Казачонок 1861. Том 5

Глава 8 Последний рывок

Афанасьев долго смотрел на меня задумчивым взглядом, потом потер затылок и снова вернулся к разговору.

— Издалека начну, но для понимания это важно. Знаешь ли ты, Гриша, кто такие колонновожатые?

— Ну, это те, кто проведением войска ведают вроде как, — ответил я.

— Угу, так оно и есть, — кивнул штабс-капитан. — В Московском университете, кажись, лет пятьдесят назад один студент, Михаил Николаевич Муравьев, ныне министр государственных имуществ. Так вот, будучи студентом, он создал Общество математических наук. Председателем стал его батюшка, генерал в отставке Николай Николаевич Муравьев — это который Амурский, может, слыхал.

— Ага, — кивнул я, пока, не понимая, к чему ведет Андрей Павлович.

— Вот. Муравьев-Амурский на себя взял преподавание наук применительно к квартирмейстерской части. И это заведение для колонновожатых по большому счету и стало предвестником создания в Империи Академии Генерального штаба. Потом, в двадцать пятом, после декабря, там еще немало переделали, но суть осталась.

— Не пойму пока ни капли, Андрей Павлович, к чему вы мне про седую старину рассказываете.

— Ну, молодой человек, не такая уж она и седая, как кажется! — улыбнулся он. — А историю отечества своего знать надобно в первую очередь.

Он отпил из кружки и продолжил:

— Так вот, сами колонновожатые были и раньше, еще до Муравьева. И подчинялись всегда квартирмейстерской части. Сейчас я, ко второй квартирмейстерской части и приписан, то есть на службе там состою. А самое интересное в этом думаешь что?

Я пожал плечами.

— А то, что на службу колонновожатыми принимались подростки от двенадцати до восемнадцати лет. Они, конечно, сначала обучение проходили, да еще и дворянское происхождение иметь должны были. Ну и по результатам того обучения уже в офицеры могли выйти.

Он выдержал паузу.

— И мысль у меня теперь закралась — одно дело провернуть. И тебе сейчас польза будет, и для будущей службы только на благо пойдет.

Я уставился на него, уже начинал догадываться, куда он заворачивает.

— Так вот, предлагаю я сделать тебя и этот «отряд» мальчишек, которых ты набрать хочешь, колонновожатыми. Ну, по бумагам, — сказал он. — Вы при этом будете учиться военному делу. Тут я лезть не стану — гляжу, ты и сам уже некоторых поучить сможешь. Афишировать нашу связь со второй квартирмейстерской частью не будем. Я договорюсь либо в штабе Войска в Ставрополе, либо в штабе вашего полка в Пятигорске.

Он снова приложился к кружке и, поставив ее, продолжил:

— Вы как бы просто занимаетесь, военному делу учитесь. А по факту иногда я смогу вполне официально ваш отряд к своим делам привлекать — как колонновожатых. Понимаешь, я за последние полгода раз десять думал, как бы мне такого смышленого мальца не упустить, да как бы тебя, лихого, система жерновами своими не перемолола. Вон далеко ходить не надо — сегодня ты с этим болваном Васечкиным сцепился. И не появись я да не разберись, в чем дело, могло бы все худо повернуться. Ладно, здесь, в станице, казачонка молодого в обиду не дали бы, — он поднял вверх палец, — а если, где в городе…

— Угу. Тогда пришлось бы вперед ногами выносить и Васечкина, и всех, кто за болвана того вступиться решит, — ухмыльнулся я.

— Да черт с ним, с Васечкиным. Понимаешь, тебе после такого только бежать и скрываться бы осталось — вот что. Очень уж у нас многое так устроено: порой хорошо, а порой… — он замолчал, подыскивая слово.

— Через заднее место? — подсказал я.

Афанасьев опять расхохотался.

Смеялся он тихо, но от души. Мне от этого почему-то сразу легче стало, напряжение потихоньку отпускало мою беспокойную голову.

Потом Андрей Павлович вытер ладонью усы, посерьезнел и кивнул на свечу.

— Ну, давай по делу.

Мы проговорили еще почти два часа.

Свеча почти оплыла. Снизу доносился голос урядника Самсонова и иногда — офицеров. Видно было, они бурно что-то обсуждают.

Андрей Павлович разложил мне свой план по-простому, в мелких деталях. Если посмотреть на его идею со стороны и не вдаваться в бюрократические хитросплетения да бумагомарательство, выходило вот что: он вполне официально — но при этом тайно — получал в моем лице и в будущем небольшом отряде боевую команду, способную решать сложные, нестандартные задачи.

