RS-8.Кьяра и Франческа, или Бал для Золушек

14. Личные дела

Кьяра вышла из кабинета, прикрыла за собой тихонечко дверь и ожидаемо расплакалась. Ей хватало сил плакать тихо, но стоять на ногах — уже не хватало, и она сделала несколько шагов в сторону ниши и фикуса, а потом просто села на пол у стены и закрыла лицо руками. Элоиза уже было хотела выскакивать из засады и утешать, но дверь открылась снова, и появился Лодовико. В руке его был ключ, он хотел запереть дверь… а потом услышал звук и обернулся на него. И положил ключ обратно в карман.

— Эй, ты чего? Всё же нормально, или нет? — подошёл, поднял её на ноги.

— Спасибо вам. Вы снова меня спасли. А я даже для вас и сделать-то ничего не могу. Только не обременять новыми проблемами. Я постараюсь, правда, — она смотрела на него, как на божество, и даже не вытирала слёз.

— Я понимаю, почему ты не хочешь возвращаться туда. Но ты и не должна. Не слушай все эти песни про нужна помощь и прочее, они не старые, справятся. Твой отец вообще работает?

— Да, у него автомастерская, маленькая. Для соседей в основном. Он очень дёшево берёт, и почти всё пропивает. Знаете, вы первый, кто на моей памяти дал ему отпор. Он, когда пьяный, всегда ко всем вяжется, ему всё плохо и все плохие, а вы ему так хорошо сказали, — слёзы, притихшие было, полились снова.

— Вот что я тебе скажу, девочка. Ты хорошая, красивая, отзывчивая и добрая. Когда у тебя всё хорошо, то и людям вокруг радостно, я не знаю, как у тебя это получается, но твои родители идиоты, если они этого не видят. Парней ты найдёшь себе, сколько захочешь, денег тоже заработаешь, а вот почему твои родители тебя не любят — я не знаю. Но я думаю, это как-то можно пережить. Ты ведь прожила без них год? Вот и живи дальше, и не оглядывайся. Вдруг они тоже что-нибудь когда-нибудь поймут?

— И работа моя им тоже плохая! А что здесь плохого-то? У меня ни образования, ни специальности, счастье, что вообще удаётся деньги зарабатывать, и очень хорошие, для такой-то работы!

— Знаешь, я в твоём возрасте деньги не зарабатывал, а отнимал. У тех, кто зарабатывал. Так что ты справилась намного лучше, понимаешь?

— Правда? — в поднятых на него глазах по-прежнему стояли слёзы.

Он обнял её и гладил по голове, а она спрятала лицо у него на груди. Потом снова подняла голову, смотрела на него неотрывно.

— Детка, если бы в своё время Господь не рассудил иначе, у меня бы сейчас дочка была такая, как ты. Твой отец — он же меня даже помладше на пару лет, как я понимаю. И это очень круто — когда у тебя есть такая дочка. Я откровенно завидую твоему отцу — у него есть ты. Ну чего ты снова ревёшь? Тебе налить коньяка или кофе? Пойдём. Ещё целый кусок дня впереди, и танцы вечером, хватит уже реветь. На танцы-то пойдёшь? Ты очень здорово танцуешь. Так что, коньяк или кофе?

— Кофе, — прошептала Кьяра и отвела взгляд. — Знаете, я… не очень задумывалась о том, что бывают и другие отцы, не как у меня. Дома у всех одноклассников и друзей они примерно одинаковые. Только у кого-то и матери такие же, а моя строгая, и всех строит и тянет. Но если бы у меня был такой отец, как вы, я была бы самой крутой на свете. Мне было бы не страшно ничего. И я бы никогда в жизни не попадала в опасные или глупые ситуации.

— Даст Господь — и не попадешь больше. Пошли. Попросить тебе пирожных?

Он обнял её за плечи, и они ушли обратно в кабинет.

Элоиза не успела перевести восхищённо-недоумённый взгляд на Варфоломея, когда из-за противоположного угла снова появился Гаэтано. Подошёл к двери, прислушался.

— А девочка-то не промах, неплохо устроилась. Шефа ублажить — крутой поворот, конечно, и решение всех её проблем!

— Зря ты так про неё, и про дона Лодовико тоже зря. Ты ведь не слышал, о чём они говорили, — возразил Гвидо.

— Я видел, как они обнимались, — со значением ответил Гаэтано.

