4

Барам — человек двойственный и противоречивый. Пожалуй даже, было бы преувеличением называть его мужчиной. Когда он попал к нам в плен, ему еще не исполнилось восемнадцати. Прошло четыре года, но и теперь, погружаясь в воспоминания о родителях, о своем доме, он временами становится похож на подростка. С другой стороны, кровь стынет в жилах, когда Барам принимается бесстрастно описывать ужасные преступления, совершенные им в Брагор-Нале, где он имел статус «изгоя». Черты юности и невинности исчезают с его лица, когда он начинает рассказывать о жестокой бойне, которую устроили в нашей стране его соотечественники и в которой он принимал добровольное участие. В такие моменты он превращается в кровожадного убийцу, в человека, внушающего ужас… Самое печальное заключается в том, что с каждым днем в Бараме все меньше остается от юноши. С каждым днем он все сильнее напоминает убийцу.

Из четвертой части «Доклада Магистра Бадена о допросе

чужеземца Барама», представленного на рассмотрение

1014-го Собрания Ордена. Весна, 4625 год Богов.


Оррис был в ярости. Он сидел в «Гнезде Ястреба» за слабо освещенным угловым столиком и пил эмерийский эль в компании Джарида, Элайны, Бадена, Транна и Урсель. На улице уже стемнело. Несколько часов назад Собрание закончилось, маги решили собраться еще раз на следующий день, но мысленно Оррис был все еще там, в Великом Зале. Он вспоминал сегодняшнюю «горячую дискуссию». В его ушах все еще звучали самодовольные голоса Эрланда и его сторонников, их глубокомысленные доводы, направленные только на то, чтобы оправдать бездействие и малодушие. Все это не раз повергало Орриса в уныние, но сегодня он был просто взбешен.

Они же давали клятву защищать Тобин-Сер! Они посвятили свои жизни учению Первого Мага! А теперь, когда страна стоит перед лицом опасности, величайшей за тысячу лет существования Тобин-Сера, они не предпринимают абсолютно ничего! Неужели они ничего не видят? Неужели все их клятвы просто пустые слова?

Как и следовало ожидать, Арслан и его друзья только все испортили своей безудержной жаждой мести и слепой верой в непобедимость Волшебной Силы. Вполне возможно, что несколько лет назад Оррис встал бы на их сторону и рассуждал точно так же. Когда-то и он был воинственным, безрассудным, упрямым молодым магом. Но с тех пор прошло много времени, он стал взрослее и гораздо серьезнее. Он был в лесу Терона, когда Сартол уничтожил Джессамин и Передура Ему была знакома внезапная боль утраты, пронзившая его сердце, когда филин Сартола убил Пордата, его первую птицу, в то время как сам Оррис пытался спасти Джарида и Элайну от предателя. Он своими глазами видел кровавую резню в Вотерсбанде, видел развалины домов и обугленные тела людей, оставшиеся после нападения чужестранцев. Все пережитое не могло не умерить его юношеский пыл, каким бы горячим он ни был.

В сущности, он не имел ничего против Арслана В молодом маге было много энергии, что не могло не восхищать Орриса. Когда-нибудь ее можно будет направить в нужном направлении. Но сейчас его горячий характер только мешал. Было грустно осознавать, что ни молодые, ни старики не способны удержать Орден на плаву. Усилия обеих сторон могли привести только к полному уничтожению как Ордена, так и всего Тобин-Сера. Было не столь уж важно, как это произойдет: в пожаре войны или в ходе внутреннего разложения.

Больше всего Орриса раздражало то, что все эти склоки не прекратились даже после того, как Премудрая решилась наконец действовать. Он считал разумным предложение Сонель отправить в Лон-Сер посольство. Это был компромисс между тактикой выжидания и наступления. В былые времена Орден непременно одобрил бы решение об отправке комиссии. Сейчас все обстояло иначе. Даже Оррис старался не употреблять таких слов, как комиссия, хотя он не винил Бадена в том, что произошло четыре года назад. Само это слово напоминало о смерти Джессамин и других посланников.

Трагедия сделала раскол в Ордене еще глубже. Теперь Оррис верил, что проблема заключается не в том, что компромисс еще не найден. Просто Орден больше не способен прийти к какому-либо решению, которое устроило бы обе враждующие стороны. Сейчас Оррис был разозлен утренними дебатами, но он знал себя слишком хорошо, чтобы не почувствовать страх, который скрывался за этой яростью.

