Император песчаных карьеров. Том 2

Глава 6

— Развернитесь, — приказал Старейшина, и голос его властно зазвенел. — Встаньте спинами к нам, глядя в центр солнца. Не двигайтесь, что бы ни происходило, ибо Ритуал требует абсолютной неподвижности.

Молодые маги послушно развернулись, встав, как им было указано, и уставились в центр солнца, в ту точку, где все двенадцать лучей сходились в идеальном круге, выложенном чёрным обсидианом, который поглощал свет и казался бездонной дырой в полу.

Старейшины переглянулись и опустили на лица просторные капюшоны. Теперь рассмотреть выражения их было невозможно, однако казалось, будто властители обменялись холодными усмешками, полными невысказанного понимания того, что сейчас произойдёт, и абсолютного безразличие к судьбе двенадцати молодых жизней, которые стояли перед ними, доверчивые и ничего не подозревающие.

Каждый Старейшина положил руку на голову стоящего перед ним молодого мага, и руки эти были тяжёлыми, холодными, костлявыми, с выпирающими венами и пигментными пятнами старости.

Прошла минута томительной тишины, затем из-под надвинутых капюшонов начал доноситься невнятный шепот на языке, которого никто из молодых не знал, потому что это был язык древних заклинаний, язык, которому обучали только членов Совета Двенадцати, язык, который был старше империи, старше самой Великой Пустоши, язык, на котором когда-то разговаривали боги, если они вообще существовали.

Шёпот был тихим, почти неслышным, но он наполнял зал, отражался от стен, множился, превращаясь в хор из сотен голосов, которые повторяли одно и то же заклинание снова и снова, быстрее и быстрее, пока не слились в единый гул, похожий на жужжание гигантского улья.

Сначала ничего не происходило. Молодые маги стояли неподвижно, напряжённо, ожидая чего-то величественного, чего-то, что оправдает их присутствие здесь.

А потом в центре солнца, в том самом чёрном круге из обсидиана, появилась искра. Крохотная, едва заметная, как светлячок в ночи.

Искра вспыхнула ярче, превратилась в пламя, которое через секунду взметнулось вверх столбом белого, ослепительного света. Этот свет пронзил потолок, прошёл сквозь него, будто преграды вообще не существовало, и устремился в небо, в самое сердце Мироздания, туда, где, по легендам, находились души всех живущих, связанные невидимыми нитями с их телами.

И нити эти можно было перерезать, если знать как. Если обладать достаточной силой… и не жалеть жертв.

Глаза молодых магов полыхнули, будто отразив этот свет — нестерпимый, прожигающий их изнутри, испепеляющий душу, плоть, кости, всё, что делало их людьми, превращая в простые сосуды для магии, которую Старейшины использовали для своего ритуала.

Девушка с веснушками болезненно искривила губы и даже открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только хрип, короткий и жалкий, а потом свет залил её рот, нос, уши, и она задёргалась в конвульсиях, но уже обе руки Старейшины Инквизиторов держали её голову неподвижно, не давая упасть, не давая вырваться.

Остальные молодые маги тоже забились в судорогах, но Старейшины держали их крепко, продолжая шептать заклинание, а свет становился всё ослепительнее, всё невыносимее, заполняя весь зал, и казалось, что сейчас он сожжёт всё вокруг, превратит мрамор в пепел, расплавит золото на лучах солнца.

Прошло жалкое мгновение; может быть, десять секунд, а может, целая вечность, время потеряло смысл в этом аду света и шёпота, и потом всё разом прекратилось.

Свет неторопливо погас и шёпот стих. Тишина обрушилась на зал, такая полная и абсолютная, что можно было услышать, как пыль оседает на мраморный пол.

Двенадцать молодых магов упали замертво, рухнув на пол безвольными куклами, и тела их дымились, источая запах паленого мяса и чего-то сладковато-приторного, весьма характерного для горящей человеческой плоти.

Глаза у них были открыты, но пусты — выжженные изнутри, белые как молоко, без зрачков, без радужки, без жизни.

Старейшины отступили назад, медлено подняв руки с раскрытыми ладонями к небу — в победном и благодарственном жесте, затем откинули капюшоны, открывая лица, по-прежнему изборождённые морщинами, но с глазами, полными торжества и холодного удовлетворения.

Старейшина Инквизиции улыбнулся, и улыбка его была широкой, почти безмятежной — так улыбается ребёнок, получивший долгожданный подарок.

