9

Я неоднократно излагал аргументы против необдуманных действий в ответ на жестокости, приписываемые захватчикам из Лон-Сера. Нет необходимости вновь приводить их. Время лишь подтвердило их неоспоримость. Однако я принужден высказать некоторые замечания по поводу смущающего умы предложения, высказанного на последнем летнем Собрании, а именно что Барам может служить неким мандатом, который будет предъявлен правителям Лон-Сера нашими посланниками, если мы, конечно, окажемся настолько неразумны, что решим их отправить. Мне не следовало бы напоминать сторонникам этой ужасной идеи, что чужестранец обвиняется в наиболее гнусных преступлениях против нашей страны и народа. Сама возможность того, что он может быть освобожден и вернется на родину, оскорбляет память Джессамин, Передура, Ньялла и тех мужчин, женщин и детей, которые прямо или косвенно стали жертвами его злодеяний. Граждане Тобин-Сера спят спокойно, зная, что чужестранец в тюрьме, и их сон станет еще более безмятежным, когда его приговорят в конце концов к смертной казни, что и нужно было сделать уже давно.

Из «Ответа на доклад Магистра Бадена

о допросах чужеземца Барама», представленного

Магистром Эрландом. Осень, 4625 год Богов.


Он помешанный. Совершенно точно.

Оррис довольно быстро это понял, хотя неделю или даже две не хотел себе в этом признаваться. В конце концов, что он мог поделать? Обратиться за помощью было не к кому, а отказываться от задуманного он тоже не хотел. Да и дороги назад уже не было. Не мог же он просто вернуть Барама в тюрьму со словами: «Простите, я не должен был его похищать, но я же не знал, что он абсолютно сумасшедший». Оррису казалось, что у него только два пути: убить чужестранца и идти в Лон-Сер одному или же сделать все возможное, чтобы Барам не покалечил себя, или его, или кого-нибудь еще, и надеяться, что со временем его рассудок начнет проясняться, не будучи подавленным тюремными стенами. Он выбрал второе, хотя ему и пришлось долго себя уговаривать.

Он должен был понять, во что впутывается, еще той ночью в тюрьме. Должен был заметить, как вздрагивали охранники при каждом внезапном движении Барама. Должен был уловить, как вымученно они шутили по поводу его непредсказуемого поведения. И ему бы следовало задуматься, чем вызвано монотонное заунывное бормотание чужестранца. Где-то в глубине души он понимал истинную причину, но убедил себя в том, что сумеет с этим справиться. «Все это оттого, что он так долго пробыл в заключении», — уговаривал он себя, хотя, возможно, и был прав. Но это ничуть не облегчало положения.

Первые полтора дня прошли достаточно гладко. Даже помывшись, Барам не очень охотно покинул здание тюрьмы — и это тоже должно было натолкнуть Орриса на размышления, — но прогулка ночью под открытым небом отвлекла его. Правда, по мнению Орриса, они двигались слишком медленно. Он и так никогда не причислял себя к терпеливым людям, а той ночью было отчего нервничать. Но после проведенных в камере четырех лет чужестранец был в ужасающей физической форме и не обладал ни силой, ни выносливостью, необходимыми для долгого путешествия, вдобавок ему досаждали отвратительные язвы, покрывавшие стопы. Оррис залечил бы их, но Барам не давал магу не то что тронуть, но даже приблизиться к нему. Тем не менее они все же отошли на заметное расстояние от тюрьмы и через Ястребиный лес по слегка уходящей вверх тропе направились к предгорьям хребта Парне.

Когда небо на востоке начало разгораться, Барам потребовал сделать остановку. Точнее, он просто встал как вкопанный, и никакими силами магу не удавалось сдвинуть его с места. Чужестранец стал лицом к восходящему солнцу, закрыл глаза и опустил руки вдоль тела, развернув их ладонями к свету. Оррис уговаривал его двигаться дальше, приводя сотню различных доводов, потом стал кричать и угрожать, но все было без толку. Маг попытался увести Барама силой, но тот просто вывернулся из его крепких рук, как ночью в камере, и снова застыл в той же позе. В конце концов Оррис махнул на него рукой, надеясь, что этот странный ритуал скоро закончится, и решил воспользоваться случаем и перекусить.

Услышав, как Оррис зашуршал оберткой, Барам, кажется, несколько позабыл о своей церемонии. С жадностью глядя на сушеное мясо и сыр в руке мага, он даже сделал к нему неуверенный шаг. Но тут же снова повернулся навстречу медленно поднимающемуся над горизонтом солнцу, слегка запрокинул голову и выпятил грудь, словно стараясь впитать свет и тепло каждой клеточкой своего тела. Барам стоял так несколько минут, потом неожиданно открыл глаза, встряхнулся, как животное, отряхивающее со шкуры воду, и пошел к Оррису с широко открытыми глазами и протянутой рукой.

