Казачонок 1861. Том 5

Глава 10 Добрые вести

Мы двигались на двух груженных возках. И надо сказать, это были далеко не все вещи, что предстояло перевезти в Волынскую. Решили пока загрузить то, что сразу поместилось, и необходимое в первую очередь, а остальное оставить на потом.

Десятилетний Ванька крутил по сторонам головой, ему все было интересно. Он непрестанно сыпал вопросами, хотя поначалу скромно себя вел. Я и не думал, что бывают почемучки почище нашей Машки. Уже представляю, что будет, когда они встретятся. Ух… Мне уже сейчас не по себе от того, что тогда начнется.

Ехали мы из Пятигорска в Волынскую. Два дня провели в городе, и я, признаться честно, умотался почище, чем за время пути. Но усталость была не от ожидания выстрела из-за каждого куста или предчувствия погони, а от бесконечного решения хозяйственных задач: разговоров, уговоров, пояснений, объяснений и разъяснений, растудыть его в качель!

Сперва за меня взялся Клюев, начав, как обычно, пропесочивать. Я много нового о себе узнал в ту ночь. И каких только эпитетов этот, казалось бы, взрослый и степенный казак не высыпал на мою и без того умаявшуюся голову.

Благо атаман и сам ночью спать предпочитал. А то, зайди я к нему с повинной поутру, разнос не закончился бы, пока атаман вечерять не собрался. Но в итоге он махнул рукой и, забрав возок с варнаками, направился в правление.

Дуняшу казаки сразу на другом возке повезли в Пятигорск — благо до их дома ехать было не больше двадцати минут. Мы скомканно попрощались — девчонка еще толком в себя не пришла — и проводили удаляющуюся купеческую дочку.

Дальше пришло время решать с Настей. Сначала я думал остановиться на ночь на постоялом дворе у Михалыча, а поутру уже ехать к Тетеревым домой, но она сразу вскинулась:

— Гриша, ты чего? — сказала она. — Маменька там, небось, за две седмицы уже с ног сбилась, и попрощалась поди. Я ж на ярмарке пропала, когда вся эта замятня завертелась. А там и погибшие были, тебе ли не знать того! — упрямо уставилась на меня.

— Всё, всё! — поднял я ладони вверх, улыбаясь.

В общем, я и сдался под напором беспощадного и спонтанно организованного бабьего бунта. Отвез Настю домой, да и сам у них на ночь остался — не отпустили меня никуда.

Матушка дверь испуганно отворила, держа масляную лампу. Узнать её было тяжело: темно, да и осунулась она знатно, на голове черный платок повязан.

Оказалось, что и правда, почитай уже простились с Настей, решив, что та пропала на ярмарке. Может, придавили в толпе, али еще чего пострашнее.

От всего этого она и натерпелась немало. Еще ведь не зажили душевные раны по погибшему мужу да старшему сыну, а тут — дочка пропала. И не на день, не на два, а на две седмицы.

Матушка Настина то глядела на неё, то крестилась, будто не веря, что это не сон.

— Настя… Господи… — выдохнула она наконец и будто осела, шагнув навстречу дочери.

А потом словно воспряла и кинулась обнимать. Настя тоже разрыдалась — сначала тихо, потом уже в голос, будто малая. Ванька стоял рядом, вытянув шею, хлопал глазами и шмыгал носом, в итоге тоже присоединился к мамке с сестрой.

— Маменька… — Настя задыхалась. — Я… я тут… я…

— Где ты была⁈ — вырвалось у матери сквозь слезы. — Где ты… дочка…

Настя глянула на меня. Мы по дороге сговорились: не говорить лишнего про то, что послужило истинной причиной похищения.

— Замятня на ярмарке была… — выдавила она. — Я… Похитили меня, в Ставрополь свезли, а там… Там уже Гриша спас. Вот добирались все это время обратно. Почитай все две недели в дороге, то туда, то обратно, — вздохнула Настя.

Я шагнул вперед.

