Федька Волчок

Глава 8

До Барнаула добрались без приключений. Признаться, я уже подустал от них. Событий за прошедшие два дня случилось столько, что подумать, по большому счету, было некогда.

В дороге Зверев не умолкал. Рассказывал о городе, затрагивал научные темы, и просто задавал вопросы энциклопедического характера. Я не сразу сообразил, что Дмитрий Иванович меня, как бы ненавязчиво, в ключе беседы, тестирует. Или, если говорить языком девятнадцатого века, экзаменует.

Вообще со словами нужно обращаться осторожнее. Пару раз, отвечая Звереву, употребил термины, которые в этом времени еще не появились. Но выкрутился, благо, возраст удобный. Сослался на то, что где-то слышал эти чудные слова, а где — не помню.

Мостов через Обь еще не было, ни старого, ни естественно, нового моста. Старый мост будет построен в 1915–1916 годах.

Мы подъехали к переправе со стороны Гоньбы. Сойдет лед, пойдут паромы, а пока Антип смело пустился по льду.

— Не боись, барин! — воскликнул он, снова вызвав неудовольствие Зверева. — Лед еще крепкий, вон, гляньте, сколько народу едет!

— Антип, еще раз повторяю, не называй меня барином, — попросил Дмитрий Иванович, скривившись, как от зубной боли.

— Хорошо, барин! — весело отозвался извозчик. — Больше не буду!

Я рассмеялся, подумав: «Святая простота», а Зверев вздохнул и только рукой махнул.

— Как об стену горох, — произнес он, поворачиваясь ко мне. — Ты как, не устал?

— Да я-то нет, а вот Волчок утомился, — я поднял щенка на колени. — Он подвижный, ему бегать надо.

По пути несколько раз останавливались, и самим ноги размять, и щенка побегать отпускали. Он с удовольствием вывалялся в снегу, полаял на птиц, и сам попытался забраться в сани. Когда я подсадил его, Волчок сразу же юркнул под полог и уснул. Завозился только сейчас, у самого берега Оби.

До города ехали еще с час, уже по темноте добрались до окраин Барнаула.

Фонарей в городе не было, не Европа. Первую электростанцию — ее построит купец Платонов — запустят через пару лет, и тогда центр будет хоть немного, но освещен. Пока же ехали по темным улицам, изредка попадая в пятна света из окон, которые не успели закрыть ставнями.

Мне было бы интересно посмотреть на город, каким он был до пожара. Второго мая семнадцатого года Барнаул выгорит практически полностью. Пожар не затронет только Зайчанскую часть города и Гору. Но «экскурсию» придется отложить до завтра-послезавра.

Семья Зверева жил в съемном доме практически в центре города, на Томской улице, напротив дома Штильке — известного краеведа и просветителя Алтая.

— Т-прррууу! — Антип остановился у высокого, глухого забора. — Приехали, барин!

Зверев рассчитался с извозчиком и, потянув за веревку, висящую на калитке, открыл засов. Он первым вошел во двор.

— Федя, проходи, — приобнял меня за плечи. — Пойдем собаку твою на ночлег устроим. В конюшне тепло, и вода есть. Ему удобно будет, не волнуйся за своего друга.

— Я не волнуюсь, — ответил ему, осматриваясь.

Двор просторный, конюшня, баня, сарай. В конюшне два жеребца орловской породы. Дмитрий Иванович подошел к ним, потрепал гривы, погладил длинные умные морды. Каждого угостил сухарем, которые взял здесь же, в конюшне — в мешке, что висел на крюке, вбитом в стену. Несколько сухарей бросил Волчку.

Прошли к дому.

Жена Зверева — Мария Федоровна, ждала нас в просторных сенях, с керосиновой лампой в руках. Я таких женщин встречал в своей прошлой жизни — одновременно и масло масляное, и сахар сахарный. Она была стройной, но в то же время пышной, не говорила, а щебетала, не двигалась, а порхала. Радушная, добрая женщина — с ней было уютно просто находиться рядом.

Буквально через пять минут мы уже парились в бане, где были замочены несколько веников — крапивный, березовый и можжевеловый. Я с удовольствием хлестал себя по бокам, щедро плескал на каменку, буквально растворяясь в горячем пару. Выскакивал голышом на улицу и нырял в снег.

После бани сидели за столом и, под жареную картошку с солеными, хрустящими груздями, тихо разговаривали. Тихо потому, что спал Максим, двухгодовалый сын Зверева.

— Это Федор, Маруся, жить он будет пока у нас. Парень спокойный, умный, и крепкий, как я успел заметить. Думаю, хлопот у тебя с ним не будет. Завтра сходите с Федей в библиотеку к Штильке. Пусть Василий Федорович его запишет. И пусть небольшой экзамен устроит, скажи, что я просил. Федя, думаю определить тебя в Реальное училище. Или, ты в гимназии предпочитаешь продолжить учебу?

