

– Пострадал, – повторила она. И еще раз: – Пострадал.

Саймону не хотелось страдать, но он определенно беспокоился. Отец медленно двигался по замерзшей равнине, его скафандр был белым, белее льда под ногами. Сквозь прозрачный шлем Саймон видел его гладко выбритую голову. Друг отца Лилли стояла рядом со своей буровой установкой. Она глядела на Саймона в окне. Неподалеку бездельничала пара маленьких роботов. Установка продолжала бурение, чистый резец вгрызался в глубокую разогретую скалу. Саймон наблюдал за тем, как изгибается кабель, а потом заметил, как отец машет рукой, а Лилли улыбается своему другу и что-то говорит. Отец обернулся: теперь Саймон мог видеть, как двигаются его губы. Взрослые использовали приватный канал связи, оба говорили одновременно, а потом перестали говорить. Несколько минут прошло в молчании, – казалось, это тянется целую вечность. Может, оба ждали, что что-то произойдет. Может, должно было произойти что-то очень плохое. Саймон вспомнил историю об одном собирателе из Зоопроекта: он пробил дыру в пещеру, наполненную метаном и водой, пенящийся газ вырвался наружу, подхватил одного из роботов и швырнул в исследователя, и тот погиб от удара.

И тут с пугающей ясностью Саймон понял, что его отец вот-вот умрет. Выпрямившись, он приготовился к тому, что сейчас произойдет. Но ничего не происходило. Ничто не менялось. Двое взрослых людей возобновили беседу, затем снова замолчали, и Саймон отчаянно заскучал. Он плюхнулся в предназначенное для него кресло и начал игру. Его команда была синей, противники – фиолетовыми. Его команда начала игру в одном углу доски, питаясь, делясь и размножаясь, пока не столкнулась с фиолетовыми шариками: тогда Саймон начал сражаться за жизненное пространство и возможность получить как можно больше синих.

Когда Саймон наконец поднялся с кресла, отец уже шел по направлению к роверу. Саймон ни разу в своей жизни не видел, чтобы кто-нибудь так быстро двигался в скафандре. Лилли пропала. Куда же она подевалась? Но тут камера шлюза начала вращаться; Саймон отложил игру и снова сел в кресло, не отрывая глаз от дверцы в дальнем конце кабины.

Даже после тщательной очистки скафандр женщины все еще пах пероксидами и древней пылью. Она вошла в кабину с улыбкой, держа шлем под мышкой. Женщина была симпатичной. Кожа у нее была смуглее, чем у большинства людей, которых мальчик видел прежде. Здесь, в рубке, ее голос звучал тепло, по-доброму, необычно, а первые ее слова, обращенные к Саймону, были:

– Похоже, ты умный и славный молодой человек.

Ему нравилась эта женщина.

– Саймон. Какое чудесное имя, – сказала она.

Он кивнул и улыбнулся ей в ответ.

– Твой отец много рассказывал мне о тебе, – продолжала она. Затем выражение ее лица вдруг изменилось, и она добавила: – Знаешь, он ведет себя очень неразумно.

Камера шлюза снова пришла в движение.

– Саймон, – снова начала женщина. – Тебе кто-нибудь рассказывал о Зоопроекте?

Мальчик кивнул не задумываясь. К счастью, да, он действительно слышал об этих людях, занимавшихся всяческими букашками.

– Мама мне про них рассказывала.

Лилли промолчала.

– У них добрые, отзывчивые сердца, они неравнодушные.

– Полагаю, мы такие и есть, – медленно ответила женщина, а потом добавила: – Хотелось бы думать, что мы делаем нечто хорошее. Спасаем тех марсиан, кого можем спасти, – прежде чем их мир исчезнет навсегда.

– Марс не исчезнет, – возразил Саймон.

– Но исчезнут их места обитания. Одни раньше, другие позже.

– Но мы ведь тоже марсиане. – Мальчик повторил то, что слышат от каждого второго взрослого.

– Вот только первыми здесь были местные микробы, – напомнила она.

Саймон пожал плечами. Он не знал, действительно ли это так важно.

– Они находятся под нами, прямо здесь, – начала объяснять женщина.

В герметичном шлюзе мощные струи пара и узконаправленные пылесосы упорно чистили и без того почти стерильный защитный костюм отца.

– Под нами находится чудесная страна, Саймон. Настоящий рай, – быстро и серьезно говорила Лилли. – Тепло, проточная вода, питательные вещества, плюс трещины в породе, где преимущественно растут и размножаются тысячи местных видов. Псевдоархеи и нанобактерии, вирусные цисты и, возможно, крупнейшая популяция охотничьей плесени из всех известных. То, чем я занимаюсь, – марсианский эквивалент дождевых лесов. Это изумительное сокровище, уникальное для Вселенной. А знаешь ли ты, что с ними скоро произойдет?

Некоторые слова Лилли казались бессмысленными, но одно пробудило любопытство Саймона, а потому он спросил:

– А что такое дождевой лес?

Лилли помедлила с ответом.

– А сам ты как думаешь?

– Это там, где вода падает на деревья? – предположил он.

– Так и есть.

– Все время.

– Да, там часто идут дожди.

– Но ведь это ужасно, – сказал он.

Наконец процесс чистки завершился, и внутренняя дверь шлюза распахнулась. Отец быстро вошел в помещение; не снимая перчаток, отстегнул шлем; его глаза были расширены, губы сжаты в твердую тонкую линию.

– А мы тут говорим о дождевых лесах, – доложил Саймон. Затем обратился к своей новой подруге с вопросом: – Как деревья могут расти под льющейся водой?

– Все совсем не так, – быстро проговорила она и обернулась к отцу. – Привет, Джон. Есть ответ от адвокатов?

– Еще нет. – Отец умолк, потом медленно спросил сына: – О чем еще вы разговаривали?

– Ни о чем, – ответила Лилли.

– О Зоо, – поправил ее Саймон.

– Да, о Зоопроекте, – согласилась она. – Я лишь поинтересовалась у этого молодого человека, что ему известно о моей работе, и он сообщил мне, что, по словам его матери, я слабая, но у меня доброе сердце.

Разве он это ей говорил?.. Саймон был в этом вовсе не уверен.

Отец по очереди заглянул в лица Саймона и Лилли.

– Вот и все, – весело произнесла Лилли.

Скафандр отца сверкал чистотой. Сам отец выглядел разгоряченным, и это было непонятно. Саймону даже показалось, что он устал, хотя сегодня они еще ничего не делали.

Наконец сдавленным, еле слышным голосом отец произнес:

– Не надо.

Саймон не понял, кому из них двоих он это сказал.

Может, это «не надо» предназначалось ему самому?

– Почему это? – напряженно, почти зло спросила отца Лилли. – С чего бы мне вообще думать об этом? У меня ведь такое благородное, доброе сердце, я даже бактерии не могу пожелать зла, не говоря уж о других.

Лилли по-прежнему нравилась Саймону, но взрослые люди бывают очень странными. Неужели Лилли – одна из таких странных взрослых?

Теперь взрослые молчали, даже не глядя друг на друга. Казалось, пол – это самое интересное место в рубке; какое-то время они смотрели в пол пустыми глазами, сжав губы и учащенно дыша.

Чтобы нарушить это молчание, Саймон объявил:

– А я сегодня держал в руках Зерно. Папа мне разрешил.

Но и теперь никто так и не заговорил.

– Зерна – это механизмы, – сообщил мальчик. – Они взрываются как бомбы, очень мощные, а если внутрь заглянуть? У них там маленькие мешочки, и эти мешочки выбрасываются в яму, которую делает бомба, а в них полно хороших молодых букашек, которые умеют делать самые разные удивительные и важные вещи. Они быстро растут, и у них появляются маленькие, крошечные корни, по которым, как по проводам, передается энергия, и благодаря этим корням можно быстро разогреть поверхность и изменить скалы так, чтобы живые существа, такие как мы, были счастливы.

Внезапно Лилли произнесла одно ужасное слово.

Отец, стоявший позади Лилли, положил руку на ее закованное в скафандр плечо.

– Не трогай меня, Джон.

Тогда отец сказал:

– Оставь нас в покое, Лилли.

Всего пять негромких слов. Но Саймон никогда не слышал, чтобы кто-то говорил с такой злостью.

– Надень шлем и уходи, – велел он женщине.

Но Лилли только головой покачала, а затем произнесла с широкой странной улыбкой:

– Саймон? Хочешь услышать кое-что забавное о твоем папе и обо мне?

Мальчик был бы рад любому поводу посмеяться.

– Конечно.

– Нет, – сказал отец и встал между ними. – Одевайся и иди работать, Лилли. Я сообщу своему начальству, что у меня что-то пошло не так и что я еще не готов сеять. Делай, что тебе надо. Это же справедливо – как по-твоему?

– Нет, – ответила она.

– Что?..

Лилли не сводила глаз с Саймона, на ее миловидном смуглом лице появилась непринужденная улыбка.

– Я хочу, чтобы ты мне помог, Джон. С бурением, с забором образцов. Со всем этим.

Отец хранил молчание.

Тогда Лилли сказала:

– Эй, Саймон. Ты же хочешь, чтобы у твоего папы было доброе сердце, правда же?

– Да, – ответил он.

– Что же он должен сделать? Помочь мне или обидеть меня?

– Помоги ей, папа, – стал упрашивать мальчик. – Ты должен помочь, пап. Как же иначе?

Гектор-624

Маленькая птичка оповестила Саймона о предстоящем восстании.

Джеки была создана на основе ДНК попугая жако с существенными генетическими модификациями и перенастройкой нейронных связей; ее интеллект был настолько выше интеллекта обычного попугая, что она вполне могла бы голосовать на выборах. Ее рабочие функции включали в себя дружеское общение; к тому же Джеки была дополнительной парой глаз для постоянного наблюдения за разрастающейся фермой, и она блестяще справлялась с обеими обязанностями. Однако всякое живое существо обладает неожиданными способностями. Не об этом ли предупреждали профессора, обращаясь к каждому новому курсу будущих атумов?[2] Независимо от генетической сложности, умственных способностей или же культуры, в которую был погружен искусственно созданный организм, каждое такое существо таило в себе в равной степени и сюрпризы, и недостатки, и редкие способности, – если последние были излишне впечатляющими, они могли любому подпортить карьеру.

– Тревожных признаков все больше, – сообщила Джеки. – Конечно, они не слишком существенны, но я не могу избавиться от предчувствия, что грядет беда.

– Это касается нашего солнца? – спросил Саймон. Вопрос был вполне резонный: их реактор превысил установленную отметку в сто пять процентов. – Думаешь, скоро свет погаснет?

За двадцать лет произошло два продолжительных отключения. Ни одно из них не было виной Саймона, но оба нанесли большой вред ферме и оказались отмечены двумя весьма неблагоприятными замечаниями в его личном деле.

Попугай с кудахтаньем отмел его опасения:

– Нет, это не наше солнце.

– Проблемы с мясом?

Вирусы. Он этого боялся. Скорее всего, новый штамм герпеса, атакующий нервную систему новых переселенцев.

– Нет, ребра-и-сердца растут хорошо. А беконы – даже с опережением графика.

Тем не менее Саймон внимательно осмотрел раскинувшийся перед ним пейзаж: древний кратер был накрыт сверху алмазным куполом, а в верхней точке купола пылал огонь, который гас всего лишь на несколько минут в день. В остальное время котловина была озарена ровным сияющим светом. Ограничение частот излучения способствовало эффективному потреблению энергии. От черно-зеленой листвы просто разило жизнью, здоровьем и вечным ростом. Самыми высокими были прудоноги – буйно разросшиеся в условиях низкой гравитации деревья; их бесчисленные стволы несли на себе чашеобразные резервуары, наполненные чистой водой. Каждый такой резервуар кишел креветками и рыбами, каждый был покрыт тонкой живой кожицей, чтобы ни порывы ветра, ни животные не могли повредить драгоценному содержимому этих искусственных прудов. Еще в юности Саймон помогал проектировать первых прудоногов, а со времени появления на Гекторе молодого атума под его руководством в их конструкцию было внесено бесчисленное множество усовершенствований, которые позволили прудоногам пышно разрастись на углеродистой почве. Ни одно достижение не вызывало у Саймона такого чувства гордости. Ребра-и-сердца, а также беконы, напротив, были обычными коммерческими видами, уродливыми с любой эстетической точки зрения. Долгими днями Саймон, как хозяин фермы, мечтал о том, чтобы отбирать и улучшать образцы сообразно собственным вкусам, создать что-то лучшее, нежели эта эффективная, но заурядная фабрика по производству пищи.

– Что не так, Джеки? – спокойно, но настойчиво спросил он.

– Отмечено проникновение двух человек, – сообщила птица. – Они передвигались под куполом, но избегали основных троп. Я не узнала их лиц, но они были в шахтерских комбинезонах.

– И что делали эти шахтеры? Воровали еду?

– Они ничего не делали, – сказала она. – Ничего дурного, по крайней мере. Но разговаривали они не как шахтеры.

Саймон выжидал.

– Они говорили об огне.

– Расскажи-ка мне, – попросил он.

Вопреки всем стереотипам, Джеки совершенно не умела никого передразнивать. Впрочем, она знала о своем недостатке и даже не стала пытаться копировать голоса незнакомцев. Вместо этого она просто подвела итог:

– Женщина сказала, что ей неспокойно, а мужчина сказал, что скоро все случится, через тридцать три часа. Сказал, что псы спят и что огонь разожжен, что даже если бы власти знали об этом плане, то сейчас уже никто не в силах остановить то, что остановить нельзя.

– Я ничего из этого не понял, – признался Саймон.

– И почему я не удивлена? – Сарказм был еще одной непредвиденной способностью Джеки. – Вначале я не беспокоилась. Но огонь меня пугает, и я подумала, что упоминание властей тоже настораживает.

Тут Саймон был согласен с Джеки. В принципе каждый аспект жизни колонии был под контролем властей, и если они чего-то не знали…

– Вот почему я последовала за шахтерами, – сообщила птица.

– Ты же сказала, что они не были шахтерами.

– Они просто были очень сильными. Два чрезвычайно мускулистых человеческих существа.

Только военные и недавние переселенцы держали мышцы в тонусе. Минимальная гравитация и ограничения в калориях сделали Саймона тонким, как ивовый прутик.

– Что еще они говорили?