— Сейчас на нашей стороне Премудрая, — говорил Джарид, сосредоточенно поглаживая своего большого серого ястреба. — Нам есть на что опереться.

— Возможно, — с сомнением произнес Баден. Он глотнул эля и продолжил: — Но я не уверен, что у Сонель достаточно влияния в Собрании.

Несмотя на то что они с Баденом целых четыре года работали бок о бок, создавая ментальную заставу, и за это время между ними установилась некая связь, Оррис был удивлен. Он всегда чувствовал себя неловко, когда понимал, что полностью согласен со словами Магистра. Старую вражду забыть нелегко.

— Боюсь, что Баден прав, — проговорил Оррис, изучая дно своей кружки. — Эрланд, похоже, не собирается сдаваться, и я сомневаюсь, что нам. удастся получить поддержку Арслана. Он рвется в бой, не думаю, что его устроят переговоры.

— Все это очень печально. — Транн задумчиво покачал головой. — По-моему, план Сонель очень хорош.

— Он более чем хорош, — сказал Баден. — Если я правильно понял смысл полученного сегодня письма и если нападение на Тобин-Сер было организовано лишь одним Налем, мы можем попытаться привлечь на свою сторону два других.

— Ты думаешь, они захотят помогать нам против своего союзника? — спросил Джарид.

Баден покачал головой:

— Они будут смотреть на это несколько иначе. В их глазах нападение на Тобин-Сер станет попыткой добиться военного и экономического превосходства со стороны конкурента. Они постараются ни в коем случае не допустить этого. Но сначала нам придется убедить их в том, что мы говорим правду. Вот почему так важно послать в Лон-Сер нашу комиссию. Только так мы сможем представить доказательства своей правоты правителям Налей.

— Какие доказательства? — спросила Элайна. — То, что осталось от механических птиц? Не думаю, что это сочтут убедительным.

Элайна была права, и Оррис знал это. Да, в их распоряжении было оружие чужестранцев, обломки их страшных металлических ястребов, но еще пару лет назад Оррис узнал от одного знакомого торговца из Аббориджа по имени Кроб, что подобное оружие весьма распространено среди наемных солдат его королевства, где между монархами шли непрерывные войны. А из этого следует, что будет очень нелегко доказать, будто привезенные образцы принадлежали именно захватчикам из Лон-Сера

Оррис подумал о том, как стремительно меняется мир. Он уже с трудом поспевал за ним. Но важнее всего было то, что эти перемены не могли больше обходить стороной Тобин-Сер.

— Не думаю, что оружие или птицы смогут быть полезны для нас, — согласился Баден, загадочно улыбаясь. — Но я могу предложить кое-что взамен.

— Что же? — поинтересовалась Урсель, с трудом скрывая нетерпение.

— Барама.

— Барама? — Транн был потрясен. Его зеленые глаза засверкали. — Неужели ты всерьез считаешь, что Сонель согласится на это?!

— Конечно нет, — мягко ответил Баден. — Об этом не может быть и речи, во всяком случае сейчас. Но в конце концов, — добавил он с уверенностью, — она придет к тем же выводам: Барам — это все, что у нас есть. Это единственное доказательство, которое мы можем представить Совету Правителей. Единственное оружие против правителя Брагор-Наля. Я уверен, что два других правителя встанут на нашу сторону, но они никогда не поверят нам на слово.

— Даже если Премудрая нас поддержит, маги никогда не согласятся с подобным решением! — воскликнул Оррис несколько более яростно, чем следовало бы.

— Им придется сделать это! — возразил Баден. — Это единственный…

— Я не спорю с твоими доводами, Баден, — прервал его Оррис. — Скорее всего ты совершенно прав. Я всего лишь утверждаю, что Орден никогда не пойдет на это. В этом я убежден. Против нас будут и Эрланд, и Арслан, и все его юнцы. Они хотели казнить Барама четыре года назад, и тебе с большим трудом удалось добиться, чтобы его оставили в живых. Неужели ты думаешь, что сегодня они согласятся его освободить!

Баден хотел было возразить, но Оррис жестом остановил его:

— Ты можешь испытывать самые лучшие побуждения, но результат будет именно таким.