— А вы что посоветуете? — «дипломатично» ответил вопросом на вопрос.

Хотя внутренне взвыл — снова школа, тем более, при царизме! Что там делать мне, человеку с высшим образованием?

— Конечно, Реальное училище! Но это уже, считай, со следующего года. Хотя, приедет твой дед, может, у него на твое образование другие планы. А Реальное училище у нас отличное, почитай, сто пятьдесят лет уже заведению.

Воистину, дьявол кроется в мелочах: я как-то забыл, что дети в тринадцать лет еще учатся. Чему учиться мне? В правильных местах «ять» ставить? Или, когда надо писать на конце слова твердый знак, а когда — нет?

— Отлично, — ответил я, хотя того энтузиазма, который показал, совсем не испытывал.

Так-то по сути мне в этом училище преподавать впору.

Комната для меня уже была приготовлена. На втором этаже, просторная, площадью квадратов в двадцать. Высокие потолки, плотные шторы на окне, железная кровать с высокой спинкой и никелированными шишечками на ней в качестве украшений. Тут же стол, этажерка с книгами, небольшой комод.

— Думала, сюда твои вещи сложим, а оно вон как вышло. Митя… — она споткнулась и тут же поправилась:

— Дмитрий Иванович, как известие о нападении получил, так тут же и помчался за тобой. Я днем сходила в Пассаж Смирнова, купила пару рубах и брюки. Если большеваты, скажу Фене — это наша помощница. По кухне помогает, по дому. Она подошьет. Или сама подгоню по росту. Ну располагайтесь, Федор Владимирович.

Потрепав меня по волосам, Мария Федоровна вышла. Я скоро буду ненавидеть этот жест. Почему-то почти каждый взрослый человек считает допустимым это. Мне неприятно. Да и волосы длинноваты, подстричь бы.

Когда за женой Зверева закрылась дверь, я подошел к комоду, выдвинул ящик, и сняв с шеи кулон с камнем, сунул его подальше. Сегодня я хочу выспаться. Желательно, без снов.

Сказано — сделано. Сны, конечно, были, но обычные для человека двадцать первого века. Снились улицы, заполненные автомобилями и другим транспортом. Снились горящие рекламные щиты. Снились самолеты, с визгом пролетающие в высоте. Снилось все то, что по сути составляет фон в любом городе две тысячи двадцать пятого года. И я бы в этом сне терялся среди потока машин и не менее плотного потока людей, искал бы себя — и не мог найти. Смотрелся в витрины, но не видел своего отражения. И за всем этим стояла женщина в голубом платье, манила меня к себе, а когда я подходил ближе, она снова оказывалась от меня далеко…

Но проснулся отдохнувшим, не так, как в прошлую ночь, после сна с беглянкой Мрией.

Дмитрий Иванович уже ушел на службу, когда я спустился вниз, за столом сидела только Мария Федоровна. Увидев меня, она улыбнулась и заговорила. Я не вслушивался, говорила он, как я понял, всегда и много, не требуя от «собеседника» участия в разговоре — и на этом спасибо.

Она быстро собрала на стол. Завтрак простой, без изысков — белый хлеб, сливочное масло, вареные яйца. Предложила кашу — гречневую. Но я отказался. А вот запах кофе едва не свел с ума. Однако выпросить кружку своего любимого напитка получилось с трудом. Мария Федоровна была убеждена, что кофе вредно в моем возрасте.

— Что вы, Федор Владимирович, что вы такое говорите? Если бы ячменный или желудевый был, так и быть, налила бы вам, — она даже взмахнула руками от удивления. — Детям кофе нельзя, на сердце плохо влияет.

Кое-как уговорил ее налить маленькую, на два глотка, чашечку.

— Мария Федоровна, а почему вы меня по имени-отчеству называете? Сомневаюсь, что это просто вежливость, — я смотрел будто бы в сторону, делая маленькие глотки из фарфоровой чашки.

Супруга Зверева смутилась, она покраснела и я видел это боковым зрением. Но тут же подняла голову и, тщательно подбирая слова, произнесла:

— На прямой вопрос — прямой ответ, так ведь?

Поставил чашку на стол и взглянул прямо в ее темные, почти вишневого цвета, глаза.

— Хотелось бы, — я произнес это спокойно, но в душе все-таки немного переживал: от того, получится ли наладить отношение с женщиной зависит моя информированность. А я рассчитывал получить более серьезные сведения о том, кто этот мальчик, которым я волею судьбы стал.

