Глава 3. Осень

Лето кончилось, и началась осень — с дождями, с разноцветьем листьев, с утренними заморозками. Вот тогда-то и произошло неожиданное событие — возле поселка объявились новые питекантропы или, на местном языке, пангиры. Семен их легко опознал — то самое семейство, с которым он встретился в походе за глиной. Причем у него создалось впечатление, что обе девицы беременны — ай да Эрек! Как выяснилось позже, они всем семейством покинули место своего постоянного проживания и двинулись по горам — по лесам правого берега вниз по течению. Напротив поселка они остановились и прожили там до начала холодов. Семен сильно подозревал, что на каком-нибудь острове, заросшем кустами, у женщин было место встреч с Эреком. Потом переплывать протоки стало холодно, а может быть, основной причиной явилось то, что Мери смирилась и привыкла к супружеской неверности своего мужчины. Семен предложил новичкам обосноваться непосредственно в поселке, но они застеснялись обилия людей и оборудовали логово на приличном отдалении — в зарослях кустов на речной террасе. Таким образом, Эрек как бы официально сделался «троеженцем», что, впрочем, у людей племени лоуринов извращением не считалось.

По поводу появления новичков состоялось некое подобие заседания Совета. В том смысле, что главные люди племени обменялись мнениями. Вообщето против присутствия пангиров старейшины не возражали, но всем было ясно, что зимой волосатикам придется туго, и их нужно будет подкармливать мясом. В связи с этим желательно, чтобы и от них была какая-нибудь польза. Эрек и Мери охотно таскали людям съедобные корешки и ягоды, причем в большом количестве. Кижуч предложил озаботить новичков тем же самым. Зачем племени столько ягод, которые к тому же нужно сушить? А вот за тем… Высушенные ягоды и орехи можно перетирать вместе с жиром и вяленым мясом в пеммикан — так советовал Семхон. Ну, а что не высушится… сгодится для волшебного напитка, конечно!

В общем, ямы для закваски вскоре вновь оказались полными. Чуть позже Семену пришлось монтировать и запускать самогонный аппарат. Его конструкцию он немного усовершенствовал — так, чтобы хлопот было поменьше, а результатов — наоборот. За свою совсем не короткую жизнь Семен так и не успел сделаться настоящим алкоголиком, поэтому возня с самогонкой особой радости ему не доставляла. Немного скрашивали ситуацию два момента: во-первых, «заказчики» понятия не имели о количестве готового продукта, и большую его часть можно было прятать — закапывать в кувшинах под стенкой вигвама. А во-вторых, сохранился и укрепился запрет женщинам пробовать волшебный напиток, так что их можно было ставить к аппарату со спокойной совестью.

Кабанчики, которых Семен привез из похода за глиной, к осени изрядно выросли. Первое время они действительно жили в загоне, но однажды подрыли стенку и убежали. Правда, не далеко — на следующую же ночь все поселковые помойки подверглись атаке. Волков и собак-полукровок отбросы не интересовали, так что у этих поросят кроме ворон конкурентов не оказалось. Набеги стали регулярными, и руководство племени вынуждено было озаботиться санитарным состоянием территории — загородки пришлось строить не для кабанов, а от них. Это, впрочем, мало помогло, и был придуман другой способ — стаскивать все пищевые отходы в одно место на окраине поселка. Комфорта людям это, естественно, не прибавило, но против умерщвления хулиганов категорически возражал старейшина Кижуч. Он утверждал, что они являются неприкосновенным запасом пищи, который нужно беречь до трудных времен. Кабанчики же, вероятно, узнали об этом и окончательно обнаглели — стали шарахаться по поселку средь бела дня, воровать еду, ссориться с собаками и гадить где попало. Один из них — самый наглый — возлюбил за что-то Кижуча и сделался почти ручным: откликался на кличку, бродил за старейшиной по территории поселка и все время норовил потереться боком о его голую ногу.

В процессе приготовления самогона — по Семеновой технологии — образовывалось большое количество отходов в виде перебродивших ягод рябины. Кто-то из помощников имел неосторожность выбросить очередную порцию этой дряни не в реку, а в «кабанью» помойку. После сего деяния жители поселка смогли узнать, что означает выражение «пьян, как свинья». Людям, конечно, сначала было смешно, но потом пришлось строить загородки и нести охрану возле ям с рябиновой бражкой.

Осеннее понижение температуры заставило Семена вспомнить прелести прошлой зимы. Выжить в коническом вигваме при отрицательных температурах на улице, конечно, можно, но вот жить… Очаг в центре такого жилища для обогрева помещения почти бесполезен — тепло бывает лишь непосредственно у огня, а чуть в стороне вода благополучно замерзает.

Нагретый воздух внутри не задерживается, поскольку по своей конструкции вигвам представляет собой одну большую дымовую трубу.

Кое-какие идеи насчет усовершенствования жилища у Семена возникли давно, но, занятый другими делами, ничего в этом году осуществить он не успел, разве что помечтать. Поскольку переходить к кочевому образу жизни племя лоуринов, кажется, не собиралось, мечтой Семена стала изба — деревянная и с печкой. При наличии металлических топоров это было реально, но проблема заключалась в отсутствии поблизости строевого леса. Подходящие тополя, лиственницы и березы в большом количестве встречались лишь на том берегу реки в нескольких километрах выше и ниже поселка. Доставка бревен на место строительства казалась Семену почти неразрешимой задачей — в воображении возникали лишь какие-то смутные образы плотов на лесосплаве. Можно было, конечно, ограничиться минимумом материала и построить этакую полуземлянку, но Семен хотел настоящую избу и в итоге остался ни с чем. Пришлось изобретать что-то совсем простое. И он изобрел. Точнее, вспомнил.