Там, где он сейчас буксует при отсутствии силовой поддержки, ну или, скажем так, «толковой» силовой поддержки, в будущем он сможет работать куда эффективнее.

Для меня это, во-первых, легализация моей деятельности, во-вторых, хороший задел для будущей службы в войске. Ну и главное — прикрытие от всевозможных нападок сильных мира сего.

Ведь тот же Рубанский не угомонится, как пить дать. А если угомонить его, как Жирновского, — может всплыть следующий. А сколько таких графьев надо вырезать, чтобы до главного гада добраться — мне неведомо, да и неизвестно, узнаю ли я когда-нибудь, кто он на самом деле.

Про случай с Васечкиным и говорить нечего — показательный. Прав Андрей Павлович: вот такой задира может мне жизнь крепко поломать, когда без ушей останется. А тот же граф еще и подсылов по такой части прислать не преминет. А тут, если я буду на службе, какая-никакая защита от таких болванов, да и от серьезных людей у меня будет.

Про Настю тоже поговорили. Мы оба понимали: граф или его прихлебатели вроде Шнайдера скоро найдут «новое Колесо» взамен выбывшего. Андрей Павлович подсказал, по мне, неплохой выход — я его еще раз десять обдумаю, по крайней мере до Пятигорска время для этого есть.

В дверь тихонько стукнули.

Мы оба замолчали.

— Гриша… ты здесь? — осторожно спросила Настя, будто боялась помешать.

— Входи, Настя, — сказал я.

Дверь приоткрылась, она вошла.

Только ступила на порог — увидела нас, свечу, табурет, мое усталое лицо, Афанасьева с перевязанной рукой, — и сразу смутилась.

— Ой… вы заняты… — спохватилась девушка.

Афанасьев махнул здоровой рукой, словно муху отгонял.

— Нет, Анастасия, не беспокойтесь. Мы с Григорием уже дела обсудили.

— Что теперь, Гриша, делать-то станем? — тихо спросила она.

— Жить, Настя, жить станем, — улыбнулся я. — Ты давай успокаивайся, все будет хорошо. Я в обиду тебя не дам. На Мишку этого варнака укорот нашелся, и еще сколько надо — укорочу, коли полезут. А сейчас — вечерять пойдем.

Настя выдохнула и чуть улыбнулась.

В этот момент в дверь протиснулась голова полового.

— Я это… — замялся он. — Баня готова… да, может, вечерять изволите?..

Я бы предпочел начать с бани, но брюхо было другого мнения — от мыслей о еде в нем уже заурчало.

Афанасьев ухмыльнулся:

— Сейчас спустимся. Накрывай на троих, — сказал он половому.

В харчевне стало спокойнее. Варнаков определили в холодную, что возле станичного правления находилась. Офицеры разошлись по углам, казаки, как доложил урядник Самсонов, выставлены караулить варнаков до дальнейших распоряжений.

— Ты, Егор Кузьмич, ступай, — сказал уряднику Андрей Павлович. — Оставь из своей пятерки двоих на карауле, остальных по домам распусти. Только пусть каждые три-четыре часа товарищей сменяют. Как часто — сам реши. Главное — чтобы ни на минуту эти варнаки без пригляда не оставались.

— Будет сделано, ваш бродь, — лихо подкрутил ус Кузьмич и пошел приказ выполнять.

Половой принес на стол горячее.

Щи — кислые, густые, с крупными кусками мяса, от мисок шел пар. Потом — каша со шкварками, хлеб, соленья. В общем, попотчевали нас знатно.

За столом мы говорили о разном, но к нашим делам больше не возвращались. Андрей Палыч справлялся о станице, об атамане Строеве, о моем сапсане. Казалось, его интересует все, даже мелкие подробности моей жизни.

Он попросил, чтобы я подробно рассказал, как повязал «ряженых купцов», что по приказу Рочевского и Шнайдера решили силой меня брать.

Мы поели нормально, не торопясь. Настя тоже постепенно успокаивалась. Когда за столом у нас проскакивали шутки, она уже вполне искренне улыбалась.

— Настя, — сказал я. — Там ведь банька поспела. Ты пойди первая ополоснись. А то сколько уж в дороге, да и до дому путь не близкий — грех отказываться. А потом уж я схожу, тоже погреться хочу хорошенько.

