Император песчаных карьеров. Том 2

Глава 8

Липецк встретил нас дождём. Не песчаным, а самым настоящим водяным дождём, который лил с неба тяжёлыми струями, превращая песок в грязную кашу. Для Великой Пустоши это было настолько необычное явление, что я на секунду решил, будто мы промахнулись, и акула вынесла нас в какой-то другой мир.

Но нет, Липецк действительно стоял на краю Пустоши, но уже в предгорьях, где климат заметно отличался от бесконечной засухи бескрайних песчаных океанов, так что дожди здесь были редким, но вполне реальным явлением.

Акула выплюнула нас на окраине города, за грядой невысоких каменных холмов, поросших той самой фиолетовой травой, которую я впервые увидел у оазиса, кажется, целую вечность назад. День клонился к вечеру, небо над головой было затянуто свинцовыми тучами, а дождь лил так упорно и методично, словно кто-то наверху открыл кран и забыл его закрыть.

В прошлой жизни я бы проклял такую погоду, потому что зонтик всегда оставался дома именно в тот день, когда он был нужен. Сейчас же я замер под дождём, подставив лицо частым каплям, и чувствовал себя до неприличия счастливым, потому что дождь означал воду, а вода означала жизнь.

Вот мы — стоим под прохладными струями и всё ещё дышим, несмотря на выжженный котлован на месте Воронежа и два имперских крейсера, которые прочёсывали пустыню позади нас.

Город располагался в низине между холмами и представлял собой нечто среднее между Воронежем и тем, что я помнил из курсов истории про средневековые крепости. Здесь не было погребённых девятиэтажек, вместо них стояли добротные дома в два-три этажа, построенные из серого камня, который в дождливом свете выглядел угрюмо и неприветливо, но зато надёжно.

Город был обнесён стеной, не слишком высокой (метра четыре), но достаточно толстой, чтобы остановить песчаную бурю или мелкого демона. Через каждые пятьдесят метров на ней торчали сторожевые башенки, из которых вяло поглядывали караульные.

И это было очень некстати. То есть, конечно, бдительность ещё никогда никому не вредила, но проблема была в том, что через главные ворота путь нам был заказан. Рагнар был в розыске, я был в розыске, Кашкай — после инцидента в Воронеже — тоже наверняка попал в какие-нибудь списки.

И даже Гелиос, хотя формально и оставался паладином Ордена Рассветного Клинка, после событий последних дней рисковал привлечь ненужное внимание, потому что имперская разведка наверняка успела заметить, что паладин по какой-то причине взялся путешествовать в компании проклятого демонолога, которого ему следовало убить на месте.

— Через ворота не пройдём, — констатировал я, разглядывая стену из-за валуна, за которым мы укрылись от косых струй дождя, а заодно от посторонних глаз. — Стража проверяет всех входящих, и я сильно сомневаюсь, что наша маскировка выдержит пристальный осмотр.

С таким трудом организованная маскировка, надо признать, и впрямь была в плачевном состоянии. Поддельные усы, которые я собственными руками мастерил из остриженных волос и суперклея, размокли под дождём и теперь свисали с моей верхней губы, как мёртвая гусеница, вызывая что угодно — удивление, отвращение, тошноту… только не доверие.

У Кашкая бородка отклеилась с одной стороны и торчала параллельно земле, придавая ему вид сумасшедшего профессора, попавшего в аэродинамическую трубу. А Гелиос, который вообще не клеил никакой растительности на лицо, стоял рядом в промокшей кирасе, на которой красовался чуть вытертый, но всё ещё вполне читаемый герб Ордена Рассветного Клинка, что было примерно так же незаметно, как баннер с надписью «Преступники — здесь!».

Рагнар лежал на импровизированных носилках, которые мы соорудили из двух палок и плаща Гелиоса, отданного паладином с явной неохотой. Он даже поднял глаза, видимо, собираясь прочитать лекцию о том, что паладинский плащ не предназначен для транспортировки пиратов, ибо это может запятнать честь воина нашей славной империи… но тут же вспомнил о пережитом потрясении и вновь удрученно потупился.