Магистр смотрел на Орриса, и огонь в его ярко-голубых глазах постепенно затухал. Он устало вздохнул и кивнул в знак согласия.

— Да, это будет непросто, — произнес он.

— Как ты думаешь, план Сонель может сработать без Барама? — спросила Урсель, обращаясь сперва к Бадену, а затем и ко всем остальным.

— Они как слепые котята, — печально произнес Баден, словно не услышав вопроса. — Мы пытаемся защитить страну, а взамен получаем ненависть всего Ордена. Это же абсурд!

Долгое время присутствующие молчали. Баден, печальный и усталый, с отсутствующим видом изучал кувшин, стоящий на столе.

— Думаю, что это возможно,— несколько неуверенно произнес Транн, отвечая наконец на вопрос Урсель.— Когда я услышал предложение Сонель, оно сразу показалось мне вполне разумным. Я даже и не думал, что с посольством можно отправить Барама. Должны же быть другие способы добиться успеха! — Он пожал плечами. — Возможно, будет достаточно материальных свидетельств, а посланники как-нибудь смогут убедить Правителей в искренности наших слов.

— Возможно, — согласилась Элайна. — Но после доводов Бадена у меня поубавилось уверенности.

За столом вновь воцарилась тишина. Слова Элайны довольно точно передали настроение всех собравшихся. Даже Оррис, который считал предложение Сонель лучшим способом сохранить мир, ясно осознавал, что без Барама посольство вряд ли будет успешным. Он также понимал, что Орден ни за что не разрешит Бараму вернуться на родину.

Ничего не получалось. Они не смогут предпринять ничего стоящего. Именно этого и добивался Эрланд. До тех пор, пока старый Магистр будет ставить им палки в колеса на каждом шагу, а ему это всегда удавалось, у них ничего не получится. Эта мысль снова разожгла в душе Орриса уже утихшее было пламя. Но вместе с яростью ему в голову пришла некая безумная идея. Нельзя сказать, что эта идея ему очень нравилась, но она вселяла надежду. Он решил сохранить ее в тайне до того времени, пока не будут исчерпаны все другие аргументы.

— Уже поздно, — заметил Джарид. Он допил свой эль и поднялся. — Завтра нам тоже придется несладко, спор еще не окончен.

Элайна тоже встала и взяла Джарида за руку.

— Доброго вам отдыха, — произнес Баден. Он постарался согнать с лица мрачное выражение и вяло улыбнулся. — Может быть, завтра даст нам ответы на все вопросы.

Элайна широко улыбнулась:

— Будем надеяться, Баден. — Она ободряюще положила ему руку на плечо, еще раз одарила всех своей лучезарной улыбкой и, пожелав всем спокойной ночи, направилась вверх по лестнице вместе с Джаридом.

— Думаю, мне тоже стоит постараться заснуть, — широко зевнув, произнес Транн.

Оррис неожиданно рассмеялся, затем серьезно сказал:

— Да, неплохая идея.

Наконец Урсель тоже отправилась спать. Оррис с Баденом остались одни в полутемном углу. Оррис хотел было извиниться и оставить Магистра размышлять в одиночестве, но Баден неожиданно предложил:

— Возьмем еще эля? — и подозвал жестом служанку.

Оррис неопределенно хмыкнул.

— Я нуждаюсь в компании, — добавил Баден.

После недолгих колебаний маг согласился. Магистр улыбнулся в ответ:

— Отлично!

Баден снова обернулся к девушке за стойкой и поднял вверх два пальца.

Некоторое время они сидели молча. В воздухе повисла напряженная тишина. Лишь однажды ее нарушила служанка, принесшая эль. Оррис изучал свои руки, изредка поглядывая на Бадена. Полностью погруженный в свой мысли, Магистр, казалось, ничего не замечал. Когда он наконец заговорил, его вопрос застал Орриса врасплох.

— Ты сказал, что большинство молодых магов желают смерти Барама, — начал он. — А как ты?

Оррис несколько секунд не отрывал от Бадена глаз.

— Мне раньше этого хотелось, — спокойно произнес он. — Я был очень зол, — пояснил он после короткой паузы. — К тому же я потерял Пордата.

