Федька Волчок

Глава 27

Волчок припал к краю карниза, шерсть дыбом, рычание угрожающее. Рядом нож, метательный. Едва успел схватить пса за ошейник, чтобы он не кинулся с карниза вниз, на дорогу.

По дороге катилось тело. Стукаясь о каменные борта колеи, подскакивая на камнях. Одежда обычная, старательская. С человека, который хотел бросить мне в спину нож, слетел головной убор, из-под него высыпались длинные, черные волосы. В какой-то момент волосы зажало меж камней, и тело женщины безвольно повисло метрах в десяти ниже. С карниза было видно только окровавленное лицо, разобрать, кто это, невозможно. Но дед узнал.

— Боголюбская, — сообщил он, положив руку мне на плечо. — Собаке — собачья смерть, — добавил тут же, сплюнув. — Прости Господи мя грешнага, — и перекрестился. — Все, Федор, давай выбираться отсюда. Темнять скоро будет.

— Надо бы помочь, вдруг жива? — я не мог отвести взгляда от пострадавшей. — Не-по людски как-то.

— Не по-людски нож в спину метать. Хорошо, пес твой опередил бросок, иначе мы бы с тобой не разговаривали сейчас. И хорошо, что я по ступеням поднялся, увидел Боголюбского раньше, чем тот успел выстрелить, — проворчал дед. — Митрофан, давай-ка спустить, проверь, вдруг правда жива?

Митроха быстро укрепил веревку меж камней и, как заправский альпинист, отталкиваясь ногами, преодолел расстояние до женщины. Приложил руку к грузи и крикнул:

— Мертвая, упокой Господи ее душу! Мертвее не бывает.

Он так же быстро вернулся назад, по знакомым ему одному уступам.

— Я тут каждый камень с закрытыми глазами помню, — сказал он, выбравшись на карниз. — Три раза здесь спускались, а потом выбирались.

— Ну коль так, то совесть наша чиста, грех на душу не взяли, — дед вздохнул и тут же переключился на мою персону:

— А стрельбой, Федор, ты займешься сразу, по приезду в Рождествено, — он потрепал меня по волосам и подтолкнул к ступеням. — Ну, пошли.

Подъем был крутым, но быстрым. Буквально полчаса — и мы возле камня, к которому в свое прошлое посещение рудника и падение в трещину, я выбрался из ущелья.

— Дальше дорогу знаете? — спросил он старателей.

— Тут спуск короткий есть, — ответил Митроха, но, тут же добавил:

— Но дядька Ефим с одной рукой не пройдет, там по веревке спускаться надо.

— Давайте не будем изобретать велосипед, — я устало вздохнул. — Волчок, домой! Ищи дорогу.

Достал из мешочка на поясе кусочек сала, дал псу. Он взмахнул хвостом, не по-собачьи снизу вверх, не закрутил им, а как палкой — из стороны в сторону. И побежал. Мы шли за ним, благо, пес умный, останавливался, через заросли не ломился. Будто понимал, что людям за ним не угнаться. Глубокие промоины обходил и потом снова брал нужное направление. Видимо, впечатлений у всех было слишком много, первое время шли молча. Лишь Ефим изредка постанывал. Митрофан старался держаться поближе к нему, чтобы подхватить, если упадет. Я шел первым, не упуская из вида Волчка. Рукавишников, не глядя на нас, двигался ровным, размеренным шагом. Он молчал, но не хмурился. Лицо старика было сосредоточенным, но в то же время каким-то просветленным, что ли? Эх, все-таки жалко мне камень, сейчас бы видел его ауру и понимал его состояние. Иногда дед шевелил губами, будто мысленно проговаривал что-то. Я немного переживал за него. Он, конечно, крепкий старик, у него характер стальной, ум тоже ясный, но все же слишком уж непривычно долго молчит. Да и недавний приступ в тоннеле добавил беспокойства.

— А я ведь лисапед видал, — вдруг вспомнив мои слова, сообщил всем Митроха. — В Барнауле когда по прошлому году был. Мы с дядькой тогда намыли хорошо, сдали, и на базар в базарный день отправились. Так там два приказчика на лисапедке как раз в аккурат и ехали. Да так ладно крутили ногами, прям как солдаты на плацу — нога в ногу, одновременно.

— А потом что? — спросил я, чтобы только не молчать, да и хотелось отвлечь деда от его мыслей. Он за весь спуск — а мы уже прошли половину пути — не произнес ни слова.

— А потом повернули да и скрылись за углом. Но так же они быстро ехали, так споро! Я дядьке и говорю, мол, давай, Евим Иваныч, купим лисапед, не конь же, корму не просит, не устает, сядем на него и — вжик! Куда надо — доехали. Хоть пять верст, хоть десять, а хоть и все сто!

— Дурень, — в голосе Ефима, не смотря на суровый тон, слышалась любовь к племяннику. — Хоть пять верст, хоть пятьдесят, а крутить-то ты своими ногами будешь. Ты видел, как люди смеялись? Это в городе привыкли, там и не такое увидишь, а все равно косились да посмеивались. А у нас, в нашей Потеряевке, представь, куда мы поедем? В Чарышское? Так там старики суровые, сведут к атаману, да еще плетюганов всыпят, чтоб не позорили.

— Жалко, — Митроха вздохнул. — А я прям с тех пор, как глаза закрою, так этот лисапед вижу. Так охота!

— Охота — она хуже неволи, — первый раз за всю дорогу подал голос дед. — Если живыми до рудничного поселка доберемся, я тебе в Потеряевку пришлю велосипед. А ты, Ефим, о чем мечтаешь?

— Живым дойти до дома. И под землю больше никогда не лезть. Еще о золоте мечтаю не думать.

— Так мечты исполнимые, — дед усмехнулся. — Кто тебе мешает, кроме тебя самого?

— Нутро у меня больное, — со вздохом ответил старатель. — