Казачонок 1861. Том 5

Глава 6 Трое с сугроба

Наконец-то мы отъехали от Ставрополя на достаточное расстояние. Остается надеяться, что эти ублюдки на погоню не решатся. Но тут уж смотря, насколько им шашка моя потребна. С учетом того, на что они уже пошли, чтоб ею завладеть, шансы на погоню немалые.

Потому расслабляться ну никак нельзя. Больше всего меня беспокоили остановки. Со мной, по факту, едет девушка, и как на постоялых дворах к такой парочке отнесутся — не ясно. Да и если погоня будет, велика вероятность, что именно там нас и захомутают, да возвернут обратно. А бойню на виду у всех устраивать совсем не хочется.

Я ехал уже в своей казачьей справе и при оружии. Это от всяких дурней на дороге защита неплохая: нашего брата лучше лишний раз стороною обойдут, чем в бутылку полезут. Вот я этим и пользовался.

Из Ставрополя мы выехали еще засветло. Елисей вывел нас окольными улочками, а уже на тракте попрощались, и от того места верст пять отмахали без оглядки.

Дальше шли спокойнее. Возок то и дело потряхивало, мерин тянул исправно, а Звездочка шла сзади на поводу, фыркала, характер показывала.

Сначала дорога еще ничего была, а потом сильно хуже стала. То наледь, то колея глубокая — приходилось маневрировать, что скорости, понятно, не добавляло.

Я по привычке часто оглядывался, предполагая, что за нами вполне могут выехать. Хотя, надеюсь, сперва в городе искать станут. Я уж постарался, как мог, следы замести. И Елисей, думаю, языком чесать не станет, вроде дядька не похож на болтуна.

Очередной раз оглянувшись, вспомнил про Хана, который, скорее всего, сейчас в Волынской приходит в себя под чутким надзором Машки. Она уж ему спуска не даст. Я улыбнулся, представив, что к приезду увижу бройлера вместо поджарого сокола. Надеюсь, эта егоза не откормит его до таких кондиций, что к полетам Хан станет не пригодным.

Пока за нами никто не показывался. Но это ничего не значило. Шнайдер с Колесом не из тех, кто такой удар без ответа оставит. Да и самому Владимиру Арнольдовичу по шапке за провал прилетит нехило. Лишь бы вместо него Рубанский кого пошустрее не прислал. В том, что именно так и будет, я почти не сомневался — только надеялся, что этот аристократ и искатель древностей хоть чуть-чуть, но промедлит. И даст мне, наконец, вернуться в станицу.

Шашка моя им нужна до зубовного скрежета, и если решат, что в дороге меня взять проще, то так и сделают. А понять, куда я двинул, много ума не надо.

А я везу девчонку, и воевать вот так, подставляя и ее, ну совсем не хотелось. В одиночку я бы хоть в канаву ушел, хоть в лесок, хоть ночной переход дал. А с Настей так, скорее всего, не выйдет.

К тому времени, как солнце подошло к закату, мы, по моим прикидкам, от города верст пятнадцать уже отмахали. До Старомарьевской оставалось примерно половина дневного перехода, и туда мы никак не поспевали. Хотя заночевать в тепле и под крышей я бы не отказался.

Если преследователи и имеются, то, скорее всего, либо к утру за нами выдвинутся, либо сейчас уже позади нас верст на десять. И если так, то лучше нам в станицах по пути не останавливаться. Ведь проще всего разыскать именно на постоялых дворах. Когда я гнался за Шнайдером, в Александрийской информацию получил без труда. Эти супостаты явно не тупее меня будут.

Нас сразу приметят: пацан в казачьей справе да барышня рядом. Поговорят, перескажут, а там и хвост подтянется. И устроят нам «возвращение» в Ставрополь без лишнего шума.

Совсем не хотелось мне такой развязки.

Я начал высматривать место для ночлега заранее. Не на виду, не у самой дороги, чтобы костер далеко не светился. Справа от тракта тянулась балка. Сначала мелкая, потом глубже, с кустарником по краям. Внизу темнела полоска камыша — значит, вода где-то рядом, хоть сейчас и подо льдом.