— Что, проголодался? — с усмешкой поинтересовался маг.

Чужестранец с готовностью кивнул, и Оррис протянул ему мешочки с припасами. Барам плюхнулся на землю и стал лихорадочно рыться в пакетах, пригоршнями загребая еду и забрасывая в рот без разбору сушеное мясо, сыр и сухофрукты.

— Эй! — закричал Оррис, выхватывая у него мешки. — Не налегай так, чужеземец! А то у нас ничего не останется!

Барам с ненавистью поглядел на него, пережевывая то, что ему удалось прихватить, но не попытаться отобрать пакеты, пока Оррис распихивал их по карманам одежды.

— Пошли, — скомандовал маг, жестом приказывая Бараму встать. — Мы и так потеряли много времени.

Барам неохотно поднялся и поплелся вслед за Оррисом. Остаток дня они медленно, но верно поднимались в гору. К счастью, несмотря на их нестерпимо медленное передвижение, чужестранец, кажется, был искренне признателен Оррису за освобождение из тюрьмы. Он почти все время не отрывал глаз от неба и расстилавшихся перед ними пейзажей, с такой жадностью вбирая в себя все, что видел, как пересохшая, истрескавшаяся земля впитывает летний дождь. Во время привала он ложился на землю, закрывал глаза и подставлял лицо солнцу. А когда ближе к вечеру прошел краткий ливень и размыл тропу, Барам не побежал в укрытие, а мок под дождем, словно наслаждаясь каждой упавшей на его кожу каплей. Оррис подумал, как странны иногда повороты жизни: человек, принесший с собой в Тобин-Сер одни разрушения, сейчас с такой жадностью вбирает в себя дары этой земли. Но счастье вновь обретенной свободы сделало Барама более покладистым, магу это было на руку, и, хотя они не стали двигаться быстрее, в этот день чужестранец шел вперед с большей готовностью.

Однако ночью начались неприятности. Покончив с легким ужином, Оррис, как мог, объяснил чужеземцу, что пришло время спать. Но вместо того, чтобы последовать примеру мага и растянуться около костра, Барам сел, поджав колени к груди, и почти сразу же начал раскачиваться взад-вперед, напевая шепотом. Он бормотал не так громко, как в своей камере, но Оррис различил знакомые, хоть и непонятные слова. Маг снова подумал о какой-то неизвестной религиозной практике, но, наблюдая при свете костра, как нервно бегают из стороны в сторону его глаза, Оррис засомневался. С неприятным холодком в сердце он вдруг осознал, что это вовсе не ритуал, а какое-то болезненное нарушение психики, вызванное заточением и одиночеством, и тотчас же догадался, что вряд ли оно пройдет в ближайшем будущем. Вспомнив, что в камере, когда он пришел за узником, была кромешная тьма, Оррис предположил, что чужестранец будет бормотать до самого рассвета.

А это, раздумывал маг, лежа без сна у костра, уже серьезное препятствие. Пока чужестранец бодрствовал, Оррис не мог себе позволить заснуть. А если оба они не будут по ночам спать, то днем далеко не уйдут. Об этом Оррису даже думать не хотелось. Им необходимо было торопиться. Если их обнаружат, его снова обвинят в государственной измене, исключат из Ордена и, вполне вероятно, казнят. Ну и Барама, конечно, тоже. Поэтому как можно скорее необходимо было добраться до перешейка Лон-Тобин, а это без малого четыреста лиг.

К сожалению, он не мог принудить Барама спать. Возможности мага простирались далеко, но не настолько. Он мог бы заставить его ненадолго потерять сознание — мера, которую, уже после нескольких минут беспрерывного подвывания, ему захотелось применить, — но больше он ничего сделать не мог, и оставалось только терпеливо сносить его и надеяться, что в конце концов изнеможение победит одержимость Барама

Под конец маг все-таки не выдержал и заснул, хоть и неглубоко. Он провалился в дремоту незадолго до рассвета и с испугом пришел в себя, вдруг осознав, что монотонного бормотания больше не слышно. В панике он едва не вскочил, но тут же рассмотрел чужестранца, сидящего в прежней позе у догоревшего костра Барам не проронил ни слова, когда Оррис уставился на него, и только разглядывал его со спокойным интересом. Вскоре они свернули лагерь и снова отправились в путь, остановившись лишь для того, чтобы чужеземец мог повторить свой странный ритуал встречи солнца Но, несмотря на столь раннее начало пути и кратковременность остановки, они прошли не больше, чем в предыдущий день. В последующие дни их продвижение ничуть не ускорилось. Не раз Оррис жалел, что у них не было лошадей, но даже если Барам и умел сидеть верхом (в чем маг сомневался), он все равно не выдержал бы такого способа передвижения.