– Они молчали и заговорили только один раз, – сказала птица. – Как раз перед тем как покинуть ферму, мужчина обернулся к женщине и сказал ей, чтобы она улыбнулась. Сказал – Маккол знает, что делает, и попросил, чтобы она была так добра, черт побери, и перестала попусту тратить энергию, воображая самое худшее.

Саймон ничего не сказал.

– Ты же знаешь Маккола, не так ли? – спросила Джеки.

– Да, – признал он. – Сказать по правде, он тот самый атум, кто дал мне это место.


Два темных красноватых астероида плотно соединялись друг с другом, образуя Гектор‑624. Этот маленький мир двигался по орбите вокруг Солнца на шестьдесят градусов впереди Юпитера, в уютной зоне Лагранжа, где уже много миллионов лет плавало множество троянских астероидов. Гектор был небесным телом удлиненной формы с периодом обращения в семь часов. Саймон считал этот мир уродливым. То, что он жил на самой окраине заселенного пространства и служил властям и корпорациям, как обычный фермер, дела не меняло. В школе он всегда получал высшие баллы за контрольные работы; окончил учебу как квалифицированный, возможно, даже одаренный атум – профессия была названа по имени египетского бога, в чью задачу входило завершать незавершенные миры. Но, несмотря на все свои способности, Саймон смог получить работу только в этом маленьком мире. Более престижного положения можно было добиться только благодаря полезным знакомствам и влиятельным наставникам, а к настоящему времени карьера Саймона доказала отсутствие у него и первых, и вторых. В любом другом месте Солнечной системы судьба его сложилась бы гораздо счастливее: Марс был недостижимой мечтой, астероиды, обращенные к Солнцу, и спутники Юпитера – важными мирами с кипучей жизнью. Ко всему прочему теперь была еще и Луна, а группы предварительной оценки уже строили планы по терраформированию Венеры. Гектор же, напротив, был изолированной бурильной базой, и то не до конца оснащенной. Когда установка оборудования завершится, Гектор будет поставлять воду и чистый углерод во внутреннюю систему. Но ему не суждено было стать по-настоящему важным местом, тем более базой для масштабной колонизации. На поверхности и в недрах этого сумрачного небесного тела жило не более пятидесяти тысяч разумных существ, причем люди были в меньшинстве и в основном считались неудачниками и потерянными душами.

У главного поселения было, конечно, и официальное название, но местные именовали его Бумтауном[3]; это грязный, сугубо бестолковый молодой город, расположенный в зоне соприкосновения, там, где два астероида класса «Д» соединялись в единое целое. Саймон ехат в Бумтаун вместе с грузом свежесобранных бананов и свежевыловленных бескостных гольянов. Он не был до конца уверен в своих намерениях, думал и передумывал, пока внезапно полицейский робот не осведомился о его пункте назначения.

– Дом Эрнста Маккола, – словно со стороны услышал Саймон собственный ответ.

Но этого оказалось недостаточно. Похоже, без очевидных причин протоколы безопасности ужесточили. Робот высокомерно осведомился о цели предполагаемого визита.

– Я нашел его потерявшегося пса, – заявил молодой атум.

Никакого пса поблизости не наблюдалось, но ответ, похоже, удовлетворил спрашивающего. Саймон продолжил свой путь в туннель с ограниченным доступом, мимо пышных садов, греющихся светом таким же ярким, как на Земле, мимо бесконечной вереницы цветов и искусственно выращенного животного мяса. Потраченная на их создание немалая энергия преобразовывалась в радужные цвета и сложные ароматы.

«А что, если Маккола нет дома?» – спрашивал сам себя Саймон.

Но Маккол был дома. Пожилой атум обрадовался, увидев у своих дверей нежданного гостя.

– Входи, мой мальчик. Я как раз собирался пропустить стаканчик на ночь.

– Не хотелось бы вас беспокоить, – солгал Саймон.

– Никакого беспокойства. Прошу в дом! – Маккол всегда был костлявым. Как-то раз Саймон нашел его снимок девяностолетней давности: худой лохматый мальчишка лет восьми, блестящие глаза смотрят прямо в камеру, а губы сжаты и слегка припухли, словно он съел что-то, вызвавшее отек. Взрослая версия этого мальчика сохранила юношескую живость, только волосы стали мягкими и на удивление черными. Большую часть своей жизни Маккол провел в крошечных мирах и благодаря недостатку гравитации, а также мафусаиловой диете сохранил сухопарое изящество прежнего мальчишки.

– Вина? – предложил Маккол.

– Нет, благодарю, – отказался Саймон.

Главный атум Гектора стоял рядом с изысканным баром: это сооружение, отделанное редкими металлами, располагалось в центре огромной комнаты, спроектированной исключительно для развлечений. Однако же Маккол так и не удосужился достать пустые бутылки, а уж тем более наполнить их. Он только пристально разглядывал Саймона и улыбался. Что-то в его облике и молчании подсказывало гостю, что его появление здесь не является неожиданностью.

– Мой пес, значит? – спросил Маккол.

Саймон вздрогнул.

Улыбка стала заметнее. Мужчина шагнул ближе, заговорил ровно, неторопливо и спокойно:

– Что тебе известно, мальчик мой?

Саймону было почти пятьдесят, его собственное детство осталось далеко позади.

– До тебя дошли кое-какие новости, верно?

– О псах, – отрапортовал Саймон.

Маккол пожал плечами:

– А еще что?

– Что-то должно произойти.

– Происшествия неизбежны. Что-то конкретное?

– Двадцать восемь часов назад…

– Стоп. – Маленькая рука поднялась, едва не коснувшись груди Саймона. – Ты ничего не знаешь. Совершенно ничего.

– Ваши псы спят, – продолжил Саймон.

Хозяин дома промолчал. Он ждал.

– И есть еще кое-что, об огне.

Улыбка померкла, но голос стал дружелюбнее. Теперь в нем звучало любопытство. Может, даже удивление.

– Так что же насчет огня?

– Я изучал ваши работы, сэр. – Саймон по привычке слегка склонил голову, признавая более высокий статус собеседника. – Вам нравится сравнивать метаболическую активность с огнем.

– Другие тоже используют эту аллюзию.

– Но в бытность молодым атумом вы потратили массу времени и сил, жалуясь на ограничения в нашей работе. Вы говорили, что каждый атум связан по рукам и ногам драконовскими законами. Говорили, что жизнь, которую мы создаем, похожа на едва тлеющий огонь. Вы надеялись высвободить энергию органического вещества. Принципиально новые биохимические процессы, уникальная генетика, сверхэффективная утилизация мертвого и отработанного материала… Вы были одним из самых ярых поборников отмены устаревших Нормативов: только тогда наша молодая профессия смогла бы породить огненную бурю жизни, свободно распространяющуюся по Вселенной.

– Понятно, – тихонько засмеялся Маккол. И повторил: – Понятно.

– Так что же не смогут остановить власти?

Атум не ответил; вместо этого он спросил:

– Как по-твоему, почему высококвалифицированный исследователь, человек, успевший добиться столь многого, с такой охотой отправился в столь отдаленное место? Ради чего Эрнест Маккол, отказавшись от всех выгодных предложений, отправился в долгий путь к этой ничтожной глыбе изо льда и космического мусора?

Саймон промолчал.

– Псы существуют, – признался Маккол. – Кстати, они скоро должны проснуться. Десятилетия исследований и целый ряд тайных лабораторий позволили совершить несколько революций в области продуктивности и приспособляемости организмов.

– Это сделали вы?

– Не я один. – Атум тряхнул густыми черными волосами. – Еще десяток блестящих соратников, работающих вместе со мной, и союзники в двадцати других мирах. Конечно, ум у меня тонкий и смелый, но гордыней я не страдаю.

– Но ведь один из ваших соратников – я, – заметил Саймон.

– О нет, нет. Я бы тебя привлек на свою сторону, молодой человек. На самом деле именно поэтому я отговорил нескольких вероятных работодателей брать выпускников из твоего класса. Я был уверен, что смогу использовать твои таланты здесь, рядом.

– Но я же ничего не сделал.

– Именно так, – согласился Маккол. – Признаюсь, для меня это стало сюрпризом. Я следил за тобой с тех пор, как ты сюда прибыл, – за твоей работой и в особенности за тем, как ты реагируешь на давление сверху. По чести сказать, я был разочарован. Мне нужна отвага, гениальность. Способности без вдохновения хороши для мира коммерции, но не для тех, кто мечтает о великих свершениях.

Лицо у Саймона вспыхнуло, словно ему дали пощечину. У него сдавило горло, стало трудно дышать, а затем, несмотря на отчаянные попытки взять себя в руки, он заплакал, и слезы потекли по его покрасневшим щекам.

– Но тем не менее ты мне нравишься, – продолжал Маккол. – А поскольку ты не посвящен в детали моего плана и остановить то, что вскоре должно произойти, невозможно, я решил сделать тебе подарок. Воспользуйся этим шансом, чтобы незаметно ускользнуть. Через четыре часа от Гектора отходит транспорт. Там будут свободные места; советую тебе занять одно из них.

Саймон развернулся, чтобы уйти, но замешкался.

– Вы планируете захватить Гектор? – пробормотал он.

Маккол засмеялся:

– Похоже, ты невнимательно меня слушал. Мои цели простираются гораздо дальше этого двухголового булыжника.


Предполагая, что его могут остановить, с применением смертоносного оружия или без оного, Саймон тем не менее поспешил в административную канцелярию Бумтауна. Самый высокопоставленный чиновник, похоже, ожидал его появления. Он пожал руку Саймону и провел его в крошечный кабинет. Прежде чем Саймон успел произнести хоть слово, чиновник сказал:

– Не волнуйтесь. И разумеется, не бойтесь. Я знаю все об их планах.

– Знаете? И давно?

– Уже несколько дней, – пожал плечами чиновник и прибавил с уверенностью, которой не испытывал: – Мы держим Маккола в поле зрения, как и всех его помощников. А наши группы безопасности с минуты на минуту уничтожат обе его частные лаборатории.

– Хорошо, – с готовностью откликнулся Саймон.

И тут чиновник перестал улыбаться.

– Но вот что мне интересно. Почему вы сначала направились в дом атума и только потом появились у нас? – помрачнев, спросил он у фермера.

– Я вообще ничего не знал, – сказал Саймон.

– Выуживали информацию?

Стараясь говорить как можно более убедительно, Саймон произнес:

– Да. Если уж сообщать о еще не совершенном преступлении, то необходимы детали. Нужно было представить доказательства, чтобы вы мне поверили.

– Ответ хорош, – сказал чиновник. – По крайней мере, сейчас он меня устраивает.

Саймону стало холодно; он почувствовал слабость. Для него сейчас было важно только одно: вернуться на свою ферму, к Джеки. Если беда минует, он снова сможет играть важную роль в обеспечении пищей этого маленького мирка. Его буквально трясло от волнения.

– Я могу идти? – решился спросить он.

– Нет, пока мы не будем уверены.

Саймон судорожно сглотнул:

– Уверены в чем?

В ответ он услышал смешок, а затем зловещее:

– Во всем, разумеется. Во всем.

Все атаки на лаборатории угодили в обстоятельно расставленные ловушки. Застать наемников Маккола врасплох не удалось, а попытка схватить всех главарей разом закончилась ничем; все, что удалось заполучить властям, – несколько голографических изображений и роботизированных имитаторов. Затем мятежники захватили местную систему коммуникации. Их ответная атака должна была пройти точно по расписанию: элементарная порядочность требовала предупредить гражданских и дать им возможность бежать, воспользовавшись любыми доступными средствами. Но власти запретили все перемещения. Спешно собрав уцелевшие силы, они занялись разработкой новых планов, пока не появились пресловутые «псы». Секретные туннели уходили вглубь меньшей части Гектора, и именно оттуда появились чудовища с горячей кровью; невероятно быстрые, они бесконтрольно перемещались по Бумтауну, с одинаковой легкостью поглощая плоть и лазерные разряды.

Саймону удалось воспользоваться возникшим вслед за этим хаосом и совершить побег. На ферме он обнаружил трех роботов гражданского назначения, которые поспешно устанавливали небольшую термоядерную бомбу.

– Мы не можем оставить эти ресурсы врагу, – доложила одна из машин.

Саймону было уже все равно. Он забрал Джеки и кое-какие пожитки, после чего помчатся во временный порт. Почва под его ногами содрогалась и шла трещинами, а тысячи людей в панике покидали Гектор на любом транспорте, хоть мало-мальски годившемся для полетов в космосе, и шли на любой риск, только бы улететь отсюда в сторону Солнца.

В следующие несколько недель Саймона допрашивали голоса издалека – военные стратеги и политики хотели получить информацию о личности Маккола, как можно больше информации. Саймон делился своими догадками и предположениями, стараясь ничем не выдать собственного замешательства. Едва транспорт Саймона вышел на марсианскую орбиту, беженцы были отправлены в карантин на Новый Фобос. Кто знает, какими неизвестными болезнями мог отравить их кровь Маккол? В промежутках между тестами и новыми собеседованиями Саймон смотрел на мир своего детства, манивший его видениями синих холодных морей и плотной, в основном искусственной, атмосферы. Суровый пустынный ландшафт исчез; стремительная трансформация мира вызывала одновременно чувство гордости и печаль утраты. Однако, несмотря на все блестящие планы и триллионы вложенных евро, процесс терраформирования был далек от идеального. С высоты в сорок тысяч километров Саймон распознавал озера, наполненные кислотой, и мертвые сухостойные леса. К тому же ходили слухи, что новая экосистема оказалась гораздо менее стабильной, чем утверждалось официально.

Спустя пятнадцать месяцев Саймона выпустили из карантина. Он смотрел новости о том, как целая флотилия мощных военных судов штурмовала Гектор‑624. Роботы и ударные части высадились в безжизненном кратере, где прежде была ферма Саймона. Грозные псы были расплавлены или заморожены. Каждая битва завершалась победоносно, не за горами была окончательная победа. Однако внезапно война приняла совершенно иной оборот. Сине-белая вспышка взрыва расколола астероид. Со времени начала мятежа меньшая часть Гектора подверглась полной трансформации. Под красноватой корой скрывался транспортный корабль невероятных размеров. Взрыв расколол более крупную часть Гектора на огромные куски, неся смерть наступающим войскам. Половина астероида сошла со своей прежней орбиты, нефтяные двигатели заработали; курс корабля пролегал в опасной близости от Юпитера, но именно близость гигантской планеты помогла кораблю набрать ускорение. Не встретив сопротивления, корабль направился во внешнюю Солнечную систему, пройдя достаточно близко к Сатурну, чтобы получить дополнительный разгон.