Капитан был в сознании, но выглядел скверно; хуже чем скверно, если честно. Лицо приобрело нездоровый серо-жёлтый оттенок, губы посинели, и каждый вдох давался ему с таким трудом, что я слышал хрипы и свист даже стоя в паре метров от него.

— Есть другой путь, — прохрипел Рагнар, не открывая глаз. — С западной стороны, где стена проходит вдоль оврага. Там кладка ниже, и камни расшатались ещё лет двадцать назад. Когда-то мы с Хромым Якубом перебирались там, по ночам таская контрабанду.

— Хромой Якуб? — переспросил я.

— Мой старый друг, — Рагнар чуть улыбнулся, хотя улыбка стоила ему видимого усилия. — Тот самый, к которому мы направляемся. Бывший боцман на «Разрушителе», лучшем песчаном корабле второго флота. Потерял ногу в бою с имперским патрулём. С тех пор осел в Липецке, завёл таверну. Человек что надо. Если кто и поможет нам, так это он.

— Значит, западная стена, — я сорвал с лица размокшие усы и выбросил их в грязь, потому что толку от них было как от зонтика в цунами. — А вы что думаете? — я посмотрел на спутников.

Гелиос только равнодушно шевельнул плечом: дескать, не всё ли равно? Зато Кашкай замер, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он, и через секунду кивнул с довольной ухмылкой.

— Духи одобряют план. Говорят, что в овраге сыро, скользко и воняет, но пролезть можно. А ещё говорят, что стража на западной стене сейчас играет в кости и ни на что не обращает внимания, потому что их командир ушёл в трактир и если вернётся, так только к глубокой ночи.

Я постарался оценить ситуацию с точки зрения здравого смысла. Риск обнаружения у главных ворот был критический. Риск быть пойманными при проникновении через западную стену — высокий, но приемлемый. При этом состояние нашего отряда, увы, оставляло желать лучшего: один тяжело ранен, остальные измотаны. А между тем на улице дождь, и видимость плохая, что нам только на руку. Вывод напрашивался сам собой: идём через овраг, другого выбора нет.

Мы обогнули город по широкой дуге, стараясь держаться за холмами и не попадаться на глаза ни караульным на стене, ни случайным путникам на дороге. Дождь помогал, завеса из водяных капель скрывала нас не хуже дымовой шашки.

Правда, идти по раскисшему песку, который превратился в вязкую жижу, было крайне неудобно, ноги на каждом шагу проваливались по щиколотку, а носилки с Рагнаром то и дело заставляли нас с Кашкаем спотыкаться и тонуть чуть ли не по колено. Приходилось вырываться из топкой грязи с такими усилиями, что к концу пути у меня все мышцы горели огнём.

Гелиос молча шагал позади. Он вообще молчал с тех пор, как мы покинули Воронеж, вернее, то место, где раньше был Воронеж. Не произнёс ни слова за всё время поездки в брюхе акулы, не откликнулся на попытки Кашкая пошутить, не отреагировал даже когда я случайно наступил ему на ногу, вылезая из акульей пасти. Просто шёл, смотрел перед собой пустым взглядом и молчал.

В корпоративном мире я бы сказал, что у сотрудника тяжёлый эмоциональный кризис, и ему нужен отпуск, консультация хорошего психолога и пара недель на пляже с коктейлем в руке. Здесь ни пляжей, ни коктейлей, ни психологов не было, а потому приходилось надеяться, что Гелиос справится сам, потому что времени на терапию у нас не было от слова совсем.

Овраг нашёлся именно там, где говорил Рагнар. Глубокий, заросший какими-то колючими кустами; на дне его журчал ручей мутной дождевой воды. Стена в этом месте и правда была ниже, метра два с половиной, не больше, а камни кладки расшатались настолько, что некоторые вообще торчали наружу, образуя импровизированную лестницу, настолько удобную, что ей наверняка пользовались все контрабандисты в радиусе ста километров.