Настя немного зарделась.

— Я… быстро. Ополоснусь — и назад.

— Беги уже, — улыбнулся Афанасьев.

Настя кивнула и ушла. Я даже не заметил, как за чаем и разговорами с Андреем Павловичем время пролетело.

Вернувшись, она уже выглядела иначе. Щеки зарумянились, взгляд стал ясным — видно было, как баня смыла с нее не только усталость, но и часть нервного напряжения последних дней.

— Спасибо… — поблагодарила она, глядя мне в глаза, и поднялась к себе.

— Ну что ж, можно и самому погреться, испытать, так сказать, местный парок, а? — встал я, потянувшись.

Взгляд мой был направлен на полового, который как раз убирал со стола кружки. Поняв, что речь о бане, он слегка поежился. Не знаю, чего он больше опасался — моей оплеухи или того, что я без раздумий в Колесо палить сегодня стал.

— Ты, мил-человек, Сидор, кажись?

Он кивнул.

— Ты, Сидор, меня не пужайся, — улыбнулся я. — Гляди, ты какой высокий, а я маленький. Это мне тебя пужаться положено. А за тычок тот по голове прости уж. То не со зла было, а для скорости — больно уж ты в ступор впал, когда здесь все завертелось.

Сидор глубоко вздохнул, почесал затылок и широко улыбнулся. Видно было, что ему приятно — не зазнался казачонок, по-простому говорит и даже извинился.

Мы с Андреем Павловичем вышли на улицу, снег под ногами поскрипывал. Подморозило. Скорее бы уже весна… Было бы здорово, если бы еще и хлябей по дорогам не было, но тут уж не попишешь.

Баньку можно было найти по запаху: дыма, недавно колотых дров и дубовых веников на снегу.

Я с удовольствием вдохнул этот запах — в нем было что-то доброе, домашнее. Прикрыл на миг глаза — и будто оказался возле нашей баньки в Волынской.

Вон дед чинит Машке куклу, вон Аленка белье в бадейке выжимает, вон Аслан пристроился на чурбаке и сбрую Ласточки чинит, а высоко-высоко в небе летит мой боевой товарищ.

От этого видения мне так легко и хорошо стало, что и словами не передать.

Внутри махонького предбанника было тесновато. На деревянном полу лежал домотканый половичок. Я встал на него босыми ногами, стянув сапоги и чесанки.

Я оглянулся на Афанасьева, который тоже раздевался перед заходом.

— Только вы это, Андрей Палыч, осторожнее, — показал я на перевязанную руку. — Лишний раз сильно не грейте, ради Бога.

— Вижу, Гриша, — хмыкнул он. — Забота от тебя, как от старого фельдфебеля прет.

Раненую руку он придерживал, повязку мы сняли — проверить, не течет ли кровь.

— Да на вас, как на собаке, заживает, господин штабс-капитан, — удивился я.

— Иди уже, собаковед, — засмеялся он и отвесил мне легкий шуточный подзатыльник.

Банька топилась по-черному. Дымохода в привычном виде не было, стены и потолок — черные, в саже.

Мы шагнули в парную, горячий влажный воздух сразу ударил по лицу. Я плеснул воды на камни — пар наполнил баню, по стенам потекли темные капли.

Я сел, дышал размеренно. Ребра еще помнили удар Дубины, но, кажется, регенерация опять ускорила заживление — боль заметно стихла, особенно сейчас в бане. Афанасьев устроился рядом на полоке, придерживая руку.

О делах мы больше не говорили — будто сами собой договорились: пока пар, пока тепло — никакой службы. Видно, оба знатно вымотались. Я вот всего полгода в этой грязи, а Андрей Павлович уже по уши в ней давным-давно, и ни конца ей, ни края не видать.

Вдруг он начал рассказывать про свое детство.

Как его наукам начали учить, как он рвался доказать взрослым, что не хуже их, а за дерзость частенько затрещины получал — бывало, и пороли. Говорил спокойно, без жалости к себе, даже с какой-то ностальгией, вспоминая беззаботное время, когда главной проблемой были только следы от вицы на заднице.

— Ты, Гришка, сейчас ровно на том месте, где некоторые ломаются, а иные идут вперед, несмотря ни на что, — сказал он. — Сломаешься ты под напором проблем, что на твою головушку свалились, или сильнее станешь — уже только от тебя зависит. И тут никто тебе по-настоящему не помощник. Поддержка — да, важна, очень. Но главная ответственность все равно на тебе.

