Казачонок 1861. Том 5

Глава 18 Станица Наурская

— Бабушка… — Аслан шагнул к старушке.

Она подалась вперед, протянула руку, дотронулась до его щеки, а потом уже обняла внука. Он тоже недолго мялся и ответил ей объятьями, словно сразу признал родную душу.

Мы с Егором молча стояли в стороне, не вмешиваясь. Старушка чуть отстранилась, заглянула Аслану в глаза.

— Саша? Александр, значит?

— Так и есть, бабушка. Имя Александр получил недавно, когда веру православную принял. А раньше меня Аслан звали.

— Ну… — вздохнула она. — Пойдем в дом, гости дорогие, чего мы тут топчемся-то, — и, все так же держа Аслана за руку, будто боялась опять потерять, потянула его к крыльцу.

Егор взбежал по ступенькам первым, отворил дверь.

— Проходи, Саша… — почти шепотом сказала бабушка. От этих слов меня самого внутри чуть кольнуло.

Самому вдруг по-детски захотелось вот так же, как сейчас мой друг, прижаться к родной бабушке, погладить ее по седой голове и просто посидеть рядом. Мелькнули картинки из моего прошлого детства: пирожки, ворчание, рассказы про войну, где моя бабушка, та, из прежней жизни, была снайпером. Я только вздохнул и на секунду задержался на крыльце, оглядывая окрестности.

Двор у Каратаевых был неширокий, чистый, выметенный, но тесный — словно сжатый со всех сторон соседями. Слева — сарай под хозяйство, да всякие железяки. Тут же в паре шагов от него углом стряпка (летняя кухня) и небольшой стол, здесь готовят пищу хозяйки и едят домочадцы в тёплое время года. Да и вся жизнь до зимы проходит здесь, в курень уходят только спать, и то не всегда.

Дальше — амбар, низкий, беленый, с покатой крышей. За домом я еще раньше приметил скотный угол: катухи, стойкий запах навоза и скотины. Еще сено, аккуратно сложенное в копну, чтобы ветрами не разнесло, особенно в метели.

Я перевел взгляд на улицу. Дома стоят близко — не вплотную, конечно, но скученность видно сразу. При этом сама улица широкая, длинная, ровная, будто по линейке прочерченная.

Вспомнилось, как Егор по дороге говорил, что старая часть Наурской так испокон застроена. Теперь увидел своими глазами и понял, зачем.

Широкая улица — чтобы конным развернуться можно было, с телегами разъехаться. А на крайний случай ставишь пушку прямой наводкой — и вся улица простреливается.

А тесные дворы — тоже не от жадности, а для выживания. В таком оборону держать куда удобнее.

Дед нам с Асланом про Наурскую рассказывал, и казаки, с которыми мы от Моздока сюда шли, поминали: раньше набеги тут были делом привычным. Не так давно только потише стало. Станичники к мирной жизни еще толком привыкнуть не успели.

Я пробежался глазами по соседним крышам: где черепица, где железом крыты. Дома в основном мазаные, известью беленные. Казачьи плетни из хворостины стоят вертикально, так, чтобы было невозможно залезть. Везде почитай в сажень высотой. Чувствуется порядок.

Я выдохнул и шагнул в дом.

В сенях было темно. На стене — вешалка, видать, из рогов сработанная; на ней висела рабочая одежда, ремни да, кажется, уздечка.

Я толкнул дверь в горницу — и сразу в нос ударил запах свежих щей, которые тут недавно варили. Пахло еще хлебом и чуть-чуть дымком.

Егор, суетясь, стаскивал с себя верхнюю одежду, при этом все время посматривал на Аслана.

— Проходь, Григорий… не стой, как бедный родственник.

Печь тихо потрескивала. В красном углу стояли образа. Рядом — большой стол, накрытый чистой скатеркой. Лавки вдоль стен, сундук, поставец с посудой.

Видно: семья живет небогато, но и не бедствует. Все с умом обустроено, глаз радуется.