— Главное — жива и теперь дома, — сказал я. — Остальное потом приложится. Ночь на дворе. Я, пожалуй, пойду к Степану Михайловичу, а к вам завтра с утреца загляну. Поговорить есть о чем, — вздохнул я.

— Спаси Христос, Григорий… — прошептала она.

И тут же опомнилась:

— Боже ж ты мой, чего это мы в сенях-то! Ну-ка, какой Степан Михайлович, куда это ты на ночь глядя собрался, Григорий? Ничего не знаю, проходи, место найдем. А утро вечера мудренее.

— Гриша, — тихо сказала Настя. — Останься… ночь уже…

Татьяна Дмитриевна будто только этого и ждала.

— Ишь ты, на постоялый двор собрался! — сказала она, и впервые в голосе мелькнули живые эмоции хозяйки дома. — Да куда ж ты, паря, в ночь? Садись. На, поешь хоть с дороги.

Я попробовал было отказаться, но меня даже слушать не стали. На столе появилась миска с постной кашей и кружка воды.

— Чаю только нет, — виновато сказала Татьяна Дмитриевна.

— У меня имеется чутка, — ответил я и полез в рюкзак, доставая мешочек.

Меня уложили на топчан в углу. С него согнали Ваньку, отправив на полати.

— Там тепло, — сказала мать, подтыкая ему под бок старую подушку. — Только не ворочайся, а то грохнешься.

— Не грохнусь! — гордо заявил Ванька и с видом победителя поглядывал сверху вниз.

Я наконец смог вытянуть натруженные ноги, просто лежал, глядел в потолок и слушал, как потрескивают дрова в печи.

Вдруг вспомнил: в прошлой жизни у нас в деревне в детстве тоже полати были, почти под самым потолком. Спал я на них всего несколько раз. Маленького боялись класть, а уж когда подрос, других мест хватало. Ощущение — как на третьей полке в поезде едешь: вроде и лежишь, а голова почти в потолок упирается. Расстояние там было всего с полметра.

Обычно там отец лук раскладывал сушиться. Да еще зелёные помидоры в валенки пихали — чтобы доходили и краснели. Тепло почти всегда от печи, да и солнечные лучи туда считай не добираются. Не заметил, как провалился в сон.

А утром меня разбудил запах каши и аромат свежезаваренного чаю.

Разговор с Татьяной Дмитриевной в тот день вышел долгим и довольно утомительным. Настя только успевала мне чаю подливать. Ванька крутился неподалеку, пытаясь понять, о чем мы таком важном толкуем, у него совета не спросив.

Я объяснил, что Насте, а значит и всей её семье теперь угрожает опасность. И шанс тому немалый. Здесь, в Пятигорске, я защитить их не смогу никак. Поэтому и предложил Тетеревым перебраться в Волынскую.

Там можно будет подумать, лавку какую открыть. Тем более знаний у Татьяны Дмитриевны хватает, да и Настя, дочка видного купца, в своё время у батюшки рядом крутилась, опыта набралась.

Еще был один вариант, о котором я рассказал Татьяне Дмитриевне. Речь шла о наших садах с яблоками и моей задумке заняться их переработкой. Там, как ни крути, хлопот немало будет, да и пригляд нужен, а мне с моими планами обеспечить его будет тяжело. Особенно после последних договоренностей с Андреем Павловичем — чую, времени на хозяйство и вовсе не останется.

А так я предлагал Татьяне Дмитриевне заняться этим делом: пастилу, значит, делать на продажу из наших яблок, да контролировать выгонку спирта и изготовление разных настоек. Процесс трудоемкий, учиться ему еще и учиться. Я и сам его только по верхам понимаю, и чую — напрячься придется знатно.

Сказать, что она была в восторге от таких перемен, нельзя. Но и резкого отказа я не получил. Да и, собственно, не держало их в Пятигорске ничего, кроме дома да работы прачкой. Опостылела и самой Татьяне Дмитриевне такая жизнь. Вон даже не знала, как дочке на приданое собрать, а ей, между прочим, уже замуж пора, по словам матери.