Через пять лет были изобретены более совершенные звездные двигатели. К тому времени о планах Маккола уже было известно всем. Никто и не думал преследовать его, тем более – продолжать войну. К чему? Постоянно меняющееся, становящееся все более странным небесное тело из органического углерода, кремния и воды, подогреваемой термоядерной реакцией, стремительно уносилось прочь от Солнца, прочь от человечества. Новорожденное дитя революции направлялось к тройной звезде в созвездии Центавра…

Венера

Со временем история Саймона стала достоянием общественности. Незнакомые люди вдруг обращались к нему по имени, они улыбались ему особой, печальной улыбкой, как это обычно делают в неловких обстоятельствах. Знакомые стали относиться к нему так, будто он для них очень важен, они охотно смеялись над его редкими шутками, желали ему хорошего дня, доброго вечера или сладких, приятных снов. Его коллеги-атумы неизменно выбирали одну из двух линий неадекватного поведения: либо торопились выразить свои соболезнования и спрашивали, могут ли они для него что-нибудь сделать, хоть что-нибудь, либо обижатись на то, что Саймон не доверился им раньше.

– Боже мой, ты же потерял почти всех своих близких! – воскликнул кто-то из них бестактно, зато весьма эмоционально. – Если бы я только знал! Чувствую себя идиотом. Я‑то думал, что мы с тобой друзья…

У Саймона и правда было несколько близких друзей, разбросанных по разным мирам, но те хорошо понимали, что можно, а что нельзя делать и говорить. Если он не хотел вспоминать о катастрофе, разворачивавшейся на Марсе, они не расспрашивали ни о чем, проявляя уважение к его личной жизни. Ситуация ухудшалась; он начал принимать транквилизаторы и другие лекарства. Это позволяло хоть как-то держать себя в руках. Он плакал, но только когда оставался один. Когда становилось совсем невмоготу, он добровольно брался за те задания, что выполнялись в одиночку, и старательно избегал профессиональных разговоров о прошлых ошибках и о растущих потерях. Он думал, что ему удалось справиться с собой, и испытывал мрачное удовлетворение от того, что сумел вынести личные невзгоды. Однако позднее, когда ситуация окончательно стабилизировалась, Саймон случайно встретил одного знакомого своих детских лет. Не страдая от излишней тактичности, этот тип спросил напрямик:

– А как твои родные, Саймон? Им ведь удалось вовремя выбраться из этого кошмара?

Его родители и не пытались выбраться. Два старика, живущие в разных концах непоправимо ущербного мира, не разговаривали друг с другом почти сорок лет. Но когда разразились снежные бури и воздух превратился в яд, они покинули свои жилища – сперва ехали на роверах, потом шли пешком через хаос и резню, пока не добрались до уединенной обители с видом на Элладу. Здесь они и провели вместе последние свои восемь дней и восемь ночей.

Что же касается сестры Саймона и их сводных родственников, все, кроме двоих, спаслись еще до того, как рухнула экосистема. Но где жить завтра, было неразрешимой проблемой не только для них, но и для Солнечной системы в целом. Миллионы беженцев заполнили все десять «Новых Лун» и целую флотилию спасательных судов; из наполненных воздухом резервуаров и устаревших систем жизнеобеспечения создавались временные жилища. Это была тяжелая, грязная, сложная жизнь – но всё лучше, чем судьба пятидесяти миллионов, оставшихся на лишенной кислорода, изъеденной кислотой поверхности Марса. Где же всем этим людям жить завтра? В этой сложной ситуации атумы выбрали готовое решение: заново терраформировать Марс и сделать это как можно быстрее, используя все инструменты из их стремительно разрастающегося арсенала.

– На этот раз мы построим теплицу, – провозгласил молодой атум. – Так и следовало поступить с самого начала. И да, Саймон, – я глубоко соболезную твоим потерям.


Наоми была прелестной девушкой, которая умело использовала свою красоту и очаровательную непосредственность, чтобы добиваться успеха и получать комплименты. Она любила поговорить. Она любила слушать свой дерзкий, настойчивый голос. Ходили слухи, что ее тело оснащено искусственными полостями и съемными датчиками, вырабатывавшими дурманящие запахи и разряды электричества. Саймона интересовало ее тело, но у него не было ни соответствующего положения, ни подлинной страсти, чтобы добиваться удовлетворения своих низменных желаний. Ему вполне достаточно было наблюдать представления Наоми со стороны. Большинство коллег воспринимали ее потенциал как угрозу. Но даже когда девушка дерзко заявляла о своем ослепительном будущем, Саймона это нисколько не задевало. Второе столетие жизни одарило его простым и весьма полезным озарением: каждый рано или поздно терпит неудачу; и если эти неудачи носят затяжной характер, то последующие провалы будут еще драматичнее.

Сейчас атумы наперебой пели свои обычные дифирамбы теплицам.

– Ну, меня это не убеждает, – тихо заметил Саймон.

Наоми засмеялась:

– О боже, почему нет? – Ее голос звучал покровительственно.

– Свод никого бы не спас. В конечном счете это ничего не изменило бы.

Наоми просто не могла не оспорить это заявление.

– Но такой свод помог бы нам более эффективно контролировать погоду. Количество солнечного света, химические процессы в верхних слоях атмосферы. Нам все было бы подвластно.

– Только не геологические особенности, которым уже четыре с половиной миллиарда лет, – возразил он.

– Геологические особенности, – пробормотала она, словно не совсем понимая, о чем речь.

Именно в этот момент главный атум решил, что Наоми тоже надо принять участие в обсуждении. Громко и весело девушка озвучила обе позиции. Затем изложила собственное мнение, густо уснащая речь профессиональным жаргоном, и добавила:

– С Марсом слишком многое зависело от биологических средств. Вот в чем была ошибка. Не верьте жизни: ей до вас нет дела. Материальные объекты – вот что важно, и теплицы – это замечательный инструмент. Безусловно, они станут решающим словом в нашем деле.

Присутствующие согласно кивали – все, кроме одного. Вопрос был решен.

И все же, вопреки этой безупречной уверенности, пока что к завершению была близка только одна теплица, укрывающая целый мир; и то это был особый случай. Из всех миров именно Луну было проще всего заключить внутрь полупрозрачного пузыря. Этому способствовали слабая гравитация, соседство с Землей, бурно развивающаяся местная промышленность, а также отсутствие погодных и политических проблем. Свод теплицы был способен удерживать любую атмосферу. Двойные прозрачные алмазные стекла, усиленные нановолокнами, могли успешно противостоять воздействию космоса. Чрезвычайно простой и незамысловатый проект: строительство также не должно было вызвать проблем. Однако «должно быть» на поверку зачастую оказывается иллюзией. Проект «Луна» уже на сорок процентов превысил бюджет, вода, которую получали из астероидов и ледяных комет, требовалась другим проектам терраформирования, включая «Венеру», и даже при наиболее благоприятном сценарии понадобилось бы не менее двадцати лет, для того чтобы в кислородно-неоновой атмосфере на Видимой стороне задули первые ласковые ветра.


Может, Саймон и был не прав в своих сомнениях. Он и сам надеялся, что ошибается. Однако же его, бывшего марсианина, не покидало неприятное ноющее, но знакомое чувство, будто он вновь стоит на самом краю пропасти.

Прочие атумы благополучно забыли о Саймоне. Основной темой в настоящий момент, их профессиональной страстью была Венера. Обсуждались небольшие проекты. Основные виды работ включали в себя создание атмосферы и рассеяние тепла; очевидные решения предлагались, обсуждались и отвергались, а вскоре их сменяли не менее адекватные ответы, устраивавшие всех. Когда Саймон давал себе труд прислушаться к обсуждению, он понимал, что без усилий может сказать, кто из атумов уже спит с Наоми, а кто ищет способы этого добиться. Это было бы смешно, если бы не серьезные последствия, к которым могла привести животная страсть. Саймон не верил в Великих Богов, но если бы боги наблюдали за ними, они бы наверняка посмеялись над тем, что будущее целых миров зависит от капельки гормонов и от желез, любая из которых без труда уместилась бы в ладони.

Председательствовала на этом рабочем обеде главный атум Третьего Округа, руководитель Отдела Высших слоев атмосферы и Климата будущего. Эта женщина была моложе Саймона на десять лет, но добилась гораздо больших успехов; когда она начинала говорить, все присутствующие разом замолкали. Впрочем, это совсем не означало, что ее слушали. Эта группа была не слишком многочисленной и довольно однородной, однако в ее рядах хватало и различных мнений, и необузданных амбиций, неподвластных приказам начальства. Еще сложнее оказалось скоординировать усилия столь неординарных личностей, при том что каждый из них сосредоточивался на собственной цели. Главной темой служила Венера – но сама планета существовала только в виде чисел и единственной удивительно сложной модели. Если бы не сила гравитации и не специфика подсчетов, можно было бы предположить, что эта встреча атумов в закрытом помещении без окон проходит на Луне, или на Каллисто, или на Палладе, или в любой другой точке Солнечной системы, подвергшейся безжалостной и полной трансформации.

Когда служебное совещание наконец-то завершилось, начальница с тоской посмотрела на Наоми.

– Хорошо поработали, большое спасибо, – сказала она собравшимся.

Все поднялись и направились к дверям. И тут внезапно начальница произнесла полное имя Саймона и, поймав его взгляд, сказала с полуулыбкой:

– У вас новое назначение. На данный момент вы покидаете гидрологическую команду.

Должно быть, кто-то из коллег пожаловался на его неуступчивость или некомпетентность. Возможно, на то и другое. Такое случалось и раньше. Хотя Саймону и было сто двадцать восемь лет, когда его ставили в неудобное положение или стыдили, он всегда ощущал себя маленьким мальчиком.

Но на этот раз ничего плохого не произошло.

– Это потому, что к нам скоро прибудет гость, – с улыбкой призналась начальница. – Представитель от… – она замешкалась, – от Зоопроекта.

– Очередная миссия по сбору материалов? – поинтересовался Саймон.

– О, у этих милых людей всегда найдется очередная миссия, – пожаловалась начальница.

Саймон кивнул, ожидая продолжения.

– Мне нужно, чтобы вы помогли ей в поисках и вели учет всего, что она найдет. – Начальница смотрела на него в упор, в ее улыбке появилась тень сомнения. – Вы знаете женщину по имени Лилли?

– Нет, – сказал Саймон – возможно, слишком поспешно.

– Это странно, – заметила начальница. – Она запрашивала именно вас.


Существовало великое множество способов продлить жизнь и сохранить здоровье. Саймон предпочитал небольшие изменения, которые нельзя было заметить модифицированным глазом. Однако стоявшую рядом с ним женщину традиционные способы не вдохновляли. Живая плоть всегда будет недолговечной, а синтетические материалы, дающие заметный косметический эффект, как правило, слишком хрупки, их хватает всего на несколько лет. Наиболее долговечными оказались колонии генетически сконструированных микроорганизмов, метаболически эффективных и способных к быстрому самовосстановлению: бактерии, обеспечивавшие вечно обновляющуюся кожу чувствительными, высокоадаптивными нейронными связями. Этим средством охотно пользовалась как молодежь, так и решительно настроенные люди преклонного возраста. Однако Саймон впервые в жизни видел человека, который наделил бы себя такой яркой, тщательно продуманной внешностью.

– Мне жаль, – начала эта весьма колоритная особа.

Чего ей было жаль, Саймон не знал. Однако он вежливо кивнул, подавив желание задать вопрос.

Следующие несколько минут они просидели в тишине. Пилот-водитель продолжал двигаться по запрограммированному маршруту, смотреть пока было не на что, да и делать нечего. Под ними простирался океан атмосферы. Солнце висело слева: единственный объект в почти черном небе, оно медленно клонилось к закату. Далеко внизу под ними была теплица – серо-зеленая равнина, совершенно гладкая и умиротворяюще обыденная. Венера – это не Луна; проект был гораздо более сложным, чем просто возведение высокого свода над слоем податливой разреженной атмосферы. Полностью завершено было всего несколько секций, около девяти процентов от запланированного; но даже и они были всего лишь лесами, несшими на себе комплекты оборудования на солнечных батареях, всевозможные фильтры, космопорты, а также города, населенные роботами, чьим предназначением были ремонт и отладка этого гигантского образчика незатейливой архитектуры. Интересно, много ли вопросов у гостьи? Большинство посетителей интересовалось нанобашнями, пустившими корни в твердую кору Венеры, удерживавшими тысячи мегатонн дорогостоящего оборудования над плотной атмосферой, представлявшей немалую угрозу. Пусть людям даже известны факты, но рассказы о чудесах техники их умиротворяют. Каждый считал себя чем-то исключительно важным. Каждый втайне боялся, что, если теплица начнет разрушаться, это случится как раз под его бесценными, прискорбно уязвимыми ногами.

Наконец молчание прервалось. Лилли впервые дотронулась до Саймона. Горячие оранжевые кончики пальцев пробежали по его руке.

– Мне очень жаль, – повторила она. – Я знаю, он был хорошим отцом. Уверена, тебе его очень не хватает.

Реакция Саймона удивила их обоих. Повернувшись к кричаще-яркой женщине, он резко ответил:

– Это моя мать была хорошей матерью. Отец всю жизнь коллекционировал любовниц, и мне нисколько не нравились его девицы.

Фиолетовое лицо было живым и жарким, под кожей струились жидкости, гораздо более сложные по составу, чем простая кровь. Возможно, женщина чувствовала себя оскорбленной. Возможно, ей хотелось развернуть пилота-водителя, вернуться назад, поменять этого атума на другого, более покладистого. Однако ничто в ее облике не выдавало ни обиды, ни даже удивления. Несколько мгновений она просто улыбалась. Молча вбирала прозрачными темными глазами каждую черточку сидевшего рядом старика. Потом сжала его запястье – волна жара едва не обожгла бледную, сухую кожу Саймона.

– И тем не менее мне жаль, – сказала она.

Саймон высвободил руку.