И тут Элоиза увидела невероятное: отец Варфоломей проворно и бесшумно выбрался из укрытия, подошёл сзади к Гаэтано и влепил ему хороший подзатыльник.

— Отче, вы чего? — взвыл тот.

— А того, щенок ты паршивый, что если мысли у тебя поганые, так хотя бы при себе их держи и наружу не пускай, — сурово ответил Варфоломей.

Тот продолжал смотреть — и не верить.

— Отче, я не хотел…

Варфоломей не дал ему продолжить. Взял за ухо и поволок прочь от двери, туда, откуда они оба и пришли.

— Пошёл отсюда. И ты тоже ступай, — зыркнул на Гвидо так, что тот просто растворился в воздухе. — И ведь неплохой же в целом человек, Элоиза, неплохой. Доброго в нём определённо больше, чем всякой гадости. Но как полезет иногда, то прямо хоть стой и смотри, а хоть лови и мордой тычь.

— Я думаю… вы донесли свою мысль очень понятным ему образом, — произнесла потрясённая увиденным Элоиза, выбравшись из засады.

— Надеюсь на то. Господи, вразуми балбеса!

Переписка в телефоне.

«Монсеньор, я хочу к вам в шкаф. Я прямо сейчас хочу к вам в шкаф:(((»

«Увы, сердце моё, мой шкаф стоит в кабинете пустом и безлюдном. Впрочем, я могу попросить господина Дзани отпереть вам, если это поможет:)»

«Вы не во дворце?»

«Нет, буду часа через два. Весь в вашем распоряжении — от головы до шкафа:)»

«Отлично. Я нашла силы на то, чтобы завершить все дела. К вашему возвращению как раз управлюсь»

«Танцы, мясо и всё остальное?»

«С удовольствием»

«Обнимаю вас. До вечера:)»

«До вечера:)»

Себастьен зашёл за Элоизой перед танцами. Она сначала думала, что быстро соберётся, и они отправятся в зал, но взялась рассказывать обо всём, что случилось днём, и это оказалось совсем не быстро.

— Понимаете, он её снова спас. Не сколько от родителей, сколько, кажется, от себя самой. Что будешь думать о себе, если к тебе так относятся близкие люди?

— Зависит от системы координат, в которой находишься. Мне сильно изменила угол зрения военная академия. И да, я знаю, что такое никогда не нравиться собственным родителям. Мне стало легче в тот момент, когда я понял, что и они не обязаны мне нравиться. И вообще, мы разные отдельные люди. Которым, по большому счёту, совсем не обязательно близко общаться. Я думаю, проблема становится преодолимой, когда понимаешь, что мир на самом деле шире и многообразнее. И что близкое общение можно добрать где-то ещё.

— У меня, видимо, от рождения мир широк и многообразен, — усмехнулась Элоиза. — А идеальные фигуры родителей остались в далёком детстве и ничем не омрачились позже. Я не знаю, была бы моя матушка терпима к моим попыткам поисков себя так же, как Полина, Валентин, Жан и Женевьев, или же нет. И что бы думал про меня мой отец, когда мне было восемнадцать.

— Должен не быть какой-то плюс в том, что нам уже не восемнадцать, — пробормотал Себастьен. — Вам точно нужно сегодня на танцы?

— Обещала помочь маэстро Фаустино с кадрилью. Он все-таки решился на простую кадриль.

— Слова «простая кадриль» настораживают меня. А после нас ждёт сложная?

— Вряд ли, — усмехнулась Элоиза. — Разве что со сложной схемой, но и то не в этот раз. Пойдёмте, мы и без того опоздали на разминку, это вредно.

— Понимаю, но это была необходимая жертва хищным богам сегодняшнего дня. Пойдёмте.

В танцевальном зале заканчивалась разминка. Элоиза и Себастьен просочились внутрь, и она даже немного растянулась — сколько успела. Ладно, ходить пешком можно и без разминки.

— Госпожа Элоиза, вы пришли! Я уже успел испугаться, что с вами что-то случилось! Но вы здесь, это отлично! — маэстро Фаустино был, как всегда, эмоционален и многословен. — Дамы и господа, сегодня мы с вами попробуем разобрать кадриль. Очень простую кадриль, версию французской кадрили конца девятнадцатого века. Ничего сложного, в самом деле. Мы будем танцевать её не в каре, а в линиях, как было принято в то время. Для этого нам нужно составить пары, затем каждая пара находит себе пару напротив — vis-a-vis — и становятся в линии. Со стороны двери будут первые пары, со стороны окон — вторые. Всё понятно?

