Федька Волчок

Глава 4

Не мог дождаться, пока все улягутся. Находка, казалось, через ткань штанов жгла бедро. Я лежал на печке, слушая разговоры за столом. Аким уже ушел, как я понял, у него жена недавно родила, и старший сын Никифора старался не оставлять супругу одну надолго.

Говорили Никифор с Климом о земле, о том, что переселение — дело хорошее, и вообще, дай Бог здоровья Сергею Юрьевичу Витте, затеявшему это для людей.

— Что и говорить, батя, — поддерживал тему Клим, — Витте — министр финансов и одновременно управляющий кабинета Его Императорского Величества. Человек поумнее нас с тобой, и кабинетским землям тоже ума наконец дал. Эх, заживем! Слышал, еще деньгами не только на лошадей и плуги, а еще и на корову подъемные дадут, окромя остального. Настасье приданое хорошее соберем, девка скоро заневестится, замуж за справного хозяина отдадим, — мечтал Клим.

— Дело говоришь, Климка, пятнадцать весен почитай стукнуло. Но боюсь, женихов немного будет, она у нас как птичка мелкая, нечем пока женихов-то очаровывать. Только приданым если.

— Да еще может, нарастет мясо-то, — сказал Клим, но убежденности в его голосе не чувствовалось.

Я тоже удивился, думал, Настя помладше, примерно одного возраста со мной.

— И в кого она такая ледащая у нас пошла? Иная девка на пару лет помладше ее, а уж и титьки, глядишь, выросли, и все остальное. А наша не в породу пошла, плоска, как доска… — и Никифор вздохнул. — Ладно, Клим, давай спать. Завтра работы непочатый край.

Они ушли в комнаты, а я, лежа на печке под старым тулупом, не мог заснуть. День сегодня, если мягко сказать, выдался странным…

Книг про попаданцев я прочел прорву и, не буду кривить душой, иногда завидовал персонажам этих немудреных историй. Порой думал, что не прочь бы оказаться на месте того или иного героя. Но попасть мне хотелось во времена Брежнева, в тот Советский Союз, который я помню. В страну и время, где прошли мои лучшие годы. Я тогда был счастлив, любил и был любим, успешен в профессии. Жизнь была полна приключений — геологам вообще скучать не приходилось, а когда возвращался домой, меня всегда ждали. Сначала родители, потом жена и дети…

Но книги — это книги. Фантазии авторов. Не думал, что на самом деле возможно перенестись вот так — ментально — в другое время и, кажется, в другую реальность. И уж совсем насмешка судьбы в том, что оказался в теле мальчишки. Какой уж тут «геройствовать», менять историю, «нагибать» социум и строить его по своему «образу и подобию»?

Бред… Или, все-таки, на все воля Божья? Кто б знал…

По поводу другой реальности пока рано делать выводы, но уже заметны несостыковки этого мира с тем, в котором я, скорее всего, умер — там, в общественном транспорте.

В моей прошлой жизни, насколько я помню историю, Витте так и не добился должности управляющего собственного кабинета Александра Третьего.

Кабинетским — или императорским — имуществом в истории моего мира занимался министр императорского двора барон Фредерикс. А Витте так и остался министром финансов, а позже был назначен на пост премьер-министра. И все его планы по реформированию использования кабинетских земель претворил в жизнь Столыпин — спустя лет десять-пятнадцать.

Здесь, как упомянул Клим, Витте уже управляющий кабинета, и сейчас, в тысяча восемьсот девяносто девятом году во всю идет переселенческое движение. Удивительно даже то, что эстонцы уже живут в Сибири — практически на десять лет раньше, чем это случилось в моей прежней реальности.

В своей прошлой жизни я бывал в этих краях, и в эстонских деревнях в том числе. Это было в конце восьмидесятых. Тогда жители эстонских деревень массово уезжали в Эстонию. Еще десять лет спустя на историческую родину потянулись немцы, продавая дома на Алтае, в Новосибирской и Томской областях, и оставляя пустыми целые деревни в Казахстане…

— Ну ладно, сын, давай спать, чего керосин попусту жечь-то? — сказал Никифор и громко, с удовольствием зевнул.