Бабушка тем временем будто опомнилась. Споро вытащила из печи чугунок со щами, поставила его на стол, нарезала свежий хлеб, велела Егору самовар раскочегарить на дворе. Тот, глядя, как она нам щи в миски накладывает, только сглотнул слюну, но перечить не стал.

— Сейчас, Саша, Гриша, — кивнула она и мне, — поснедаете с дороги-то, да и поговорим ладком.

Скоро к нам присоединился Егор, с явным удовольствием наворачивая щи.

— Вот и отведаете наурских щей, — слегка хохотнула бабушка. — Знаете про них, небось? Сейчас хоть и постные, но тоже наши.

— А кто же на Кавказе про наурские щи не слыхал! — улыбнулся я в ответ.

— Так вот, Саша, — сказала бабушка, — моя бабка, Александра Тимофеевна Сомова, теми самыми щами калганцев потчевала в семьсот семьдесят четвертом году.

— Калганцев — это крымчаков? — уточнил я.

— Их, проклятых. В тот год сюда целое полчище приперлось. Султан Шаббас-Гирей, а с ним татарва, ингуши, кабардинцы и много кто еще. Они тогда, как метлой, по станицам линии прошлись. Часть успевших бежать жителей и укрылись у нас, в Наурской. А потому как казаки почти все в походе были, оборону держать пришлось казачкам наурским, но ничего, сдюжили, — она вздохнула. — Вон, коли с крыльца нашего посмотреть, виден будет курган Андреевский, на вершине его по сей день огромный камень лежит. Говорят, что на нем и был стан калги, то бишь Шаббас-Гирея.

— Интересно было бы глянуть, — сказал Аслан.

— Так кто мешает-то? Поезжай, Саша, да глянь! Тут у нас этих курганов много, и про каждый, почитай, своя легенда. Коли интересно будет — я, что знаю, расскажу.

— Да, бабушка Поля историй этих знает — не счесть, — улыбнулся Егор.

— Чего это я, внучек, все про войну заговорила, главное-то упустив, — спохватилась она.

Я понял, что эта пожилая женщина из той породы людей, которые про любимое дело могут говорить бесконечно. Знакомый типаж, в прошлой жизни таких не раз встречал.

Она подхватила с лавки тряпицу, смахнула невидимую пыль со стола и взяла Аслана за руку.

— Ну, внучек, — сказала уже деловито. — Давай знакомиться, как люди. А то понесло меня не в ту степь.

Егор прыснул, но тут же сделал серьезную морду, поймав на себе суровый бабушкин взгляд.

— Я Поллинария Георгиевна Каратаева, — представилась она. — Родилась в этой станице и живу тут… — она на миг замялась, словно счетами в уме щелкала. — Почитай, шестьдесят два года.

— Аннушка моя… — она сглотнула. — Пропала, если память не врет, в тридцать пятом году. Девчонкой еще была, пятнадцать ей тогда стукнуло.

Аслан кивнул.

— А тебя-то, Саша, она в каком году родила? — спросила Поллинария Георгиевна.

— В тридцать седьмом, бабушка, — ответил он. — Она меня в тридцать седьмом родила.

Старушка на мгновение застыла и перекрестилась.

— В тридцать седьмом… Значит, семнадцать ей было тогда.

Она опустила глаза на свои морщинистые руки.

— Матушка… — тихо сказал он. — С отцом моим жили дружно. Он… любил ее. Она первой женой у него стала, только в веру магометанскую перейти пришлось.

— Потом отец вторую жену взял. Мама вторыми родами умерла, — продолжил Аслан. — Ну а я жить да расти в ауле остался.

У Поллинарии Георгиевны чуть дрожали губы, пока она слушала внука.

— Как ее не стало, отец сильно горевал. Но была уже вторая жена, потом еще одна появилась. Они ему сыновей принесли. Ко мне он всегда хорошо относился и любил, в отличие от его жен. А те с самого начала детей своих, еще малых, против меня настраивать стали — мол, полукровка, — Аслан вздохнул. — Ну а как отца не стало, так братья, подросшие сразу против меня, ополчились. Не хотели, чтобы я, как старший сын, наследником стал. Богатство хоть и небольшое, но имелось. Вот кровные братья сообща и собрали охочих людей, чтобы меня на охоте извести.