Конечно, было понятно не всё, Элоизе пришлось разом с маэстро Фаустино побегать и помочь всем установиться. А потом оказалось, что для них с Себастьеном не осталось пары визави! Ну вот, как всегда.

Она не успела огорчиться, когда в зал вошёл Лодовико. И тут же был пойман Себастьеном.

— Лови где-нибудь даму, срочно.

— Зачем? — удивился тот.

— Затем, что на танец нужно четверо, а нас пока трое — ты, да я, да Элоиза. Нужна дама.

— Ничего себе танец, — фыркнул Лодовико.

— Элоиза говорит, что это ерунда, а бывает ещё на восемь, двенадцать или шестнадцать. Так что радуйся. И лови даму!

И как по нотам, в зал робко заглянула героиня сегодняшнего дня. Кьяра немного накрасилась и распустила волосы, и надела красивое платье, но было видно, что день у неё случился — не пожелаешь никому.

— О, дочка пришла, иди сюда. Молодец, выглядишь отлично. Если ещё и сможешь радоваться и улыбаться — будет совсем здорово. Пошли, Элоиза и маэстро решили загрузить нам мозги хитрым танцем, и нам как раз недоставало одной дамы, — Лодовико подхватил её за руку и привёл в середину колонны, где уже стояли Элоиза и Себастьен.

— Всё сошлось, и это прекрасно! — возгласил маэстро Фаустино. — Итак, для начала. Мы танцуем на простых шагах, пешком. Но это не значит, что так было всегда. Когда люди не жалели времени для прекрасного искусства танца, кадриль исполнялась совсем иначе. Элоиза, вы ведь говорили, что знаете шаги?

— Танцевала когда-то, — улыбнулась она.

— Тогда я сейчас встану на место вашего визави… дон Лодовико, вы позволите? И мы с вами исполним L’Ete, годится? Помните последовательность?

— О да, — усмехнулась Элоиза.

— Второй трек, пожалуйста, — крикнул маэстро, и кто-то, кто был ближе к ноутбуку, запустил его.

О, «Летучая Мышь», как давно это было! Шассе-жете-ассамбле, а теперь — назад, и вправо так же, и глиссад-глиссад-жете-ассамбле. Шассе-глиссад-ассамбле — встретиться в центре с маэстро, пойти дальше — на его место, подмигнуть Кьяре, вернуться домой через несуществующую сейчас правую пару — и балансе перед изумлённым Себастьеном, и оборот за руки с ним же, и он понял, куда идти, и это было отлично.

Элоиза опустилась с полупальцев на стопы и выдохнула.

Аплодисменты и традиционное море недоверия — это уже балет, это невозможно, потому что невозможно в принципе!

Но маэстро Фаустино невозмутимо сообщил, что именно этого никто сейчас делать и не будет. Мы пойдём пешком и начнём с более простых фигур.

— Вы потом сможете объяснить, что именно вы делали? — спросил её шёпотом Себастьен.

— Конечно. Но это потребует времени на осознание и другой обуви. У ваших туфель очень слабо гнётся подошва.

— Вот! Я всегда верил в существование волшебной пары туфель, которая позволяет вам всё это выделывать, — рассмеялся он. — Так, а куда мы идём? — он вдруг заметил, что маэстро Фаустино уже командует шен-англез.

— Вперёд. Проходим через наших визави, возьмите Кьяру за руку, а теперь перехватите меня вот так и доверните, отлично. И ещё раз, нам нужно вернуться на место.

Балансе на па-де-басках никого не смутило, шен-де-дам тоже сделали. Променад с деми-шен-англезом уже и вовсе показался простым.

Первую фигуру осилили. Оставалось ещё пять.

Гаэтано на танцы опоздал. Вообще день сегодня не задался — и кой чёрт понёс его наверх после ухода родителей Кьяры, выяснять, что там у неё с шефом, будто от ответа на этот вопрос что-то зависит! Нет, простое любопытство. Да и комментарии были излишни, Гвидо прав. Но кто ж знал, что Варфоломей тоже обретался неподалёку! И что у него окажется такая тяжёлая рука, в ухе звенело до сих пор. Ох, и вставит же он на исповеди, неминуемо вставит!

Впрочем, монсеньор характеризовал подобные ситуации словами «сам дурак». И был абсолютно прав.