Загремело, я услышал, как шерудят кочергой в печи. Наконец, все стихло. Улеглись.

Тут же спрыгнул с лежанки, сунул ноги в чуни и обошел печку. У стола нащупал нож, он так и остался лежать рядом с деревянной солонкой. Нож оставляли рядом с солью для защиты от сглаза. Шагнул к печи и едва не наступил на блюдце с молоком. Улыбнулся, наверняка Настя поставила — домовому.

Достал из кармана найденную в шубейке вещицу, срезал узел, развернул. Ткань и бечеву бросил на угли, и под заплясавшим огоньком рассмотрел, что за «сокровище» так заботливо спрятали.

Это действительно сокровище…

Я держал в руках кулон с плоским красным камнем. Сначала подумал, рубин, но, присмотревшись, понял, что ошибаюсь. В красной глубине камня мерцали фиолетовые сплохи, тут же сменялись зелеными, и, без перехода, загорались желтые искры, из глубины которых появлялись белые отсветы… Такое чувство, что наблюдаешь за развертыванием фрактала.

Навскидку так и не смог определить, что у меня в руках, а я ведь геолог. Уж камней подержал в руках много и разных, и драгоценных, и полудрагоценных. Но таких камней я не только не видел, но и не слышал о них.

На обратной стороне серебряная оправа испещрена мелкими знаками, отдаленно напоминающие руны. Ладно, при дневном свете рассмотрю подробнее. И надо будет определить твердость, коэффициент преломления, и другие характеристики.

Повесил кулон на шею, вернулся на печь, залез под тулуп с головой. Мелькнула мысль: а хотел бы я проснуться сейчас в том троллейбусе? В привычном, знакомом мире? И четко понял, что нет.

Во-первых, мне интересно, что за кулон, и что за камень? Кто такой вообще Федька Волчок? И кто так заботливо спрятал эту вещицу в его шубейке?

Во-вторых, надо понять, что за документы попали мне в руки? Подозреваю, что нападение на фельдъегерские сани было не случайным, возможно, кому-то очень хотелось их заполучить.

А во-третьих, там, в две тысячи двадцать пятом, мне уже до хрена лет, и смерть давно стала близкой подругой. Не то, что бы переживал по этому поводу, но понимал — жизнь скоро закончится. А сейчас я хотел жить. Очень! И отказываться от второго шанса не собирался.

За то, что «воспользовался» чужим телом, совесть не мучила. Скорее всего, перенос сознания произошел во время смерти мальчика — там, в лесу, под деревом. Я тоже, скорее всего, «выключился» там, в троллейбусе, в своем времени. Как говорится, отдал Богу душу, а уж Бог распорядился или же какие-то, неизвестные мне, законы физики сработали — это уже дело десятое…

За этими размышлениями заснул. Спал, что называется, без задних ног.

— Да что все дрыхнут, уже солнце скоро взойдет! Настька, вставай, лентяйка! — услышал я резкий голос Марфы. — Отец с Климом уж лошадям сена задали, а ты себя что, барыней возомнила? Настька, вставай, кому сказала!

Тут же загремели посудой, что-то с грохотом упало на пол.

«Началось утро в деревне», — хмыкнул я и спрыгнул с печи.

— Тетка Марфа, помочь что? — спросил у хозяйки дома.

— Воды натаскай, — попросила она и вдруг умолкла.

— А что это у тебя в кармане звенит? — Марфа прищурила глазки и ухватила меня за руку. — А ну выворачивай. Поди стянул чего? Воровать вздумал?

— По себе не суди, — прорычал я, пытаясь выдернуть руку из ее цепких пальцев.

Не тут-то было. И «прорычал» я скорее, фальцетом. Толкнул ее свободной рукой, но с таким же успехом можно толкнуть слона. Она полезла ко мне в карман, придавив всей тушей к печке. Я вцепился зубами в ее живот, прикусил и рванул, кажется, до крови. Она заорала, выпустила меня и схватилась за бок. На рубахе появилось красное пятно. Не сильно, но прокусил насквозь.

Сплюнул. Вытер рот, на руке кровь.

— Ах ты, оголец! — и Марфа, схватив со стола скалку, замахнулась на меня.

Метнулся к подпечью и вынырнул за спиной хозяйки с кочергой в руках.