К тому же им приходилось путешествовать как беглецам, сходя с тропы всякий раз, когда на ней появлялся путник; они больше шли ночью, чем днем, и обходили стороной деревни и города. Вряд ли, конечно, кто-то мог узнать Барама или понять, что он чужестранец. Но, появись кто-нибудь и начни задавать вопросы, на них сразу стали бы смотреть с подозрением. В тюрьме Оррис приказал охранникам постричь узника и привести в порядок его бороду, но, даже чисто вымытый, в новой одежде, Барам выглядел не так, как все. Пугал какой-то дикий взгляд его серых глаз, да и двигался он неуклюже, как человек, не вполне владеющий своим телом. К тому же маг не имел представления, насколько он понимает язык Тобин-Сера. Всего этого было достаточно, чтобы стараться избегать встреч с местными жителями.

В те ночи, когда они делали остановку, отдыха не было все равно. Хоть Оррис и позволял себе вздремнуть пару часов, полагаясь на Анизир, он с каждым днем чувствовал, что усталость все нарастает. Маг никак не мог понять, каким образом чужестранцу удается сохранять жизнеспособность, вовсе обходясь без сна. Каждый день, глядя на ссутуленную спину и тяжелую поступь идущего впереди Барама, Оррис надеялся, что сегодня он сломается. И каждую ночь оказывался неправ. Барам съедал все, что Оррис ему предлагал, садился у огня в привычную позу — коленями к груди, руками крепко обхватывал ноги — и начинал раскачиваться, напевая и настороженно поглядывая на мага светлыми серыми глазами.

Одной из таких бесконечных ночей магу вдруг пришло в голову, что чужеземец, возможно, не спит по той же причине, что и он. Ведь особого доверия между ними не было. Баден утверждал, что Барам понимает язык Тобин-Сера, но сам Оррис не имел случая в этом убедиться. Барам говорил редко, и если и произносил что-нибудь кроме своего еженощного заклинания, то всегда на своем родном языке, которого маг совершенно не понимал. В основном они общались при помощи жестов и кивков, да еще интонации. Оррис, никогда не бывший особенно разговорчивым, с удивлением обнаружил, что ему не хватает общения. И не только потому, что отношения с Барамом были такими напряженными, но еще и из-за ощущения собственного одиночества. Он знал, что Джарид и Элайна, часто сетовавшие на его замкнутость, сочли бы это забавным. Но ему отнюдь не было смешно.

Зато он остро чувствовал всю горькую иронию своего положения. Он был в Вотерсбанде. Он видел, что учинили с городом и его жителями захватчики из Лон-Сера. Он до конца жизни будет помнить обгорелые руины домов, опустошенные поля, обугленные тела людей. Правда, в этом погроме Барам не участвовал — те двое, что уничтожили Вотерсбанд, были мертвы. Их убил предатель Сартол, чтобы скрыть свою измену. Но Барам сделал то же самое с другими городами, и, если бы не вмешательство Терона, Фелана и других Неприкаянных, он бы, возможно, не остановился на этом.

Оррис был согласен с доводами Бадена и понимал, что причины, по которым чужестранцу сохранили жизнь, достаточно вески, но, несмотря на это, какая-то часть его существа желала ему долгой и мучительной смерти. А он вместо этого вел его со всеми предосторожностями обратно в Лон-Сер, кормил и оберегал от тех, кто мог бы воздать чужеземцу за грехи. «Да простят меня боги»,— частенько вполголоса бормотал Оррис в первые дни их совместного путешествия.

На двенадцатую ночь после выхода из тюрьмы Барам наконец-то уснул. С наступлением темноты он опять начал свои заунывные причитания, но внезапно погрузился в глубокое забытье. Голова его упала на грудь, а потом и сам он боком повалился на землю. В такой позе он провел остаток ночи и проснулся, когда солнце уже высоко встало над горизонтом. Оррис тоже выспался, и с этой ночи назойливое бормотание чужеземца постоянно звучало лишь перед сном, но не вместо него.