– Я нечестно поступила с вами обоими. Там, на озере… когда я бурила… мне тогда нужно было лишь одно – спасти аборигенов, любой ценой…

Вот в чем была проблема, понял Саймон. Дело вовсе не в том, что у этой женщины был роман с его отцом, и даже не в том, что они, возможно, любили друг друга. Больше всего его возмущало то, что она сознательно использовала отца как свое орудие.

– Ну и как там марсиане? – поинтересовался он.

– Спят себе безмятежно в сотнях лабораторий, разбросанных по всей системе.

– Это грустно, – вслух подумал Саймон.

– Грустно? Почему же?

– Жизнь должна быть деятельной, – высказался Саймон. – Она не должна проходить в спячке в недрах холодильника.

На этот раз Лилли обиделась. Она ничего не ответила, только выпрямилась и погрузилась в молчание, давая понять, что не приемлет никаких претензий в отношении работы всей ее жизни. Они приближались к месту назначения. Когда пилот-водитель начат снижение, Саймон решился заметить:

– Возможно, я ошибаюсь, но, мне казалось, Зоопроект уже собрал все виды аэропланктона.

У местных венерианцев была крепкая экосистема, но в сравнении с марсианами они были весьма простыми организмами.

– В наших пробирках есть все местные виды, – сухо ответила она, все еще лелея обиду.

– А здесь местные популяции потерпели крах, – отметил он. – Сюда не проникает свет, кроме инфракрасного, да и то в небольших количествах, серные облака развеяны, к тому же, по местным меркам, здесь слишком холодно.

– Это верно, – согласилась она.

Она коснулась себя, ее лицо, согретое энтузиазмом, стало ярче.

– Однако новые виды возникают каждый день, и это волнующая новость, не правда ли?


Новость была так себе, но они заключили перемирие. Пожилой мужчина и женщина, которой было еще больше, перестали вспоминать о своих разногласиях и о прошлом. Они были профессионалами, каждый из них без лишнего шума выполнял сложную оперативную миссию. Пилот-водитель совершил посадку и открыл переход в огромный купол, где было множество спящих машин и разнообразных лифтов. Надев скафандры, они зашли в небольшой лифт и спустились на десять километров. Саймон наблюдал за Венерой на мониторах. Лилли занималась настройкой аппарата размером с чемоданчик, которому предстояло втягивать и фильтровать углекислотную атмосферу, а также вылавливать каждый жизнеспособный микроб в хаосе пыли и промышленных отходов. Нанобашня была ажурной – сложенная из паутинных восьмиугольников, на мощных ногах-опорах, уходящих в склоны Земли Афродиты; каждая сторона башни тянулась почти на километр в длину. Их конечным пунктом назначения была платформа, которую планировалось использовать в качестве накопителя для роботов, ожидающих приказа ремонтировать то. что ломалось нечасто. Источников света нигде не было видно, зато здесь были ветер и тяжелая атмосфера, которой предстоит обрушиться вниз и возродиться океаном из минеральной воды – правда, лишь столетия спустя. Очевидно, Лилли уже выполняла подобную работу и в других башнях. Двигалась она целенаправленно. Аппарат, следовавший за ней, терпеливо ждал, пока она исследовала одну рабочую площадку за другой. Опыт или, возможно, интуиция подсказали ей, где можно достичь наилучшего результата.

– Приступай, – приказала она; аппарат охотно схватился за поручни тремя руками и, перекинувшись через край, развернулся как клубок из лент, воронок и других прихотливых форм, служивших определенной цели.

– Как долго? – поинтересовался Саймон.

– Как долго ждать? – Лилли взглянула на него, подняв лицо, озаренное отраженным светом от шлема. – По меньшей мере час. Может, больше.

Перед ними лежала Венера – бескрайняя, окутанная тьмой.

– И какие же существа здесь водятся?

– Естественно, хемоавтотрофы[4].

Вглядываясь в венерианскую ночь, она поясняла:

– Конечно, фотосинтезаторы ультрафиолета тоже здесь. Им нравится находить трещины в башнях, места, где можно затаиться и ждать часа, когда рухнут наши своды.

Он не стал возражать против такого очеловечивания.

– Эти аборигены относятся к необычным видам, легко адаптирующимся к изменяющимся условиям; все они произошли от планктона из выкипевших морей. То, что они сохранили в своей уникальной ДНК, просто поразительно. Сейчас некоторые из них утилизируют промышленные растворители и продукты нанореакций. Они могут получать энергию везде, где есть тепло.

Лилли обернулась, и Саймон снова увидел ее лицо.

– Пока нет причин для беспокойства; может, их и не будет. Но некоторые организмы нашли способы проникать внутрь наших роботов, используя их в качестве убежища. Если хоть один из них научится воровать электрический ток, все изменится. Возможно, это вопрос одного или двух месяцев.

– Так быстро?

– Венерианцы плодовиты и неизбирательны. С такими ветрами любой продуктивный штамм в считаные дни расселится повсюду.

Саймон никогда не изучал живые организмы. Может, стоило уделять хотя бы один час в неделю изучению существующей литературы?

– Но возможно, этого никогда и не произойдет, – признала собеседница. – Я очень люблю этих крошек. Однако жизнь, даже самая восхитительная, имеет свои пределы.

– Да, у нее есть пределы, – вежливо согласился он.

Лицо Лилли было хорошеньким и уже не человеческим; должно быть, в этом были виноваты непрямое освещение и гложущее Саймона чувство бесконечного одиночества во Вселенной, где человечество становилось все более странным и чуждым.

– А тебя это вообще беспокоит? – спросила она.

Он ждал продолжения.

– Терраформирование – ужасающе разрушительное действие, – заявила Лилли. – Оно стирает один порядок вещей, чтобы заменить его другим. Или, как в печальном случае с Марсом, уничтожает спокойный и стабильный мир, чтобы его место занял обреченный слабак… И после всех этих несчастий люди все равно не понимают, что надо отказаться от борьбы.

– О борьбе и речи не шло, – заявил он.

Конечно, это не было правдой. Наверное, впервые в жизни Саймон со всей ясностью осознал, что они стоят на бастионах огромной крепости, а вокруг них идет бесконечная война. Он прислушивался к ветру, ощущал его порывы, наслаждался неустанным стуком сердца, которое никогда не признает себя старым. Саймон улыбался, сознавая, что даже такой человек, как он, несущий в душе тихое разочарование, может испытывать острое, ничем не замутненное удовольствие от сражений, больших и малых, в которых он помог одержать победу.

Япет

– Я знаю, что ты беспокоишься. Я тоже беспокоюсь, Саймон. Никто из нас двоих не силен в политических играх, и даже если бы я была гением в заключении союзов и знача, как обращаться с оппонентами, все равно мне было бы очень трудно в этом месте. На этой Земле. Но, как говорят знающие люди, и не без причины, есть только один Стэнфорд. Возможно, Академия Невидимой стороны ни в чем ему не уступает, по крайней мере когда дело касается подготовки выдающихся астрономов. Но в моей области знаний Стэнфорд держит первенство уже полтысячелетия, на мой диплом обязательно обратят внимание компетентные организации и недоверчивые коллеги во всех уголках Солнечной системы. А поскольку мое бесхитростное обаяние не поможет завоевывать сердца, работа в этом университете станет большим подспорьем.

Саймон остановил трансляцию – это был уже не первый просмотр – и на несколько минут погрузился в созерцание лица, заполнившего весь экран. Что изменилось? Рот, яркие желтые глаза. Стильный плюмаж из зеленых перьев: на вид изящная шляпка, на самом деле – одно из последних и очевидных звеньев, связывающих Джеки с миром ее предков. Нет, она выглядела совершенно так же, как прежде. Сторонний наблюдатель мог решить, что это представитель человеческого вида с модифицированной генетикой. Она выглядела немногим больше, чем в те времена, когда Саймон в последний раз видел эту птицу-попугая: это позволило ей вписаться в ограничения, существовавшие для студентов-стажеров. Законы о бионалогах были вполне разумными: Земля всегда была перенаселенным местом. Даже шестьсот лет назад, когда Саймон был тощим марсианином и дышал пылью, колыбель человечества страдала от слишком большого количества жителей на единицу территории, от того, что слишком большое количество тел приходилось на слишком малую площадь территории, фермы трудились без отдыха, производя пищу для населения, которое не собиралось стареть и в большинстве случаев упрямо отказывалось умирать. Бессмертие стало повсеместной нормой – а кому не захочется иметь детей, чтобы разделить это блаженство? Вот почему тела и умы продолжали уменьшаться, обходя природные ограничения и хитроумно переосмысляя правила.

Земля мало изменила Джеки внешне. Пожалуй, разве что ее голос казался слишком правильным, слишком хорошо поставленным – но, с другой стороны, камеры всегда смущали Джеки. Он достаточно хорошо знал это существо, а потому понимал, что она ничего не скрывает. Хватило бы одной капли лукавства, чтобы все кончилось, думал он со страхом. Их длительная разлука едва началась, а она уже тут как тут, нашла время, чтобы позвонить домой. Саймон уверил себя, что ни интриги, ни честолюбие, ни искушение не отнимут у него эту любовь, которой он не осознавал долгие века и которая так внезапно настигла его.

Он снова включил видеосообщение. Джеки перечисляла названия предметов и рассказывала о крохотных помещениях, которые она делила с тремя другими счастливыми аспирантками, и о том, что в ясные ночи можно видеть звезды, но что это, конечно, всего лишь иллюзия. Сфера теплицы, окружавшая Землю, была завершена лет двести тому назад – изумительная полупроницаемая мембрана, которая строго регулировала все, что попадало снаружи и утекало обратно в космос. На сегодня мать-Земля была чем-то вроде огромного помещения, находившегося под неусыпным контролем, где повсюду – на поверхности и под поверхностью старых континентов, а также на всех водных пространствах – жило около триллиона разумных существ. Это был прекрасный, стабильный мир. И при этом он был совершенно чуждым государством, где все беспрестанно менялось, а некоторые его уголки были печально знамениты разгулом преступности и вспышками психопатической ярости.

Да, Саймон беспокоился.

Безусловно, он жалел, что Джеки не осталась с ним после неожиданных перемен в ее карьере. На главных спутниках Сатурна имелись солидные университеты, и даже кичливый титулованный Стэнфорд предлагал виртуальные занятия за деньги. Почему бы не выбрать чуть более долгий, но зато безопасный путь к диплому? Ведь времени у них в избытке, доказывал Саймон. А там, где они жили, Джеки не подвергалась бы опасностям, которые неизбежно возникают при таком скоплении народа.

Передача продолжилась.

– Я уверена, ты это знаешь, – сказала Джеки. – Думаю, я уже говорила об этом раньше. Представь себе, на весь кампус тут нет ни одного работающего телескопа! У нас есть один объект в сорока километрах над нами, громоздится на своде теплицы, но там полно музейных экспонатов и любопытствующих туристов.

Она была взволнована, ее подвижный рот выговаривал каждое слово с особенным, только ей присущим акцентом:

– Стэнфордские телескопы – мои телескопы – находятся повсюду, кроме этой яркой, шумной, деловой Земли. На Луне и на троянских астероидах Юпитера; еще есть прекрасное новое зеркало, которое только что вступило в действие в точке Лагранжа на орбите Нептуна. А поскольку я здесь, то это и мое зеркало. Мои лучшие глаза. Ты только подумай, какая честь! Если бы я осталась дома с тобой, я была бы в лучшем случае техником и наводила бы эти аппараты на объекты, а смотреть на них могли бы лишь настоящие студенты Стэнфорда.

Да, она приняла верное решение. Саймон всегда это знал – впрочем, такие небольшие умственные упражнения помогали ему снова и снова убеждать в этом себя самого.

Глупая маленькая обезьянка, вот кто он такой.

– Но я тебе еще не сообщила самую невероятную новость, – сказала Джеки под конец. – Я это только что узнала. Давным-давно у Стэнфорда был талисман, и это была птица! Представляешь, какое совпадение?!

Саймон остановил изображение и поцеловал его в губы. Затем он сохранил видеозапись там, где она могла храниться целую вечность, и, чувствуя себя растроганным до слез, перешел к привычным повседневным делам.


Даже на орбите Сатурна, где пространство стоило дешево и легко добывалась еда, люди обзаводились современными телами малых размеров. Саймон не был таким крохотным с тех пор, как ему исполнился один год. Новый метаболизм оказался эффективным и надежным; к тому же человеческий мозг в конечном счете угасал, но кора головного мозга, созданная из кристаллических белков, была более стойкой и плотной; мыслительные процессы протекали так быстро, что природные способности атума усиливались вдвое, а объем памяти увеличивался в двадцать раз.

Впрочем, подобным трансформациям подвергался каждый атум, а это значит, что в их профессиональной жизни, как ни странно, мало что менялось. Саймон и его коллеги сохраняли свои прежние звания и квалификацию: росли только объемы работ и мера ответственности. Существенное инвестирование в медицину мало что меняло. Саймон говорил, что его работа – толочь воду в ступе; неловкий каламбур, поскольку он управлял потоками питательных веществ в новорожденных морях. На самом деле у него не было причин жаловаться; если он и задумывался о том, что его жизнь могла бы сложиться по-другому, то тратил на это не больше пары минут в год.

Он был безмятежно счастливым человеком.

Пусть его редко продвигали по службе, а зарплата почти не росла, работа дарила ему сложные задачи и минуты чистой, почти детской радости.

Обломки Япета теперь принадлежали Луне и Венере. Но десятилетия переброски в направлении Солнца ледяных глыб, состоявших из пресной воды и углеводородов, закончились. Прежние шахты и рудники превратились в большие города. Множество людей жило на Титане, Рее и других спутниках, и ни у кого не было желания делиться своими богатствами. Луна так и останется влажной губкой из камня, тогда как Венера превратилась в чистый сухой мир; ее экологическая система постоянно дорабатывалась, чтобы выдерживать бесконечную засуху, а жители были уже скорее машинами, чем существами из плоти и крови. И не важно, насколько глупо или упрямо вели себя правительства, математические расчеты были жестоки и просты: отныне будет проще терраформировать каждый мир там, где он вращается, так же как проще было транспортировать избыток людей и других разумных существ в эти пустующие дома.