В итоге я её уговорил. Дом решили пока просто сдать. Сейчас не сезон для отдыхающих, но военному ведомству офицерам частенько жилья не хватает, так что сдали сразу до лета. А там решили проведать Пятигорск, ну и продлить договор или что-то поменять.

Часть вещей мы оставили у Михалыча в Горячеводской. Но два возка загрузили знатно. Второй, кстати, мне Клюев вернул как трофей, да еще за поимку варнаков премию обещал в скором времени выправить.

Вот мы эти два возка и нагрузили. Настя сидела на облучке того, что мы в Ставрополе у извозчика Елисея прикупили, а я — на втором, трофейном.

Выехали мы из Пятигорска второго марта 1861 года.

День выдался солнечный, и на душе было как-то легко и спокойно. Я, конечно, понимал, что взвалил на себя очередную ношу в виде целого семейства Тетеревых, но поделать с собой ничего не мог. Не буду больше глядеть влюблённо на Настю — не оттого, что самому не хочется, а просто не гоже девке жизнь портить. Еще влюбится в малолетку, не дай Бог согрешим, а там… Даже думать не хочу.

Надо поскорее замуж её выдать за человека хорошего, ну и помочь. А там, глядишь, со временем вместо любимой девицы обрету в ней хорошего друга, ради которого и горы свернуть не грех.

А гормоны… Ну, дык дело понятное, от них никуда не денешься. Не будь у меня сознания Алексея Прохорова из двадцать первого века, я бы, небось, еще тогда в палатке согрешил.

Я слушал неумолкающего Ваньку, поглядывал по сторонам, прикидывая, что через день-два дорогу развезет. И мы вот прям успели тютелька в тютельку. А потом на какое-то время эта дорога станет одним мучением. Как-никак март уже на носу.

Мерин сопел, Звездочка, что теперь бежала слева от моего облучка, фыркала, а я время от времени оборачивался назад, поглядывая, как там Настя справляется, да останавливался проверить, всё ли у них с Татьяной Дмитриевной путём идет.

Но, к моему удивлению, девушка освоилась и, похоже, даже какое-то удовольствие стала получать от управления возком.

Я уже стал присматривать место для стоянки и в итоге выбрал знакомую небольшую ложбинку рядом с перелеском. Эх, когда листочки на деревьях появятся, явно повеселее будет, но что уж теперь. Радует, что ждать осталось недолго.

Спустили возки в ложбинку и поставили так, чтобы ветер сильно не задувал. Ванька всё крутился подле меня, пытаясь во всем помочь и всему научиться: и палатку ставить, и печку в ней раскочегаривать. Еще мы с ним коней распрягли да обиходили, потом овса насыпали, да укрыли попоной и старыми шкурами.

Повечеряли приготовленным на костре кулешом с мясом, которое я в Пятигорске в дорогу взял. Надоело одним вяленым питаться — прикупил кусок баранины на базаре.

Семейство Тетеревых расположилось в палатке, в тепле, а я устроился возле костра караулить. Укрылся буркой почти с головой, так что караульный из меня в эту ночь был так себе.

Хорошо, что со мной мой бдительный сокол: Хан, ежели что почует, меня в тот же миг подымет. Но, к счастью, никто нас так и не потревожил. Видимо, у всего на свете есть предел. Надеюсь, предел неприятностей, что сыплются на меня словно из рога изобилия, наконец настал.

Утром тронулись рано, а я, поднявшись первым, начал этот день с кофе. Не каждый день удается так взбодриться, и оттого напиток сей доставляет массу удовольствия.

За ночь грязь на тракте успела схватиться коркой, ехать стало немного полегче, и мы довольно бодро покатили в родную для меня станицу.

Чуток перевалило за полдень, и мы наконец добрались до Волынской. Какая-то щенячья радость предвкушения встречи с родными охватила меня. Соскучился, что уж говорить.