Семью днями позже путешественники наконец прошли горы Парне и вступили в сумрачный и влажный лес Тобина Теперь они передвигались быстрее. Дело было не в смене ландшафта просто Барам стал спать по ночам и день ото дня становился все крепче. Оррис видел, насколько увереннее он теперь шагает по тропе, и чувствовал, что за дневной переход они покрывают гораздо большее расстояние. Нетерпение и раздражительность Орриса пошли на убыль. Хотя нельзя сказать, что он был доволен. Несмотря на некоторый прогресс, спустя месяц они по-прежнему шли лесом Тобина. Будь он один, Оррис уже дошел бы за это время до Берегового хребта

К тому же, хоть и отпала проблема сна, возникли новые сложности. Чем больше Барам осваивался со своей свободой, тем труднее становилось с ним ладить. При переходе через Священный лес он стал сопротивляться требованиям Орриса отправляться в путь по утрам. Он просто отказывался вставать или специально слишком медленно ел. Потом Барам стал настаивать на более длительных дневных привалах. Когда они наконец вышли из леса Тобина и начали подъем на Изумрудные холмы, Барам стал совершенно неуправляем. Он мог загасить костер, залив его водой или забросав грязью, хоть и знал, что Оррису не составит труда развести его вновь. Иногда он намеренно расплескивал запасы питьевой воды или опрокидывал вертела, на которых жарилось мясо.

Пока они пересекали степь, отделявшую Изумрудные холмы от Великой пустыни, Оррису удавалось держать себя в руках, несмотря на нескончаемые выходки чужестранца. Понимая, что Барам провоцирует его, маг решил не обращать на него внимания.

Однако во время первой же ночевки в пустыне Барам перешел все границы. День был долгим и изнурительно жарким, да еще и утомительным из-за бесконечных задержек в пути. Они, правда, прошли довольно много, но не так много, как надеялся Оррис. В конце концов, когда погас последний луч света, маг, хотя и неохотно, подал знак сделать привал, и они разбили лагерь на берегу Длинной реки. Он послал Анизир поймать какую-нибудь дичь на ужин и развел огонь. Барам был как-то подозрительно тих, и Оррис решил, что он просто измотан переходом. Анизир вскоре вернулась с большой жирной уткой, Оррис быстро разделал ее и насадил на вертел. Отвернувшись от костра, маг стал собирать ветки карликовой сосны, чтобы подбросить в огонь, и не видел, как Барам одним прыжком оказался у костра. Оррис обернулся, когда было уже слишком поздно. Не обращая внимания на окрики Орриса, Барам сбил вертел с распорки и вместе с почти готовой уткой забросил его в реку.

В другой день Оррис, возможно, и стерпел бы потерю ужина, но сейчас он не выдержал и взорвался. Не раздумывая, он схватил Барама за плечо, круто развернул его и с размаху заехал по лицу. Чужеземец подался назад и упал на спину. Из носа потекла кровь.

— Ублюдок! — стоя над ним и тяжело дыша, рявкнул Оррис. Руку саднило, но Оррис этого ни за что не показал бы. — Я сыт по горло твоими выходками, чужеземец! Ты слышишь это? Довольно! В следующий раз будет хуже, клянусь Ариком!

Барам поднес руку к лицу и с изумлением уставился на стекавшую по пальцам кровь. Злобно процедив что-то на своем языке, он поднялся и угрожающе двинулся к Оррису. Анизир расправила крылья и зашипела, а маг направил посох Бараму в грудь. Тому пришлось отступить.

Оррис мрачно усмехнулся:

— Ты ведь помнишь, что может сделать с человеком Волшебный огонь, а, чужеземец?

Барам не отрываясь, зло смотрел на него, струйка крови стекала по лицу и исчезала в усах и бороде, но двинуться с места он не решился. Так они и смотрели друг на друга, пока Барам не развернулся, буркнув что-то, признавая себя побежденным.

Остаток ночи показался нескончаемым. Оррис снова послал Анизир на охоту, чтобы все-таки приготовить еду. Она принесла зайца, Оррис его приготовил и предложил часть Бараму, думая, что тот откажется. Но чужестранец взял, и они поели в молчании, стараясь не смотреть друг другу в глаза. После еды они, как обычно, продолжали исподтишка наблюдать друг за другом. Но в эту ночь в их взаимной настороженности появилось нечто новое, Оррис это хорошо почувствовал. Впервые Барам не повторял свои заунывные заклинания, а просто тихо сидел. Но главное — сами взаимоотношения изменились, причем по вине Орриса. Они, конечно, никогда не были друзьями, их и товарищами было бы трудно назвать, разве что формально. Но открытой вражды между ними тоже никогда не проявлялось. До сегодняшнего дня. Оррис пересек некий невидимый барьер, позволив себе ударить чужестранца, — и теперь они стали врагами. Сейчас он чувствовал, что Барам выжидает, когда он заснет, возможно, чтобы убить его.