— Я пойду первым, — сказал я, передав свою сторону носилок Гелиосу, который молча перехватил палки и даже не кивнул в знак согласия — просто взял и держал. — Проверю обстановку наверху. Если всё чисто, перетащим Рагнара.

И я полез вверх по мокрым камням, цепляясь за расшатанные выступы и стараясь не поскользнуться на мокром мхе, который покрывал стену с этой стороны толстым зелёным ковром. В прошлой жизни максимум, на что я забирался, это стремянка при мелком ремонте квартиры, и то чувствовал я себя на ней весьма неуютно.

Впрочем, с тех пор мне довелось уже побегать по карабельным снастям и вдоволь посидеть на мачтах. Так что теперь несмотря на то, что стремянки не было, а мокрые камни норовили выскользнуть из-под носков ботинок с настырностью живых существ, я благополучно добрался до верха, осторожно высунул голову из-за гребня стены и осмотрелся.

По правую руку, метрах тридцати, виднелась сторожевая башенка. Через узкое окошко пробивался тусклый свет, и я услышал приглушённые голоса и дробный стук чего-то деревянного, то есть духи не соврали, стража и правда резалась в кости. По левую руку стена уходила в туман, пустая и безлюдная.

По другую сторону стены раскинулись задворки Липецка, узкие переулки между каменными домами, заваленные мусором и провонявшие помоями, которые жители выплёскивали из окон прямо в проходы. Средневековая санитария во всей красе — чего ещё можно было ожидать?

Я перемахнул через стену и спрыгнул на ту сторону, приземлившись в лужу, которая оказалась глубже, чем выглядела, и залив ботинки по самые щиколотки. Ругнулся вполголоса, огляделся, убедившись, что улица пуста, и тихо свистнул, подавая сигнал остальным.

Перетаскивание Рагнара через стену было, пожалуй, самым сложным логистическим мероприятием в моей жизни, включая тот случай, когда мы перевозили серверную стойку весом в триста килограммов из одного офиса в другой через узкий коридор с поворотом на девяносто градусов.

Кашкай подталкивал носилки снизу, Гелиос страховал сбоку, а я тянул сверху, стараясь не уронить старика и одновременно не свалиться. Рагнар молчал, только стискивал зубы и время от времени тихо стонал, когда носилки особенно сильно раскачивались.

В итоге мы справились, хотя весь процесс занял минут двадцать и стоил мне пары ссадин на руках, одного ушибленного колена и словарного запаса ругательств, который значительно расширился за счёт местных выражений, услышанных от Кашкая.

Наконец оказавшись по ту сторону стены, мы двинулись вглубь города, стараясь держаться переулков и улочек поуже. Рагнар, который то приходил в сознание, то снова проваливался в полузабытьё, время от времени открывал глаза и хрипло командовал: «Налево… Теперь прямо… Через арку…» Он ориентировался в городе так уверенно, будто жил здесь всю жизнь, хотя, насколько я знал, бывал в Липецке только эпизодически, набегами, как и подобает пирату.

Город отличался от Воронежа, и отличался разительно. Здесь не было того хаотичного муравейника из палаток и шатров, налепленных друг на друга как грибы после дождя. Чем ближе к центру, тем аккуратнее казался Липецк.

Рядами стояли невысокие каменные здания, стали попадаться мощёные, пусть и часто усыпанные выбоинами улицы, кое-где даже водосточные канавы по обеим сторонам исправно отводили дождевую воду, что говорило о наличии некого подобия городского планирования.

Немногочисленные из-за неутихающего дождя вечерние прохожие были одеты побогаче, чем в Воронеже, и хотя основная масса по-прежнему носила песочные тона, тут и там мелькали более яркие пятна — зелёные накидки торговцев, синие плащи мореходов, серые мундиры городской стражи.

Стражи, к слову, было не так уж много. Патрули встречались, но реже, и вели себя расслабленнее, прохаживаясь по улицам с видом людей, которым платят за присутствие, а не за бдительность. Видимо, Липецк считался тихим городом, далёким от имперских интриг и пиратских налётов.