Вот туда я и свернул.

Съехал с дороги так, чтобы колея от возка в глаза не бросалась. Потом еще немного прошли вдоль балки, и я увел возок вниз, под прикрытие склонов, по удобному спуску. Полностью в балку не спускал, лишь чутка, чтобы потом мерин вытянуть смог. И так-то ему придется напрячься.

Ветер наверху гулял, а тут, внизу, явно покомфортнее было. Только мерин со Звездочкой фыркали: моя кобылка, видать, дурной пример подавала, показывая, как у хозяина положенную пайку требовать надо.

— Тут остановимся, — сказал я Насте.

— Как скажешь, Гриша, — кивнула она.

Палатку поставил у самого откоса, чтоб сверху нас не было видно. Снег утоптал, кинул на землю шкуры. Движения давались тяжеловато — ребра еще отзывались, хоть уже и не так, как с утра.

Животину протер снегом от пота, потом тряпкой высушил холки. На Звездочку накинул попону, а мерину досталась старая облезлая шкура. Насыпал им овса. Напоить надо будет, когда снег растоплю — котелок уже стоял на буржуйке в палатке.

— Не глядите так, скоро дам напиться, — улыбнулся я на их фырканье.

Костер развел небольшой. Нашлись сухие ветки в кустах, да и свои дрова еще были с Волынской. Пламя вышло низкое, но в ямке дрова расходовались куда экономнее.

Настя села у огня на выданную ей овчинную шкуру. Я, конечно, все из сундука доставал, но так, чтобы она этого не видела. Может, и удивлялась моей запасливости, но сейчас ей явно было не до того.

Настя протянула к огню руки, пальцы у нее дрожали.

— Не мерзни, — сказал я и кинул ей на плечи бурку. — Поближе к теплу подвинься.

Она тяжело вздохнула.

— Спасибо… — прошептала.

Я принялся кашеварить. Она, увидев это, не усидела на месте и стала помогать. Готовили простое сытное походное кушанье. В котелок кинул кусок сала, дал ему вытопиться, потом сушеного мяса да воды. Когда мясо начало развариваться, накрыл крышкой, дал потомиться. Был бы кусок свежего мяса — вышло бы лучше, но запасов уже не осталось, увы.

Снял пробу, посолил, щепотку перца, добавил еще воды и несколько горстей крупы — и пусть булькает.

Запах пошел изумительный, даже мерин зафыркал и копытом забил в темноте. Скоро мы уже разложили наш ужин по мискам и принялись вечерять. Оба знатно проголодались за день. А Настю варнаки до этого еще и на хлебе да воде держали, так что она с удовольствием лопала приготовленный кулеш.

— Гриша, как вкусно-то, — наконец улыбнулась она, глянув на меня.

— Кушай, Настенька, — сказал я. — Тебе после всего сил набираться надобно, да и путь у нас не простой. Так что кушай.

Я тоже поел, разлил горячий чай по кружкам, достал тряпицу с неровно наколотым сахаром. Настя подсластила себе, да и я от сладкого чаю ни в походе, ни дома не откажусь.

В голове шумело от усталости, но было и какое-то удовлетворение от хорошо проделанной работы. Не без косяков, конечно, вышло, и пару раз по краю прошел, но главное — сдюжил и Настю вызволил.

Мы сидели молча, слушая, как потрескивают ветки в огне. Небо над балкой стало темно-синим. Отсюда было видно только несколько ярких звезд, остальные закрывали высокие склоны.

Ветер наверху выл, а сюда доходили только его отголоски.

— Гриша… — тихо сказала Настя. — Ты… ты как меня нашел? И зачем меня спасать ринулся?

Я глянул на нее. Лицо частично скрывалось тенью, но блеск глаз я видел отчетливо.

— Настя, это из-за меня тебя схватили, варнаки те. Как я мог после этого тебя бросить, — вздохнул я.

— Как это из-за тебя?