Ночь превратилась в состязание их выносливости и воли, оба старались не уснуть изо всех сил, и оба ждали, когда же другой не выдержит и задремлет. Оррис, конечно, не сомневался в бдительности Анизир, но боялся, что сам он спросонья не сможет сразу сориентироваться, даже если она его и разбудит. Вот и вышло, что оба так и не сомкнули глаз и даже почти не двигались. Оррис лишь время от времени протягивал руку за очередной щепкой, чтобы маленький костерок совсем не погас, но не решался отойти подальше, боясь, как бы чужестранец не напал на него или не попытался сбежать. Они просто наблюдали друг за другом. И когда небо на востоке наконец начало светлеть, оба одновременно повернули головы в сторону поднимающегося над зарослями шалфея и можжевельника солнца.

Мужчины молча встали на затекшие ноги. Оррис развязал мешок с припасами, вытащил горсть сухофруктов и передал сумку чужестранцу. Тот кинул на него угрюмый взгляд, но еду взял и вернул мешок.

— Уж не знаю, понимаешь ли ты все, что я говорю, чужестранец, — жуя, произнес Оррис, — но подозреваю, что почти все, хоть ты этого и не показываешь. Поэтому слушай: сегодня я больше не потерплю никаких вывертов. Нужно наверстать упущенное время, мы слишком много его потратили, пока сюда добрались. И мне наплевать, что для этого потребуется. Пусть мне даже придется избить тебя до полусмерти и тащить на себе. Поэтому, когда я говорю: «Идем», ты идешь, без всяких отговорок и фокусов. Будешь делать то, что я прикажу. Ясно?

Барам глазел на него с прежним выражением лица. Но, однако, они отправились к югу восточным берегом реки без промедления, и весь день Барам беспрекословно слушался Орриса. Хотя совершенно очевидно было, что он не испытывает от этого особой радости, диковатые серые глаза смотрели зло и вызывающе, и после завтрака он больше не принимал никакой пищи. Но все же им удалось пройти почти шесть лиг, столько они еще никогда не преодолевали. Был поздний вечер, длинные лучи солнца золотили заросли шалфея и спокойные воды реки, и Оррис, очень довольный результатом дня, стал раздумывать о происшествиях минувшей ночи. Он действительно разрушил их прежние взаимоотношения, не сдержавшись и ударив Барама, но, может, оно и к лучшему? По словам Бадена, порядки на родине этого человека были жестокими. Возможно, размышлял маг, как раз и требовалось применить силу, чтобы чужестранец признал его старшинство? Оррис ухмыльнулся про себя. Он, может, и не понимает нашего языка, но разбитый нос, похоже, — неплохой аргумент.

Они остановились в сумерки и снова разбили лагерь на берегу. Оррис вновь отправил Анизир на поиски добычи, а сам стал собирать хворост для костерка, бдительно следя за Барамом. Вскоре птица вернулась, неся довольно упитанную куропатку, и маг опять приготовил дичь на вертеле. Но на этот раз Барам сидел спокойно. Он перебрался поближе к костру, наблюдал, как Оррис готовит пищу, и не мешал. Оррис отдал ему половину тушки, и чужеземец с жадностью накинулся на еду. А маг снова подумал, что их ссора, вероятно, пошла на пользу.

Они покончили с едой и продолжали сидеть у костра, как и раньше, за исключением последней ночи. Оба молчали. Оррис рассеянно ворошил угли длинной палкой, вспоминая друзей из Ордена.

Вдруг он поймал себя на том, что не слышит бормотания Барама. Он быстро посмотрел в его сторону и успел перехватить его взгляд, хотя чужестранец тут же отвел глаза. Однако этого было достаточно. Глаза спутника были пугающе холодными, такое же выражение Оррис замечал у своей птицы, когда она отправлялась на охоту. Маг глубоко вздохнул. Значит, ударив чужеземца, он ничего не добился, и сейчас ему показались смешными и глупыми мысли о каком-то преимуществе. Барам желал убить его ничуть не меньше, чем накануне, только ждал, когда Оррис заснет.

— Ну нет, — громко произнес Оррис. Барам воззрился на него. — Нет, — повторил маг, качая головой. — Больше я тебе этого не позволю. — Он поднялся, и Барам, тихо зарычав, попытался отползти. — Не двигаться! — приказал маг и направил на чужестранца посох, отчего камень наверху засиял недобрым медовым огнем.

Барам потихоньку отползал, сверля Орриса глазами.