«В моем родном мире люди „циркумполярной цивилизации“ веками живут при очень низких температурах и дефиците топлива. Чукчи и эскимосы используют дрова не для обогрева, а в основном для приготовления пищи. А как же они отдыхают, спят и вообще? Что, все время в теплой одежде? Девять месяцев в году?! Нет конечно — такого не выдержит ни один человек. Они создают для себя маленькие жилые пространства, в которых держится комфортная температура. Такое пространство — внутреннее спальное помещение чума или яранги — называется полог.

В общем случае полог имеет вид прямоугольного ящика из шкур, поставленного на пол открытой частью. Жесткого каркаса у него нет — шкуры свободно свисают с двух шестов, которые крепятся к остову внешнего жилища или поддерживаются вертикальными стойками. На полу толстый слой веток, застеленный шкурами. Под них подворачиваются края полога. Почему внутри должно быть тепло? Да потому, что воздуху некуда деваться! Отопление полога происходит живым, так сказать, теплом его обитателей. Чем полог меньше, а обитателей больше, тем теплее. А свет от жирового светильника. Получается этакий меховой занорыш, набитый голыми телами со всеми их ароматами. А комфорт… в европейском смысле? Да, собственно говоря, он здесь ни при чем — тепло, и ладно. Возможные усовершенствования? Почти никаких: можно сделать жесткий каркас, приподнять спальные места над уровнем общего пола… Только шкуры все равно придется регулярно снимать и вымораживать или просушивать, чтобы избавить шерсть от конденсатной влаги. По сути дела полог это, наверное, ближайший родственник спального мешка».

Полог Семен в своем вигваме построил. Правда, при этом пришлось переделывать и внешнее помещение — почти вдвое увеличивать его площадь. Тем не менее с этим он справился довольно быстро и стал ждать настоящей зимы, чтобы все увидели достоинства нового способа борьбы с холодом.

Зима, конечно, настала, но какая-то неправильная. Впрочем, календарей здесь не водилось, так что, возможно, это было лишь продолжение осени: увяла и засохла трава, облетели листья с кустов и деревьев на речных террасах. Начались заморозки, а потом и настоящие морозы. Вода в реке поднялась, потом пришла в норму и замерзла даже на стремнине. А вот снега почему-то все не было, и лед остался чистым. Ходить по нему, кроме Семена, никто не решался. Собственно говоря, лоурины вообще избегают ходить по льду, а по такому — тем более.

Добыча рыбы, конечно, прекратилась. Это Семена совсем не обрадовало. Во-первых, он привык к ухе и отказываться от нее не хотел, а во-вторых, лишнюю добычу уже не нужно было коптить и вялить, а можно было просто морозить. После первых прогулок по прозрачному льду у него возникла очередная идея.

На мелководье рыбу неплохо видно — особенно неподвижно стоящих щук. Причем они почти не пугаются, когда кто-то там наверху ходит. Значит… В памяти всплыл текст из прочитанной в детстве книжки. Там среди прочего описывался такой способ рыбалки: стоит рыбина подо льдом, человек подкрадывается и бьет по льду над ней деревянной колотушкой. Удар через лед и воду передается рыбе, и та, будучи оглушенной, переворачивается кверху брюхом. А доставать как? Ну, пешню нужно сделать. Лучше бы, конечно, лом, но это слишком сложно и металлоемко.

Пешню Семен сделал — тяжелую палку с металлическим наконечником. В качестве деревянной кувалды решил использовать довольно тяжелый обрубок ствола лиственницы с сохранившейся веткой вместо ручки. Эксперименты свои он начал в широкой мелкой заводи в полутора километрах от поселка. Поскольку Семен подозревал, что первый блин, скорее всего, будет комом, свидетелей и помощников с собой он не взял.

Получив мощный акустический удар, щука средних размеров (килограммов семь?) удивленно покосилась из-подо льда на Семена и тихо поплыла в сторону. Семен обиделся и для второго захода выбрал жертву поменьше. Колотушкой он вмазал с такой силой, что сучок-рукоятка обломился, а лед покрылся сетью трещин. Усилие было вознаграждено — рыбина перевернулась и замерла. Семен яростно заработал пешней. Когда дырка необходимого размера была готова, он засучил рукав до плеча и отважно сунул под лед голую руку. Никакой щуки там не оказалось: то ли ее снесло течением, то ли она успела оклематься и уплыла сама. Семену оставалось матерно ругаться и думать, что здесь не так: лед, рыба, колотушка или у него что-то с головой? В конце концов он пришел к выводу, что все это баловство: даже если удастся освоить такой метод рыбалки, он все равно годится лишь в качестве детской забавы — слишком много условий.

«Но ведь ловят же как-то рыбу из-подо льда? Ловят — и на удочку, и сетью. Удочка — это тоже баловство, а вот сеть… Видел же когда-то по телевизору… А почему, собственно, нет? Протянуть подо льдом веревку — от лунки до лунки… Как? Палкой, конечно, — не нырять же. Палка должна быть метра 2—2,5, но тогда для ставной сети понадобится цепочка лунок — штук десять, не меньше. Пока все это продолбишь… А если бур? Да-да, бур того типа, с каким наши мужички на зимнюю рыбалку ходят? Ну, собственно говоря, типов этих несколько, а нам нужно… Да, нам нужен вариант с кольцом — тем, которым выпиливают столбик льда. Кольцо с „зубами“ можно сделать металлическим, а все остальное, включая коловоротную рукоятку, как-то придется изобразить из дерева. Будет громоздко и тяжело, но тяжесть в наших условиях большого значения не имеет».