Оррис замолчал, вспоминая своего красивого серого ястреба. Прошло уже много лет, и на плече у него сидел прекрасный черный ястреб, очень похожий на птицу Терона, во всяком случае так уверяли его Джарид и Элайна. Но он до сих пор не мог без тоски вспоминать о своей первой птице, погибшей в бою.

— В первый раз это особенно тяжело, — сказал Баден, словно прочитав его мысли.

— Я знаю. — Оррис не хотел продолжать разговор на эту тему. — В любом случае я был неправ, — наконец заключил он.

— Возможно.— Магистр пожал плечами.— Мне трудно сказать, насколько полезным было оставить Барама в живых. — Он вновь принялся рассматривать свою кружку, но Оррис успел заметить в сверкнувших на мгновение глазах Бадена невысказанную мысль. А цена этого для меня была велика.

— Но ведь ты сам говорил, что, не будь Барама, нам не удалось бы собрать столько нужных сведений.

Баден пристально посмотрел на него. В темноте таверны его худое лицо приобретало сходство с хищной птицей.

— А что толку в этих сведениях, если никто не желает воспользоваться ими!

Бородатый маг ничего на это не ответил. Несколько мгновений спустя сердитое выражение исчезло с лица Бадена, уступив место усталости.

— Но все-таки остается возможность, что Орден воспользуется твоими советами, — предположил Оррис, хотя сам понимал, что это не так. — К тому же я могу ошибаться насчет Арслана. Возможно, мне удастся добиться его поддержки в деле освобождения Барама.

Баден покачал головой:

— Вряд ли. Ты был прав тогда, они никогда не согласятся. Мне следовало бы подумать об этом раньше и не тратить нервы попусту.

— Раньше? — Оррис нахмурился. — Ты хочешь сказать, что предвидел развитие событий? — спросил он, озаренный внезапной догадкой. — Именно поэтому ты так отчаянно защищал жизнь Барама?

Баден грустно усмехнулся.

— Я не великий мудрец, — сказал он. — И у меня нет дара предвидения, чтобы заглядывать в будущее. — Он задумался на минуту. — Конечно, я могу оценить варианты, но не более того. Я верил в то, что в Бараме — ключ к выживанию Ордена. Я и сейчас не перестаю верить в это. Я всегда считал, что живой он принесет нам куда больше пользы, чем мертвый, взять хотя бы его рассказы о Лон-Сере. Именно поэтому я и боролся за его жизнь. Я пошел против большинства членов Ордена и против самой Премудрой, чтобы уберечь его от казни.

Оррис внимательно слушал, медленно потягивая эль. В тот момент он понял, что Баден — едва ли не самый мудрый и смелый человек из всех, что встречались на его пути, хоть сам он и отрицал это. Его поражал размах того, что сделано Баденом за четыре года, он вспоминал, как сам когда-то упорно противостоял Магистру, и это заставляло Орриса чувствовать себя зеленым юнцом, ничего не понимающим в жизни.

— Если бы ты только смог объяснить тогда… — смущенно проговорил Оррис.

— Объяснить что? — Баден мягко улыбнулся. — Что у меня есть какие-то смутные предчувствия насчет того, что в будущем Барам сможет помочь нам заключить мир с Лон-Сером? Что я не только хочу оставить его в живых, но когда-нибудь отправить его обратно в Брагор-Наль? — Он провел рукой по своим рыже-серым волосам и вновь усмехнулся. — Не думаю, что, сославшись на смутные предчувствия, я смог бы привлечь на свою сторону больше голосов.

Оррис рассмеялся.

— Конечно нет! — согласился он. Глотнув эля, он продолжил: — Что же мы будем делать сейчас? Как нам справиться с целым Собранием?

Магистр беспомощно развел руками:

— Я не вижу других способов, кроме как продолжать убеждать Собрание в нашей правоте. Мы будем бороться до тех пор, пока не добьемся успеха.

— А если мы все же потерпим поражение?

— В таком случае мы восстановим ментальную заставу на востоке Тобин-Сера, как сделали это четыре года назад.

— Ты думаешь, это поможет? — с жаром воскликнул Оррис.

Баден посмотрел на него пронизывающим взглядом. Оррису показалось, будто Магистр видит его насквозь. Словно все его мысли, даже самые сокровенные, лежат перед Баденом как на ладони. Он подумал о том, что будет, если Баден узнает о плане, который недавно пришел ему в голову и который он решил приберечь для самого крайнего случая.

— Я не знаю, что ты задумал, Оррис, — тихим голосом произнес он, — и не думаю, что мне следует об этом знать. Может быть, тебя несколько удивит то, что я сейчас скажу, но я не собираюсь идти против воли Ордена. Да, когда-то я организовал создание ментальной заставы, но мне меньше всего нравится нарушать законы Ордена. Я дал клятву служить Тобин-Серу и защищать его, и я пойду против Ордена, только если это поможет исполнению моей клятвы. Я считал, что имел право на создание ментальной заставы. Думаю, каждый маг может выбирать свой путь служения в соответствии со своими возможностями. Ты меня понимаешь?

Оррис молча кивнул. Во рту у него пересохло.

— Я вижу, что ты принял какое-то решение, — продолжил Баден, — и мой тебе совет: обдумай его хорошенько. Ни я, ни Транн, ни Джарид с Элайной не будем тебя осуждать. Но остальные… Я заплатил свою цену за спасение жизни Барама, и скорее всего всем нам еще предстоит поплатиться за устройство ментальной заставы. То, над чем ты раздумываешь, что бы это ни было, тоже имеет свою цену. Помни об этом. Я не собираюсь тебя отговаривать, но хочу предупредить о последствиях.

Маг посмотрел в глаза Бадену.

— Как ты узнал? — спросил он. В голосе его сквозили одновременно страх и удивление.

Баден мрачно усмехнулся.

— Я ничего не узнал. — Он встал из-за стола и поднял руку. Большой белый филин взлетел с подоконника и опустился ему на запястье. — Думаю, нам тоже пора спать, — продолжил он. — Но сначала я хочу сказать тебе вот что: не отворачивайся от своих товарищей. Время для этого пока не пришло. Я знаю, что печалит тебя, но дай им еще один шанс. Дай им еще один день, прежде чем предпринять то, о чем ты можешь пожалеть.

— Спасибо, Баден, — ответил Оррис. — Спокойной ночи!

— До завтра.

Оррис проводил взглядом худощавую фигуру Магистра. Он подумал о том, какие все-таки странные отношения установились между ними. Даже в те времена, когда они открыто враждовали, очень часто Оррис замечал, что никто во всем Тобин-Сере не понимает его лучше, чем Баден. Как еще он мог объяснить состоявшийся разговор?

Ему всегда было сложно находить себе друзей. Даже Джарид и Элайна, которых он считал самыми близкими людьми, когда-то были неприятны ему только из-за того, что слишком уж легко они стали одними из самых влиятельных магов в Ордене. Много лет он боролся за лидерство среди магов, а эти двое, как ему тогда казалось, просто пришли в Великий Зал с Ястребами Амарида на плечах, и ни с того ни с сего их включили в комиссию, которую отправляли в лес Терона. А это была, возможно, самая важная страница истории Ордена. Конечно, они целиком оправдали доверие, возложенное на них Джессамин. Джарид и Элайна не только встретились с Неприкаянным духом Терона, но и убедили его помочь Ордену. Но даже несмотря на то, что он понимал все их заслуги, Оррису трудно было отделаться от чувства обиды. Прошло много времени, прежде чем он смог считать их своими друзьями. То же самое было и с Баденом: только теперь Оррис начал понимать, что этот человек значит для него очень много.

Еще одна мысль не давала Оррису покоя. Слова Бадена несколько отрезвили его, заставили задуматься о масштабе того, что он задумал, но в то же время расставили все по своим местам. Он принял окончательное решение, и теперь ему нужно было разработать план действий. Заказав еще эля, он пересел за маленький столик в самом дальнем углу таверны. Ему было над чем поразмыслить.


Двадцать в длину, шестнадцать в ширину. Двадцать в длину, шестнадцать в ширину. Он сидел в абсолютной темноте с открытыми глазами, прислонившись поясницей к холодной шероховатой каменной стене, подобрав колени к подбородку, и мерно раскачивался. Он снова и снова повторял эти слова нараспев, словно священник в каком-нибудь храме Лон-Сера. Снаружи до него доносился стрекот сверчков, приносимый прохладным ночным летним ветерком, что дул из окна над его головой. Иногда он слышал, как переговаривались филины в ночи. Но звуков, издаваемых человеком, здесь не было — кроме его собственного голоса.