— Надобно им от меня кое-что. Когда та замятня на ярмарке случилась, они меня схватить должны были, да не сложилось. Отбился я в толпе. А у них соглядатай был, что весь день за нами ходил, наблюдал. И… — я сделал глоток чая, ком подступил к горлу, но взял себя в руки и продолжил: — и он видел, Настя, как я на тебя смотрел. Вот старший и решил схватить тебя, чтобы значит сам к ним явился, а не они за мной гонялись.

— К-к… Как ты на меня смотрел? — глаза у нее округлились.

— Ты ничего не подумай, Настя. Я ведь не дурак, понимаю, что ты меня старше, и жизнь твою портить не хочу. Но поделать с собой ничего не могу — люба ты мне, Настя, люба…

Щеки у нее вспыхнули, даже в полумраке было видно. Она прикрыла рот ладонью и тихо ойкнула.

Я по-доброму улыбнулся.

— Не переживай, Настенька. Под юбку тебе лезть даже думать не собираюсь. Замуж тебе надобно, да и мне когда-то жениться придется. Было бы мне не тринадцать, а лет хотя бы на пять побольше, я бы без раздумий свататься пришел, но… — развел руками.

— Но ты позволь все-таки помочь тебе. А теперь, когда эти люди зацепились, без помощи тебе, да и семье твоей, тяжко будет. Там, — я показал пальцем вверх, — люди очень нехорошие есть, что до меня добраться хотят, и выходит, что отношение мое к тебе они распознали. А значит, и ты теперь из-за меня в опасности.

Настя долго молчала, глядя в огонь.

Потом подняла глаза и тихо спросила:

— И что мне теперь… домой?

— Домой пока, — кивнул я. — Но в Пятигорске тоже кое-что менять предстоит, об этом вместе думать станем.

Она сглотнула.

— А если они… снова?..

— Я тебя в обиду не дам, тут слово даю, — сказал я.

Настя опустила взгляд, пальцами теребя край бурки.

— Мне шибко страшно, Гриша.

— Это нормально, так и должно быть. Ты ведь живой человек, да еще молодая, красивая девушка, — ответил я. — Но бояться можно по-разному. Некоторые со своим страхом в угол забиваются, а некоторых он заставляет шевелиться и жизнь вокруг себя менять. Если ты готова будешь жизнь свою и родных к лучшему переменить — я помогу всем сердцем. А если решишь отсидеться, в угол забившись, то тоже не брошу и помогу, только сложнее будет.

— Не пойму, о чем ты, Гриша, — тихо спросила она.

— Да я и сам пока до конца не понимаю, — усмехнулся я. — Кое-какие мысли имеются. Ты меня, Настенька, не торопи, Христа ради. Пока до Пятигорска добираемся, я обдумаю, а там уже поведаю тебе, что предложить хочу. Добре?

— Хорошо, как скажешь, — она покорно опустила глаза.

Потом о чем-то своем, девичьем, подумала, едва заметно усмехнулась — и щеки у Насти раскраснелись. Похоже, не только от огня.

— Ты… правда… — она запнулась. — Про то, что люба…

— Правда, — сказал я и сразу добавил, чтобы не оставалось недомолвок: — но я тебя ни к чему не принуждаю и не прошу. Я просто говорю, как есть, по-другому не умею. Сейчас важнее другое — как сделать твою будущую жизнь безопасной и счастливой, а с ней и жизнь твоих родных.

Настя кивнула и выдохнула.

Мы еще немного сидели молча.

Огонь почти догорел, остались несколько тлеющих головешек, но тепла от них нам хватало. Над балкой висели звезды — яркие и очень далекие.

Я показал ей на небо.

— Вон там ковш видишь? А рядом — Полярная. По ней дорогу держать можно, если заплутаешь. Она строго на север показывает, многим путникам выбраться помогала, особенно в море, когда других ориентиров нет.

— Красивая… — прошептала Настя. — Спокойная такая, светит себе и бед не знает.

— Ну и мы много чего не знаем, — сказал я. — Она так далеко, что, если пешком к ней по прямой дороге идти, нескольких жизней не хватит, чтобы добраться.

— А если на коне шустром? — спросила Настя с интересом.

— И конь, Настя, в этом деле не помощник, — улыбнулся я.