Погрузившись в размышления, Семен брел по льду в сторону поселка. В конце концов, он оказался у того места, где поселковый народ после заморозков брал воду. Лед тут был пробит, а дырка накрыта крышкой из веток и шкур. Сейчас эта конструкция была сдвинута в сторону, а возле полыньи топталась мамонтиха. Это был явный непорядок, и Семен на нее немедленно напустился:

— Варвара! Сколько раз тебе говорили, чтоб не ходила по льду, пока он тонкий?! Провалиться хочешь? Как потом тебя вытаскивать?

«Тут, впрочем, мелко, — мысленно поправил он сам себя. — И потом, как мамонт может оценить толщину и крепость льда? Наверное, только провалившись».

Варя стояла, понуро опустив хобот. Вид у нее был настолько смущенный и виноватый, что Семену стало ее жалко, и он немного смягчился:

— Люди сюда за водой ходят, а ты весь лед вокруг загадила. Потерпеть не могла? Что молчишь? Скажи что-нибудь!

«Пить. Я пить хочу. Сильно…» — получил он беззвучный ответ.

Когда до Семена дошел его смысл и значение, он испытал просто ужас:

— Прости, Варя, я был не прав! Пей, конечно…

«У взрослого слона, живущего в тропиках, суточная потребность в воде составляет, кажется, 100—150 литров, а то и больше. Это 10—15 больших ведер. Пускай мамонту воды нужно меньше, но все равно это многие десятки литров в сутки. Если кругом лед, то где взять столько воды?! Весной и летом трава сочная, но сейчас поздняя осень и она сухая, значит, потребность в воде еще больше! А что творится в степи?! Ведь все мелкие ручьи и речки пересохли — просто потому, что питающая их почвенная влага замерзла. Есть, конечно, озера и довольно крупные речки, в которых полно воды, но… Но вокруг них обычно заболоченная местность, талые грунты. При ходьбе мамонт, как и слон, производит на почву давление, в несколько раз большее, чем человек. Строго говоря, если бы человек давил на квадратный сантиметр грунта с той же силой, что и мамонт, то жарким летом он не смог бы ходить по асфальту — там, где он низкосортный или уложен с нарушениями технологии. Мамонт может перемещаться только по ровному твердому грунту. К обычному озеру в тундре ему просто не подобраться. А если и подобраться? Там лед — его нужно проломить. Но дно обычно вязкое… Значит, для водопоев остаются лишь знакомые места — броды, где мамонты пересекают реки. Но таких мест мало, да и там на поверхности лед…»


Рыжий был обычным взрослым самцом. Даже, наверное, не очень крупным — метра 3,5 высотой в холке, — с изогнутыми бивнями чуть длиннее трех метров. Его лоб и темя покрывала шапка черных грубых волос, направленных вперед, а хобот и уши были закрыты подшерстком и остью бурого цвета. Такая ость, только более длинная — до метра внизу, — закрывала и тело, пряча под собой подшерсток желтоватого цвета. Столбообразные ноги заканчивались округлыми расширяющимися ступнями, на каждой из которых спереди были три крупные роговые пластинки — ногти или копытца.

На самом деле он не был рыжим — хоть в летней шерсти, хоть в зимней. Просто очень давно вожак стада, к которому он тогда прибился, решил его прогнать, потому что счел конкурентом на самок. Рыжий не согласился с такой постановкой вопроса, и они подрались, что среди мамонтов случается редко. Вожак был тяжел, силен и стар. Рыжий был моложе, легче и слабее, но быстрее, злее и агрессивней. Он, конечно, не хотел убивать вожака — он сражался за право остаться в стаде. Точнее, он хотел доказать вожаку, что прогнать его тот не сможет. Рыжий и сам-то не понял, почему получилось так, что старый вожак после его атаки начал умирать. У мамонтов бивни, по сути дела, рабочий инструмент, а вовсе не оружие. Тем не менее вожак умирал — медленно и долго, а победитель ничем не мог ему помочь. Уйти, чтоб не мучиться самому, победитель тоже не мог. И тогда появился двуногий.

Вообще-то двуногие в одиночку по степи не рыщут — они стайные падалыцики. Этот же был один. Он смог избавить старого вожака от мучений. Двуногий лишил жизни «своего», и Рыжий должен был, конечно, наступить на него ногой или сломать хоботом. Но он был благодарен ему и потому оставил в живых. Рыжий, как и все мамонты, не любил и презирал падалыциков, особенно двуногих, но этот «заговорил» с ним, и Рыжий его понял. Человечек и обозначил (для себя, конечно) убитого вожака «черным», а его — победителя — «рыжим».

Потом была зима катастрофы. Рыжий вовсе не добровольно стал тогда первым — ведущим огромного клина мамонтов-самцов, ломающих бивнями наст, чтобы дать возможность кормиться молодняку и самкам. Просто рядом не оказалось равных ему. Это был марш против смерти, в котором сильные умирают раньше слабых. Тогда — посреди снежного простора — перед Рыжим вновь возник тот самый двуногий. Он не хотел, чтобы Рыжий вел «своих» на север, куда обычно уходят мамонты, когда зимой становится нечего есть. Он не хотел этого так сильно, что совершенно не боялся смерти. И Рыжий не убил его. И не пошел на север. Точнее, пошел, конечно, но стал забирать чуть правее — совсем чуть-чуть, но все время. Весной с севера никто не пришел. Наверное, те, кто туда отправился, умерли — иначе куда же они делись?! А Рыжий был жив, и большинство тех, кто за ним шел, тоже были живы. При чем тут этот человечек? Кто его знает, но зла он, во всяком случае, не несет.