На танцах тоже ждал грандиозный, как говорится, облом. Все стояли даже не парами, а какими-то более сложными конструкциями из нескольких человек, и никого свободного не было. Гаэтано посмотрел, кого нет, и прикинул, можно ли кому-нибудь позвонить, чтобы пришли, но понял, что нужно найти ещё троих, и сдулся.

Кьяра стояла в паре с доном Лодовико, а напротив них — монсеньор и донна Элоиза. Счастлива без памяти, наверное. Хотя вид у неё тот ещё, но после таких родителей можно иметь любой вид, слава Господу, что их спровадили. Франческа не пришла вовсе.

Вот так всегда — уже никто и не помнит, что он организовал когда-то эти танцы. Думал — показаться крутым в глазах Франчески, когда её выпишут. А когда она придёт на танцы — пригласить её, и танцевать с ней, и пусть она поймет, что он очень даже ничего. Но Франческе неинтересны танцы. И вообще в близком общении она далеко не такая интересная, как внешне. Девушка-интроверт, секс сам по себе её не интересует, а играть, во что они там маньячат по ночам, не интересно уже ему. Так и не сложилось. И даже подкусывать Октавио уже нет никакого смысла — тому-то тоже ничего не обламывается.

Убедившись, что сегодня ему в зале места нет, Гаэтано развернулся и пошёл обратно. Раз всё начальство здесь, то можно пойти проверить, кто чем занят на постах. Вдруг хотя бы там что-то интересное выплывет.

Остаток дня Кьяры прошёл, как в тумане. Кофе с доном Лодовико, потом она пошла к себе и поняла, что работать не может вовсе — только реветь. Когда Франческа вернулась домой из офиса, она всё ещё ревела. Тогда Франческа молча взяла её за руку, утащила в ванную и заставила умываться холодной водой.

Это помогло, душ тоже помог. Был вопрос — идти ли в таком виде на танцы, но Кьяра всё же решила идти. Пришлось одеться, причесаться и накраситься. Конечно же, Франческа воспользовалась тем, что у Кьяры не было сил даже на себя, и куда-то исчезла, и зазвать её с собой не было никакой возможности.

К началу и разминке она опоздала. Но тут же была подхвачена доном Лодовико в пару и утащена в середину зала, где оказалась перед донной Элой и монсеньором. Она подумала, что это ненадолго — танец кончится, и он пригласит кого-то другого. Но танец оказался бесконечным! Он был длиннее любого контрданса раз в пять, и хотя сами фигуры не были сложными, но запомнить, где какая и что за чем, показалось Кьяре нереальным. Впрочем, это не самая большая беда в жизни.

Она уже даже и не смотрела на дона Лодовико. Просто стояла рядом, и всё. Когда он взял за горло отца, что-то поменялось в её отношении к нему. Она больше не хотела с ним в постель, она чувствовала — он дан ей вовсе не для этого. Она смотрела и трепетала, но совсем иначе, чем накануне. Он оказался совсем другим. Ещё глубже, ещё круче… такого в её жизни не бывало никогда.

А парней она вправду найдёт, сколько захочет.

К девяти часам удалось разве что разобрать все фигуры сумасшедшего танца и пройти его один раз от начала и до конца — под счёт маэстро Фаустино. Ну и донна Эла знала этот танец, и всё время им подсказывала. А то бы они запутывались, как соседние кадрили. Вот! Это кадриль, оказывается. Никогда бы не подумала.

Когда танец закончился, все хлопали и говорили, что круто, но они никогда этого не выучат. Маэстро Фаустино смеялся и говорил, что набегаем ещё.

А потом монсеньор оглядел их всех и вдруг сказал:

— Ну что, кадриль, поехали ужинать? После таких танцев нужно что-то особенное!

Кьяра и не подумала, что это относится и к ней тоже, но дон Лодовико просто взял её за руку, и спросил, с собой ли у неё уличная обувь. А раз не с собой — то быстро переобуваться и встречаемся в гараже через десять минут.

Через десять минут в гараже был только дон Лодовико, потом появились монсеньор и донна Эла. Дон Лодовико прогнал их на заднее сиденье, сам сел за руль и посадил Кьяру рядом. Они сзади о чём-то тихонько говорили, кажется, донна Эла рассказывала что-то про сегодняшний танец. Им всегда есть, о чём поговорить, и это здорово. Родители никогда на памяти Кьяры не сидели вот просто так рядом и не говорили спокойно и заинтересованно. А дон Лодовико молчал.

Они приехали в какой-то ресторан, где знали всех, кроме Кьяры. Что-то про котов. И в самом деле, по залу ходили коты!