Она поежилась, и я понял, что пора закругляться. Присыпал угли снегом, еще раз проверил лошадей. Звездочка стояла спокойно, мерин жевал овес, пыхтя как паровоз.

Потом мы забрались в палатку. Настя вошла первой, устроилась на шкуре у стенки, подтянув колени к груди.

Я лег рядом, между нами положил свернутую в рулон овчину, чтобы ей спокойнее было. Оружие оставил под рукой.

Пубертатный возраст, конечно, не давал покоя, в голову лезло всякое. Но я мыслям разогнаться не позволял. Не здесь, не сейчас, не с этой девушкой.

Я просто лежал и слушал, как она дышит.

— Ты не уснул? — спросила она совсем тихо.

— Нет еще, — ответил я. — Засыпай. Постарайся ни о чем не думать. Завтра рано вставать, тебе отдохнуть хорошенько надо.

Она замолчала.

Через несколько минут дыхание у нее стало ровным, и она тихо засопела.

А я проваливался в сон рывками, периодически открывая глаза и вслушиваясь в происходящее вокруг палатки. То ветер наверху слышался, то мерещился скрип полозьев на тракте. Каждый раз я напрягался, пока не убеждался, что это всего лишь степная февральская ночь играет на моих нервах.

Под утро заметно похолодало. Видать, я все-таки разоспался, и буржуйка к тому времени остыла окончательно.

Я поднял голову еще в сумерках, подкинул полено в печь, развел огонь. Пламя занялось не сразу, но потом ровно заплясало, потрескивая.

Взял турку, насыпал кофе, налил воды и поставил на плиту. Запах разошелся быстро, насыщенный, такой, что Настя долго спать не смогла, вдыхая его своим носиком.

Она приоткрыла глаза, вдохнула и удивленно села.

— Это… что так пахнет, Гриша?

— Кофе, — сказал я, протягивая кружку. — Пей маленькими глотками, он горячий. Если хочешь, сахарку добавь.

Настя взяла кружку обеими руками, осторожно попробовала.

Лицо ее вдруг изменилось — от узнавания, что ли.

— Я… пробовала, — выдохнула она. — Когда папенька жив был. Он привозил… — и осеклась. — Любил кофе и сам варил, даже матушке не доверял это дело.

Глаза блеснули, и она слегка отвернулась, чтобы я не видел.

— Царствие ему небесное, — тихо сказал я.

Настя кивнула, глотнула еще и вдруг улыбнулась.

— Спасибо, Гриша.

Дальше собирались без разговоров. Упаковали в тюк палатку, затоптали место костра, присыпали снегом следы, насколько смогли.

Вывели лошадей из балки, мерин занял свое место в упряжке. Чтоб вытянуть возок наверх, повозиться пришлось минут двадцать, но отдохнувшая скотина справилась с честью.

Настя забралась в возок, кутаясь в мою бурку. Мы двинулись дальше. До Старомарьевской все так же оставалось полдня пути, и по дороге я все прикидывал: останавливаться ли там на ночь или опять в поле.

С одной стороны — крыша, тепло, харчи. С другой — люди, язык без костей, да и хвост, если он есть, проще всего достанет нас именно там.

Решил так: в станицу заскочим, припасы пополним — и дальше. Не будем полдня терять, снова найдем место в поле. Только в станице дровишек прикупить надо, на постоянные ночевки в палатке я не рассчитывал.

К полудню показались первые дворы. Трубы дымили, собаки лаяли, по улице тянули розвальни с сеном. Нас встречала будничная станичная жизнь, будто и нет никакой опасности на нашем пути домой.

Въехали мы спокойно. Я — в казачьей справе, при оружии. Люди глазели, дорогу возку уступали. Настя молчала под накинутой на плечи буркой.

Я свернул к постоялому двору на краю станицы, ближе к тракту — чтобы при случае выскочить быстро и не петлять по улицам. И выбор тут невелик: если память не изменяет, в Старомарьевской всего два постоялых двора, хотя станица эта на тракте важном и большая, крупнее Волынской.