Летом, что наступило после зимы катастрофы, Рыжий вновь оказался первым. Сколько «своих» идет за ним, он не знал, но чувствовал, что много. В теплый сезон мамонты редко собираются в большие стада. Когда много еды и воды, они пасутся группами голов по 5—10 — молодняк и самки. Возглавляет такую группу обычно старая мамонтиха. Она знает пути, и все идут за ней. Когда она их не знает, за ней все равно идут — а за кем же?! Взрослые самцы пасутся отдельно. Когда много еды и воды. Если становится плохо, они собираются вместе. Инстинкт заставляет их собираться. Кто-то из взрослых самцов становится вожаком. Даже если не знает, куда вести.

Рыжий был взрослым. Даже, наверное, старым. Нет, он, конечно, не имел представления о количестве прожитых лет — он просто чувствовал себя старым. Ему, наверное, не исполнилось и 40, но он редко теперь встречал самцов старше. Потому что была зима великих бедствий, зима катастрофы. Было время большого наста в тундростепи — тогда погибли самые сильные. А он выжил, хотя шел первым.

Когда настала эпоха зеленой травы, Рыжий думал, что бедствия кончились навсегда и будут забыты. Память предков подсказывала, что тяжелые зимы бывают очень редко — не каждому поколению выпадает такой кошмар. Великая тундростепь быстро залижет раны — все живущие в ней на огромные зимние потери ответят вспышкой рождаемости. И молодняк выживет почти весь, ведь пастбища будут просторны и обильны.

Растаял снег, начала пробиваться новая трава. Ветки кустов и деревьев в распадках стали сочными и нежными. Рыжий с наслаждением рвал их, отправлял в рот, перетирал зубами. Кругом было много воды — ее можно было пить вволю. Впервые за много месяцев он был по-настоящему сыт и хотел самку. Он, конечно, нашел ее — и не одну. Только блаженного, бездумного довольства не наступило.

Память мамонта хранит все пройденные когда-то пути и тропы — зимние, весенние, летние. Хранит в виде последовательностей смены запахов, контуров холмов, ощущения ступней, вкуса еды. Теперь что-то постоянно было не так в окружающем мире, что-то все время не соответствовало той матрице-образу, что сформирована генетической памятью и опытом собственной жизни.

Рыжий двигался одним из обычных — тысячи лет неизменных — летних маршрутов, а ничего не получалось: то и дело перед ним оказывалась вода там, где должен быть луг, надежная твердая почва под ногами вдруг становилась мягкой и переставала давать опору. Он несколько раз застревал, с трудом обретал свободу и наконец понял, что память предков и собственная память подводят, что надо искать новые пути.

И он искал их — нюхал воздух, щупал почву ногами, тщательно проверял глубину и дно бродов степных речек, которые когда-то переходил не замечая. Как-то раз он наткнулся на семейную группу мамонтов, которая лишилась предводительницы. Молодняк пошел за ним. Потом к ним присоединилась еще одна группа, и еще… Среди них не было одно-двухлетних детенышей — они не пережили зиму. Зато были маленькие, лохматые, смешные существа, рожденные в этом году. Рыжий чувствовал, понимал, что они должны жить, что от них сейчас зависит присутствие в этом мире «своих». Нужно сделать так, чтобы кормящие мамонтихи были сыты, чтобы к следующей зиме накопили достаточно жира. Для этого надо вести их — вести так, чтобы они могли есть почти круглые сутки.

Он, конечно, не понимал, что происходит в родной степи. Утоптанный, унавоженный верхний слой образует плотный почвенно-растительный покров. В нем злаки, осоки, полынь, мхи и папоротники, а кое-где добавляются еще и кустарники — ольха, береза, ива. Этот плотный ковер быстро просыхает весной и покрывается зеленью, которая кормит стада животных. Эта дерновая подушка выдерживает давление копыта большеротого бизона и ступни мамонта, она насыщена воздухом, который изолирует от солнечного тепла мерзлоту, на которой лежит. Так было тысячи лет, но стало иначе. Теперь в низинах и на северных склонах почвенно-растительный покров не просох. Он сочится, хлюпает, чавкает влагой, которая душит корни травы и кустов, которая заставляет таять под ней мерзлоту, превращая луга в болота, лужи — в ямы, степь — в тундру.

Даже когда еды много, мамонты не могут пастись на одном месте — они должны двигаться, должны проходить в сутки десяток-другой километров. Их хоботы не оставляют за собой пустыню, мамонты не конкурируют из-за пищи с копытными — у них разная диета. Они должны идти и есть, есть и идти. Но мир изменился — места, где много еды, оказались далеко друг от друга. От пастбища до пастбища нужно делать длинные и не всегда безопасные переходы. И главное, проведя много часов в пути, никто не знает, ждет ли его в конце изобилие или, может быть, придется возвращаться. Те, кто питается мясом, живут иначе — они могут не есть сутками. Взрослый же мамонт должен нащипать за день 200—300 килограммов травы и веток, чтобы быть сытым. Если здесь еда кончилась, надо идти на новое место, но кто знает — куда? Рыжий тоже не знал. Но он был осторожным и опытным, он умел учиться на чужих ошибках. Пока стадо паслось, он ходил широкими кругами, удаляясь иногда на десятки километров. Он уходил, возвращался и уходил вновь — искал новые пастбища, прокладывал новые пути, которых нет в генетической памяти.

«Своих» собралось уже несколько десятков. В таком количестве трудно кормиться, но легче использовать чужой опыт. Кроме того, этим первым летом после катастрофы с ними был Рыжий. Не понимая, не отдавая себе отчета, они надеялись на него, они шли за ним. «Свои» все равно гибли — проваливались в протаявшие под дерном ямы, ломали ноги, поскользнувшись на склоне, застревали в вязком дне речек. Но каждый погибший обозначал собой опасное место. Оставшиеся запоминали, старались держаться подальше.

Потом теплый и относительно сытный период кончился. Наступил холодный — голодный и трудный. Он тоже оказался каким-то непривычным и новым. Не таким, конечно, как в год катастрофы, но все равно неправильным: слишком резкие колебания температуры, слишком много снега…

Стадо, которое Рыжий водил все лето, неплохо отъелось, детеныши подросли и окрепли. Вожак, конечно, не мог видеть себя со стороны, но чувствовал, что сам он к зиме не готов — слишком много двигался, слишком редко бывал сытым. Собственная судьба, правда, его почти не волновала — свой век он считал давно прожитым. Но рядом не было равных ему по опыту и уму, и Рыжий продолжал жить, чтобы было кому заботиться о «своих».

Он пережил и эту зиму. Его стадо сохранило почти половину детенышей.

Ради них ему пришлось стать жестоким. Время от времени появлялись другие мамонты — они брели откуда-то со стороны закатного солнца. Кажется, там мир изменился еще сильнее. Новички пытались присоединиться к стаду, но вожак не принимал их. Инстинкт подсказывал ему, что если «своих» станет слишком много, его новая память, его новый опыт будут бесполезны — им не прокормиться всем вместе. Только одиноким самкам с детенышами отказать он не мог.

И была весна, было новое лето. Рыжий шел уже знакомыми путями — теми, которые сам проложил прошлым летом. Эту память хранили многие, и он надеялся, что стадо распадется или сможет обходиться без него. Надежда не сбылась — еды не хватало там, где раньше ее было вдоволь на много дней. Вожак не думал о причинах — «своих» ли стало слишком много, или не успели восстановиться пастбища. Он просто снова искал пути. И находил их.

А потом лето кончилось.

На том пастбище, площадью в сотни гектаров, они находились уже несколько дней — сухая трава на склонах была обильной, а по руслам многочисленных ручьев рос густой кустарник. Рыжий почти сразу же начал искать новое место, в которое потом поведет «своих». Он нашел его, только идти туда было далеко и, пока не кончилась здесь еда, можно было не торопиться.

В то утро он пришел к знакомому водопою — маленькому ручью в верховьях распадка. Грунт здесь был твердым, но проступающие из травы камни больно давили на ступни ног. Это было очень неприятно, но мягкая, податливая почва опасна, и Рыжий избегал ходить по ней сам и наказывал тех, кто пытался. На берегу он выбрал ровное место, опустился на колени и потянулся к воде хоботом. Она оказалась твердой. Он не мог взять ее. Это был очередной «сбой» инстинктивной программы — лед не должен появляться раньше снега, так не бывает.

Рыжий поднялся и долго стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он думал — ворошил память своей жизни и память предков, пытаясь найти указание, подсказку о том, что следует делать в такой ситуации. И он отыскал ее: нужно есть лед или идти туда, где вода не замерзла. Вожак вспомнил места, где пил раньше или где чувствовал недавно запах живой воды. Он выбрал ближайшее место и пошел туда.

К Рыжему приблизился молодой самец и стал двигаться за ним следом, потом к ним присоединилась самка с двумя детенышами, потом одинокая молодая мамонтиха. Они поступали так всегда, когда возникали трудности — собирались вместе и шли за своим вожаком. Сейчас им была нужна вода…

Он бродил, наверное, полдня, прежде чем решился ступить на лед — там, где несколько дней назад стадо переходило речку. Инстинкт запрещал так делать: лед на воде — это опасность. Такая же, как болото, как острые камни. Но у Рыжего не было выбора — он хотел пить, и стадо его тоже хотело пить.

Тонкий лед под ступнями с хрустом проломился, прозрачная вода под ним вкусно запахла. Рыжий отступил обратно на берег, раздвинул плавающий лед, набрал в хобот воды и вылил ее в рот. Его стадо толпилось поодаль — все ждали, когда вожак напьется.

В этом знакомом и безопасном месте они не давали воде замерзнуть несколько дней, вновь и вновь ломая лед у берега. Но пищи вокруг становилось все меньше, ходить на водопой приходилось все дальше и дальше. В конце концов Рыжий увел стадо на другое пастбище — в широкую долину мелкой степной речки. Здесь хватало еды, но живой воды тоже не было. Рыжий умел находить подходы к берегу, умел отличать надежный грунт от предательски зыбкого, но сейчас его умение оказалось бесполезным — и болотный торф, и пропитанная водой речная галька замерзли. Понять, что у тебя под ногой, можно лишь ступив на нее.

Рыжий почти перестал кормиться — он искал водопой, пытаясь то здесь, то там подобраться к воде. Наученный горьким опытом, он был предельно осторожен и все-таки дважды завяз и с трудом выбрался на твердое место. А потом он услышал трубный рев — знак беды: в одном месте на стремнине парила полынья, и четырехлетний самец, не выдержав жажды, побежал к ней. Он, конечно, провалился и застрял. Сородичи собрались на его зов, но помочь ничем не могли…

Вожак в конце концов нашел подход к воде, проломил лед, раздвинул его бивнями и дал возможность стаду пить. Но оно не могло стоять на месте — нужно было двигаться дальше. И они опять пошли.

Так продолжалось изо дня в день. Жажда стала хронически-привычной. Мамонты теряли вес, расходовали накопленный за лето жир, а ведь впереди их ждала зима. Труднее всего приходилось кормящим самкам — им нужно воды больше, чем остальным. Они сбивали сосульки с обрывов речных террас, пытались выламывать жилы грунтового льда. Кто-то ломал бивни, кто-то попадал под осыпь или проваливался в ямы термокарста — перед жаждой осторожность отступала, а снега все не было. Каждую встреченную на пути лужу они растаптывали ногами, а потом собирали хоботами кусочки льда. Этого было мало — ничтожно мало.