Свет заливал новый Япет, вода была теплой и соленой; плавучие рифы представляли собой внушительные структуры из кальция и кварца, образовавшиеся вокруг пузырей водорода. Древний спутник давно растаял от коры до самого ядра, и огромные помпы перемешивали океан Япета, создавая тщательно спланированные течения так, чтобы каждый литр воды насыщался кислородом и освещался подводными солнцами. Электроэнергия в триллион ватт позволяла этому небольшому миру светиться изнутри. Обширнее прежних земных океанов, но без темных холодных пучин, где живые организмы медлительны и вынуждены экономить силы в надежде заполучить хотя бы крохи еды, нынешний мир Саймона со временем должен был обзавестись коралловыми лесами и пузырями городов, а также рыбами, соответствующими этим подводным садам, восхитительными как на вид, так и на вкус.

Работой Саймона, рутинной, но жизненно необходимой, были питательные вещества. Когда он не думал о Джеки, то обычно мечтал о дневных беседах с сенсорными устройствами и автоматами-наблюдателями. с центральным мозгом Дома и с коллегами из других, более элитных департаментов. Лишь небольшая часть спутника была стабильной: несколько плавучих городов, промышленный комплекс по переработке и рассеиванию крошечного ядра из камня и металлических примесей… Но основной задачей Саймона как атума в его крошечном королевстве было создать круговорот питательных веществ, не зависящий от сбоев и перепадов в подаче энергии. Вода должна была оставаться такой же прозрачной и чистой, как в лучшем приливном бассейне на каком-нибудь давно исчезнувшем земном пляже.

Так как Джеки это было интересно, Саймон заканчивал день тем, что рассказывал своей любимой о последних событиях. Каждый вечер, как только ближайшее солнце начинало меркнуть, он обычно составлял небольшое послание, основанное на холодных и беспристрастных фактах. Но поскольку он нервничал, то неминуемо начинал рассказывать, что постоянно думает о ней и что любит ее, а выражение его лица и интонация говорили сами за себя: что он боится ее потерять из-за какого-нибудь многообещающего студента или того хуже – из-за профессора с сертификатом гения, который увлечет его дорогую птичку в гораздо более экзотические сферы, чем этот прекрасный, но такой крошечный пруд.


Послание началось новостями с Земли. Живым веселым голосом Джеки рассказывала о занятиях и о лаборатории, о том, что она преподает самостоятельно – «я боюсь до ужаса, а студентам нравится, что я трясусь», – и дважды упомянула слухи о небольшой эпидемии, которая поразила несколько прибрежных ферм по выращиванию водорослей.

– Ходят разговоры о дефиците, – признала она. – Их экосистема работает на минимальных резервах, а потому дефицит неизбежен. Слишком много жителей, а в придачу к ним еще и те, кто сумел незаметно сюда проникнуть…

Но тут она поняла, что Саймона это напугает, и прибавила:

– О, ничего серьезного. Просто будем съедать за обедом на один-два куска меньше. К тому же у Стэнфорда есть собственный запас продовольствия, так что беспокоиться не о чем. Абсолютно не о чем.

Она усмехнулась своим милым беззубым ротиком и, светясь от удовольствия, объявила:

– Кстати, дорогой, я хочу тебе кое-что показать.

Тут ее лицо замерло, а голос замолк. Прошло достаточно времени, чтобы Саймон начал подозревать какой-то сбой в своем оборудовании.

Изображение снова ожило, и Джеки заговорила тихим, заговорщицким тоном:

– Никто меня не видит, дорогой. «Никто» означает – никто другой, кроме тебя. Ты не знал про мой маленький секрет, но я установила в нашем Доме кое-какие хитроумные протоколы защиты. Не такие хорошие, как у некоторых, но достаточно надежные, чтобы укрыться от любопытных глаз.

– И что эти глаза высматривают? – тихо спросил он.

Послание Джеки было огромным и включало в себя интерактивные функции. Программа услышала его и ответила голосом Джеки:

– Еще немного, дорогой. Ты все увидишь. Но сначала позволь мне показать тебе парочку других чудес. Хорошо?

Он радостно закивал, его тяга к неизведанному придавала моменту свежую, желанную остроту.

– Ты видел эти места, – продолжала Джеки. – Но я не помню, когда это было; с тех пор новые зеркала стали намного, гораздо мощнее. Я прилагаю снимки пятисот тысяч миров, на каждом из которых есть жизнь.

Снимки были знакомыми, только более четкими. В Галактике жизнь была не таким уж редким явлением. Время от времени возникали и сложные землеподобные биосферы – правда не часто и не там, где ожидалось. Самыми распространенными формами жизни оставались микробы и бактерии; типичными примерами подобных миров были Марс и Венера, моря Европы[5], а также живые облака Юпитера. Опыты с многоклеточными формами жизни, напротив, были исключительно неустойчивыми. Воздействия астероидов, появление сверхновых, столкновения нейтронных звезд происходили с ужасающей частотой, уничтожая все, у чего были голова и хвост. Выживали только неторопливо растущая слизь где-нибудь в глубинах моря да терпеливый вирус простуды на глубине десяти километров под отравленной почвой. В конце пермского периода Земля сама едва избежала такой участи. Но даже с учетом всех этих грандиозных катастроф землеподобные планеты встречались в тысячи раз реже прочих. У профессоров Джеки была головоломка, и, поиграв с ней, они получили ответ – весьма отрезвляющий, как и все ответы, которые дает наука.

Время от времени межзвездные облака и обреченные на смерть солнца падали в центр Галактики. Если их приток был достаточно большим, то необъятная черная дыра откликалась пылающим ужасом, который эффективно и почти повсеместно уничтожал излишне сложные формы жизни. С начала кембрийского периода Галактика взрывалась по меньшей мере трижды. Земле повезло выжить только потому, что она была окутана плотными облаками из пыли и газа, – это была достойная теплица, и построили ее боги Причуды и Каприза.

Саймон задумчиво просматривал сообщение – несколько сотен планет, выбранных наугад. Затем он попросил Дом отобрать наиболее необычные из них. По этому весьма расплывчатому запросу атум получил несколько десятков изображений облачных сфер, вращающихся вокруг солнц в сотне световых лет от его уютного кресла. Джеки вернулась, как раз когда он нашел ближайший из таких миров.

– Альфа Центавра В – это огромный мир, – произнесла она самым наставительным своим тоном. – Планета, которую кто-то недалекий назвал Новой Землей в те времена, когда все мы знали, что на этой планете есть вода и пригодная для жизни атмосфера.

Саймон никогда не видел этот чужой мир так близко. Изображение было невероятно четким, ошеломляющим. Саймону казалось, будто он парит на низкой орбите над мелководным морем черного цвета. За цвет воды отвечали бактерии – огромные массы неутомимых микроорганизмов, поглощавших солнечный свет и производивших кислород в количествах, достаточных для того, чтобы это заметили астрономы много веков назад. Однако тектоника Новой Земли радикально отличалась от земной: по целому ряду причин инопланетная атмосфера не могла поддерживать горение, не говоря уже о процветающей экосистеме.

– Сейчас, – продолжала Джеки, – наш обзор включает в себя девять миллионов сорок тысяч живых миров. Это число и эти изображения не будут опубликованы еще в течение нескольких месяцев. Мы пока не закончили и ожидаем получения еще нескольких миллионов результатов. Но на сегодняшний день, Саймон… на данный момент… всего восемнадцать планет подают безошибочные признаки многоклеточной жизни и разума. Конечно, мы могли упустить что-то незначительное. Но после столь длительных исследований, с такими невероятными инструментами – ни одной находки на расстоянии менее восьми тысяч световых лет… мой дорогой, пытливый ум просто не может не предположить, что появление разума – это случайность космических масштабов или того хуже – удачная шутка Бога…

– Надеюсь, нет, – пробормотал он.

Джеки согласно кивнула.

– А теперь по поводу моего чудесного сюрприза, – продолжила она. – Одна крошечная часть неба для нас табу. Ты знал об этом? У власть имущих есть правила. Никто, кроме них, не может смотреть на один исключительно узкий сектор пространства. И мы не смотрели, по крайней мере специально. Но на прошлой неделе произошел несчастный случай. Разумеется, мы там ничего не увидели и, конечно же, ничего не записывали. Но я подумала, что ты захочешь взглянуть одним глазком на то, как выглядит это «ничего», – при условии, что будешь хранить запись в очень надежном месте.

На фоне звезд наблюдалось крохотное свечение – похожее на комету, пылавшую жарче любого солнца.

– Это Гектор, – сообщила Джеки. – Доктор Маккол по-прежнему в космосе, по-прежнему рвется в бой. Еще десять тысяч лет – и твой бывший коллега наконец-то доберется туда, куда намеревался.


Саймон обсуждал содержание солей с раздражительным прибором-измерителем, находящимся по ту сторону спутника, когда его прервал Дом.

– Произошел инцидент, – сообщил он. – На Земле, а именно – на территории кампуса…

– Джеки?

– О ней мне пока ничего не известно, – признался голос. – Стэнфорд и прилегающие к нему территории временно недоступны. Беспорядки продолжаются. Там все еще идут ожесточенные бои. Дать исчерпывающую оценку пока не могу.

– Беспорядки? – недоверчиво переспросил Саймон.

– Да.

– Но почему?

– Ходили рассказы, слухи…

Дом запрограммирован так, чтобы выражать печаль и сочувствие, но не чрезмерно. О гневе и речи нет; а потому следующие слова прозвучали бесстрастной констатацией факта:

– По слухам, община Стэнфорда утаивала продукты питания; это вызвало стихийный протест, впоследствии переросший в насильственные действия, в которых приняло участие около миллиона жителей города. В ответ гражданские власти применили силу, возможно несколько чрезмерную…

– А что с Джеки?

– У меня есть списки убитых и раненых, сэр. Данные постоянно уточняются. Подтверждена смерть восьмидесяти трех гражданских; около сотни пока числится пропавшими. Но я обязательно сообщу вам, как только найду ее, где бы она ни была.

Саймон решил, что не будет волноваться. Шансы, что именно с этой энергичной аспиранткой произошло несчастье, минимальны. Огромную старую школу посещают десятки тысяч, так что – нет, он не будет сходить с ума, это пустая трата времени. Убежденности ему хватило на восемь минут сосредоточенной работы. Потом Саймон на полуслове отключил сенсорный экран и обратился к Дому:

– Узнаешь хоть что-то – свяжись со мной.

– Конечно, сэр.

Его дом – их с Джеки дом – был единственным строением на крошечном зеленом островке из плавучего коралла, дрейфовавшем по водной поверхности спутника. Важнее всего сейчас было бежать отсюда, отгородиться от всего, что напоминало о Джеки. В одиночку Саймон взмыл на реактивном самолете над поверхностью моря, удерживаемого в положенных границах маслянистой пленкой, распугивая стаи птиц и радужных летучих мышей. Затем он пришвартовался к перегородчатой центральной башне и сел в подъемник, который спокойным голосом поинтересовался, куда везти.

– Вверх, – бросил Саймон. – Просто вверх.

Свод Япета был гораздо совершеннее тех, что защищали внутренние миры Солнечной системы. Чернее космической пустоты, непрозрачный, несокрушимый: если цивилизации суждено исчезнуть сегодня, этот свод останется невредимым до тех пор, пока Солнце не превратится в остывшие белые угольки. Такой ресурс прочности имел огромное значение. Саймон миновал последний свод теплицы и оказался на ночной стороне спутника, где уже занимался рассвет. Он остановил подъемник, прежде чем тот достиг пристани, находившейся на самом верху, и стал смотреть, как восходит солнце – крохотная искра яростного ядерного пламени, которое затмевали тысячи лазеров, направленные на этот скромный спутник Сатурна.

Союз государств ледяного пояса объединил свои силы. Меркурий, долгое время считавшийся слишком затратным для терраформирования, был выкуплен и частично уничтожен, камни и железо переработаны и превращены в армаду огромных орбитальных солнечных коллекторов, накапливавших энергию и производивших пучки света, которые могли бы уничтожать корабли, города и даже целые миры. Могли бы – но этого никогда не случится, учитывая то, как тщательно их программировали, какие меры безопасности принимали. Сфокусированная энергия Солнца направлялась на прочную черную теплицу, а уже сама теплица поглощала и направляла весь ресурс в сердце искусственных солнц, заставлявших Япет светиться изнутри. Такое решение было и дешевле, и приятнее, чем строительство и обслуживание множества термоядерных реакторов. Каждый фотон поглощался, и, как результат, живой мир обретал теплую, сверкающе чистую, благодатную воду – в таком месте Саймону хотелось бы жить вечно.

Джеки всегда любила эту часть подъема, вот почему Саймон остановился здесь. Остановился и стал ждать: он знал, что она жива и с ней все хорошо, но ведь беспокоиться – это вполне нормально, верно?

Обстановка на Земле всегда была сумбурной.

Он отдавал себе отчет в том, что у Джеки есть друзья и коллеги и что она должна помочь им, прежде чем сможет прислать ему весточку. И что, скорее всего, даже потом у нее не будет возможности сделать это сразу, учитывая весь хаос и неразбериху; да к тому же в подобных случаях по настоянию власть имущих вводится цензура.

Нет, он вовсе не терзался тревогой.

И тут его вызвал Дом:

– Сэр?

В голосе звучала печаль.

Больше всего Саймона удивило то, как быстро он обрубил все контакты с Вселенной. Прежде чем прозвучало следующее слово, прежде чем Саймон понял, что собирается сделать, его маленький острый ум уже принял решение и перекрыл канал связи с Домом.

Если Саймон ничего не будет знать, значит Джеки жива. И так будет до тех пор, пока он в состоянии выносить холодную безграничную пустоту космоса вокруг и звук собственного тяжелого судорожного дыхания.

Макемаке

– Пожалуйста, сэр. Прошу вас. Что вам великодушно предложить? У меня есть изумительные чаи, крепкие и сладкие, а также слабые и изысканные.

– Что-нибудь изысканное.

– Еще раз прошу прощения за мое неожиданное вмешательство, сэр. Я бесконечно признателен вам за то, что вы тратите свое время и терпите убытки.

Саймон кивнул и ласково улыбнулся хозяину, ни о чем не спрашивая. Сурикаты были умными и общительными существами, они славились своими церемониями и инстинктивной вежливостью. Ответы не заставят себя долго ждать. Саймон был достаточно знаком с этим народом и понимал: ему не слишком понравится то, что он скоро узнает.

Чай подали холодным, в крохотных церемониальных пиалах.

– Вы по-прежнему делаете для нас великолепную работу, сэр.

– А я о вас слышал много хвалебных слов, – ответил Саймон. – Умы более возвышенные, чем я, утверждают, что никогда прежде наша группа не имела удовольствия работать со столь квалифицированным и ответственным шефом службы безопасности.