Маг вытащил из-под плаща длинный кусок веревки, кинжалом разрезал его на две части и двинулся к чужеземцу. Барам снова попытался встать на ноги и спастись бегством, не слушая приказов Орриса Тогда маг послал ему вслед вспышку волшебного пламени, чувствуя, как по телу, словно ветер над долиной Тобина, пронеслась волна энергии. Тут же Барам как подкошенный упал на землю, прикрыв руками голову и подтянув колени к груди. Оррис бросился к нему и быстро связал руки за спиной. Барам яростно брыкался и несколько раз стукнул Орриса по ногам и телу. Тогда маг ударил его кулаком в живот. Чужеземец стал судорожно хватать ртом воздух и перестал пинаться, а Оррис туго связал его щиколотки. Барам взвыл и попытался освободиться, но веревка была очень прочной.

— Сегодня выспимся, — встав и пытаясь восстановить дыхание, удовлетворенно произнес Оррис.

Он вернулся к костру и прилег. Барам еще долго рычал и дергал путы, но Оррис не обращал на него внимания, зная, что никуда он не денется. Кажется, Барам тоже это понял, лег и затих. Вскоре Оррис услышал, что дыхание его стало медленным и размеренным, и улыбнулся в темноту. Сегодня выспимся.

Маг открыл глаза, когда солнце уже давно встало. Он уж и позабыл, когда высыпался так хорошо. Барам уже проснулся. Каким-то образом он ухитрился сесть и теперь хмуро наблюдал за Оррисом.

— Как спалось, чужеземец? — весело спросил Оррис.

Барам отвернулся и сплюнул.

Оррис искренне опечалился.

— Я это заслужил, — честно сознался он. — Но ты сам вынудил меня связать тебя. Мы не сможем идти дальше, если не будем спать. Поэтому имей в виду: я сделаю то же самое и сегодня, и завтра, и послезавтра, пока не смогу убедиться, что тебе можно верить.

Он встал и подошел к Бараму. Сев на корточки, он распутал узлы на его запястьях и положил веревку в карман. Барам мигом развязал ноги, скомкал веревку и закинул в реку.

Покачав головой, Оррис сделал мысленный посыл Анизир, сидевшей на небольшом камне невдалеке. Самка ястреба взмыла в воздух, покружила над рекой и, ринувшись вниз, выхватила веревку из воды и вернулась к Оррису, зажав ее в когтях Маг поднял руку, чтоб птица села

— Молодчи… — не договорив, Оррис покатился на землю, сбитый с ног налетевшим на него Барамом. Чужестранец кувыркнулся и, стремительно вскочив, помчался к берегу и бросился в воду.

— Наказание божье! — рявкнул Оррис, тоже вскочил и рванулся следом. У самой кромки воды он сбросил одежду и нырнул.

Река казалась спокойной, но, погрузившись в воду, Оррис понял, что течение на самом деле довольно сильное. Барам плыл уже в нескольких ярдах. Оррис никак не мог к нему приблизиться, мешали встречные течения и водовороты, хотя несло их ничуть не медленнее. Хорошо, что плавать он учился в Мориандрале, еще мальчиком, быстрая вода была ему знакома. Барам же чувствовал себя в реке неуверенно, колотил вокруг себя руками, и Оррис наконец смог его нагнать.

И, только подплыв к чужестранцу совсем близко, Оррис понял, что тот вовсе и не пытается плыть. Он изо всех сил старался не пойти ко дну, но у него это неважно получалось.

— Хватай меня за руку! — заорал Оррис, дотянувшись до тонущего.

Барам обернулся на его голос и принялся так отчаянно молотить руками, что было непонятно, то ли он пытается спастись, то ли не подпустить к себе Орриса. Маг попробовал приблизиться и поддержать его, но чужестранец стал его топить. Оррис вывернулся и вынырнул, жадно глотая воздух. И тут ему захотелось все бросить. От Барама были одни неприятности с того самого дня, как они покинули Амарид. Пускай себе утонет, а Оррис сам выполнит то, что задумал. Но тут он вспомнил о Бадене. Магистр слишком многим пожертвовал, в одиночку борясь за жизнь чужеземца. Значит, надо спасти этого упрямца, пусть даже он и не хочет, чтобы его спасали. Вновь подплыв к Бараму, Оррис нырнул и обхватил его за грудь, пропустив руку под мышками. Чужеземец отбивался, наугад лупя руками и ногами. Но Оррис теперь крепко держал его и потихоньку поплыл со своим грузом к берегу.

Барам вдруг перестал сопротивляться. Стало несколько легче, но много сил уходило на борьбу с течением. Добравшись наконец до берега, Оррис сбросил Барама на песок и сам без сил свалился рядом, еле переводя дыхание. Если бы Барам надумал сейчас сбежать, Оррис уже не смог бы помешать ему. Но чужестранец и сам выдохся и сейчас лежал рядом с магом, кашляя и выплевывая воду. Анизир стремительно спустилась на землю неподалеку от них, по-прежнему не выпуская из когтей веревку. Я цел, — почувствовав ее тревогу, мысленно сообщил ей Оррис. — Только очень устал. В ответ он получил изображение своего посоха и плаща, которые остались почти в миле вверх по течению. Я помню. Надо вернуться.