В тот день Рыжий ушел далеко от «своих» — так далеко, что почти перестал их чуять. Он двигался вниз по долине вдоль прирусловых зарослей ольхи и тальника. Здесь — на низких террасах и в пойме — на полянах между кустов было много высокой сухой травы. Это хорошая пища, здесь можно кормиться долго. Тут должно быть (всегда было!) много воды.

Но сейчас в озерцах и старицах вместо воды сплошной лед. Под ним, конечно, немного воды есть, но есть и вязкое дно из ила, торфа или песка. Впрочем, в таких деталях Рыжий не разбирался — он просто понимал, что это — опасно: «Там, где возле воды почва надежна, берег кончался небольшим уступом. Можно просто шагнуть с него на лед — ведь это так близко. Он, конечно, не выдержит и проломится. Под ним будет вода, а под водой… Скорее всего, там смерть — медленная, мучительная, многодневная».

И Рыжий терпел. Не потому, что боялся смерти — он не хотел, чтобы погибли остальные. Два дня назад он видел трупы незнакомых мамонтов — возле берега замерзла целая семейная группа. Мамонтиха, наверное, вышла на лед, проломила его и застряла. Но остальные все равно пошли за ней. Там было неглубоко, но они умерли.

Да, у мамонтов, особенно вылинявших к зиме, длинные пышные «шубы», свисающие иногда до земли. Только их пуховые и остевые волосы лишены осевого канала и сердцевинных клеток, волосы подшерстка раза в четыре толще, чем у мелких животных, приспособленных к холоду, а кроющие — щетинные — волосы отстоят далеко друг от друга и не образуют плотного покрова. И самое главное, кожа мамонтов лишена потовых и сальных желез, в ней нет мышц, поднимающих волосы дыбом. В воде или под дождем волосатый слон промокает сразу насквозь. И отряхнуться, как собака, он не может.

Вдоль короткого пересохшего притока Рыжий поднялся на водораздел. Здесь дул холодный ветер, а травы было совсем мало, но ему нужна была не она. Он смотрел, принюхивался и прислушивался, пытаясь сопоставить эту местность с образами, хранящимися в памяти. Он, конечно, когда-то бывал здесь, но тогда было лето или весна, так что теперь все не совпадало, и нужно было разведывать заново. Потом он почуял странное сочетание запахов — двуногих падальщиков и живого здорового мамонта, точнее, «незрелой» мамонтихи. Такое сочетание было для него новым — Рыжий имел дело со стаями двуногих и знал, что они появляются там, куда приходит смерть. Они умеют убивать и добивают тех, кто стар, болен или ранен. «Свои» не могут помочь таким, избавить их от предсмертных мучений. Это делают двуногие или саблезубы. «Свои» знают: раз поблизости появилась стая двуногих, значит, у кого-то из них дело дрянь.

Так было до катастрофы, до того, как мир начал меняться. Потом Рыжий много раз встречал мамонтов, которые раньше жили не здесь. Конечно, они делились полученным опытом и получали тот, которого у них не было, — это было все, что мог дать им вожак местного стада. Кроме прочего, чужаки принесли страх перед двуногими, ненависть к ним. Это было ново, это было странно, и Рыжий запомнил на всякий случай. Может быть, теперь как раз тот случай?

Рыжий пошел навстречу запаху и вскоре почувствовал еще один — волчий. При этом он был похож и на запах собак двуногих. Те и другие не представляли собой ни опасности, ни пользы — мамонты не замечают этих животных, не интересуются ими. Но так было раньше, а теперь…

Они двигались вверх по долине: молодая мамонтиха, несколько волков, привязанных к какому-то предмету, и двуногие. Они не могли учуять Рыжего, ведь ветер дул ему навстречу, но, наверное, его силуэт хорошо выделялся на фоне неба. Он смотрел, нюхал воздух и слушал, пытаясь понять это странное сочетание животных, находящихся рядом: «Они преследуют ее? Но она сильна и здорова. Почему не нападает, не убегает, не зовет на помощь? Что делают там волки?»

Так или иначе, но эта степь принадлежала ему — Рыжему. Точно так же, как он принадлежал ей. Никого из живущих здесь он не боялся — не мог и не хотел бояться. Кто-то пытается нанести ущерб здоровому мамонту?!

Он поднял хобот и негромко вопросительно протрубил. Его услышали и увидели. Процессия внизу остановилась. Волки улеглись на землю, двуногие стали копошиться возле длинного предмета, который они тащили. Мамонтиха, качая хоботом, сделала несколько кругов возле них, а потом двинулась в сторону Рыжего. Никто не препятствовал ей. Вожак стоял и ждал.

Она приближалась, но вместе с запахом мамонта усиливался и едкий запах двуногих. Рыжий не понимал этого: «Они что, крадутся за ней? Но их нет рядом. Тогда почему?» Она была совсем уже близко, когда вожак рассмотрел источник запаха — двуногий сидел у незнакомки на спине! Точнее, на шее между затылком и горбом холки! Это настолько не совпадало со всем его опытом, что Рыжий не смог даже удивиться по-настоящему — просто стоял и смотрел.

Ей было, наверное, лет 8—10, она боялась, стеснялась, чувствовала себя неловко. Не доходя метров сто, она согнула передние ноги и встала на колени. Двуногий сбросил на землю палку, а потом слез и сам, придерживаясь за длинную шерсть. Освободившись от груза, мамонтиха поднялась и засеменила к Рыжему, почтительно и робко протягивая хобот.

Он не взял ее хобот в рот, что означало бы признание «своей», принятие под защиту. Наоборот, Рыжий чуть отступил назад и принялся ее обнюхивать. Двуногого больше не было рядом, но вся шерсть незнакомки так пропиталась дымом, что запах мамонта почти не чувствовался. И самое странное: от нее не пахло другими «своими», словно она выросла одна. Это тоже было ненормально, это удивляло — молодые мамонты не выживают в одиночку. Кроме того, эти ее манеры… Хобот… «Она еще не самка для спаривания, но уже не детеныш. Ведет же себя так, словно перед ней мать-мамонтиха, ведущая ее группу, а не я — матерый самец. По-хорошему, ее нужно прогнать, или повернуться и уйти самому». Только Рыжий был не вполне «нормальным» мамонтом: ради благополучия «своих» он уже не раз нарушал правила жизни и знал, что будет нарушать их и впредь. Он заговорил с ней. Этот диалог на язык людей перевести было почти невозможно:

— Чего ты хочешь? Зачем так поступаешь?

— Хочу быть со «своими». Очень рада и боюсь.

— Почему ты находишься рядом с двуногими? Какое они имеют к тебе отношение?

— Они тоже «свои»… Не знаю… Живу рядом с ними…

— Зачем?

— Не знаю… Без них одиноко и страшно…

— «Наших» еще много в этом мире.

— Совсем моих (семейной группы) больше нет. Другие «свои» не принимают меня. Наверное, я не такая. Плохая… Я звала… Просила… Плакала… Осталась с двуногими… Давно…

— Конечно, не примут, — фыркнул Рыжий, — ты вся пропахла дымом, словно двуногий падалыцик!

— Что же мне делать?! Вот такая вот я…

— Куда и зачем ты идешь с ними?

— Не знаю… Я всегда иду, куда ОН хочет (обонятельно-зрительный образ конкретного человека). Сейчас он сказал, что вам плохо. Поэтому мы идем.

Собственно говоря, запах человека, сидевшего на шее мамонтихи, с самого начала что-то напомнил Рыжему: «Они, конечно, все одинаковы (их различия незначительны), но этот какой-то странный. Его — этого двуногого — знает степь. И я. Почему-то. Наверное, потому, что мы уже встречались. Один на один. Именно с ним. Мы даже говорили. Это, наверное, тот самый человечек, который добил старого вожака, а потом встал на нашем пути через покрытую настом степь. И опять он здесь — девочка принесла его на себе. Этот двуногий — знак беды? Или спасения? Но юная мамонтиха, кажется, не нуждается в моей защите и помощи. Просто возле нее нет ей подобных, и от этого она грустит. А в остальном она благополучна».

Вожак почувствовал сильное облегчение, ведь он мало что мог предложить молодой самке. Он переключил внимание на двуногого, который осмелел и подошел совсем близко. Кажется, он даже обратился к нему! Значит, это действительно тот самый…

Глаза в глаза — человек и мамонт. Между ними огромные бивни, загнутые вверх и внутрь. У человечка в руках маленькая палочка, на конце которой что-то тускло блестит.

— «Сейчас ты один, Рыжий?»

— «Нет. Нас много — там».

— «Они — твои? Ты отвечаешь за них?»

— «Да».

— «Раз твоих собралось много, значит, опять беда».

— «Беда, — согласился мамонт. Он не считал человечка ни врагом, ни даже оппонентом в споре. — Но зачем ты здесь? Мои еще не собираются умирать!»

— «Чтобы помочь. Чтобы не дать им умереть».

— «Ты?! — Рыжий принял и понял последнюю мысль двуногого, но она мало что значила для него. Она не соответствовала его инстинктивной программе и „матрице“ памяти, противоречила им. Он, наверное, даже рассмеялся бы, если б умел это делать, если б обладал фантазией и чувством юмора. Но он был всего лишь животным — пускай очень умным. Поэтому вожак спросил лишь о том, что для него и для „своих“ имело значение: — Почему эта самка одна — и жива?»

— «Потому что она со мной, — пожал плечами двуногий. — Поэтому ей хорошо».

— «Не понимаю. О вас сообщают (передают информацию) плохое».

— «Это правда, — признал человечек. — Мы — плохие. Но не все. Мы — разные».

— «Нет (не принимаю к обсуждению)», — отреагировал мамонт.

«Ну, разумеется, — вздохнул Семен, — различия между людьми их не волнуют. Все, что не еда, не самка и не опасность, настоящего интереса для мамонта не представляет. Попробовать пробиться?»

— «Ты — вожак, — сказал двуногий. — Я тоже. „Свои“ должны жить. Для этого нам обоим нужно уметь узнавать врагов. Нужно уметь отличать их от друзей. Ты должен научиться различать нас. Люди — разные».

Ответ мамонта можно было понять примерно так: «Вы слишком ничтожны, чтобы представлять для нас интерес. Глупости все это». Что возразить, Семен не знал. Он совсем не был уверен, что перед ним тот самый вожак, которого он прошлой зимой уговорил свернуть с гибельного пути. Но даже если это тот самый мамонт, вряд ли он понимает происшедшее тогда. Может быть, все получилось случайно, и, кроме того, как теперь доказать, что животным действительно грозила гибель?

Семен посмотрел вниз — на реку. Его спутники копошились на льду возле самого берега. Судя по всему, они уже просверлили дырку и теперь расширяли ее ударами топоров и пешни.

— «Ладно, — махнул рукой Семен, — не веришь — не надо. Там уже есть вода — надо напоить мамонтиху. Ты и „твои“ тоже могут пить там».

Человек повернулся и направился вниз по склону. Рыжий почувствовал, что мамонтиха сначала растерялась, но потом, наверное, привычка взяла верх, ведь странный двуногий звал ее за собой, а он, мамонт-самец, не предложил ей остаться. Она догнала человека, а потом обогнала, перегородив дорогу, и склонила голову. Человек пристроил за спиной свою палку, ухватился рукой за волосы челки и встал ногой на бивень. Мамонтиха подняла голову, и человек аккуратно перелез ей на шею. Они двинулись к берегу, а Рыжий стоял и смотрел им вслед.