— Ой, а их можно погладить? — Кьяра любила котов, но у неё их никогда не было.

— Конечно, — кивнул дон Лодовико. — Тебе нравятся коты?

— Да, они грациозные и мягкие, но могут больно поцарапать, если их обижать. Поэтому с ними нужно дружить, — Кьяра осторожно приблизилась к сидящему на лавке чёрному коту и легонько погладила его.

— А с Чезаре ты как? — спросил дон Лодовико. — Он на тебя не нападает?

— Нисколько, — рассмеялась Кьяра. — Он очень общительный. И красивый. Только худой какой-то, я толстых котов люблю.

— Тогда приходи к моим и общайся, они как раз толстые, — улыбнулся он. — Им определённо не хватает общения.

— У вас красивые, я помню, — прошептала она.

— Пошли наверх, нас уже ждут.

Наверху был деревянный стол и две лавки, донна Эла и монсеньор уже сидели на одной из них, и монсеньор рассказывал официанту, что им принести.

Потом оказалось, что нужно выбирать еду, и она никак не могла сообразить и сориентироваться. Ей помогли, оказалось, что здесь готовят какое-то знаменитое мясо с подливками, за ним сюда и ходят. Мясо так мясо, наверное, у неё хватит денег.

Мясо оказалось вкуснейшее. Монсеньор и донна Эла всё время улыбались друг другу, монсеньор вспоминал, как донна Эла танцевала с маэстро Фаустино вначале ту самую кадриль, только по-другому, и говорил, что она, наверное, смеётся над их неуклюжестью. Она говорила в ответ, что может, конечно, но сегодня, так уж и быть, не станет. А дон Лодовико просто смотрел на них всех и улыбался.

Кьяра не поняла, сколько времени они там провели. Просто в какой-то момент закончились даже десерты, а потом монсеньор с доном Лодовико переглянулись и пошли вниз, а донна Эла достала телефон и, глядя в экран, подправляла помаду на губах.

— Донна Эла, а деньги? — спросила Кьяра с некоторым ужасом.

— Про деньги у этих людей уже даже я в такой ситуации не спрашиваю, — донна Эла убрала телефон. — Хотя поначалу пыталась. Если они сами включили тебя в круг тех, о ком хотят заботиться — не мешай, им это приятно.

Мужчины вернулись, дальше некоторое время обсуждали — ехать прямо домой или куда ещё, сошлись на прямо домой, и отправились. А дома не распрощались в гараже, а пошли — ну ничего ж себе! — в гостиную к монсеньору, там он говорил, что день был насыщенный и его нужно запить, разливал коньяк и просил по телефону принести к нему чего-то ещё. Говорили о юбилее его высокопреосвященства, о том, что будет кроме танцев, и о том, что какие-то мероприятия надо проводить где-то ещё, не во дворце.

Когда время перевалило за полночь, Кьяра поняла, что сейчас уснёт. Она встала и, очень смущаясь, сказала, что благодарна за прекрасный вечер, но ей уже нужно идти.

— Провожу, — дон Лодовико поднялся и пошёл следом за ней к двери. — Дождётесь?

— Конечно, — кивнул монсеньор.

— Да я дойду, — пробормотала Кьяра.

— Пойдём. У тебя и правда был гадкий день, я надеюсь, получилось его хоть немного подправить. А сейчас ложись спать и не думай о проблемах. Решим как-нибудь. А не решим, так подвинем.

У дверей он погладил её по голове, пожелал доброй ночи и ушёл.

В гостиной сидели — ну ничего себе, ещё один сюрприз — и Франческа, и Джованнина. Они тоже что-то пили и ели, а Франческа параллельно ещё и в ноутбуке что-то делала.

— Явилась пропажа, — отметила Джованнина.

— Потеряли? — удивилась Кьяра.

— Так, самую малость, — Франческа глянула из-за ноутбука. — Ты в порядке? А то сначала какие-то дикие слухи про тебя, и будто к тебе кто-то там приехал, потом ты ревёшь и никого и ничего не видишь — не слышишь, а потом идёшь на танцы и пропадаешь.

— Нет, я не в порядке. Но кажется, что это уже не важно. Я теперь не знаю, что такое порядок. Мои родители хотели забрать меня домой, им не дали этого сделать. Отец попытался взять меня за руку и утащить, но дон Лодовико взял его за горло, и он передумал. И родители уехали без меня. Наверное, они не простят меня никогда. Но сейчас мне это без разницы, поверьте. Я и без того всю жизнь плохая дочь, мало что изменилось. У них ещё есть мой брат, он хороший. А потом на танцах мы учили бесконечную кадриль, всё занятие, и я стояла в паре с доном Лодовико.