— Давно это случилось? — спросила бабушка.

— Так не особо, летом прошедшим. Непримиримыми ли те были, за деньги ли, за обещания какие — не ведаю. Меня в ловушку заманили, да и подстрелили. Сколько мог, верхом от них уходил. И сам уж сознание терять стал, и коня потерял в концовке, и казалось — все, путь мой завершен… пока на дороге мне Григорий не встретился, — Аслан перевел взгляд на меня. — Он тех непримиримых извел и меня в станицу привез. Хотя сама Волынская после последнего набега еще толком не оправилась, приняли меня Прохоровы в свою семью. — Вздохнул джигит.

— Сам Господь Бог, видать, свел меня тогда с Гришей.

Сказав это, он будто сбросил с души тяжелый камень.

— Так я в семью Прохоровых и попал, — продолжил он. — Они меня выходили. Кров дали. И… — он смутился, на секунду снова став тем самым Асланом, которого я знал, — самое главное — доброе отношение и дружбу подарили.

Он даже стыдливо улыбнулся.

— Я же с того времени, как матери не стало, в ауле не шибко хорошо жил. Уж больно жены новые отца меня невзлюбили, да и извести пытались не раз. А когда я в Волынскую попал — семья у меня появилась. Пусть не кровная, но от того не менее любимая, — вздохнул джигит и похлопал меня по плечу.

— И я… — он посмотрел бабке прямо в глаза. — Пожил, поглядел — да и решил веру православную принять и в станице остаться. Так вместо Аслана Александром стал. Вот, а теперь, коли станичный круг против не будет, скоро и в Войско Терское вступлю, да на казачке женюсь.

— Жинку-то уже подобрал себе? — спросила бабушка.

— Ну а как же, конечно, — улыбнулся он. — Алена звать ее, Прохорова. Она Григорию названная сестра будет.

Поллинария Георгиевна перевела взгляд на меня.

— Ты его спас Сашу, Гриша? И сестру свою теперь в жены отдаешь?

— Вышло так. Кто бы мимо прошел, когда его убивать собрались? Он ведь, как с коня свалился, сознание сразу потерял. А уж по женитьбе дед мой решал, Прохоров Игнат Ерофеевич. Я и сам последний в роду: летом этим возле Георгиевска батю моего убили, а в станице при набеге, почитай в то же время непримиримые порубили матушку да двух сестер.

— Спаси Христос, Григорий, — сказала бабушка и перекрестила меня.

С улицы донесся лай.

— Бабушка, а отец что, у атамана опять? — Спросил Егор.

— Ага! Ивана атаман наш вызвал незадолго до вашего прихода, — ответила она. — Должен уж скоро подойти. Вон и с племянником познакомим, — перевела она взгляд на Аслана.

Поллинария Георгиевна, уже вроде успокоившись, вдруг тяжело вздохнула и глянула в красный угол, туда, где стояли образа.

— А Аннушку мы искали… — тихо сказала она. — Долго искали, лет пять, почитай. Да так и не смогли ни следочка найти.

Ложка в ее руке чуть дрогнула.

— Сынок мой старший, Дмитрий… В тех поисках и сгорел. Шибко сестрицу любил, никак смириться не мог. Все твердил: «Жива, мамка, жива, найду ее да домой возверну». А потом… — она махнула ладонью. — Не разошелся, видать, где-то с горцами. Привезли уже только тело, бездыханное.

Егор опустил глаза и принялся ковырять пальцем корочку хлеба.

Аслан, вроде, сидел спокойно, но я видел, как у него заиграли скулы.

— Вот и остался у нас с дедом один сын, Иван, — продолжила бабушка. — Деда-то твоего, Саша, уж лет семь как Господь прибрал.

— Если бы не внуки, которыми Ваня с жинкой своей разродился, совсем бы тяжко было, — она кивнула на Егора. — А они подрастают у меня на глазах, глядишь, и правнуки вскоре пойдут, — улыбнулась по-доброму. — А Егорка, когда старую порадуешь? Долго ли мне еще ждать-то?