И как бы я ни пытался строить из себя взрослого и самостоятельного казака, в тот момент мне захотелось просто соскочить с облучка и, сверкая пятками, домчаться до дома, возможно даже с улюлюканием.

Собаки подняли лай сразу. То тут, то там из-за плетней высовывались лица кумушек. Я поздоровался со встреченными стариками, что-то бурно обсуждающими на перекрестке двух основных станичных улиц.

У нашего двора меня первой заметила Маша. Она с подружками носилась, видно, неподалеку от дома. Сорвалась с места, как мне показалось, даже с пробуксовкой — валенки проскальзывали по наледи на тропке.

— Гри-и-иша! — крикнула она и, не дав мне слезть и даже толком остановить возок, вскарабкалась ко мне на облучок и обняла.

— Дра-ту-те, — повернулась она к изумившемуся Ваньке.

— Здравствуйте, — неуверенно сказал малец.

Я расхохотался от этой сцены.

— Знакомься, Машенька, это Ваня. Ваня, это Маша, — представил я.

В ответ она учтиво поклонилась, впрямь как на приеме в каком-нибудь дворянском собрании. И где только увидала, егоза.

— Я тебя ждала, скуча-ла… — протянула она и снова давай обниматься.

Я всё это время тихо подводил лошадку к воротам и уже остановил возок возле них. Калитка распахнулась, и из неё вышла Алена.

— Живой… Слава тебе, Господи, — выдохнула она.

Я подошел и обнял названную сестренку.

— Живой, живой! Как же я без вас, — улыбнулся я, чмокнув её в щеку.

Аслан стоял чуть поодаль, у сарая, и тоже поспешил встречать. Мы обнялись, он перекрестился и широко улыбнулся.

Дед вышел на крыльцо, поправляя усы. Оглядел меня, второй возок и гостей и приподнял правую седую бровь.

— Здорово дневал, дедушка! — подошел я к нему, крепко обнимая.

— Слава Богу, не успели еще сесть. Видать, тебя поджидала Аленка, на стол всё не собирала, — улыбнулся он. — Как оно?

— Непросто, но со всем, кажись, решил. Расскажу всё, там много о чём рассказывать, деда. Гости у нас, — вздохнул я.

Дед еще раз глянул на возки и на Настю с Татьяной Дмитриевной, которых уже принялась приглашать Алена. Ванька стоял рядом с Машенькой, девочка сразу взяла его за руку и начинала тянуть — больно ей хотелось показать, как тут у неё всё устроено. Картина умилительная.

Аслан стал прикидывать, как на двор еще два возка загнать, и, по всему выходило, что никак не выйдет. Да и лошадей всех мы тоже не разместим. Получалось, у нас Ласточка с Мерлином тут уже обитали, а теперь вот еще один мерин, что нас из Ставрополя довез, да Звездочка и кобыла, которая от варнаков досталась.

В общем, почесав затылок, я понял, что такой табун нам ни к чему, но пристраивать бесхозных животных решил попозже. А пока, увидев, как ко мне бежит наш сосед, теперь настоящий богатырь Проня Бурсак, я улыбнулся и, поздоровавшись, тут же сбагрил ему последний трофейный возок вместе с лошадкой. Пока пусть у них на дворе постоит, а там видно будет.

— Ну, заходите, что ли, — позвал я всех в дом.

Алена сразу взяла Татьяну Дмитриевну под локоть и повела к крыльцу:

— Проходите, сейчас дневать сядем. Да и согреться надо вам с дороги-то.

Татьяна Дмитриевна, да и Настя шли немного неуверенно, чувствовали неловкость. Один Ванька Тетерев с нашей Машкой быстро общий язык нашел и уже убегал от неё, прыгая в сторону бани.

— Ва-ня, Ва-ня, постой! — раздался голосок запыхавшейся егозы, которая никак не могла поспеть за своим новым старшим другом.

Татьяна Дмитриевна хотела было одернуть сына, но Алена расхохоталась, глядя на дочку, и та тоже махнула рукой.