— Нас еб… а мы крепчаем, — проговорил я тихо, как-то на автомате.

— Как ты сказал? Крепчаем? — переспросил Афанасьев, и в очередной раз за день разразился громким хохотом, так что через некоторое время дверь приоткрылась, и показалась голова Сидора.

Мы тут же велели ему кваску холодного принести.

— Как прикажете… — пробормотал он. — И чай… еще могу… — добавил, уже удаляясь, не дожидаясь ответа.

Скоро мы вышли в предбанник, сели на лавку. Я приложился к кружке кваса — ядреный, холодный, после баньки казался самым божественным напитком на земле.

Сидор еще дважды заглядывал. Притащил чайник и свежие булочки — теплые, только из печи. Мы с Афанасьевым их споро слопали, будто сутки не жравши.

Андрея Павловича мы в Старомарьевской и оставили. Он занялся обработкой Мишки Колеса. Видя мой настрой, даже не стал просить меня участвовать в допросе — морда этого варнака у меня и так оскомину набила.

Сначала он, думаю, их тут поспрошает как следует, а потом уж, в сопровождении казаков, что выделил атаман Старомарьевской, двинет в Ставрополь. Попробует взять Шнайдера. Но и я, и сам штабс-капитан понимали: скорее всего этот ученый-историк для нас исчезнет. Или Рубанский отправит его в другую губернию, а может и за кордон, или, чего доброго, кормить рыб в Ташле. Проруби в той реке в феврале еще не перевелись.

На прощание мы пожали друг другу руки, он по-дружески, даже по-отцовски обнял меня, похлопав по спине.

— Береги себя, Гришка. Дел у нас с тобой выше крыши, — улыбнулся он напоследок, дождался, пока наш возок тронется, развернулся и пошел к уряднику — распоряжения отдавать.

А мы с Настей двинули в путь.

Дорога наша продолжалась. Проехали уже и Старую Падину, и Александрийскую — глядишь, скоро и до Георгиевска доберемся.

Останавливались с Настей теперь не в поле, а на постоялых дворах — за день умудрялись преодолевать полный дневной переход.

Честно говоря, меня эта тряска уже вымотала.

Я смотрел на дорогу, на снежную колею, на редкие кусты, торчащие из сугробов, и ловил себя на одном простом желании: чтобы этот путь наконец подошел к концу. Хотелось в Волынскую — чтобы Аслан веничком по спине прошелся в нашей баньке, дедово бурчание послушать, да с Машенькой потетешкаться.

С Настей говорили о разном. Она рассказывала о своем детстве, вздыхая, когда в ее историях всплывал ныне покойный батюшка. О том, что произошло, и о возможной опасности мы старались не говорить — достаточно уже было сказано.

Иногда останавливались и на ямских станциях — чайку горячего выпить да кости размять, но чаще мимо проезжали, стараясь за световой день добраться от одной станицы до другой.

Хотя Насте я и сказал немного расслабиться, сам держался настороже. В моменты предполагаемой опасности на дороге — особенно на поворотах, возле перелесков, на подъемах да спусках — каждый раз вспоминал, чего мне сейчас больше всего не хватает.

А именно — моего пернатого разведчика, который там, в Волынской, в себя приходит под присмотром одной неугомонной егозы.

Утром, 27 февраля 1861 года, мы выехали из Георгиевска.

Ночевали на постоялом дворе в станице Георгиевской, а не в самом городе. Там я уже бывал, знакомо все еще с лета. До Пятигорска оставался один дневной рывок. Можно сказать, рукой подать — вот только тревожное чувство с самого утра не покидало.

Ветер разыгрался противный: вроде не шибко холодно, но даже в варежках руки деревенеют, когда долго держишь вожжи в одном положении. Благо хоть не снег с дождем — и то хлеб. Уже зарекся я на любые путешествия в распутицу: до тех пор, пока дороги не просохнут.

Звездочка уже привыкла размеренно бежать за возком. Думаю, она была бы и рада меня везти, но так для нее проще, и кобыла особо не выделывалась. Разве что на каждой остановке норовила прижаться мордой — да что поделать, животина ласки требует. Когда под седлом идет, связи с хозяином ей за день хватает, а тут, вроде как, порознь движемся.

Настя сидела рядом, кутаясь в шаль, что я ей в Александрийской прикупил. Мы там на станичный базар заходили и чутка приодели девушку: до того у нее вещей было раз-два и обчелся. Теперь хоть не оборванкой домой вернется, а вполне себе. Да и на постоялые дворы Настасья теперь куда увереннее заходила, не то, что в первый раз, в драной шубейке, что я у Шунько прихватил.