— Убью, — сказал это спокойно. — Сделаешь шаг в мою сторону, убью. И приготовь деньги, которые ты у моей спутницы украла. Я видел, сколько ты взяла у нее из сумочки, и сколько ты Никифору отдала.

— Чур меня, бешеный! — воскликнула Марфа, потирая укушенное место. — Иди за водой, — она пошла на попятную.

— Про деньги не забудь, а то напомню, — и я швырнул кочергу к печке.

Гиена, по другому ее не назвать. Она никогда слова не скажет тому, кто выше нее, сильнее, да и просто может дать отпор. А вот задавить слабого, это вполне по ней. Может, и хорошо, что Настя не дает себя в обиду, с такой мачехой сказку «Золушка» можно не перечитывать.

Зло глядя на меня, Марфа бухнула на пол передо мной ведра.

Я взял ведра, но, прежде чем выскочить за дверь, спросил:

— Где шаль, которую мне дала фельдшер?

— Кака така шаль? — утопленные в толстых щеках маленькие глазки Марфы забегали. — Не знаю ни про каку шаль.

Над ее головой возникло легкое красное свечение, эдаким «нимбом» вокруг повязанной на волосах косынки. Я на всякий случай ощупал свою голову — вдруг, где ударился вчера, но шишек и гематом не обнаружил.

— Врешь, тетка Марфа. Шаль верни, — сказал резко и шагнул к ней, подступив вплотную.

Не знаю, что уж Марфа увидела в моих глазах, но, пробормотав:

— Зверек, как есть, зверек. И впрямь волчок натуральный, — она отшатнулась, перекрестилась и кинулась к сундуку.

Пока женщина доставала шаль, я ничуть не стесняясь, стянул со стола кусок хлеба и сунул в карман. Просить не стал — не даст. У Марфы, как я уже понял, снега зимой не выпросишь.

— На, подавись, — прошипела она и бросила мне пушистую серую шаль Натальи Николаевны.

Поймал на лету, накинул на плечи, ловко завязал концы за спиной. Подхватил ведра и вышел из дома.

Мороз спал, градусов двенадцать — не больше. Ветра нет, тихо, бело. Небо затягивает, сегодня точно пойдет снег.

Сруб колодца находился неподалеку от собачьей будки. Отодвинул крышку, рукой провернул ворот. Пошло легко, цепь загремела, разматываясь. Ведро падало долго, я прикинул глубину колодца — не меньше десяти метров, это еще без учета уровня воды.

Быстро наполнил два ведра. Остатки вылил в миску собаке. Щенок выбежал из будки и ткнулся мне носом в руки.

— Ну тихо, тихо, Волчок, — поднял его, прижал к груди, потрепал по загривку. — На вот тебе, — положил в будку кусок хлеба и сунул туда щенка. Не замерзнет, все-таки не декоративная квартирная собачка, наполовину лесной зверь.

Хотел привычно поднять два ведра. Не смог. Вот ведь незадача, мало того, что пацан мелкий, он еще и слабый. Блин, опять думаю о себе в третьем лице…

В конце концов, одно оставил у колодца, второе кое-как дотащил до крыльца.

— Тебе помочь? — из дома выскочила Настя.

— Ведро в дом занеси, — попросил ее. — Я вторым сбегаю.

— Давай я сама схожу, — предложила девочка.

Я поднял на Настю взгляд и замер: ее окутало легкой розовато-голубой дымкой. Буквально на миг, но я успел это заметить. Сочувствует? Испытывает нежность? Похоже на то. Кажется, у меня возник еще один вопрос, с которым надо будет разобраться: у меня что-то со зрением, или я действительно вижу ауру людей? И ауру ли?

— Не надо, — буркнул в ответ и побежал к колодцу.

Пока принес второе ведро, вспотел. Наплескал воды в чуни, но, надеюсь, мои сапоги высохли, за ночь-то под печкой.

С хозяйственными делами управились споро. Клим с Никифором во дворе, Настя с мачехой в доме. Я у них на подхвате, как говорится, принеси, подай, иди на фиг, не мешай.