Коней завел в ворота. Мальчишка лет двенадцати крутился рядом, стремясь угодить путникам за монету малую. Я не пожадничал пятачок, попросил лошадей обиходить, накормить, напоить — чем он без промедления и занялся.

Я подковы у Звездочки глянул, по очереди задрав копыта — терпимо еще. Хотел к ковалю заехать, да махнул рукой. Лошадь идет налегке, до следующей станицы дотянет. А дальше, если приспичит, и в Александрийской, и в Старой Падине сделать можно. Поглядывать, конечно, надо. Не такая бы как сейчас спешка — завернул бы непременно, да задерживаться не хотелось, а у коваля нередко ждать приходится: процесс не быстрый, и очереди бывают.

В харчевне было людно и душно. Пахло щами, дымом и мокрыми тулупами, да шинелями, развешанными сушиться у печи. За дальним столом сидели какие-то молодые офицеры — шумные, с возгласами и смехом стучали кружками.

Мы только успели сесть у стены, как один из них поднялся. Белобрысый, щеки розовые, глаза веселые и наглые. Подпоручик, видать, из тех, кому море по колено. Нехило, похоже, уже приложился к горячительному.

Он подошел к нашему столу и уставился на Настю, будто товар на ярмарке рассматривает.

— О-о… — протянул он. — А это что за красавица у тебя, казачок?

Настя дернулась, плечи напряглись. Я заметил, как пальцы у нее сжали край стола.

— Идите своей дорогой, ваше благородие, — сказал я ровно. — Дозвольте поснедать, да и мы свой путь продолжим.

Подпоручик усмехнулся и наклонился ближе, будто меня и не слышал.

— Красавица, а чего такая невеселая? Небось замерзла в дороге, нынче подморозило. Давай к нам, согреем…

И рука его потянулась к ее плечу.

Я встал. Ребра отозвались болью, но виду я не подал.

— Руку уберите, ваше благородие, — тихо сказал я.

Он наконец перевел взгляд на меня.

— Это ты мне? — брови у него поползли вверх. — Ты кто такой, чтоб мне приказывать?

— Григорий Прохоров, из станицы Волынской, казачий сын. А эту девушку я сопровождаю и хамить ей не позволю.

За соседним столом кто-то прыснул. Офицеры оживились, начали оглядываться, с интересом глядя на разыгрывающуюся сцену, кто-то уже привстал.

Подпоручик скривился, будто лимон проглотил.

— Ты глянь, — сказал он громче. — Сопляк, а при оружии! Револьвер, кинжал… Неужто казаки всем недорослям оружие раздают?

Он ткнул пальцем в ремингтон, что висел на моей груди.

— Это вообще чье? Или украл у кого?

Я медленно достал из-за пазухи сложенную бумагу с печатью и сунул ему под нос.

— Вот благоволение от генерал-губернатора. За заслуги дозволено мне этим летом ношение оружия, — я тут же свернул бумагу, не дав пьяному ее толком прочитать.

— Бумажка… — фыркнул он. — Небось нарисована твоя бумажка. Думаешь, испугал?

Он на глазах багровел, а я так и не понял, с какого лешего он ко мне прицепился.

Шагнул ближе, почти в упор, от него пахнуло каким-то шмурдяком.

— Сними оружие, щенок. Сейчас же. Или я велю — и солдаты сымут с тебя силой. А там разберемся, по праву ли ты его нацепил.

Я не отступил. Только подбородок чуть выше поднял.

— Оружие не ваше, — сказал я. — Ношу по праву. Коли читать не обучены, то это, извиняйте, не мои трудности. А снять его с меня можно только с мертвого. Поверьте, ваше благородие, многие уже пытались, царствие им небесное, — я перекрестился.

Настя тихо вдохнула, прикрыв рот рукой, поняв, что просто так уже не рассосется.

Подпоручик побагровел еще сильнее.

— Ах ты…

Он поднял руку, будто собирался меня толкнуть. Я уже просчитал, как уйти, и был готов, если он продолжит руками махать, угомонить его парой ударов. Печально было только то, что за этого офицерика сразу впрягутся товарищи — офицерская честь, как-никак.