В такой мороз мы почти не разговаривали. Тут как: рот часто отрывать станешь — верст за десять горло так продуть может, что потом лечить замаешься.

Мы отъехали от города на несколько верст, и я притормозил. Возок начал сбавлять ход, полозья жалобно заскрипели.

— Гриша… что случилось? — насторожилась Настя.

Я кивнул в сторону пригорка у тракта, где виднелся деревянный крест. Летом, подумалось, надо будет его сменить, новый поставить.

— Здесь батюшка мой похоронен, — просто сказал я. — Летом этим тут на нас «деловые» выскочили и пальнули без разговоров. Я уж тебе сказывал о том.

Настя прижала ладонь к губам.

— Вылезай, ноги разомни, — добавил я. — Я недолго.

Ветер задувал, было зябко, хоть я и был в башлыке.

Я подошел к кресту, попробовал выправить — куда там. Земля смерзлась в одну глыбу. Лучше не трогать — летом уж точно сменю, да и лавочку поставлю. Глядишь, какой путник отдохнет тут да батюшку добрым словом помянет.

Снял папаху, вздохнул, осенил себя крестным знамением.

— Отче наш… — прошептал и молитву до конца дочитал, как умел. — Упокой, Господи, душу чада Твоего, казака Матвея…

К горлу подкатил ком. Я вдруг подумал, насколько бы иначе сложилась моя нынешняя жизнь, будь жив Матвей Игнатьевич Прохоров. Но увы — судьба такая.

— Прости, батя, я мимоходом проведать заехал, — тихо сказал я. — Скоро уж до дому доберусь. Дед Игнат там, небось, нагайку уже готовит, чтоб отходить меня беспокойного, — я улыбнулся.

За спиной послышался тихий всхлип.

Настя стояла шагах в трех, ближе не подходила, будто боялась вмешиваться в мой разговор с батей. Глаза у нее блестели, слезы катились, и она их не стеснялась — прекрасно понимает, что это такое.

Она перекрестилась и тихо что-то прошептала. От этого на душе у меня стало теплее.

Я поправил папаху, еще раз огляделся и кивнул в сторону могилы, будто прощаясь.

— Пойдем, Настенька.

Мы вернулись к возку. Я помог ей усесться, взял вожжи.

Дорога дальше шла более ровная и покладистая. Степь кругом, редкие кусты, извилистый тракт. Казалось, все хорошо, особенно после того, как выговорился у могилы отца. Но чуйка, что еще при выезде из Георгиевска подала сигнал, снова дала о себе знать.

Примерно час мы ехали спокойно, а потом на горизонте показались люди.

Сначала — как темные точки, затем я уже разглядел отблески металла в их руках.

На дороге стоял небольшой караул: двое верхом, еще двое пешие. Поперек тракта — воз, поставленный боком, так что с ходу не объедешь.

Я выругался про себя.

На разбойников с первого взгляда не похоже. Вспомнились мне ряженые, которых я в начале января встретил по пути из Волынской в Пятигорск, но эти, по первым ощущениям, на таких не походили.

— Это… нас ждут? — насторожилась Настя.

— Пока не знаю, — ответил я, не сводя глаз с дороги. — Может, просто проверяют, а может, кого ищут.

Разворачиваться сейчас — глупость. Да и место не особо подходящее. Если это представители власти, проблем быть не должно: на оружие у меня бумага из канцелярии есть, запрещенного ничего с собой не везем.

Пока я думал, караульный уже начал махать руками:

— Эй! Двигай сюда, давай!

Я был напряжен до предела, готовясь на всякий случай к худшему. И тут мне что-то до боли знакомое померещилось… или нет?..

Я поднял голову и увидел маленькую темную точку, которая с приличной скоростью приближалась к нам. Через пару мгновений я его уже узнал.

— Хан… — выдохнул я, сам не веря своим глазам.

Подлетев поближе, он завис на секунду в воздухе, захлопал крыльями так, что мерин испугано дернул возок. Рот мой растянулся в радостной улыбке до самых ушей.

Хан вцепился когтями в облучок рядом со мной. На душе потеплело. Мой боевой товарищ снова рядом со мной.

— Эй, оглох, что ли⁈ — донеслось с дороги. — Двигай сюда, сказано!