Вещи занесли в дом. Аленка стала метать на стол, дед уселся на лавку и набивал свою трубку. Уже скоро дом наполнил аромат табака. Эх, не хватало мне этого запаха в дороге, как и регулярного дедова бурчания.

Настя и Татьяна Дмитриевна пытались Аленке помочь, и та молодец — не отказывалась. Видно, что они далеко не белоручки и к труду привычные, особенно что касается домашнего хозяйства. А то, что в поле ранее не работали, так это, во-первых, дело наживное, а во-вторых, коли всё сложится, по-моему, особо и не придется. Ну разве что за своим огородом следить, но это, кажись, и у них в Пятигорске имелось — значит, и опыт есть.

— Ты, Ваня, гляди! — раздался Машкин голос, когда они подошли к столу. — Коли чего показать надо, то говори, я сразу расскажу. И с подружками тебя своими познакомлю, и с мальчишками. А еще я сама с горки катаюсь, а она знаешь какая больш-у-у-щая, — она так замахала руками, показывая размеры горки, что поскользнулась в мокрых валенках и повалилась на пол.

Все весело расхохотались, увидев эту импровизацию маленькой актрисы.

— Садитесь, гости дорогие. Сейчас поснедаем, потом будем с остальным разбираться, — командовала Аленка, ощутив себя хозяйкой в доме.

Я заметил, как она глянула на деда, а тот ей слегка подмигнул, улыбнувшись.

Все расселись — благо Мирон летом справил добрый стол и лавки к нему. За таким и еще человека три-четыре посадить можно.

Прочитали молитву перед обедом и застучали ложками. Были густые щи, а еще Аленка выставила на стол большую бадью холодца, который, оказывается, меня и дожидался на леднике уже пару дней. Был и ароматный круглик с рыбой — такие у сестренки особенно ладно выходят.

Когда принялись разливать по чашкам чай из самовара, что Аслан выставил на стол, дед взял слово:

— Ну, Гриша, расскажи-ко еще разок о гостях наших.

Я вдохнул поглубже.

— Это Татьяна Дмитриевна Тетерева, дочь её Настя и сын Ваня, — начал я. — Так уж вышло, что им в Пятигорске нынче опасно, коли они там останутся. В том и моя вина имеется. Поэтому я и предложил им попробовать в Волынской обосноваться, — глотнул я чаю и продолжил: — Чем заниматься станут — поглядим. Вон к атаману прямо сегодня сходить хочу. Для начала глядишь, какой курень свободный найдем. Хватает вымороченного имущества в станице после лета, — вздохнул я.

— У них дом добротный в Пятигорске остался, — добавил я, — так там на постой подпоручик встал. Какая-никакая, а копеечка Татьяне Дмитриевне от него приходить станет. Ну и здесь дело какое подыщем.

Дед слушал внимательно, крутя левой рукой ус, а правой теребя трубочку. Тетеревы немного смутились от моего рассказа, но я решил, что всё должно быть понятно и открыто. Так оно завсегда лучше.

Своих домашних я тоже еще раз представил гостям — мало ли, не запомнили али не расслышали, чтобы потом не приходилось лишний раз краснеть.

— Аслан, ты уж баньку-то затопи, — сказал я. — Гостям с дороги помыться надобно, да и я прямо мечтаю попариться хорошенько.

— Сделаю, Гриша, — улыбнулся Аслан.

— Я к Гавриле Трофимовичу сейчас схожу, Алена, — добавил я, — а ты, коли баня раньше поспеет, гостям всё покажи. Меня нечего дожидаться.

На том и порешили.

Я вышел во двор и вдохнул полной грудью свежего воздуха. Эх, здесь и дышится, кажется, по-другому. Оглядел наш двор с улыбкой, поправил папаху и двинул к атаману Строеву.

— Здорово дневали, Гаврила Трофимович! — широко улыбнулся я, глядя на атамана.