— Ну, бабуля, ну не начинай опять песню свою! — вздохнул Егор. — Говорю же: осенью свадьбу с Машкой справим, а там уж как Господь Бог даст.

По его виду было понятно, что тему эту баба Поля поднимает регулярно. Мы с Асланом переглянулись и улыбнулись, не сговариваясь.

Тут Егор спохватился:

— А где ж они все? Брат… да сестрица… да матушка-то? А то я домой вернулся, а ты одна встречаешь.

Бабка фыркнула и ухмыльнулась.

— Так они, как услыхали, что урядник Штолин с разъездом вернулся, так и ринулись к станичному правлению — тебя встречать. Думали, ты там, вот и хотели поскорее на героя такого поглядеть. А ты вишь какой — раз, и домой сразу, да еще и с гостями.

— Да я ж… — Егор развел руками и виновато улыбнулся. — Чего мне там толкаться? Ну и Сидорович отпустил, я же не самовольно строй-то покинул.

И тут на крыльце послышались шаги, кто-то вошел в сени, и дверь распахнулась, впуская в горницу свежий воздух и шумных родственников.

— Егорка! — звонко крикнул женский голос.

В избу влетела женщина в платке, шерстяном распашном платье и овчинной теплушке. Лицо румяное — видно, шла бегом, глаза на мокром месте.

За ней — мальчишка лет двенадцати, нос красный, как свекла, и девчонка постарше, в темной юбке, с косой через плечо.

— Живой! — женщина вцепилась в Егора. — Ты пошто здесь-то? Весь ваш десяток с Сидоровичем значится перед правлением — за поимку конокрадов благодарности принимать, а ты тута расселся, — она перевела взгляд на нас. — Доброго здравия, гости дорогие, не углядела, — слегка склонила голову.

Егор засмеялся, чмокнул матушку в щеку и чуть отстранился.

— Мам, ну будет… — буркнул он. — Я ж не недоросль какой. Раз дома уже, значит, так надо. Во, видишь, гостей привез! Брат мой нашелся, Александр, сын пропавшей в девичестве Анны Каратаевой.

— Да ты что! Спаси Христос, — перекрестилась женщина и замерла, разглядывая нас обоих, видимо, пытаясь понять, кто есть, кто.

Поллинария Георгиевна поднялась и привычно взяла все в свои руки.

— Ну, знакомьтесь с родственником! — сказала она. — Это Александр Муратов, сын нашей Аннушки. Нашелся, наконец. А это его кунак, почитай, да и спаситель, Григорий Прохоров из станицы Волынская. Вот они, как узнали, что в Наурской у Аслана родня есть, так сразу к нам и поспешили, — представила нас бабушка. — А это Марья Тихоновна Каратаева, сноха моя. Дуняша и Илья — сестрица и братец твои двоюродные, выходит.

— Приятно познакомиться, — тихо сказал Аслан. — Я Александр, — он чуть склонил голову.

Дверь снова скрипнула.

На пороге появился взрослый казак, лет сорока с небольшим — широкий в плечах, в черной мохнатой папахе, с уставшим лицом и твердым взглядом.

Иван Каратаев.

За его спиной мелькнул знакомый силуэт Харитона Сидорыча, урядника, что нас на тракте встретил. Он только коротко кивнул мне: мол, все в порядке, махнул рукой, буркнув, что дел еще куча и зайдет завтра, сами, дескать, разбирайтесь, — и был таков.

Иван шагнул в горницу, распрямляя усы.

— Ну, будь здрав, племянничек! — лицо его расплылось в широкой улыбке.

Аслан, стоявший рядом, и слова сказать не успел, как уже оказался в крепких объятиях.

— Ну, Господь услышал наши молитвы! Аннушку мы так и не сыскали, так он нам сына ее спустя столько лет послал! Это же… — он прикинул в уме, — почитай двадцать пять лет прошло, али уже больше?

— В мае будет двадцать шесть, — вздохнула Поллинария Георгиевна.