Тонкие черты шефа выразили удовольствие. Однако все его четыре руки слишком крепко сжимали пиалу, царапая длинными черными ногтями белый костяной фарфор.

Саймон допил свой напиток и отставил в сторону пустую пиалу.

Шеф сделал то же самое, а затем произнес зловещим тоном:

– Возможно, вы слышали о транспорте с беженцами, который прибыл вчера. Конечно, слышали, кто же не слышал? Одна тысяча и девять спасшихся, каждый из них – жертва чудовищной войны, и в данный момент все они находятся в карантине в обычном месте.

Наверху, в ста километрах над их головами, стоял небрежно замаскированный и чрезвычайно грязный ледяной купол – в такой же помойке, похожей на тюрьму, Саймон прожил первые три месяца после прибытия на Макемаке.

– Это моя проблема, – начал было шеф, но тут в его блестящих черных глазках появилась улыбка, и он поправился: – Наша проблема.

Довольно прямое напоминание о гражданской ответственности каждого.

– Более одной тысячи разумных существ желают обрести убежище среди нас, но, прежде чем это случится, мы должны выяснить все о каждом из этих индивидов. Возможно, политический климат и улучшается, однако раздражение и недоброжелательство по-прежнему сильны. Мы сохраняем нейтралитет дорогой ценой…

– Кто же наша проблема?

Шеф был доволен тем, что Саймон его прервал. По крайней мере, он, кажется. вздохнул с облегчением, глядя на существо в два раза крупнее его и старше кого бы то ни было в этом мире.

– Мы выявили военную преступницу, – признал шеф. – Весьма разыскиваемую личность, которая, как я полагаю, в прежние времена являлась вашей коллегой. По сообщениям надежных источников, она была замешана в марсианском геноциде, являлась консультантом в случае двух массовых убийств на Земле; также тщательно задокументирована ее роль в ганимедских побоищах.

– Мы обсуждаем Наоми?

Маленькое личико склонилось в смущении, длинное вытянутое тело опустилось на пол, покрытый ковром.

– Это одно из ее имен, да. Она пыталась скрыть свою личность, но то, что было умной, тщательно продуманной маскировкой в день, когда она покинула Титан, устарело и стало тривиальным.

Сурикаты были милыми существами, с густой шерстью мягче соболиной, а слой подкожного жира и фантастический обмен веществ позволяли им уютно чувствовать себя в ледяных туннелях. Шеф снова поднялся, беспокойно трогая считыватели и переключатели; хвост его энергично шевельнулся, подчеркивая важность того, что собирался сказать сурикат.

– Мы совершенно уверены. Это та самая печально знаменитая Наоми. В наших руках оказался атум – возможно, с самой дурной славой из всех ныне живущих.

– Из Синего Лагеря, – добавил Саймон.

В начале войны существовало восемь Лагерей. Из-за истощения ресурсов, потерь и в силу политической необходимости поле боя сократилось до двух Лагерей, и Синий официально прекратил свое существование.

– Что касается позиции нейтральных государств пояса Койпера, для нас не существует никаких Лагерей, – вежливо, но твердо предостерег его шеф. – Есть мы, и есть Война. Мы никогда не принимали ту или иную сторону в этом нелепом конфликте, а это означает, что нам никого не следует поддерживать и что мы должны воздерживаться даже от самых условных союзов.

Иными словами, чтобы сохранить мир, они вынуждены быть жестокими.

Саймон кивнул.

– Почему сюда?

– Простите, сэр?

– Мне понятно, почему Наоми предпочла сбежать. Разумеется, она постаралась улизнуть. Но женщина, которую я знал, обладала способностью угадывать, куда повернет туннель в следующий момент. Бросить все ради долгого полета на окраину системы, к самым границам обитаемого пространства… проделать весь этот путь ради того, чтобы оказаться на Макемаке, – шаг в лучшем случае отчаянный. В худшем – внушающий подозрения.

Нежелательный вопрос был задан. Отвечая на него, шеф определенно вспомнил о своем положении; он напряг хвост и сжал кулаки.

– Отчаяние – вполне нормальная реакция ныне. Сэр, вы не видите разведывательных сводок, которые я вынужден терпеть. Вы не изучаете детально разработанных имитаций и прогнозов продолжающихся бедствий. По меньшей мере девяносто процентов населения Солнечной системы уничтожено. Это самое меньшее. Миры разрушены, будущее уничтожено – но, конечно, здесь, где мы бережно сохраняем мир, вы и представить себе не можете, насколько жалки, безумны и больны эти умы… эти немногие истерзанные существа, которым удалось дожить до сегодняшнего дня.

– Согласен, – доброжелательно откликнулся Саймон. – Я действительно не знаю, каково это.

Шеф вздохнул. Сожалея о собственной резкости, он признался:

– К вам я испытываю только уважение, сэр. Уважение вкупе с благодарностью. Что бы мы делали без ваших талантов? Что, если бы ваш путь привел вас к другому миру Койпера… скажем, к Варуне? Сейчас у них был бы великий атум, творящий чудеса с ограниченными ресурсами, а нам бы пришлось отказывать всем страждущим из-за нехватки места, еды и драгоценного воздуха…

На Варуне произошла катастрофа. Слишком много беженцев для мира, где едва началось терраформирование. Однако Макемаке, и в особенности сообщество сурикатов, пережило этот кошмар без особых потерь.

Саймон знал правила игры.

– Вы бы прекрасно справились и без меня, – с притворной убежденностью возразил он. – Вы удивительный, бесконечно изобретательный народ.

Его хозяин заулыбался. Пожалуй, он улыбался даже дольше, чем следовало.

– Могу я задать еще один вопрос?

– Да, сэр, – откликнулся шеф службы безопасности.

– Зачем я здесь? Вы ведь уже установили личность пленницы. А поскольку я не видел ее по меньшей мере восемьсот лет…

– Девятьсот пять марсианских лет, – поправил его шеф.

– Я не понимаю, какова моя роль во всем этом. – Саймон погладил короткую седую бородку, скрывавшую половину его вполне человеческого лица. – Если только, конечно, вы не хотите, чтобы я давал показания в суде.

– Нет, – выпалил шеф.

Саймон ждал, его терпение было на исходе.

– Суд закончился несколько часов назад. Судьи уже вынесли приговор. Осталось только казнить заключенную.

– А, – кивнул Саймон. – Так вы вызвали меня сюда в порядке любезности?

Черные глаза смотрели на него, и в них читалась надежда, что больше ничего говорить не придется.

Однако, хоть атум и прожил много десятков лет среди этих существ, он никак не мог собрать воедино все подсказки. То, что было бы очевидно любому местному жителю этого холодного уединенного мира, для него оставалось тайной. Наконец с искренним смущением Саймон признался:

– Я не знаю, чего вы хотите.

– Этого хочет арестованная.

– Чего именно?

– Наоми выучила наизусть наши законы, – признался шеф. – И она каким-то образом узнала, что вы здесь живете.

Атум почувствовал себя не в своей тарелке.

– Она апеллировала к редко применяющемуся закону и назвала имя своего палача.

– Я не стану этого делать, – сказал Саймон.

Сурикаты – существа в высшей степени общественные. В их гражданском кодексе нет такого понятия, как право выбора. Их преданность своему городу и миру безупречна. Такого же поведения они ждали и от тех, кто жил в их соборах из льда и прозрачного воздуха.

– Если вы откажетесь от этой чести, – без экивоков заявил шеф, – мы будем вынуждены начать процедуру депортации.

Саймону потребовалось некоторое время, чтобы переварить услышанное.

– Она хочет, чтобы ее убил я, – тихо пробормотал он.

– На мой взгляд, – чопорно ответил шеф, – эта женщина уже мертва. Своими действиями вы лишь подведете черту.


Во множестве разных мест, в том числе в памяти по крайней мере одного атума, имелись точные и эффективные планы трансформирования этого маленького мира. Макемаке был назван в честь полинезийского бога-создателя, точнее, в честь божества, которому поклонялись жители изолированного острова Пасхи, – а в те времена, когда человек только начинал осваивать новые земли, остров этот был, вероятно, самым удаленным клочком суши, заселенным представителями человеческой расы. Трансформация Макемаке уже должна была бы начаться, если бы в прошлом столетии не разразилась война. Пока Марс в очередной раз умирал, сюда была доставлена дюжина новых искусственных солнц. Они находились на орбите, терпеливо ожидая приказа зажечься. Сделать первый шаг было несложно: превратить метановые снега в тонкий слой атмосферы, окружающий небесное тело вполовину меньше Плутона. Но даже этот скромный шаг таил в себе опасность. Зачем превращать свой мир в приманку для далекого, но оттого не менее грозного врага? Восемь десятилетий беспрецедентной борьбы опустошили и более богатые миры, и если бы не тоненький ручеек беженцев, которым, пусть с трудом, но все же удавалось добраться до этого холодного, темного мира, здесь царило бы полнейшее затишье.

Высокопоставленный атум поразмыслил на эту серьезную тему и решил, что ему чрезвычайно повезло: он не только сумел выжить в Войне, но и обнаружил форму жизни, наделившую его властью и привилегиями, о которых он прежде и не мечтал.

Прогулки по поверхности обычно доставляли Саймону удовольствие. Царство холода и бесплодного льда дышало величием. В черном небе не было ни движущихся огоньков, ни пролетающих кораблей, и это бесконечно привлекало Саймона. Не было вспышек и отблесков от залпов гигантских орудий. На сегодня ни один из выживших Лагерей не был способен на такие чудовищные действия. А потому целеустремленный разум Саймона мог забыть обо всем. Можно было смотреть на тлеющий уголек Солнца, на тусклую точку Юпитера и верить во что угодно, только не в ужасающую реальность, в которой почти все живое было уничтожено, а все миры, включая Землю, сделались практически необитаемыми.

– Ты что делаешь? – спросил резкий, нетерпеливый голос.

– По мере возможности – ничего, – признался он собеседнице.

– Сосредоточься, – потребовала она.

– Надо бы.

– Ты ведь совсем не изменился, правда, Саймон? Все так же избегаешь неприятной работы.

– Это мой лучший недостаток, – ответил он.

Наоми проигнорировала шутку. Ее собственная сосредоточенность была непреклонной, проницательность – неослабевающей, а взгляд, как всегда, был устремлен лишь к одной важной для нее цели. Внезапно остановившись, она сказала:

– Я выбрала тебя не только потому, что мы некогда были друзьями и коллегами. Нет, Саймон. Я выбрала тебя потому, что ты, вероятно, самый последовательный человек из всех, кого я когда-либо знала.

– Что тебе надо, Наоми?

– Пока не скажу, – поддразнила его Наоми и решительно зашагала в направлении небольшого, неприметного кратера, где вот уже несколько лет казнили пленников вроде нее.

Наоми и Саймон были одинаковых размеров, плюс-минус несколько граммов. Но ради того чтобы добиться расположения своего Лагеря, ныне потерпевшего поражение, она уже давно отказалась от всего, что выдавало бы в ней человека. Теперь эта женщина напоминала скорпиона, оснащенного суставчатыми конечностями и изящным, невероятно элегантным хвостом, который был сейчас свернут внутри скафандра. Ее панцирь мог выдержать воздействие жесткого вакуума, но только не холод. Скафандр был снабжен подогревом, а простая система рециркуляции постоянно насыщала кислородом ее зеленую кровь. Если вывести из строя хотя бы одно устройство из двух, она умрет, медленно и неотвратимо. Шеф и привлеченные эксперты советовали Саймону отключить обе системы сразу и тем самым ускорить финал. Но ледяные кристаллы и удушье – это было очень жестоко, пусть и на клеточном уровне. У Саймона имелись свои взгляды на то, как совершить убийство; пусть ему это и отвратительно, он приведет приговор в исполнение так, как считает нужным.

Скорпион бежал по льду, не выказывая признаков страха.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что приговоренным здесь был Саймон. За их передвижениями действительно наблюдало множество глаз. Ради такого исключительного события были распакованы и активированы камеры, предоставленные обоими Лагерями. Аппараты выступали свидетелями: с Солнечной системой их соединяли обеспеченные специальной защитой радиационно-устойчивые линии связи. В принципе ни у кого не могло возникнуть сомнений относительно того, что должно произойти, – разве что кому-то хотелось до последнего не расставаться с заблуждениями.

Саймон прибавил шагу и догнал заключенную почти на самом краю кратера.

Движения Наоми внезапно замедлились, словно у нее вдруг закончился адреналин или то, что его заменяло. Пугающе человеческие глаза взглянули на Саймона снизу вверх.

– Ты мне всегда так нравился, – сказала она по закрытому каналу.

Он был изумлен, но виду не подал.

– Я понимаю, как это звучит, и знаю, что ты мне не веришь. Но с самой нашей первой встречи я прониклась огромным уважением к твоим способностям.

– Где это было? – спросил он.

– Первая встреча?

– Я стар, – признался он. – Напомни мне.

Она не просто упомянула о Венере. Вдаваясь в удивительные подробности, Наоми описала скучное совещание между членами команды, занимавшейся воздушным планктоном, – одно из обычных, ничем не примечательных событий, о которых Саймон, как правило, забывал через неделю, а то и раньше.

– Ты делал скептические замечания о нашей работе. Сейчас-то мне ясно, насколько проницательными и толковыми они были.

– И это тебя впечатлило?

– Странно, но ты казался спокойнее и увереннее нас всех. Ты был честнее и менее всех нас настроен пачкать руки политикой.

Он пожал плечами, не говоря ни слова.

– Уверена, что ты это заметил: я кокетничала самым бессовестным образом, когда мне нужно было расположить к себе людей. А уж амбиций в те времена у меня было столько, что не снилось и десяти Саймонам.

– Наверное, – признал он.

– Ты хотел со мной переспать?

– Нет, – солгал он.

Но ей, похоже, было все равно: она прикрыла глаза, печально склонила жесткое лицо:

– Если бы я обратила на тебя внимание… если бы позволила себе учиться у тебя… моя жизнь, наверное, сложилась бы намного лучше.

Может, жизнь и стала бы другой, а может, и нет. Саймон давно уже понял: каким бы творческим и хорошо информированным ни был человек, он не сможет прозревать будущее и видеть последствия даже мудрейших решений. Неведение было прозрением и несло с собой освобождение от сожалений.