Двадцать в длину, шестнадцать в ширину. Двадцать в длину, шестнадцать в ширину.

Он пел каждую ночь. У него было очень много времени. И мотив его песни никогда не менялся. Он знал, что начал свой ночной ритуал слишком поздно, но не мог позволить себе нарушить обычай. Если он сделает это, пропустит хотя бы одну ночь, они непременно вернутся за камнями, как уже делали раньше. Он не знал, как им это удавалось, но был уверен, что они пользовались ведовством и приходили, только когда он спал. Он не мог забыть то утро, когда проснулся и увидел, что его камера стала меньше, чем была день назад. Он пытался убедить себя, что это ошибка, игра воображения, но все оказалось правдой. То же самое произошло на следующую ночь и еще через одну…

Каждое утро он просыпался и замечал, что стены придвигаются ближе друг к другу. Как-то раз серым, холодным утром он принялся считать камни, ползая по полу камеры, как насекомое. Это нелегко ему давалось: он постоянно сбивался со счета. Он делал это множество раз, до тех пор, пока его колени не растерлись в кровь о каменный пол.

Оставалось триста восемнадцать камней. В дальнем углу комнаты была канализационная труба, которая занимала место в два камня. Запомнить размер сторон оказалось легче: двадцать в длину, шестнадцать в ширину.

С того дня он решил не спать по ночам. Он выпевал числовые значения размеров камеры, словно заклинание, и это не давало ему заснуть. Вот и сейчас он сидел в темноте и повторял цифры. Он охранял то, что осталось. Он решил, что больше его врагам не должно ничего достаться.

Он спал днем, хоть и не слишком долго. Он боялся, что они догадаются и станут приходить за камнями и днем.

Он пел до тех пор, пока первые лучи солнца, серебристые и призрачные, не заглядывали в окно камеры. Они были похожи на призрак повелителя волков, Фелана, как называл его Баден, и на его огромного волка, которого Барам не мог забыть с той ночи, как попал в плен. На рассвете он замолкал. Во всяком случае пытался. Обычно через некоторое время, когда в камере было уже совсем светло, он ловил себя на том, что продолжает напевать. Сегодня ему удалось остановиться. Он знал: дело было в том, что эти слова продолжали звучать в его голове, хотя он и не произносил их вслух.

Он, как всегда, смотрел на стены и ждал. Если серебристый свет станет золотым, значит, будет солнечный день. Тогда он медленно встанет, разомнет затекшие ноги, уляжется вдоль соседней стены и будет ждать, пока солнце поднимется высоко в чистом небе Тобин-Сера и дрожащий прямоугольник света опустится по камням и коснется его щеки, словно теплыми, нежными пальцами Богини.

Если свет останется тусклым, серым, холодным и унылым, значит, будет дождь. Тогда он не сдвинется с места Капли дождя будут падать на его лицо, разбиваясь о решетку, стуча о подоконник.

Больше всего он любил последние дни лета, когда по утрам светило солнце, а днем часто гремели грозы, принося с собою прохладу. Зиму он не любил. Ночи были очень длинными, дни — серыми, и от холода не спасало даже дополнительное одеяло, которое ему выдавали.

Сегодня стояла самая середина лета, и похоже, что день выдался ясный. Он осторожно поднялся на ноги и прошелся по камере. Затем прислонился к противоположной стене. Он стоял, задрав голову, и смотрел в окно. Длинная борода и волосы доходили ему до пояса. Он ждал прикосновения солнечных лучей.

Может быть, сегодня ему разрешат выйти из камеры и немного прогуляться по внутреннему дворику тюрьмы. Возможно, ему даже предложат помыться. Он знал, что существует определенное расписание. Ритм тюремной жизни. Но он давно уже запутался в нем и потерял счет времени. Так было легче. Ждать солнечного света ему было тяжко, ждать банных дней — просто невыносимо. Теперь он перестал ждать, все случалось само собой.

Он услышал звук засова и скрип открывающейся железной двери. Звук шагов охранника по каменному полу разнесся по коридору. Завтрак.

— Опять разговариваешь сам с собой, сумасшедший ублюдок? — Голос охранника из глазка в двери вернул Барама к реальности Тобинмира. Изуродованное шрамами лицо охранника скрылось за прорезью. Секунду спустя внизу двери открылась решетка, и в камеру скользнул поднос с едой.