Мы продвигались медленно, петляя по переулкам и замирая каждый раз, когда впереди кто-то появлялся. Четверо мужчин, один из которых лежит на носилках в полубессознательном состоянии, это зрелище, мягко говоря, привлекающее внимание. К счастью, дождь делал своё дело, большинство горожан сидели по домам, и улицы были полупусты.

Через полчаса блужданий Рагнар открыл глаза и прохрипел:

— Здесь. Пришли.

Я поднял голову и увидел перед собой двухэтажное каменное здание, втиснутое между двумя более высокими домами, как коротышка, затесавшийся в строй великанов. Фасад был обшарпанный, штукатурка осыпалась, обнажая серый камень, а над входной дверью висела деревянная вывеска, раскачивающаяся на ветру и поскрипывающая ржавыми петлями.

На вывеске была изображена одноногая чайка с кружкой пива в клюве, а под ней выведено кривыми буквами: «Хромая Чайка. Таверна для порядочных людей и не только». Ниже, мелким шрифтом, кто-то приписал углём: «Стража обслуживается в последнюю очередь».

Несмотря на накопившуюся усталось, я криво усмехнулся, окинув вход в заведение взглядом профессионального шпиона-соглядатая. Название было подозрительно тематическое, даже сама вывеска намекала на пиратскую аудиторию.

Приписка и вовсе неполиткорректная, хотя тут, конечно, всегда можно списать её появление на происки злоумышленников, завистников, или просто местной малолетней шпаны. Располагалось всё это на самых задворках, максимально далеко от центра. Так что по всем приметам это было именно то место, которое нам нужно.

Я толкнул тяжёлую дубовую дверь, и мы внесли носилки внутрь. В нос тут же ударил густой ядрёный запах дешёвого табака, прокисшего пива, жареного мяса и немытых мужских тел, замешанный в такой плотный коктейль, что его можно было резать ножом и подавать ломтями.

В прошлой жизни подобная атмосфера мне не встречалась. Разве что однажды, в привокзальной забегаловке, куда я зашёл исключительно от безнадёжности, когда поезд задерживался часа на три, и выбор встал между вариантами «пивнушка с тараканами» и «сидеть на лавке в зале ожидания по соседству со скандальными старухами».

Однако в этом мире вечер и разгулявший дождь способствовали тому, что таверна набилась народом под завязку. Человек тридцать, может, сорок, сидели за длинными деревянными столами, пили, ели, играли в карты и в те самые кости, которые здесь, судя по всему, были национальным видом спорта.

Публика была колоритная: загорелые, обветренные лица, шрамы, татуировки, мозолистые руки и внимательные глаза людей, которые привыкли спать с ножом под подушкой и просыпаться от малейшего шороха. Пираты, нынешние и бывшие, контрабандисты, дезертиры, скрывающиеся от закона. В общем, все люди того сорта, которых империя называла преступниками, а они сами называли себя «вольными».

Разумеется, на нас тут же обратили внимание. Трое мокрых оборванцев с носилками, на которых лежит полумёртвый старик — это не то зрелище, которое можно проигнорировать даже в самой толерантной забегаловке. Разговоры стихли. Десятки пар глаз уставились на нас, оценивая угрозу и прикидывая, стоит ли хвататься за оружие или можно продолжить пить.

Из-за стойки бара, массивной конструкции из грубо обтёсанных досок, заставленной кружками, бутылками и какими-то непонятными ёмкостями, вышел хозяин. Вернее, выбрался, ковыляя — потому что вместо левой ноги у него была деревянная култышка, обитая медными кольцами, которая при каждом шаге характерно постукивала по каменному полу.

Человек был невысокий, но коренастый и широкоплечий настолько, что в дверь он наверняка проходил боком. Лицо его было коричневым от загара, изрезанным морщинами и украшенным густой чёрной бородой, из которой торчала глиняная трубка, испускавшая тонкую струйку вонючего дыма. Глаза — маленькие, хитрые и цепкие — равнодушно окинули нас взглядом человека, который за свою жизнь повидал столько дряни, что удивить его чем-либо было практически невозможно.