Он сел и взглянул на Барама. Тот не шелохнулся. Он лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Выглядел он еще более потрепанным, чем обычно.

Оррис с трудом поднялся.

— Надо трогаться, чужеземец.

Барам открыл один глаз и искоса глянул на него.

— Вставай! — прикрикнул Оррис.

Человек медленно сел и глубоко вздохнул.

— Зачем? — спросил он.

Оррис застыл на месте, решив, что ослышался.

— Что ты сказал? — едва слышно произнес он.

— Зачем? — повторил Барам. — Зачем ты вытащил меня из воды?

У него был довольно сильный непривычный акцент, и Оррис не сразу понял смысл.

— То есть почему я не дал тебе утонуть?

Чужестранец кивнул, пристально глядя на мага.

Оррис помолчал. Неожиданный вопрос попал в точку. Он ведь почти бросил его.

— Не знаю, — наконец ответил он. — Не мог же я просто смотреть, как ты тонешь.

Но чужестранец по-прежнему не сводил с него глаз и ждал чего-то.

— Наверное, потому, что ты мне нужен, — сознался Оррис. — Мне понадобится твоя помощь в Лон-Сере.

Барам кивнул, удовлетворенный ответом.

Оррис прищурился, словно впервые видел своего спутника:

— Ты говоришь на нашем языке! Ты понимаешь все мои слова?

— Да.

— И ты понимал все, что я говорил, с тех самых пор, как забрал тебя из тюрьмы?

— Да.

Оррис в замешательстве тряхнул головой:

— Так ты все время знал, что мы идем в твою страну? Зачем же ты мне мешал?

— Я тебе не верю, — ответил чужеземец. — По крайней мере не верил до сегодняшнего дня.

Оррис невесело рассмеялся:

— Ты мне не верил? Значит, в этом все дело?

— Нет, — промолвил Барам, и его взгляд помрачнел. — Я узник. Ты вытащил меня из камеры, но я все равно узник. Вот почему я тебе вредил.

Маг внимательно посмотрел на него. Звучит правдоподобно. Наверное, он бы сделал то же самое на месте Барама

— Ну что ж, понятно, — подытожил он. — Но ведь теперь ты мне веришь? Ты ведь знаешь, что мы идем домой?

— Теперь я знаю, что нужен тебе живым, — осторожно ответил Барам. — Вероятно, мы действительно идем домой. Не знаю, может быть. Только не понимаю зачем.

Маг снова помолчал. Он чувствовал, что сейчас все может рухнуть.

— Ты пришел к нам с войной, — начал он, необычайно тщательно подбирая слова, — вместе с другими чужестранцами. Я веду тебя назад, чтобы заключить мир. Я хочу, чтобы ты отвел меня к своим правителям, чтобы мы договорились больше не воевать. — Он хотел еще что-то сказать, но передумал. Вместо этого он спросил: — Ты меня понимаешь?

Чужестранец, похоже, обдумывал сказанное, потирая рукой подбородок, чем вдруг стал странно похож на Бадена. Наконец он кивнул.

— Теперь ты прекратишь сопротивляться? — спросил Оррис, стараясь, чтобы это было не слишком похоже на просьбу. — Можем мы жить, не ссорясь?

Барам с достоинством посмотрел на мага и потер запястье:

— Тогда больше не связывай меня.

— Обещаю, — ответил Оррис, — но только если не будешь нападать на меня. — Он замолк, внимательно глядя на чужестранца. — Мир?

— Что это значит?

Оррис усмехнулся:

— Это значит, что мы больше не будем враждовать. Барам бросил быстрый взгляд на реку.

— Мир, — согласился он, посмотрев Оррису в глаза. Маг вздохнул. Ему страшно хотелось верить этому

человеку. Слишком много времени ушло на препирательства. Скоро осень, а впереди еще почти двести лиг до перешейка. Если они не пересекут Береговой хребет прежде, чем выпадет снег…

— Мир, — тихо повторил он, стараясь улыбнуться. Он протянул руку, чтобы помочь спутнику встать. — Пойдем, чужестранец. Пора двигаться.

Тот не шевельнулся.

— Барам, — поправил он. — Меня зовут Барам.

— Хорошо, — помедлив, согласился Оррис. — Барам так Барам.