— Вот и славно, — произнёс он весело, почти игриво. — Только что умер последний из рода Ветровых — Александр Сергеевич Ветров, двадцати пяти лет от роду, носитель Печати Девяти. Маг Воды, мятежник и еретик, только что был уничтожен ритуалом Двенадцати Жертв.

Старейшина Ордена Золотых Весов, тучный мужчина с тройным подбородком и маленькими жадными глазками, потирал руки — движение это вышло до того довольным, что казалось, будто он только что провернул выгодную сделку.

— Теперь нашей власти ничто не угрожает, — добавил он, кивая остальным. — Род Ветровых был последней угрозой. Древнее пророчество гласило, что из этого рода выйдет тот, кто свергнет Совет Двенадцати и принесёт новый порядок в империю. Теперь пророчество не сбудется. Никогда.

Старейшина Ордена Скрытых Летописцев, сухой старик с длинной седой бородой и очками на носу, поднял руку, призывая к вниманию.

— Мы должны записать это в летописи, — произнёс он педантично. — Дата: двадцать первое Солнцестояния, 1147 год Пустынной Эры. Ритуал Двенадцати Жертв успешно проведён. Последний Ветров мёртв, империя спасена от пророчества.

Старейшина Ордена Паладинов, высокий мужчина с военной выправкой и шрамом через всё лицо, усмехнулся, кажется, слегка презрительно.

— «Спасена от пророчества», — повторил он с издёвкой. — Как будто слова, написанные тысячу лет назад каким-то безумным провидцем, могли реально угрожать нам. Мы правим этой империей триста лет. Мы пережили войны, восстания, эпидемии, нашествия демонов. И какой-то мальчишка с магией Воды должен был нас свергнуть? Смешно.

Старейшина Ордена Хранителей Воды — единственная среди собравшихся женщина — с холодным лицом и ледяными голубыми глазами, покачала головой.

— Не стоит недооценивать пророчества, — сказала она. — Они сбываются чаще, чем нам хотелось бы. Но теперь это не важно. Ветров мёртв. Мы убедились в этом, используя ритуал прямого уничтожения души. Его не воскресить и не вернуть. Он исчез из этого мира навсегда.

И двенадцать Старейшин начали хохотать. Сначала тихо, потом всё громче, всё безумнее; смех их эхом разносился в огромном зале, отражаясь от стен, от потолка, от пола, наполняя пространство звуками триумфа и безумия, смешанными в одну неистовую какофонию, которая заставила бы содрогнуться любого нормального человека.

Двенадцать старых людей стояли по контуру солнца, украшенного телами двенадцати молодых магов, которых они только что принесли в жертву, и хохотали, как будто только что услышали самую смешную шутку на свете.

Боль взорвалась в моей голове, острая и всепоглощающая, будто кто-то воткнул раскалённый гвоздь прямо в лоб. Я упал назад, но инстинктивно выставил руки, смягчая падение, и тут же перекатился в сторону, потому что в моей прошлой жизни тренер по борьбе вбил мне в голову одно простое правило: упал — сразу откатывайся, иначе противник добьёт тебя ногами.

Гопник рванул ко мне, замахиваясь ногой для удара, но я успел схватить его за щиколотку и дёрнул на себя изо всей силы. Парень потерял равновесие, рухнул на землю рядом, и мы оба оказались в зелёном тумане, который уже опускался в дорожную пыль, превращая площадь в ядовитое болото.

Я начал кашлять, глаза мгновенно залило слезами так, что я едва видел что-то дальше вытянутой руки, кожа на лице начала чесаться и гореть, будто меня облили кислотой, и каждый вдох приносил новую волну жжения в лёгких.

Противогаз… мой противогаз треснул от удара головой. Трещина пошла по стеклу, и едкий туман проникал внутрь, смешиваясь с воздухом, который я вдыхал.

Порывшись в памяти, я сообразил, что время до потепи сознания у меня осталось не больше двух минут. А значит, надо было закончить драку, и побыстрее.

Гопник тоже кашлял, тёр глаза кулаками, лицо его покрылось багровыми пятнами от химического ожога. Но злость в его взгляде никуда не делась, и он снова полез на меня, размахивая кулаками вслепую.

Я ударил его в повреждённую челюсть, прямо сквозь заскорузлую повязку. Раз, второй, третий. Ссадил кулак об его скулу, костяшки пальцев взорвались болью, но гопник наконец-то обмяк и рухнул на землю, отключившись.

А вокруг начался настоящий ад.