— Мечта сбылась? — Джованнина подняла бокал. — Выпьем?

— Да всё не так на самом деле. И я не знаю, как. Он сказал, что я ему вместо дочери, которая у него могла быть, но которой нет. И что у него неплохая кровная семья, но он давно знает, что бывают ещё и названные родственники, и что монсеньор ему названный брат, и это тоже на всю жизнь, хоть и не по крови. И что я хорошая, а мои родители — дураки, раз не видят этого. Мне никогда никто такого не говорил, понимаете?

— Круто завернулось, — согласилась Джованнина.

— После того, как все увидели, какая у меня семья — ну, мама вечно орёт и всех строит, отец пьяный притащился — я думала, надо мной весь дворец смеяться будет. А вышло вон как.

— Чего это над тобой все должны смеяться? — вдруг спросила как будто и не слушавшая их Франческа, она даже голову от ноутбука подняла. — Ты думаешь, одна такая? Я своего отца в трезвом виде с детства не помню, а мать всё с ним возилась, чтобы люди плохого не подумали, хотя все соседи знали, что он пьёт, как не в себя, и всех нас по пьяни гоняет. И полицию вызывали, чтобы он ночью хотя бы не орал и посуду не бил, и соседи его сами били — всё без толку. Я их два года вообще не видела и не хочу. Дядя Франческо матери звонит иногда и потом пилит меня — почему я этого не делаю. А я не хочу и не буду.

Кьяра молча подошла и обняла Франческу сзади.

— Вот и я не хочу.

— Может, попросить дона Лодовико, чтобы он тебя тоже удочерил? — усмехнулась Джованнина.

— Спасибо, у меня уже есть один — мой бесценный крёстный, — фыркнула Франческа. — Мне достаточно.

— Пить-то будешь? — спросила Джованнина.

— А ты как здесь? Тебя кто-то привёл домой и отмыл от краски?

— Меня отец Варфоломей прогнал из мастерской. И запретил возвращаться до понедельника.

— И вы пьёте по этому поводу? Что пьёте, кстати?

— Карло добыл какого-то вина. Неплохое.

— Ой нет, после коньяка — не вариант. Вы классные, но я пошла спать. Может, я посплю, и утром всё станет проще?

И Кьяра отправилась спать. Уснула быстро и без дурных мыслей, а спала без сновидений.

Когда Лодовико постучал в дверь, Элоиза разве что подняла голову с плеча Себастьена. Ноги на пол и в туфли возвращать не стала.

— Заходи, — а вот Себастьен и не думал отпускать руку с её плеч. — Открыто.

— Кто вас знает, что вы тут делаете, — проворчал Лодовико. — Если вы не допили, то я сейчас допью всё, что осталось. Ну и денёк!

— Я правильно понял, что ты решил проблему самым нетривиальным образом?

— Чего тут нетривиального — хорошенько встряхнуть зарвавшегося идиота? Хотелось не только встряхнуть, но девочке было бы совсем неловко. А ей и так нелегко пришлось.

— И что теперь? Защищаешь девочку от всего мира? — улыбнулся Себастьен.

— От всего не нужно, она сама со многим справляется. Но определённо есть вещи, где в одиночку никак. Тем более маленькой девочке. Такая девочка должна ходить куда-нибудь на лекции, примерять платья да перебирать парней на предмет годится — не годится, а вовсе не выживать в одиночку в большом городе. И не стыдиться за идиотов-родителей. Ну а кто распустит язык, хоть про неё, хоть про её семью — шкуру спущу лично.

— Слушай, с тобой всё в порядке вообще? Сначала коты, теперь вот девочка.

— Что поделать, раз я дожил до таких лет и никого себе не нажил, то нужно ведь начинать когда-то.

— Это ты сам додумался или кто подсказал?

— Додумался сам, а подсказал Варфоломей. Так уж получилось.

— Мне кажется, всё получилось хорошо, — улыбнулась Элоиза. — Девочка-то как?

— Неплохо держится, после такого-то.

— Она, по-моему, вообще неплохо держится, — заметила Элоиза. — Так что удачи.

— Спасибо, — серьёзно кивнул Лодовико, допил коньяк из бокала и вышел.