На таком расстоянии Рыжий плохо различал детали, но ему показалось, что мамонтиха собирается идти через речку на ту сторону. Двуногие, конечно, не остановят ее, и она, наверное, погибнет. Вожак не знал, что делать в такой ситуации — он же не принял ее в свое стадо. Тем не менее он решил подать голос — предупредить, остановить. Этого не потребовалось: мамонтиха остановилась — у самой кромки. Потом двуногие и животные, похожие на волков, ушли вверх по долине. Мамонтиха осталась одна. Она позвала его — не попросила о помощи, а просто позвала — и Рыжий пошел к берегу.

Лед возле берега был пробит. Чтобы дотянуться до воды, перемешанной с ледяной крошкой, нужно было встать на колени и наклонить голову. Он так и сделал. И пил вволю. Потом мамонтиха пошла вслед за людьми — туда, где паслось стадо. И вожак пошел за ней.

Двуногие снова пробили лед возле берега — теперь уже на виду у пасущихся мамонтов. И ушли. Рыжий еще раз попил, а потом затрубил, созывая «своих»: «Тут есть вода и нет опасности!»

Люди двигались вместе со стадом мамонтов несколько дней. Там, где были надежные подходы к воде, они пробивали лед и отходили в сторону. Мамонты пили, но полыньи за ночь успевали замерзнуть — приходилось вскрывать их или пробивать новые. Стадо почти смирилось с присутствием двуногих и больше не образовывало вокруг них широкое пустое пространство, даже когда они разводили огонь.

Зато Варя подходила к людям все реже. Мамонты к ней привыкли, что, наверное, означало принятие в стадо. Правда, стадо у мамонтов явление временное. Оно состоит из самостоятельных семейных групп, но ни одна из них больше не отворачивалась, не отвергала чужую. Кажется, Варя была почти счастлива. В отличие от Семена, который был уверен, что мамонтиху он потеряет. Он решил воспользоваться напоследок остатками своей власти и устроить «показательное выступление».

Полдня люди рубили ножами и пальмами ветки тальника и складывали их в большую груду. Потом Семен подвел к ней Варю и заставил есть. В данном случае нужды в этом никакой не было, но он хотел, чтобы другие увидели, что мамонтиха ест пищу, приготовленную ей людьми. Мамонты смотрели с интересом, но не понимали. Семен пошел к вожаку:

— «Мы дали ей еду».

— «Это бессмысленно».

— «Да — сейчас. Хочу, чтобы ты увидел и понял — так бывает».

— «Почему? Зачем?»

— «Впереди зима — холод и голод. Если детенышам станет совсем худо, приводи их туда, где живем мы. Убивать не будем. Дадим еду — хоть немного».

Мамонт не ответил ничего. Но и не возразил, не отказался. Возможно, впрочем, он просто не счел полученную информацию достойной внимания. Семен, однако, не сомневался, что в памяти вожака останется образ «своего», жующего ветки, нарубленные двуногими. Расчет был на то, что в случае длительной бескормицы вожак будет искать любой способ, чтоб облегчить положение «своих». Может быть, тогда он и воспользуется сделанным предложением.

«Насколько обещание выполнимо со стороны людей? — размышлял Семен. — На реке в районе поселка всевозможных зарослей хватает с избытком. Только мамонтам до них не добраться, разве что зимой, когда установится толстый и крепкий лед. Но кто будет его проверять? Значит, нужно рубить ветки и таскать их на берег. Впрочем, даже если все взрослые члены племени будут заниматься этим круглые сутки, вряд ли они смогут прокормить хотя бы одного взрослого мамонта. А вот молодняк… Если и не прокормить, то хотя бы поддержать кое-кого мы, наверное, сможем. Собственно говоря, это важно не столько для мамонтов, сколько для людей — как элемент служения священным животным. Затея с водой, к примеру, у руководства племени вызвала однозначное одобрение — в экспедиции вызвался участвовать сам Черный Бизон. Ее целесообразность даже не обсуждалась, поскольку идеологическая подоплека осталась прежней — не дать мамонтам покинуть Средний мир».


Снег пошел только через неделю. Выпало сразу сантиметров 10—15. Люди дождались конца снегопада и собрались уходить — их миссия была окончена. Им приходилось переезжать с места на место почти каждый день, так что сборы были совершенно обычными. Однако Варя что-то почувствовала — пришла и стала смотреть, как люди укладывают на нарту спальные мешки и палатку. Семен решил не устраивать сцены прощания. Он не хотел оказывать психологического давления на мамонтиху:

«Наверное, можно ей приказать, и она покорно пойдет вместе с нами. А потом начнет тосковать…»

Пятеро мужчин двинулись за нартой. Варя стояла и смотрела им вслед. Семен помахал ей ручкой. Значение этого жеста было ей неизвестно, и она осталась стоять на месте.

Часа через два-три она догнала их. Семен предвидел такое развитие событий и уговорил спутников не проявлять эмоций по этому поводу. Варя почти плакала, если мамонт может плакать. Семен чувствовал, что противоречивые желания просто разрывают ее на части, что она мучительно хочет, чтоб ей приказали, чего-то от нее потребовали — она с удовольствием подчинится, с радостью все выполнит, но… Но люди молчали, и Варя в конце концов остановилась. И стояла, пока маленький караван не скрылся из виду. Потом повернулась и пошла обратно к «своим». Семен вздохнул — облегченно и горестно.

Что в тот день происходило в большой лохматой голове молодой мамонтихи, для всех осталось тайной. Когда люди остановились на ночлег, она вновь догнала их. И больше уже не уходила — ее выбор был сделан. Если и не навсегда, то надолго.

Загрузка...