Гелиос, уже надевший противогаз, который делал его похожим на гигантское насекомое с огромными круглыми глазами, носился по площади и вырубал всех подряд. Его световой меч — я впервые увидел, как паладин использует своё оружие в полную силу — светился ослепительным белым светом, и каждый раз, когда он наносил удар, намеренно разворачивая лезвие плашмя, человек падал как подкошенный.

Человек двадцать гопников, те самые фанаты «Факела», которые вчера сидели у памятника вождю, ввязались в драку, не понимая, что происходит, просто действуя на инстинктах уличных бойцов, которые научили их бить первыми, а разбираться потом.

Но Гелиос был не уличным драчуном. Он был паладином Ордена Рассветного Клинка, обученным профессиональным воином, который тренировался с детства, и сейчас он демонстрировал весь свой арсенал: удары, блоки, уклоны — всё слилось в один непрерывный танец, красивый и смертоносный одновременно.

Кашкай же в это время, напялив противогаз и схватив откуда-то кастрюлю — где он вообще её нашёл⁈ — носился между людьми и лупил всех подряд. Металл звенел, когда кастрюля врезалась в головы, плечи, спины. Шаман не разбирал, кто в драке участвует, а кто — просто случайный зевака, пытающийся сбежать с площади.

Бах! — по голове какому-то старику — тот упал, хватаясь за макушку.

Бах! — по спине женщине, которая и без того визжала, пытаясь высвободить подол одеяния, на который кто-то тяжёлый наступил.

Бах! — по лицу парню, не успевшего даже понять, что произошло, просто рухнувшего замертво.

Что ж, друзьям нельзя было отказать в мастерстве. Гелиос сражался эффективно и по возможности экономя силы — настоящий профессионал. Кашкай беспорядочно метался, как застигнутый за воровством сметаны дворовый кот, впрочем, устраивая вокруг себя полнейший хаос, что сейчас было только на руку. Я же… валялся на земле и прикидывал шансы, как выжить в сложившейся ситуации.

Я попытался было подняться на ноги, но в этот момент мир вспыхнул белым светом, таким ярким, что даже сквозь слёзы и туман я увидел, как небо над площадью разверзлось, и оттуда хлынул столб света, ослепительного, чистого, святого света, который падал вниз, прямо на площадь, прямо на нас.

Гелиос заорал, и голос его прозвучал искажённо сквозь противогаз, но слова были понятны:

— Твою мать! Это Святое Пламя! Какого чёрта⁈ Ритуал Двенадцати! Они применили ритуал!

Я нпоправил треснувший противогаз, стараясь хоть как-то герметизировать его, и закричал в ответ, задыхаясь:

— Что⁈ Какое ещё пламя⁈ О чём ты⁈

Гелиос рванул ко мне, схватил за руку железной хваткой и потащил прочь от центра площади, туда, где толпа уже начала разбегаться по лестницам, безжалостно топча упавших, выбираясь из котлована.

Паника началась мгновенно. Люди не просто побежали — ринулись, как обезумевшее стадо, давя друг друга, сбивая с ног, топча упавших. Кто-то кричал: «Бегите! Святое Пламя! Мы все сгорим!». Кто-то молился, зажимая амулеты в руках. Кто-то просто рыдал, понимая, что не успеет выбраться.

Зеваки, которые ещё минуту назад жаждали крови, теперь корчились в муках от химического тумана, кашляли, чесались, тёрли слезящиеся глаза и пытались вырваться с площади любой ценой, не замечая, что творится над их головами, не видя столб света, который становился всё ярче, всё ближе, опускаясь медленно, но неумолимо.

— Нам нужно немедленно сваливать! — заорал Гелиос, не оборачиваясь. — Святое Пламя сожжёт всё живое в радиусе километра! Это оружие Совета Двенадцати! Они используют его для уничтожения еретиков и демонологов!

В помутневшем от едкой отравы и полученного удара голове мельком пронеслось:

Угроза: Святое Пламя = массовое поражающее оружие.

Время до поражения: Неизвестно, но мало.

Действие Гелиоса: Эвакуация.

Моя цель: Спасти Рагнара.

Конфликт: Критический.

Я коротким рывком выдернул руку из хватки паладина и закричал, останавливаясь:

— Я не уйду отсюда без Рагнара! Слышишь⁈ Не уйду!

И побежал обратно, к памятнику, туда, где на постаменте стоял капитан с петлёй на шее, и именно в эту секунду, когда я бежал, один из пятерых палачей дёрнул за рычаг — люк под ногами Рагнара открылся, и капитан упал вниз, а верёвка натянулась, и я услышал страшный хрип, вырывающийся из горла человека, которого душат, и увидел, как тело Рагнара конвульсивно дёрнулось, повиснув на верёвке.