Они добрались до кромки кратера вместе – два крохотных существа на краю изящной плоскодонной чаши. Внезапно Саймон оказался впереди; железа, появившаяся у него совсем недавно, вбрасывала в кровь псевдоадреналин.

– Ты назвала мое имя, – сухо и напряженно заговорил он. – Ты утверждаешь, что на то есть причина. И если ты ее не назовешь, я буду счастлив.

– Но я должна тебе сказать, – возразила Наоми.

– Я не могу тебе помочь, – предупредил он. – Если ты думаешь, что у меня здесь есть связи и власть, это не так. Если считаешь, что у меня не хватит духу сделать это, что я откажусь и тогда Сурикаты не станут больше пытаться тебя казнить…

– Я не жду от тебя ни помощи, ни слабости, – перебила она. – У тебя доброе сердце. Но выбрала я тебя не из-за этого.

– Доброе сердце, – повторил он; эти слова неожиданно вызвали мучительный отклик в его душе.

– Мы оба с тобой, Саймон, – продолжала Наоми, – мы, атумы, много разного повидали за свою уникальную карьеру.

Он высоко подпрыгнул и опустился на ровный участок водяного льда, твердого как камень.

– Полагаю, что да.

– Моя карьера… – начала она.

Он заставил себя двигаться медленнее, поглядывая вверх, на камеры, висевшие в небе, где царила вечная ночь.

– Быть атумом – это благословение свыше, и я чувствую себя избранной. Я знаю, как это выглядит сейчас – то безумие, которое привело нас в Лагеря. Мы использовали свои знания о строительстве миров для того, чтобы убивать миры. Но подумай об истории, свидетелем которой я была. О гениях, которых я знала, о нашей важной работе и о глупых трагедиях тоже… обо всем, что влечет за собой преобразование миров, о десятках и сотнях миров, больших и малых, которым мы дарили жизнь…

– О чем это ты, Наоми?

– Я вела дневник, – негромко сказала она.

– Многие так делают.

– Но мой дневник гораздо подробнее, – настаивала она. – С самого начала я использовала только лучшие методы, самые совершенные приемы. Это не просто текст и изображения, Саймон. Я подвергала свой мозг сканированию, загружала в дневник свои воспоминания, все без исключения. Все. А потом я использовала искусственный интеллект армейского образца: он стал и наблюдателем, и голосом. Там моя жизнь – все, что было в ней прекрасного и ужасного. Не думаю, что хоть кому-то удалось достичь того же, что и мне.

– А в чем моя роль?

– Я расскажу тебе, где я его спрятала, – сказала она. – Ты хороший, порядочный человек, Саймон; ты способен понять всю ценность такого рода свидетельств. Когда пройдет десять тысяч лет, разве люди не захотят понять нас – тех, кто творил их историю, кто первыми колонизировал Солнечную систему?

Саймон посмотрел на Солнце, на еле заметный пояс пыли, двигавшийся по эклиптике, – последствия чудовищных взрывов и разрушительных столкновений.

– Ты уверена, что к тому времени еще останутся слушатели и зрители?

– Мы ошибались, – призналась она. – Но эта война закончится. И разве мы не должны преподать нашим потомкам все уроки, какие только возможно? Не делайте, как мы, – вот что мы им скажем.

– Я не делал ничего ужасного, – заявил он.

У Наоми внезапно иссякли все похвалы для своего палача. Пресекающимся голосом она произнесла:

– Нет, ты виноват не меньше меня, Саймон.

– Несмотря на мои благие мотивы?

– Миллион умных идей ничего не решает, если тому, кто их высказывает, не хватает убедительности, чтобы изменить хотя бы одно деяние.

Они находились рядом с центром кратера: место казни было обозначено аккуратным черным кругом, воронками от выстрелов и закоченевшими телами. Стоит только дойти до черты – и закрытый канал перестанет работать. Они смогут говорить друг с другом только по открытой общей связи. Саймон почувствовал, как кровь приливает к его лицу, – и это было лишь слабым отголоском охвативших его глубоких, противоречивых чувств. Он старался держать эмоции в узде, но голос его звучал напряженно и жестко:

– Время пришло, Наоми. Сейчас я отключу подачу кислорода и подогрев, и остаток пути мы пройдем вместе.

– А мой дневник?

– Твой панцирь – прекрасная изоляция, – сказал он вместо ответа. – Если я прав, у нас будет еще несколько минут, прежде чем ты сделаешь последний вздох.

– Но ты же спасешь мой дневник, правда? Я скажу тебе, где он, и ты сможешь им пользоваться по своему усмотрению. Если хочешь, как историческим документом…

– И все только по этой причине, – пробормотал он.

От волнения она дрожала, но при этом вид у нее был довольный.

– Я делала все в точности, как ты, Саймон, – сказано было так, словно они – два заговорщика.

Он коснулся устройства управления на ее спине и отключил обе системы.

– И ты присутствуешь здесь как близкий мне человек, – призналась она. – Если девушке суждено умереть вот так, рядом с ней должен быть друг, разве ты с этим не согласен?

– Я не твой друг, Наоми.

Она промолчала.

Кислород перестал поступать в ее кровь, а в следующий момент она начала ощущать жестокий холод Макемаке.

– Не знаю, смогу ли я добраться до круга.

– Сможешь.

– Скажи, что ты – мой друг, – умоляла она. – Пожалуйста. Я не хочу, чтобы все закончилось вот так.

Из футляра на боку Саймон достал портативную рельсовую пушку, прицелился и выпустил заряд из камня и железа прямо в мозг скорпиона. Наоми замерла, а мгновением позже рухнула на лед. Он взял ее за переднюю ногу и поволок через аккуратную черную черту, затем отступил назад, чтобы дать возможность камерам опуститься и обследовать тело с помощью целого арсенала изощренных инструментов. Тяжело дыша, он глядел на труп, а потом твердо произнес:

– Ты помогла убить сотни миллионов. До сегодняшнего дня и пары добрых слов мне не сказала. И будь я проклят, если помогу твоим драгоценным воспоминаниям пережить сегодняшний день.


– Благодарю, – сказал шеф.

Он поблагодарил Саймона еще раз, и еще, и еще дважды, с еще большим чувством. После чего продолжил с видимым беспокойством:

– Должно быть, вам было очень тяжело. Независимо от того, кем она была и насколько заслужила такую судьбу…

– Было трудно, – признался Саймон.

Казалось, маленькое существо просто вне себя от сочувствия:

– Это больше не повторится. Обещаю.

– Я всегда к вашим услугам, – ответил Саймон.

Юмор – чернее некуда.

Шеф настороженно кивнул.

– Она привезла его с собой. Не так ли?

Шеф замялся:

– Что привезла?

– Свой дневник. Искусственный интеллект со всеми ее воспоминаниями. Наоми явилась сюда в надежде использовать дневник в качестве взятки, в надежде заключить более выгодную сделку.

До этого момента Саймон и сам не верил, что это правда: но слова были сказаны, и он понял – только так и могло быть.

Шеф внезапно утратил дар речи.

– Я полагаю, кто-то из вас двоих решил втянуть меня в эту аферу. Она бы рассказала мне, что ее легендарный дневник находится где-то еще, там, куда непросто добраться, и следы ведут далеко за пределы Макемаке. Даже если забыть о невидимом следе, который тянулся за ней из всех больниц, от всех специалистов, вовлеченных в проект, Наоми наверняка рассказывала другим о своем проекте автоматической записи. Но если бы я считал, что обладаю специальными знаниями, и действовал в соответствии со своими благородными порывами… что ж, полагаю, это могло бы отвлечь многих игроков, а вы тем временем получили бы главный приз.

– Но мне-то к чему все это? – упорствовало маленькое существо.

– К тому, что Наоми обладала богатейшим опытом, и именно этой частью ее имущества вы хотели завладеть. Ее знаниями. Когда эта война закончится, Макемаке сможет преобразиться, а это гораздо проще сделать, если воспользоваться доступными и совершенно бесплатными знаниями высококвалифицированного атума.

– Наоми мертва, – напомнил шеф в свое оправдание.

– Да. И нет. Полагаю, эксцентричный разум этого создания интерпретировал события по-иному. – Саймон пожал плечами, его гнев окончательно улетучился. – Где я видел бесполезную смерть на льду, там она представляла себе жизнь в качестве нового механического разума. Такое одержимое существо, как Наоми, способно убедить себя в самых невероятных вещах… и, как знать, возможно, старуха была права?

Земля

Целью визита были встречи с новым поколением атумов – как в аудиториях, так и с глазу на глаз. Нужно было оценить достоинства и неизбежные недостатки выпускников, прежде чем судьба разбросает их по разным уголкам Единой системы. Однако несколько благодарных руководителей университета пришли к главному атуму с просьбой провести открытое мероприятие: это вызовет широкий интерес и будет поставлено в заслугу как им самим, так и их почтенному учебному заведению. Саймон неохотно дал свое согласие. Он произнесет речь, но при условии, что слушателей будет не слишком много – несколько студентов и преподавателей в каком-нибудь небольшом лекционном зале. Он понимал, что любое публичное мероприятие с участием персоны его уровня неизбежно привлечет внимание. Ему хотелось бы избежать ситуаций, когда толпы энергичных, но плохо подготовленных людей будут заглядывать ему в рот, не в силах отличить бездумное замечание от жестких политических заявлений. Однако эта просьба, казавшаяся ему самому разумной и безобидной, привела к тому, что сперва было введено жесткое ограничение на посещение встречи, а затем, когда выяснилось, что желающих все равно слишком много, возникла лотерея: билеты можно было выиграть или получить за головокружительную сумму – и все ради того, чтобы втиснуться вместе с сорока тысячами столь же увлеченных единомышленников в длинное жаркое помещение, где все глаза и несколько скрытых камер будут прикованы к человеку, почти столь же старому, сколь и само терраформирование.

Саймон упорно сохранял милую его сердцу человеческую внешность. В нем еще оставалось что-то от мальчишки-марсианина – пусть эти древние ткани и состояли всего из нескольких клеток, затерявшихся среди кристаллических структур, метаболических механизмов, пучков интеллектуального света, нулевых провалов и межатомных промежутков. Он смотрелся высоким, но лишь по сравнению с теми существами, что собрались вокруг него. Он начал свое выступление с широкой улыбки, его голос был смоделирован так, чтобы звучать тепло и приветливо для обычных людей; он поблагодарил всех, кто решил потратить часть своего напряженного дня на то, чтобы послушать рассуждения старика. Затем он рассказал историю из своего детства, подробно описав, как однажды отец дал ему подержать в руках Зерно – нанобомбу, одно из тех древних чудес, которые должны были превратить Марс из пустыни в райский сад.

– Тогда я не понимал всей значимости этого примитивного инструмента, – признался он. – Но я держал чудесное Зерно в ладонях и думал о том, что в своей короткой жизни я никогда не касался ничего более важного. Свой собственный скучный мозг я упорно не брал в расчет, как и разумы всех окружающих. Однако разум – это и есть единственное чудо, которое достойно нашего непреходящего уважения, и я могу лишь пожелать, чтобы каждый из нас помнил эту истину во все дни своей жизни.

Сейчас Саймон был меньше, чем его руки в детстве, меньше того самого Зерна. Однако с тем же успехом можно было сказать, что он больше шара из камня и железа, который назывался Марсом. Как и у большинства ныне живущих, значительная часть его знаний – факты, языки, обычаи и разнообразные инстинкты – хранилась в едином разуме земного сообщества. Сам он оставался единственным в своем роде человеком, наделенным индивидуальностью и древними, зачастую эксцентричными представлениями. Но поскольку люди были устремлены в бесконечность, пространство становилось все дороже. Если бы люди продолжали хранить весь свой жизненный опыт внутри собственного черепа, это вызывало бы необходимость в больших, малоэффективных телах, которым, в свою очередь, нужно было бы много пространства для жизни. А если бы эти тела достигли даже самых скромных темпов размножения, любой мир оказался бы переполненным всего за день, а следом – еще десять тысяч миров.

Как обычно в подобных случаях, Саймон напомнил всем и каждому, что любой атум, особенно тот, кто занимает внушающий ужас пост главного атума, должен способствовать выбору пути в будущее, искать баланс между разнузданной свободой и деспотичным правлением. Какие биологические виды будут населять мир; сколько детей будет позволено иметь каждому из живущих; по каким законам будут жить граждане и какие для них будут предусмотрены наказания за нарушение этих законов. Последствия ошибок были общеизвестны, однако на всякий случай он напомнил аудитории о Первой Войне и последующем Очищении, о разразившейся уже после войны битве в поясе Койпера и о том, что было наречено Последним Очищением – так, словно политическое безумие было навеки истреблено и вычеркнуто из дальнейшей истории цивилизации.

– Нет ничего вечного, – предупреждал он, – не важно, идет ли речь о жизни одного существа или о существовании самого маленького красного солнца, длящемся сто миллиардов лет.

Тут его голос обрел глубокий тембр и мощь, заставив вздрогнуть тех слушателей, которые потихоньку начинали дремать.

– Перемены неизбежны, – уверял он, – но это едва ли не единственное, что мы можем с уверенностью знать о лежащей впереди вечности. Мне представляется, что у всех здесь присутствующих есть благородное желание сделать так, чтобы разумная жизнь процветала во Вселенной, чтобы она распространялась на другие солнечные системы и со временем появилась во всех уголках Млечного Пути. Однако мы не можем с уверенностью сказать, что это случится. Исследуя небесное пространство, мы неизменно наблюдали то, что можно назвать скудностью разумной жизни. Сегодня цивилизации, наиболее близкие к человеческой, едва начали принимать первые передачи с Земли; слабые шорохи радаров и радиосигналов навряд ли способны намекнуть им на то, что произошло с тех пор. Предполагается, что неторопливый содержательный разговор сможет начаться лишь в следующие несколько тысяч лет. Может случиться и так, что соседи встретят известие о нашем существовании полным и многозначительным молчанием. Богатому воображению легко представить себе как чудеса, так и ужасы, которые таит в себе грядущая история. Но стоящий перед вами человек, атум, верит, что подлинным даром иных цивилизаций будут полные и однозначные ответы на вечные вопросы жизни и благополучного существования во Вселенной, которая столь низко ценит доставшийся нам разум.