Но когда этот взгляд упал на носилки, на лицо, лежащего на них полуживого старика, они расширились так, что чуть не вывалились из орбит. Трубка выпала изо рта и покатилась по полу, рассыпая искры.

— Рагнар? — голос хозяина дрогнул, и в нём смешались неверие, радость и ужас, потому что обессиленное тело на носилках мало напоминало того могучего капитана, которого он когда-то знал. — Рагнар, это ты⁈ Гром и молнии, это же…

Рагнар открыл глаза. Посмотрел на хозяина таверны. И улыбнулся. Тяжело, через боль, подавив новый приступ кровавого кашля. Той самой кривой ухмылкой, которую я запомнил с первого дня на «Безжалостном», ухмылкой человека, который плевал на смерть с высоты мачты и считал, что жизнь — это лучшая из шуток, даже когда она пытается тебя убить.

— Якуб, — прохрипел Рагнар. — Старый хромой засранец. Жив ещё? Думал, тебя уже давно черви сожрали.

— Ха! — Якуб ковыльнул ближе, наклонился над носилками и лицо его побледнело, когда он разглядел в тусклом свете таверны масштаб повреждений. Сломанные пальцы, лишенную протеза культю, изуродованные ступни, жёлто-серое лицо и синие губы. — О, боги… Рагнар, что они с тобой…

— Ерунда, — Рагнар попытался махнуть рукой, но рука не послушалась, и капитан скривился от боли. — Царапины. Ты бы видел, как выглядел тот, второй…

Он не договорил. Глаза закатились, голова откинулась набок, и Рагнар потерял сознание. Тихо, без драматических конвульсий, просто обмяк на носилках, как марионетка, у которой обрезали все нити разом. Если бы не хриплое, свистящее дыхание, которое продолжало вырываться из полуоткрытого рта, я бы решил, что он умер.

— Наверх, быстро! — рявкнул Якуб, мгновенно превращаясь из ностальгирующего старого друга в командира, привыкшего отдавать приказы в бою. — Есть комната на втором этаже, туда его!

Он повернулся к залу, где посетители наблюдали за происходящим с настороженным любопытством, и гаркнул так, что пламя в светильниках заколебалось:

— Чего уставились⁈ Пейте дальше! Вас это вообще не касается!

Публика послушно вернулась к своим кружкам и картам, потому что в таких местах люди умели не видеть того, чего видеть не следовало. Мы подняли носилки по узкой скрипучей лестнице на второй этаж и внесли Рагнара в маленькую комнату с низким потолком, единственным окном, забитым ставнями, и кроватью, застеленной грубым шерстяным одеялом. Переложили капитана на кровать, и я с облегчением выпрямил спину, которая уже начала отваливаться от таскания носилок.

— Нужен лекарь, — сказал я Якубу. — Срочно.

— Знаю, — кивнул хозяин таверны, ковыляя к двери. — Есть одна. Лучшая во всей округе, руки золотые. Может вытащить свежего покойника с того света, даже если тот уже начал обживаться на новом месте. Девчонка молодая, но талант от бога, сам видел, как она сшивала человека после того, как его порубили на куски, и тот через неделю уже ходил как новенький.

— Отлично, — выдохнул я. — Зови.

Якуб помедлил у двери и обернулся; в его взгляде я прочитал то, что он не решался сказать вслух.

— Есть один нюанс, — произнёс он, почёсывая бороду. — Девка бесплатно не лечит. Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Ни за спасибо, ни за обещания, ни за угрозы. Только за звонкую монету. Причём за золото. Медь и серебро даже не предлагай, обидится.

Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Золота у нас не было — от слова «вообще». У меня в кармане позвякивала горстка медяков, оставшихся после Воронежа, и этой суммы не хватило бы даже на приличный ужин, не то что на услуги лучшего лекаря в округе.

— Зови, — поторопил я. — Разберёмся.