Палачи, те пятеро в серых балахонах, что стояли у помоста, тоже начали кашлять, тереть глаза. Потом догадались поднять головы вверх, посмотрели на столб света, который падал с неба, и на лицах их появился неподдельный ужас, потому что они поняли, что это такое, поняли, что Совет Двенадцати решил уничтожить не только цель, но и всех свидетелей, всех, кто был на этой площади.

Что было дальше, я не видел; кажется, кто-то из палачей попытался прорваться к зданию администрации, кто-то упал в попытке забиться под трибуну…

Я пробивался через прущую навстречу толпу, расталкивая людей локтями, плечами, кулаками, перепрыгивая через упавших, и наконец добрался до постамента, где висел Рагнар, дёргающийся в последних судорогах; лицо его посинело, глаза закатились, руки бессильно болтались вдоль тела.

Человеческое тело цепляется за жизнь из последних сил, но — вот досада — сил этих обычно хватает ненадолго. В данном случае оставалось ещё секунд тридцать. Единственным выходом оставалось как-то перерезать верёвку.

Я запрыгнул на постамент, одной рукой обхватил болтавшегося Рагнара поперёк груди и приподнял, насколько хватило сил, а другой тут же выхватил кинжал и начал резать верёвку. Плетёная пенька была толстой, сантиметра три в диаметре, и кинжал пилил её медленно, волокно за волокном — я чувствовал, как каждая секунда растягивается в вечность, как мышцы руки горят от напряжения, как лёгкие отказываются работать из-за химического тумана, проникающего сквозь трещину в противогазе.

Верёвка обрывалась медленно, слишком медленно, и я видел, как столб света опускается всё ниже, всё ближе, уже на высоте метров пятидесяти над площадью, и воздух начал нагреваться, а по котловану разнёсся запах горелого и новые отчаянный вопли.

Последнее волокно лопнуло. Верёвка разорвалась. Рагнар рухнул на землю как мешок с песком, я спрыгнул следом, приземлившись рядом с ним на колени.

Над нашими головами раздался гул. Не человеческий плач, не животный рык. Что-то между ревом дракона и воем ветра в ущелье, усиливающийся с каждым мгновением, наполняющий весь мир звуком приближающейся смерти.

Гелиос и Кашкай подбежали ко мне, и паладин схватил Рагнара за одну руку, шаман за другую, а я обхватил капитана за талию, и мы втроём подняли его. Тело Рагнара было тяжёлым, обмякшим, почти безжизненным.

Я сунул руку за пазуху, нащупал там маленькое тёплое тельце песчаной акулы, выхватил её и поднёс к лицу, крича сквозь противогаз:

— Давай! Уноси нас отсюда! Прямо сейчас! Это то, для чего ты нужна! Телепортация! Быстрое перемещение!

Акула блеснула на меня своими маленькими чёрными глазками-бусинками и булькнула:

— Кули! Кули!

И ничего не произошло. Совершенно ничего. Акула просто лежала у меня на ладони, виляя хвостом и издавая свои идиотские звуки. Задумываться о свойствах артефактов не было ни времени, ибо до окончательной и бесповоротной смерти оставалось от силы секунд десять, ни малейшего желания.

— Кули-кули, твою мать! — заорал я в отчаянии. — Делай что-нибудь!

В следующее мгновение акула оттолкнулась плавниками от моей ладони и взмыла вверх, в воздух. Прямо в полёте её тело начало растягиваться во все стороны, расти, увеличиваться в размерах с невероятной скоростью.

Секунду спустя она была уже размером с собаку. Стоило сморгнуть — с верблюда. Потом достигла размеров небольшокго дома. За пару мгновений крохотная песчаная фигурка превратилась в десятиметровую громадину, которая парила над нами в воздухе, загораживая собой столб света. Кожа её была песчано-серой, покрытой шрамами и неровностями, как у древнего чудовища, пережившего тысячи битв.

Она распахнула пасть, и я увидел ряды острых треугольных зубов, расположенных в три ряда, каждый зуб размером с мой кулак, при этом пасть была настолько огромной, что туда можно было загнать целый караван, а из глубины горла исходил запах гнили, крови и чего-то древнего, первобытного.

В этот момент акула начала падать вниз. Прямо на нас. Пасть раскрыта. Зубы блестят в свете Святого Пламени.

Я только и успел сказать устало, почти философски:

— Сраный ифрит…

Пасть сомкнулась.