Подпоручик попытался меня толкнуть, я отклонился, и он, не удержавшись, полетел вперед и грохнулся у печи. Я понял, что сейчас начнется представление.

И тут дверь харчевни распахнулась настежь.

Внутрь ворвался холодный ветер, а вместе с ним вошел человек в шинели, отряхивая снег с башлыка. Я увидел усталые, но до боли знакомые глаза.

Штабс-капитан Афанасьев собственной персоной.

На секунду я даже не поверил. Словно мне его нарочно сверху подкинули — помочь выпутаться из нехорошей истории с подпоручиком.

Афанасьев окинул зал одним взглядом и сразу заметил зарождающуюся свару.

— Что за балаган? — голос у него был спокойный, но равнодушия не предполагал.

Подпоручик, поднимаясь на ноги, обернулся:

— Андрей Павлович… — выдавил он, будто разом протрезвев. — Тут подозрительный малолетний в казачьей справе да при оружии! Видите ли, бумажкой от его сиятельства генерал-губернатора размахивает…

— Подпоручик, приведите себя в порядок, — рявкнул Афанасьев и подошел ближе. — Вы на службе сейчас. Прекратить пьянку, — уже к остальным офицерам. Те при виде Андрея Павловича сразу подобрались.

— Да он… — начал тот.

— Молчать, — оборвал Афанасьев. — Вернитесь на свое место. Я этого казака знаю, и хорошо знаю. Он, к слову, мне жизнь не раз спасал. И бумаги все ему канцелярией генерал-губернатора выданы по праву, и за такой подвиг, что вам пока и не снился. Вы только службу свою на Кавказе начинаете. В следующий раз, когда решите кого из казаков задирать, десять раз головой подумайте. И молитесь, чтобы я рапорт не написал.

За спиной подпоручика зашевелились его товарищи. Кто-то недовольно буркнул, кто-то криво усмехнулся.

Афанасьев повернулся ко мне и широко улыбнулся уже не как офицер, а как боевой товарищ — с которым мы вместе хлебнули немало.

— Григорий! Иди сюда, чертяка, — сказал он, крепко обнимая и хлопая по спине. — Вот так встреча, не ожидал! Ты как здесь оказался? Я с атаманом Клюевым недавно разговаривал — он говорил, что после той ярмарки тебя потерял.

— Андрей Павлович… — улыбнулся я.

Эта встреча была для меня спасением. Афанасьев — фактически единственный, кому я мог обо всем случившемся без утайки рассказать. И уж он-то меня в беде не бросит, да и подскажет, как теперь выкручиваться.

Он глянул на Настю. На ее бледное лицо. На руки, до сих пор сжимающие столешницу.

— Садитесь, Андрей Павлович, — сказал я. — Поговорить нам надо.

Он скинул башлык, папаху, повесил все это на вешалку поближе к печи. Снял перчатки, потребные больше для форсу, чем от холода. Наконец уселся на свободный стул за нашим столом.

Офицеры тем временем резко поутихли, разговоры за их столом стали заметно почти не слышны.

— Вы откуда? — спросил он.

Я коротко рассказал: про ярмарку в Пятигорске, про похищение Насти, про мой марш-бросок до Ставрополя. Намекнул, что подробностями лучше делиться наедине, при гарантии конфиденциальности. Офицер, который и сам ведет непростые дела, меня с полуслова понял.

Афанасьев слушал молча. Лишь однажды пальцы у него сжались на краю стола.

— Колесо… — тихо произнес он. — Значит, не угомонился. А атаман Клюев сказывал, ушел тот. И историк, говоришь, еще на нашу голову появился?

— Угу, даже два. Но второй уже канул в лету, — пожал я плечами.

Андрей Павлович как раз пил чай, закашлялся, да так, что я его по спине хлопать начал.

И ровно в этот момент дверь харчевни снова распахнулась.

На пороге показались трое. С них снег осыпался, будто они только что из сугроба выбрались. Первый — здоровенный, широкий, с тяжелой челюстью и уверенным взглядом, который сразу встретился с моим.

Это был Мишка Колесо.