Завтракали просто: пшенная каша, хлеб, сливочное масло. И все тот же травяной сбор вместо чая. За завтраком Марфа расщедрилась, поставила блюдце с сахаром. Про себя усмехнулся: кусочков наколола ровно по числу едоков. Я взял самый маленький и засунул в рот. Все-таки растущий организм требует глюкозы.

Когда брал сахар, заметил, что Марфа, которая в это время смотрела на меня, будто подернулась рябью грязно-болотного цвета с прожилками серого и черного. Кажется, я начинаю догадываться: жадность, злоба, ненависть — чувства похожие, одно из другого вырастает…

Никифор пил чай с сахаром, а над его головой поблескивало желтым. С ним все понятно, испытывает удовольствие, и вообще мужик на позитиве живет: в Бога верует, о людях плохо не думает. Не держит ни камня за пазухой, ни зла на людей. А что бабу вчера поколотил, так довела. «Я б вообще пришиб такую», — подумал, вспомнив, как она вчера обирала мою спутницу…

Над головой Клима собралась оранжевая дымка. Тоже понятно, парень молодой, сил много, энергия прет дуром…

А над головой Насти все так же мигало то розовое, то нежно-голубое облачко. Я улыбнулся — мечтательница, фантазерка, добрая душа. Но остра на язык и мачеху терпеть не может…

«Кажется, дело в странном минерале, — подумал я. — Вчера я ничего такого не видел».

Незаметно сунул руку за ворот, повернул кулон камнем к груди. Все пропало. За столом сидели обычные люди, и слова, которые они говорили, и чувства, которые испытывали, теперь не имели цвета.

Чай выпил быстро, поблагодарил, встал и тут же вымыл свою миску и ложку в лоханке с водой, стоявшей на скамье у выхода. Давняя привычка, после смерти жены я десять лет жил один, и быт старался не запускать.

— Молодцом, малец, порядок блюдешь, — одобрил Никифор.

— Я до фельдшера сбегаю, шаль отнесу, — сообщил ему.

— А где твоя шубейка? Так и не подпускает пес? — и хозяин дома вытянул замотанный зеленой тряпкой палец. — Тяпнул от души, паршивец. Хорошая зверюга вырастет, — он посмотрел на дочку, улыбнулся и совсем по-другому, ласково, попросил:

— Доченька, найди мальцу Климкин старый зипун. Что ж он голытьбой будет по морозу бегать? А шубейку его заштопай. Ты, Федька, как к фершалке пойдешь, так кинь шубейку на забор, не хватало еще, чтобы Настасью твой щен покусал.

— Хорошо, Никифор Нилыч, — ответил ему и, взяв предложенный Настей зипун, натянул его на себя.

— Большеват, но ничего, рукава подвернешь, подпояшешься, и будешь гонять, — одобрил Никифор.

Я достал из-под печи сапоги, натянул их и быстро поблагодарив хозяев, выскочил за дверь.

У будки присел, вытащил из-под соломы бумаги. Свернул вчетверо, сунул в карман штанов. Шубейку тоже достал, стряхнул с нее сор и кинул на забор.

До земской больницы бежал быстро, отмечая, что так и тянет пуститься вприпрыжку. Пару раз с разбега проехал на ногах под горку по укатанной местами в лед дороге. Отметил, что перестал опасаться резких движений, что не болят суставы. Все-таки молодость — это здорово.

Наталья Николаевна попалась мне навстречу неподалеку от дома старшего сына Никифора — Акимки.

— Федя, ты куда лыжи навострил? — спросила она.

— Здравствуйте, Наталья Николаевна, а я к вам. Шаль вот хочу отдать. Спасибо, не дали вчера замерзнуть, — и улыбнулся.

— Какая улыбка… Ох, и красавцем вырастешь! — она рассмеялась, взъерошила мне волосы. — А что, шапку-то хозяева не дали? Уши не отморозишь?

— Да мне и так нормально, — ответил ей, подумав, что действительно мне нормально, и холода почти не чувствую.

— Ладно, беги, двери открыты. Зайди на мою половину, положи там где-нибудь, — она перехватила в другую руку фельдшерский чемоданчик. — Я к Акиму, ребенка проведать. А ты обязательно дождись меня, я недолго. Осмотрю тебя, вчера мельком глянула, не до того было, сам понимаешь — тяжелая больная. Да, и там Нюра сейчас придет, если хочешь — попроси, чаем тебя напоит.