— Вы внук Ивана Рукавишникова. Кто это такой, объяснять, думаю, не надо? — я тряхнул головой, подтверждая ее предположение. — Так вот, вы сын его старшего сына, Владимира Ивановича. Там случилась странная история.

— Рассказать можете? Все-таки мой отец, — попросил ее, немного надавив на жалость.

— Могу, да только я сама не очень много знаю. Только то, что супруг мне рассказывал. Они с вашим батюшкой были друзьями. Учились вместе в Томской гимназии. А потом, когда случилась поездка на Алтай, ваш батюшка привез с собой жену. К Ивану Васильевичу, в Санкт-Петербург. Даже рассказать невозможно, она ему просто страшно не понравилась. Ваш дед человек своенравный, и Владимира женить по своему разумению собирался. Союз с богатым и родовитым компаньоном хотел заключить, а Владимир посмел ослушаться. Так ваш дед потребовал девицу выгнать, тем более, что еще венчания не было. А Владимира велел в домашнюю тюрьму в Рождествено посадить — пока в себя не придет. Но вот когда узнал, что девица та уже тебя ждет, немного одумался, твой дед-то. Ну и выделил содержание, однако отправил в Томск, чтобы с глаз подальше. Думал, сын в чувство придет. А у него чахотка открылась, с кровохарканием. Сгорел буквально за месяц. Так и получилось, что остался ты один.

— А мать? — спросил я, почему-то вспомнив ту женщину из сна, которая сбегала через горы.

— А мать умерла родами, — рассказ настолько расстроил Марию Федоровну, что она заплакала. Но утешить решила почему-то меня — привлекла к себе, прижала, погладила по голове. Вот понимаю все, но эти телячьи нежности начинают напрягать.

— Здравствуйте, кто у нас тут такой лохматенький? — в комнату вошла женщина лет пятидесяти, крепкая, улыбчивая — под стать хозяйке. — Это и есть тот самый Федор Владимирович?

— Он самый и есть, — ответил ей. — А вы, так полагаю, Феня? Главная помощница в этом доме, на которой весь порядок держится?

Служанка расцвела, видно, комплименты я делать не разучился.

— Ну что, Мария Федоровна, куда сначала? В библиотеку или в Реальное училище? — повернулся к хозяйке дома.

До Реального училища от дома Зверева пройти буквально два шага. Оно находилось в новом здании на Демидовской площади. Мы прошли пешком две улицы и вышли на площадь. Я остановился, рассматривая демидовский столп. Его поставили в честь столетия горнозаводского дела на Алтае. Ничуть не изменился. Точно такой же он стоит и в две тысячи двадцать пятом году.

За ним двухэтажное здание. Кирпичные стены оштукатурены и побелены известкой. Здание тоже устоит при пожаре, в моем времени в нем будет находиться один их корпусов Сельхозинститута.

Сразу прошли к начальнику училища. Он встретился нам в коридоре первого этажа, будто ждал специально.

— Здравствуйте, дорогая Мария Федоровна, — начальник Реального училища рассыпался в любезностях. — Как я рад вас видеть, как рад! — он склонился к руке моей спутницы для поцелуя. — Дмитрий Иванович уже предупредил, что у нас будет учиться внук самого… — на этом слове он набрал полную грудь воздуха и, поперхнувшись, закашлялся, — … самого Ивана Васильевича Рукавишникова, — наконец, произнес он в миг осипшим голосом.

— Так понимаю, статский советник Антонов? Георгий Николаевич? — я перехватил инициативу. Понимал. что могут счесть такое поведение дерзостью, но, учитывая, что начальник Реального училища, кажется, имеет серьезный материальный интерес к моему «деду», решил не молчать.

— Федор Рукавишников, если не ошибаюсь? — тут же сориентировался начальник училища, правильно расставив приоритеты.

— К вашим услугам, — я склонил голову. — Думаю, Марию Федоровну отпустим и поговорим с вами тет-а-тет, — предложил я.

— Но… Федя… — растерявшись, супруга Зверева забыла, что называет меня по имени-отчеству и обратилась как к любому мальчику моего возраста.

— Мария Федоровна, я прекрасно поговорю с господином статским советником, и так же прекрасно дойду до дома.

— Ты уверен, что не заблудишься? — все-таки не могла успокоиться она.

— Да где тут блудить-то? — я рассмеялся. — Два шага до вашего дома. Идите спокойно, Максим уже проснулся, наверное. Не стоит оставлять младенца надолго без матери.

— Ему скоро три, не такой уж и младенец, — возразила Мария Федоровна. — Но ты прав. Федя, мне лучше пойти домой. Не опаздывай к обеду.

Я кивнул и, проводив ее взглядом, направился за начальником училища в его кабинет.

Обстановка в кабинете обычная. Портрет Государя, стеллажи с книгами и бумагами, стол, несколько мягких стульев. Георгий Николаевич придвинул к столу один из стульев, сам прошел к своему месту. Три арочных окна за его спиной заливали комнату светом.

— Итак, молодой человек, вы весьма развиты для своего возраста, — начал он. — Хотя нам тут сообщили, что вы дичитесь людей. Тем более, что на домашнем воспитании были, с детьми, практически, не играли. Друзей у вас тоже не было. Позвольте узнать, почему?

И начальник буквально впился в меня взглядом.

Я не торопился с ответом. Давно известно, что стоит сказать человеку то, что он хочет услышать — и ты вполне нормальный, ты свой. Что ж, не буду разочаровывать статского советника. Единственное, о чем пожалел сейчас, что забыл кулон в ящике комода. Совсем не лишним было бы знать, что на самом деле чувствует мой собеседник.

— Лучшие друзья — это книги. Предпочитал проводить время с пользой, — ответил я, наблюдая, как ползут вверх, к краю волос, брови начальника училища.

— Позвольте уточнить, а горное дело входило в круг ваших интересов? — задал вопрос Георгий Николаевич.

— Входило. Насколько я знаю, Реальное училище было основано на базе Горного училища… — начал я, но Антонов перебил меня:

— Как-как вы выразились? На базе?..

Я мысленно выругался, вот только вчера думал, что надо аккуратнее со словами, и опять на те же грабли!

— Прошу прощения, на месте бывшего Горного училища. И преподавали там такие великие умы, как Айдаров Михаил Петрович, полковник корпуса горных инженеров. Или Петров Василий Владимирович, академик. Про Радлова вообще молчу, встретиться с ним — это моя величайшая мечта, — я не врал, это действительно так. — Встретитесь обязательно, Федор Владимирович, — расплылся в улыбке Антонов. — Они все, как случается оказия ехать через Барнаул, непременно посещают свою альма-матер.

— Практические работы проводятся на каких месторождениях? — задал вопрос, очень важный для меня. Но ответ не порадовал:

— К сожалению, этим сейчас не занимаемся, у нас все-таки Реальное училище, не горное. В основном физика, математика, черчение и рисование. Два иностранных языка — французский и немецкий. Естественно, география с историей. Не думаю, что у вас будут трудности с обучением.

— Думаю, что если и будут, то только с иностранными языками. Но подтяну. По остальным предметам я могу сдать выпускные экзамены экстерном?

Физиономия директора скисла, будто он съел лимон. Я понимал, что статскому советнику выгодно получить в ученики внука одного из богатейших людей Российской Империи. И, кстати, одного из щедрейших меценатов этого времени.

— Если вы готовы к такому серьезному испытанию, мы пойдем вам навстречу, — наконец, выдавил он из себя. — Но это сложно, юноша, очень сложно.

— Будем считать, договорились, — я улыбнулся, встал и слегка склонил голову, прощаясь. — Я замолвлю слово перед дедом, чтобы он оказал училищу вспомоществование, — пообещал ему.

Вышел на улицу.

Воздух был морозным, удивительно свежим без автомобильных выхлопов. Неподалеку от Реального училища находилась биржа извозчиков. Несколько саней стояли возле ворот, в ожидании клиентов. Извозчики тут же сбились в кучку и разговаривали, иногда разражаясь взрывами смеха. Я хмыкнул: «таксисты» во все времена одинаковы.

Когда шел мимо, от группы отделился разбитной парень с испитым лицом мучнисто-белого цвета.

— Что молодой господин, поди развлечься хотите? — развязно улыбаясь, обратился он. — Может, на Алтайскую улицу домчать? К девочкам. Там такие девки, всему обучат. А если хочется, и постарше есть, заместо мамки будут.

— Эдиповым комплексом не страдаю, — отмахнулся от него, снова нарушив обещание, данное себе: «Господи, что я несу, какой эдипов комплекс? Это надо же, Фрейда упоминать в разговоре с извозчиком, чем только думаю?»…

Пожалуй, только сейчас в полной мере ощутил, что я в другом времени.

Дальше шел, задумавшись, сильно не смотрел по сторонам. Прошел две улицы и свернул в переулок между домами Штильке и Зверева.

За спиной послышались быстрые шаги. Я рефлекторно посторонился, прижавшись к забору.

Даже не видел, кто идет следом. Все произошло мгновенно: на голове ткань, мешковина, довольно пыльная, рот зажат чьей-то сильной рукой. Я задрыгался, попытался ногой пнуть напавшего на меня и кажется попал. Послышался шипящий матерок и тут же меня ударили по голове кулаком, так сильно, что я отключился.