— Слава, слава Богу, Гриша! — в ответ улыбнулся он. — И где ж это тебя носило? Не ты там, случаем, в Пятигорске ярмарку на уши поставил? — поднял он бровь. — А то, вона, я намедни три десятка наших отправил по просьбе атамана Клюева.

— Ну… это, — потупил я взгляд. — Я просто мимо проходил. Вы же меня знаете.

Строев стукнул по столу кулаком и начал полноценный допрос, перемежая его вопросами о моих выкрутасах. Сначала по полочкам разобрали случившееся в Пятигорске, потом уж — в Ставрополе. Затем я поведал про нашу встречу с Андреем Павловичем в Старомарьевской и как мы Мишку Колесо с ним повязали.

Вот тут он и начал меня пытать.

Сначала спокойно: где, зачем, почему, откуда. Да по нескольку раз по одному и тому же проходился, будто матерый следак.

Почитай два битых часа он меня донимал расспросами да выговаривал по каждому поводу, где, по его мнению, я напортачил. Аж сам, кажись, вспотел.

Я уже устал отвечать, а он снова заводил свою шарманку — ровно как Клюев в Горячеводской той ночью. Только вместо «Степан Игнатьевич» тут был «Гаврила Трофимович», а смысл один и тот же.

Я слушал и вдруг тихо сказал:

— Дежавю.

Строев осёкся.

— Чаго?

— Дежавю, — повторил я. — Слово такое французское. Когда тебе мерещится, что какое-то событие с тобой уже происходило.

— И чего? — подозрительно спросил он.

Я пожал плечами.

— Так вы как меня песочить начали, у меня это дежавю и случилося.

— Как это? — не понял он.

— А мне показалось, что со мной такое было совсем недавно, — пояснил я. — Только в Горячеводской. И чихвостил меня тогда другой атаман — Степан Игнатьевич.

Я поднял бровь.

— Может, вы с ним, Гаврила Трофимович, сговорились, а? По очереди меня до белого каления доводить? Ну сказал же всё как есть, чего еще-то?

Он фыркнул и быстро спрятал улыбку.

— Шут гороховый… — буркнул он. — Добре и вправду хорош! — он приложился к кружке с чаем, что давно уже остыла. — Мне говаривали, ты опять кого-то привёз.

— Привёз, — вздохнул я. — Семью покойного ныне купца Тетерева. Как раз Анастасию Тетереву-то и увезли в Ставрополь, дабы меня захомутать. Да вот не вышло у супостатов ничего. Но оставлять их в Пятигорске опасно. И Афанасьев мне тоже рекомендовал забрать эту семью в Волынскую, — вздохнул я.

— Вот, коли дозволите, какой дом свободный им под аренду дать, то было бы хорошо. У них доход небольшой имеется от сдачи своего дома в Пятигорске. А к лету у меня есть идея пристроить их к своему яблочному саду. Планы у меня там по осени большие были, да чую, что сам их совсем не осилю.

Строев помолчал какое-то время, откинулся на спинку стула, сложил руки на животе. Посмотрел на меня внимательно.

— Крыша им нужна… — протянул я.

Он глубоко вздохнул.

— Завтра заходи вместе с ними, да и Аслана приводи. Ему ведь тоже надобно. Свадьбу-то с Аленой по весне справлять хотят?

— Угу, где-то так! — обрадовался я.

— Ну и добре. Ступай, Гриша! — сказал он мне, провожая задумчивым взглядом.

Я вышел от атамана и уже в который раз за сегодня выдохнул с облегчением. Кажись, вышло именно так, как я и распланировал. Гаврила Трофимович, думаю, слово свое сдержит, да и если надо — на казачьем кругу за Тетеревых выступит.

А это тоже дело немалое: всё-таки в станице живем, и уклад блюсти надо. Я шел, улыбаясь, по дороге к нашему дому, в котором сегодня переполоха добавилось, и представлял, как отреагирует семья Тетеревых и Аслан с Аленой на принесенные мною добрые вести.