Чужеземец ухватился за протянутую руку и рывком встал, и оба пошли вверх по течению, туда, где бросили плащ и посох Орриса.

Они вернулись в лагерь только в полдень. Собрав вещи, перекусили и снова тронулись в путь. Они опять пошли к югу вдоль реки и прошагали до темноты, несмотря на то что поздно вышли, почти четыре лиги. На следующий день они повернули на запад, перешли реку вброд и по пересохшей долине направились к кучке деревьев, которые Оррис приметил еще с берега. Здесь, как маг и ожидал, они обнаружили родник и пополнили запас питьевой воды, которую Оррис налил в старый винный мех. В последующие дни путешественники не сходили с сильно петлявшей, но все же ведшей к югу тропы, которая вилась по пустыне от оазиса к оазису. Когда оазисы перестали попадаться, они направились строго на запад, экономно расходуя воду и с надеждой высматривая, не покажутся ли где кроны деревьев.

Южные Береговые горы показались на восьмой день после происшествия у реки. Когда начались холмы, им стала чаще попадаться вода. Хотя восточные склоны Берегового хребта были суше, чем западные, все же с гор текло немало ручьев, и бурдюк путешественников не пустовал.

Достигнув холмов, странники повернули на юг, следуя линии гор. Оррис очень спешил перейти через горы до того, как похолодает, но хотел сделать это южнее, ниже Южного Приюта и Нижнего Рога, так как это были одни из самых густонаселенных мест Тобин-Сера. После разговора у Длинной реки Барам вел себя более уравновешенно. Они бы даже могли встречаться с местными жителями и не возбудить лишнего внимания. Все равно бы им со временем пришлось это сделать: запасы еды подходили к концу, а одежда Барама так истрепалась, что он замерз бы, когда наступят холода. Надо было найти какую-нибудь деревню или хотя бы мелочного торговца, а их было предостаточно по ту сторону Слез Дуклеи. Но Оррис все никак не мог решиться.

Они уже десять дней шли западными предгорьями, медленно передвигаясь все дальше к югу, пока Оррис не решил, что они уже достаточно удалились от Южного Приюта. Только тогда они повернули на запад и стали понемногу подниматься вверх по склонам Берегового хребта. Карабкаясь все выше в поисках перевала в этом нагромождении заснеженных вершин, они заметили, что воздух стал значительно холоднее. Альпийские луга еще были покрыты ковром люпина и клевера, но осины и клены уже украсились по-осеннему золотистыми и оранжевыми листьями. Оррис подумал, что уже парой недель позже здесь все будет в снегу. И вправду с северо-запада дул слишком холодный для этого времени года ветер. Зима обещала быть суровой.

На девятый день путешествия по горам пошел снег, но к этому времени они уже миновали наиболее сложные участки и стали медленно спускаться в Слезы Дуклеи, местность, сплошь изрезанную речками и ручьями, берущими начало в горах и несущими свои воды в бухту Риверсенд. Теперь они шли довольно скоро, Оррис даже и в одиночку вряд ли двигался бы быстрее. Этот долгий переход занял все лето и отнял много сил, но теперь они наконец притерлись друг к другу и шли вперед без конфликтов и проволочек. Но самое главное — размышлял Оррис, глядя на редкий снег, — что теперь есть надежда добраться до густых лесов перешейка Лон-Тобин до начала зимы. Может, они и немного выиграют, но все же успеют.

Позади уже лежало четыреста лиг, и маг предполагал, что до больших Налей Лон-Сера оставалось примерно столько же. Но в некотором смысле это было только начало настоящего путешествия. Шагать по родной земле — одно, а оказаться за ее пределами — совсем другое. Оррис никогда не бывал дальше Слез и слышал только туманные рассказы о дебрях Перешейка. И конечно, он вовсе ничего не знал о Лон-Сере, кроме того, что рассказывал Баден. Все это время он был провожатым и защитником Барама. Но больше так не будет. Очень скоро он будет вынужден все больше и больше полагаться на чужестранца и то зыбкое содружество, что установилось между ними в пустыне.

С тревогой глядел Оррис на запад, словно стараясь рассмотреть что-то за громадами облаков и тонкой пеленой снега. Он не мог даже представить себе, как выглядит эта земля за горизонтом. Страна, состоящая из городов, каждый размером с Долину Тобина. Страна без полей и лесов. Он тряхнул головой. На что же она похожа? Он снова посмотрел вперед. Барам шел впереди, как всегда молчаливый и замкнутый, обняв себя руками и поеживаясь от холода. Маг тяжело вздохнул. «Ну, чужестранец, — подумал он, чувствуя, как страх камнем ложится на душу, — похоже, скоро будет моя очередь».

Загрузка...