Иван отпустил Аслана, еще раз оглядел племянника с головы до ног, будто не веря своим глазам, и вдруг хлопнул ладонью по столу.

— Так, — громко сказал он. — Тогда праздник у нас в доме, мама Поля!

— Праздник, — согласилась бабка, но тут же строго добавила: — Только пост нынче.

Иван усмехнулся.

— Да хоть на воде, лишь бы вместе.

И началось.

Марья Тихоновна, словно по команде, вмиг превратилась в вихрь: на столе мигом появилась праздничная скатерть, Дуняша полезла в поставец за мисками, шикнула на Илью, чтобы под ногами не путался. Откуда-то вытащили дополнительные лавки.

Сестрица Дуняша с любопытством поглядывала то на меня, то на Аслана. Егора тоже гоняли в хвост и в гриву несмотря на то, что он, по сути, только из похода вернулся: то самоваром займись, то дров принеси, то воды.

Я отошел к окну, чтобы не мешать, и вдруг заметил рядом с красным углом ту самую полочку, про которую Егор в Моздоке рассказывал. На ней выставлены разные свечи. И все с какой-то изюминкой: тонкие, толстые, фигурные даже. Видно, в специальных формах лили.

Это, наверное, и есть одно из увлечений бабушки Аслана. Поллинария Георгиевна поймала мой взгляд и хмыкнула.

— Интересно? — спросила. — Это я собираю, много лет уж. Да редко какие дивные попадаются, — улыбнулась бабушка Поля.

Иван вдруг похлопал племянника по плечу.

— Ну, племянничек, — сказал он, — раз уж ты нашелся… расскажи-ка про сестрицу мою. Как жила она в ауле вашем, что любила?

Аслан на секунду замолчал, а потом начал. Они с дядькой Иваном рядом на лавку уселись, и тот нашего джигита слушал с большим интересом. Аслан, видно, почувствовав теплое отношение да, по большому счету, прямо сейчас обретя настоящую родню, рассказывал подробно, в мелочах, про их жизнь в ауле, про отношения матушки и отца. Многое из этого я уже от него слышал, но и нового хватало.

В дверь постучали.

Егор метнулся открывать. Вошла соседка — крепкая казачка средних лет, с корзиной в натруженных руках.

— Баб Поля! — заголосила она еще с порога. — У вас правда, что ль… Аннушкин сын сыскался⁈

— Правда, Аксинья, — так же громко ответила Поллинария Георгиевна. — Не ори, как на базаре.

Соседка перекрестилась, прижала ладонь к груди и шагнула к столу.

— Господь милостив… — выдохнула она, глядя на Аслана. — Прямо глаза… Анны!

Аслан приподнялся.

— Доброго здравия!

— Здрав будь и ты, сынок… — Аксинья прослезилась и тут же засмеялась сквозь слезы. — Я ж помню ее, как вчера. Косы — до пояса, бегали мы с нею вместе, как ошалелые, по станице. Ой…

Она спохватилась, подняла корзину.

— Вот, — быстро сказала. — Постные пироги сегодня пекла. Тут и с капустой, и с грибами. Я как услыхала, то сразу к вам.

Поллинария Георгиевна кивнула и улыбнулась, выкладывая пироги соседки на стол.

Потом началось настоящее паломничество. Кто-то заглядывал просто о здоровье справиться да поздороваться, кто-то — на сыскавшегося родственника поглядеть. Некоторые сразу за стол усаживались. Старая часть станицы жила плотно, можно сказать плечом к плечу. Тут любая новость разносилась быстрее ветра.

Марья Тихоновна ворчала, но улыбалась при этом. Вроде как пост, а стол получился хоть куда. Мы уже сидели, вечеряли, перемежая еду разговорами, как Аслан опомнился.

— Погодите, — сказал он, глянув на Ивана. — Мы же с Гришей не с пустыми руками приехали, гостинцев привезли.

Я, ожидая такого момента, еще раньше занес наши переметные сумы в горницу. В них и лежали подарки для Каратаевых, которые мы с Асланом не раз обсуждали в пути. Он посмотрел на меня, а я перевел взгляд в угол, где сумы и стояли.