Традиция требовала, чтобы главный атум постоянно проживал на Земле, но, поскольку Саймон не принимал участия в поддержании биосферы планеты, он был волен жить там, где ему вздумается. Некоторые сетовали на то, что новое начальство не доверяет работе местных атумов. С чего бы еще ему пришло в голову обосноваться в вакууме, над сотней миллионов голов? Все попытки объясниться с этими людьми были бесполезны. Саймон несколько раз говорил о своей любви к космосу, об иллюзии одиночества, но в конце концов перестал оправдываться. Пока он занимает эту должность, враги будут находить причины для недоверия, но, пока его противники мыслят настолько мелко, он будет в безопасности, где бы ни находился его дом, до тех самых пор, пока не потеряет свою должность.

– У меня есть для тебя поручение, – сказал Саймон своему любимому помощнику. – Довольно важное задание, которое я не могу доверить никому, кроме тебя.

Существо вспыхнуло ярко-синим цветом, и все его двадцать конечностей задрожали в ответ на столь очевидный комплимент. Затем мягкий чистый голос произнес:

– Сэр. – А потом: – Это большая честь, – прежде чем задать вопрос: – В чем заключается задание?

Усилием мысли Саймон отправил помощнику пакет зашифрованных файлов с необходимыми ключами, а также несколько полезных рекомендаций. Подождал, пока помощник ознакомится с метками файлов. Тот быстро обрабатывал информацию: мгновением позже его конечности напряглись, а страх окрасил кожу в темный, беспросветный фиолетовый цвет.

– Сэр, – начал голос.

– И что же такого ты там обнаружил? – поддел помощника Саймон.

– Я ничего не знал об этих делах.

– Ну конечно не знал, – согласно кивнул атум. – Именно об этом тебе следует упомянуть, когда ты начнешь действовать в соответствии с полученной информацией.

– Сэр?

– Ты ведь будешь действовать, не так ли?

Помощник почернел и похолодел.

– Это нечестно, сэр, – пожаловался он.

– Есть немного, – согласился Саймон.

– По закону я должен передать известную мне информацию в соответствующие структуры.

– Ничего другого я и не ожидал, друг мой.

Существо что-то пробормотало про себя.

– Сделай мне небольшое одолжение, – продолжил Саймон. – Передай эти улики в Ведомство экзотической биологии. И да, их юрисдикция распространяется на подобные дела. Это в полной мере приемлемый орган власти, и никто тебя не осудит, даже если однажды ты решишься рассказать об этих событиях кому-то еще.

Озадаченный, но послушный, помощник отправился выполнять неожиданное поручение.

Оставшись один, Саймон влез в свой невесомый скафандр и вышел на твердую поверхность новейшей теплицы. Солнце еще не взошло, только над геометрически идеальным горизонтом появилось слабое свечение. Меркурий выглядел тусклой точкой, почти незаметной среди звезд, его верхний слой в пятьдесят километров был срезан и переработан в среды обитания размерами от огромной горы до маленького каштана. Венера была ближе и намного тусклее, ее заключили в оболочку из нескольких теплиц, предназначенных в первую очередь для того, чтобы захватывать и удерживать каждый фотон солнечного света, – таким образом, температура внутри теплицы поднималась все выше, и в конечном итоге планета должна была полностью растаять. Затем расплавленную кору и мантию можно будет без особого труда выкачать, а это, в свою очередь, позволит создать сотни триллионов обитаемых миров, которые со временем образуют великое кольцо вокруг Солнца.

Юпитер так и остался пустыней с огромными незаселенными пространствами и массой полезных ископаемых; его окружали спутники, превращенные в водные миры, кишащие жизнью, но все еще не заселенные до конца. Уран и Нептун светили ярче, чем когда-либо: терраформирование этих маленьких гигантов только началось. Марс снова пытались превратить в землеподобный мир, но на этот раз работа заключалась в строительстве усовершенствованных теплиц, установленных одна поверх другой, а кору пронизывали сети пещер, отчасти заполненных подземными морями. Самой большой на вид казалась Луна. Почти такого же размера, что и Земля, она представляла собой громадный полый шар, состоящий из камер, наполненных разреженной атмосферой и населенных существами, не зависевшими от наличия воды. Лунный проект был также ориентирован на рост, машины и живые организмы активно перерабатывали залежи камня. Но, как и с любым миром в Единой системе, гений, проектировавший эту трансформацию, делал особый упор на стабильность. Каждая планета функционировала подобно гнезду общественных насекомых. Пока все фигуры и игроки взаимодействовали между собой, жизнь процветала. Но нарушение покоя означало гибель королев улья, а оставшееся наследовали смиренные и невинные, что также было немаловажно.

Некогда Саймон помогал создавать эту жестокую и простую систему. Человечество могло обладать таким могуществом, чтобы вдохнуть жизнь в любую желаемую форму, но никто не отменял дарвиновского бога, который управлял всей этой грандиозной неразберихой, так что в течение ближайшей пары миллиардов лет лучшим представителям вида суждено было преуспевать больше, чем прочим.

Иногда Саймону казалось чудом то, что он достиг такого положения. Однако этим ранним утром для него не было ничего естественнее, чем исполнять роль главного атума. Конечно, он считался важной персоной. Кто, кроме него, дожил до такого возраста и нажил так мало врагов? Кто еще может сказать, что стоял практически у истоков и при этом никогда не принадлежал ни к одной тайной организации и не совершал значимых убийств?

Саймон беззвучно рассмеялся, наслаждаясь иронией ситуации. Похоже, отсутствие честолюбия – это и есть высшее проявление тщеславия.

В это мгновение Дом известил его о том, что прибыл посетитель.

Саймон не спросил имя: он и так его знал. Развернувшись, он зашагал назад – сначала медленно, потом быстрее – и сказал Дому:

– Передай Лилли, пусть устраивается поудобнее. Преступник уже в пути.


– Как тебе это удалось? – выпалила она, а мгновением позже прибавила: – Должно быть, это какая-то ошибка. Кто-то пытается тебя подставить, причем даже не сумел придумать ничего правдоподобного.

Как и Саймон, Лилли сохранила свои человеческие черты. Она наблюдала, как он располагается напротив, вовсе не проявляя естественной в подобных обстоятельствах заинтересованности.

– Хуже такого скандала просто не может быть, – продолжила Лилли. – Если бы я кому-нибудь сказала…

– Но ты ведь не сказала, – перебил он ее.

– Я подумала, что хотя бы из вежливости должна сперва посмотреть тебе в лицо – вдруг увижу хоть какое-то объяснение тому, что ты сделал.

Он пожал плечами и ничего не ответил.

– Межзвездные корабли запрещены, – резко бросила она. – Ни один летательный аппарат, кроме стерильных дронов, не имеет права легально выходить за пределы пояса Койпера.

– Мне прекрасно известны законы…

– А этот корабль, который ты построил… – выпалила она. – Черт возьми, Саймон, он нарушает тысячу законов, не меньше. Если бы ты вывел это волшебное Зерно в открытый космос… ты мог бы отправиться куда угодно… а еще ты мог бы инфицировать и трансформировать любое небесное тело. Любой мир. Запрещенные технологии, технологии, применение которых дозволено только на правительственном уровне, – и все это ты собрал здесь, используя свое положение главного атума…

– Это впечатляет, верно?

Лилли так и осталась страстной натурой, смуглая и привлекательная, но сосредоточенная лишь на том, что служило цели всей ее жизни.

– Я боюсь, Саймон. До ужаса. Что ты планируешь делать с этим чудовищным Зерном?

Он рассмеялся, кивнул, а затем спокойно признался:

– В нем есть место для одного маленького пассажира.

– Для тебя? – простонала она.

– Для меня? Нет, вряд ли.

Саймон сидел неподвижно, внимательно разглядывая свою гостью.

– Я кое-что задумал. Но подозреваю, у меня нет ни соответствующей подготовки, ни склонностей, чтобы стать подходящим пилотом и выполнить эту работу.

– Какую работу?

Саймон подался вперед и взял руки Лилли в свои: сперва одну, потом другую. Это было приятно – вот так держать руки женщины, чувствовать жар ее тела. Он думал о том, как Лилли и его отец спали вместе на красных просторах Марса. Он вспоминал их встречу на Венере – во тьме, на ветру. А затем он удивил их обоих – опустился на колени, молча поднес обе руки Лилли к своим губам и поцеловал, ощутив на губах и на кончике языка легкий и восхитительный привкус соли.

Мир, свободный от бремени имен

Объект был замечен и тут же измерен – небольшой мерцающий свет, движущийся вдоль расчетного вектора прямо к сбрасывающему скорость космическому кораблю. Первой реакцией Маккола были бурный смех и парочка отборных ругательств.

– Много же времени им понадобилось, чтобы начать погоню, – заявил он псам, бескрылым огненным драконам и прочим могучим и бесстрашным членам своей беззаветно преданной команды. – Внимательно наблюдайте за нашим врагом. Изучайте его и ничего не предпринимайте. А когда он приблизится на расстояние в десять тысяч километров, уничтожьте его.

Каким бы оружием ни пользовалась команда, пятый выстрел без следа испарил и оболочку, и на удивление простое органическое существо внутри.

В честь победы были поданы напитки.

Уже много веков капитан звездного корабля испытывал тревогу. Бортовые зеркала показывали, что оставшаяся позади Солнечная система не раз переживала периоды войн и последующих возрождений. Кто знает, что за чудеса изобрели новые поколения? Но, как выяснилось, тревоги его были напрасны. Всего несколько минут ушло на то, чтобы внимательно изучить поверженного врага. Оставшаяся пыль не представляла загадки: она почти полностью состояла из железа. Но зачем было тратить столько сил, чтобы послать за Макколом что-то вроде пушечного ядра? Слишком поздно он задумался о том, что это устройство могло быть хитростью. Наживкой. Он сообщил о своих опасениях шефу службы безопасности, и шеф приступил к поискам крошечных пробоин и необнаруженных захватчиков по всему кораблю. Однако поиски ничего не дали. Все системы работали без перебоев. Спустя двадцать три минуты после того, как впервые было замечено пушечное ядро, Эрнст Маккол вернулся к себе – в единственные личные покои на всем огромном межзвездном корабле – и уже готовил себе новый коктейль, когда заметил на потолке крошечную фигурку то ли девочки, то ли женщины.

– Как ты… – очень, очень тихо начал он.

– Проникла на борт? Пока вы сражались с наживкой, крючок всплыл прямо у вас под носом. Я использовала пламя вашего двигателя как прикрытие. Что касается остальных моих хитростей… ну, объяснять их – это не то, чего я жажду всем сердцем.

Маккол тайком послал сигнал о помощи.

Ничего не изменилось.

Мгновение спустя его метаболизм достиг высшей точки и наконец-то привел в движение мысли.

– Как тебя…

– Лилли.

Он умолк.

– Меня зовут Лилли, и спасибо, что спросили. – Она была такой же стремительной, как капитан корабля. – У вас есть еще какие-нибудь вопросы, доктор Маккол?

– Какова твоя цель? – сумел выговорить он.

– А как по-вашему, что мне нужно?

– Остановить меня, конечно. Нам осталось менее пяти сотен световых лет до Новой Земли, и это, видимо, последняя отчаянная попытка уничтожить мой корабль и меня самого.

Она была хорошенькой и очень маленькой, не больше мизинца, ее было трудно, почти невозможно принимать всерьез. Однако ее голос звучал весомо, он доносился не из ее миниатюрного ротика, а откуда-то еще. Развеселившись, она объяснила:

– Но я не желаю вас останавливать. И уж точно не хочу вас уничтожать. Я хочу – на самом деле уже почти достигла этого, просто вы пока не в курсе – получить полный контроль над этим судном и его командой. Я – новый капитан, а вы – мой пес.

Маккол был в ярости и в ужасе. Какое из этих двух чувств не давало ему сдвинуться с места? Он не мог этого понять, зато обнаружил, что совершенно не способен шевелиться, что горло сдавило и стало трудно дышать.

– Ты завоюешь Новую Землю для себя, – только и смог выговорить он. – Это и есть твой план?

– Едва ли.

Стакан с коктейлем, который он так и не успел попробовать, выпал из руки мятежного атума, плеснув холодной липкой жидкостью на его босые ноги.

– Мне просто нужен ваш корабль и его возможности, – пояснила Лилли. Затем она спустилась с потолка прямо в его густую черную шевелюру, крошечные ручки крепко вцепились в волосы, сильно дернули. – Мой план? Мы выйдем на орбиту, и я начну разрабатывать местную систему. Сперва создам кольца вокруг планеты, а затем теплицу высоко над ее атмосферой. Будут возведены детально разработанные оборонительные сооружения, а также защитные экраны от межзвездных катастроф, а потом я стану ждать любого, у кого хватит глупости последовать за вами и за мной.

– Но что ты будешь делать… с этим миром?..

– Ничего, – заверила его она. Подумала немного и прибавила: – Буду наблюдать за местной жизнью, не вмешиваясь в ее дела. Именно это мы и делаем в каждый дарованный нам день. Не правда ли, доктор Маккол?


Атум завершил свое выступление ответом на вопрос, который задал бы любой из присутствующих, будь у него такая возможность. Он озвучил его сам, размышляя вслух:

– И когда же, наконец, мы покинем нашу Солнечную систему ради других солнц и богатых новых миров, которые только и ждут, когда мы предъявим на них свои права?

Затем помолчал с улыбкой греческой статуи и еле заметно кивнул.

– Мы отправимся в путь, когда будем готовы, – туманно ответил он на свой собственный вопрос.

– А когда же это произойдет? – без обиняков спросил тоненький голосок.

Самый преданный помощник Саймона в точности выполнял данные ему инструкции. Саймон взглянул на существо, оснащенное множеством конечностей, и ответил:

– Когда все наши дома здесь будут заселены и благополучны. Я бы хотел на это надеяться. Мы отправимся в плаванье, как только уверимся, что наша природа и институты власти не будут использовать это переселение как предлог для безудержного роста, что мы вернулись к путешествиям ради покорения космоса. Когда у нас будет достойный и благородный план, а также мужество и дисциплина, чтобы довериться ему. Но самое главное…

Он ненадолго умолк, наслаждаясь нахлынувшим на него прозрением.

– Самое главное, – заключил он, – мы не покинем наше маленькое королевство, пока снова не станем детьми. Наивными очарованными детьми, которые понимают, что лежит в их ладонях, и относятся к этому со всей возможной любовью и заботой.

Загрузка...