— Завтракать, чужестранец. Сегодня ты сможешь прогуляться. Чуть позже.

Решетка закрылась, Барам услышал удаляющиеся шаги охранника. Затем стукнула входная дверь и послышался звук запираемого засова. Он снова остался один. Он не стал подходить к еде: пускай сначала солнце коснется его лица. Хотя он бросил взгляд на еду: заплесневелый сыр, черствый хлеб, ломтик копченого мяса, немного сушеных фруктов и вода, одно и то же изо дня в день. Однако его желудок тут же дал о себе знать.

Сегодня ты сможешь прогуляться, сказал охранник. О ванне он ничего не сказал, но, быть может, они и это разрешат. Иногда они разрешали сразу и то, и другое. Было бы неплохо. Хотя он будет счастлив и просто прогуляться.

Раньше он боялся, что они станут воровать камни, когда его будут выводить на прогулку или мыться. Он старался поскорее вернуться в камеру и бросался считать камни в полу. Но до сих пор они никогда не предпринимали ничего днем. Может, они знали, что он догадался. Как бы то ни было, сейчас он уже не боялся покидать камеру, и это существенно облегчило его существование. Бараму было очень тяжело жертвовать радостями прогулки или ванны ради защиты своих камней.

Но больше всего он ждал визитов Бадена. Хотя в последнее время они доставляли ему все меньше удовольствия и становились все скучнее. Вопросы больше не интересовали его. Воспоминания о Лон-Сере стали тусклыми и далекими, ему все труднее было вызвать к жизни образы своей родины. Иногда ему даже казалось, что колдун знает о Лон-Сере больше, чем он сам. Он еще мог вспомнить убийства, хотя и эти воспоминания стали слишком туманными. Лица людей, которых он убивал здесь, в Тобин-Сере, стерлись и смешались с лицами его жертв в Нале. Все другие образы были еще более призрачными. Может быть, именно поэтому Баден все чаще прибегал к тому, что он называл «зондированием». Барам ненавидел эту процедуру. Она не причиняла ему боли, он вообще практически ничего не чувствовал, наоборот, в его голове все прояснялось и вспоминать было легче. Но зондирование возмущало его. Это было как вторжение в родной дом, как кража камней его камеры.

Колдун, видимо, чувствовал это. Он каждый раз извинялся, часто приносил подарки: еду, теплую одежду. Иногда они изучали язык друг друга, иногда Баден, задав серию вопросов, пускался в рассказы о прошлом Тобин-Сера, об истоках Волшебной Силы. Такие визиты нравились Бараму больше всего.

Он почувствовал, как солнце коснулось его головы теплыми и нежными лучами, и закрыл глаза. Тепло заструилось, как мед, по его лицу, тронув сперва лоб, затем нос. Он увидел оранжевый свет сквозь опущенные веки и на мгновение приоткрыл глаза, чтобы в мозгу остался сияющий след от яркого света. Волна тепла докатилась до его губ, и он открыл рот, чтобы попробовать свет на вкус. Он поднял голову, и свет прошелся по его подбородку, шее и начал спускаться к груди. Тепло покатилось дальше, по всему телу, словно прикосновения любимой. Оно согрело его торс, живот, и, как случалось каждым солнечным утром, он почувствовал эрекцию. Он повернул ладони рук, вытянутых вдоль туловища, чтобы потрогать тепло кончиками пальцев. Он растворился в свете и тепле, сейчас они были для него всем. Он видел их сквозь опущенные веки, он чувствовал их вкус и запах, он ощущал их ласку. Они обволакивали его целиком. Наконец холодная тень коснулась его макушки и начала сползать на лицо. Все кончилось.

Минуту спустя, испустив печальный вздох, он направился к подносу с едой. Давление в ветхих брюках ослабло.

Он вяло принялся за еду, пытаясь сберечь только что пережитые ощущения, думая о предстоящей прогулке. Пережевывая какой-то фрукт, он представил, как солнце и ветер будут ласкать его тело, как он увидит деревья, растущие на холмах неподалеку, и заснеженные вершины гор, возвышающиеся за ними. После прогулки ему станет по-настоящему хорошо. Ждать осталось совсем немного. В общем, день обещал быть неплохим.

Загрузка...