Первым делом он подошел к Поллинарии Георгиевне.

Достал теплый, простой, но красивый платок и рядом, а еще три толстых свечи. Фигурных не нашлось на базаре, зато эти были белые, словно молоко.

Старушка ахнула, как девчонка, и перевела взгляд на свою полочку.

— Свечи… — прошептала она. — Господи… да где ж ты белые такие нашел-то?

Я невольно улыбнулся.

— Это… для вас, баба Поля, — Аслан кивнул на полочку, подошел, чмокнул ее в щеку и накинул платок на плечи.

Поллинария Георгиевна закуталась в обновку и улыбнулась, держа в руках свое сокровище.

— Спаси Христос, Саша! — сказала она и перекрестила нас обоих — и меня, и Аслана.

Ивану протянул кисет хорошего табаку и нож с интересной наборной рукоятью — острый рабочий инструмент, да еще и ножны удобные к нему. Это я из своих трофеев для подарков отобрал.

Иван взял, покрутил в руках, хмыкнул.

— Добре. Благодарствую, племяш, уважил! — похлопал он Аслана по плечу.

Марье Тихоновне достались иглы в коробочке и отрез ткани — самое то на рубахи или на летний сарафан. Казачка с трепетом приняла подарок, особенно обрадовавшись новым иголкам.

Дуняше достались алая лента и гребешок. Та вспыхнула, и без того румяные щеки еще сильнее залились, она опустила взгляд, бережно сложив ленточку.

Илье Аслан вручил свистульку и небольшой складной нож. Почти сразу раздался такой свист, что бабушка подскочила, хватаясь за сердце и выговаривая сорванцу.

— Илья! — рявкнула Марья Тихоновна. — Охолони!

— Да я тихо, матушка! — возмутился он с улыбкой до ушей.

Особенно нож ему люб оказался. Он сразу принялся его изучать, похоже, на этот вечер был для разговоров потерян.

Егору Аслан сунул добротный ремень.

— Держи, братка, — улыбнулся он ему.

Стол тем временем вышел на загляденье.

Постные щи, каша, квашеная капуста, соленые огурцы, грибочки, пироги, соленая рыба, видать, в Тереке выловленная.

Налили крепкого чаю из самовара. Кто подсластить любил, брал колотый сахар в прикуску. Я по старой привычке бросал кусочки прямо в кружку да размешивал.

— Пейте, — улыбнулась бабушка Поля. — Егорка еще самовар поставит, коли нужно.

Соседка Аксинья сидела с краю, все поглядывала на Аслана и качала головой.

— Не верится… — шептала она. — Двадцать с лишним лет…

Иван, слегка раскрасневшийся, поднял кружку.

— Ну, гости дорогие, — сказал он. — Хоть и не вино у нас, а коли в пост невместно, то и чай в радость. Давайте за нашего Александра, вот так вот появившегося! Ты, племянничек, помни теперича, что в Наурской у тебя родня, да надолго не пропадай. А как женишься, то жинку свою к нам привози, показать, — подмигнул он Аслану.

— И завтра вас с Григорием к атаману нашему просили явиться. Так что вместе пойдем. Благодарность вам за поимку конокрадов да нахождение коней объявлять станет. Штолин все как есть выложил — что без вас они бы ничего и не нашли.

Мы с Асланом переглянулись и коротко кивнули.

За столом потянули казачьи песни. Некоторые я уже слыхал в Волынской, другие были новыми.

Люди, что сейчас сидели за столом, наворачивая пироги с чаем, были простыми. У них не было стремления к несметным богатствам, к чинам недосягаемым, к попыткам перекроить политику.

Передо мной сейчас сидели люди, про которых можно сказать, что вот именно они и есть соль земли русской, хоть и живут они на самой ее окраине. Но ведь они не единственные, сколько еще таких казачьих семейств, да и обычных крестьян каждый день занимаются хозяйственными делами, растят хлеб, воспитывают детей и при этом в любой момент становятся на защиту границ обороняя свой дом, а вместе с ним и наше богоспасаемое Отечество.