— А та барышня, которую со мной нашли, она как? — задал вопрос и понял, что ответа жду с нетерпением и боюсь услышать, что женщина умерла.

— Плоха, но жить будет, — ответила фельдшер. — Беги давай!

— Хорошо, Натальниколавна, — ответил ей и усмехнулся — прям, как Нюра соединил имя-отчество.

Добежав до больницы, на крыльце смел веником снег с обуви. Через вторые сени зашел сразу на жилую половину. Вытер ноги, прошел в комнату и положил шаль на комод. Пока раздумывал, ждать возвращения фельдшера или нет, на больничной половине хлопнула дверь.

Раздался звук тяжелых шагов. Я подумал, что Нюра пришла. Она женщина крупная, ступает тяжело, как вчера заметил. Судя по шагам, направилась сразу к больной.

Я взобрался на высокий табурет, отметив, что ноги не достают до пола и уставился на противоположную стену, на календарь. Сегодня десятое марта. Скоро весна, снег начнет таять, подуют теплые ветры с юга…

Загремело в сенях жилой половины, кто-то споткнулся. Наталья Николаевна вернулась? Нет, опять Нюра. Она громко чертыхнулась и воскликнула:

— Прости Господи, согрешишь с этим ведром!

На больничной половине тут же послышался звук быстрых шагов. Негромкий стук двери был почти не слышен в том шуме, который подняла в сенях с этой стороны помощница фельдшера.

Наконец, «отругав» ведро, собственную неуклюжесть и забывчивость, Нюра ввалилась на жилую половину.

— А, Федор, — улыбнулась она, разматывая шаль. — Давно тут сидишь? А где Натальниколавна?

— К Акиму ушла, ребенка проведать, — ответил ей. — А как там та женщина, которую со мной нашли?

— Ой, плоха еще. Нальниколавна у нас мертвого на ноги поставит, но вчера уж думали что все, представится бедная — ничего не могла сделать, — тараторила она.

Помощница фельдшера была порывистой. Быстрой в движениях. Она говорила и тут же попутно опрокидывала вещи и сразу ставила на свои места, мимоходом протерла стол, достала из комода косынку с красным крестом, тут же к зеркалу — повязала, улыбнулась своему отражению. И все это сделала буквально за минуту. У меня зарябило в глазах от ее перемещений по комнате. Не смотря на габариты, Нюра была удивительно подвижна. Я хотел рассказать о том, что кто-то был в больнице, но не мог вставить и слова.

— Наша фершалка кое-как барышню с того свету вытащила, — делилась новостями Нюра. — Поди всю ноченьку от нее не отходила. Меня уж по темноте домой выгнала, сказала, что б выспалась. А как высплюсь, так чтоб ее менять бежала. Прям пулей. Вот я пулей и примчалась. А если Натальниколавна больную одну оставила, так значит, на поправку дело пошло. А ты-то свою попутчицу не проведывал? — вопросы сыпались один за другим. Ответов Нюра, как я понял, не ждала.

— А как звать-то тебя, не вспомнил? Нет? Так это бывает, Натальниколавна говорит, от потрясения. А барышня всю ночь тебя в бреду звала. Только как-то чудно, не по-нашенски, Торедор… Теродор… — она запнулась.

— Теодор? — помог ей справиться с трудным словом.

— Вот да, точно так! — Нюра улыбнулась. — Пойдем, посмотрим, как она там, бедная барышня.

— Там сейчас кто-то приходил, — сообщил я, но Нюра уже унеслась из комнаты.

И тут же с больничной половины раздался истошный визг.

Опрокинув табурет, я упал, вскочил на ноги, метнулся следом. Пробежал мимо топчана, мимо высокого, под потолок, шкафа с инструментами, лекарствами в склянках, перевязочным материалом. Рывком отдернул белую простынь, закрывающую дверной проем и остолбенел: наполовину съехав в сторону, на лице женщины лежала подушка, под левой грудью торчала рукоять ножа, на белой рубахе больной расплылось кровавое пятно.

Рядом, выпучив в ужасе глаза, оглушительно визжала Нюра…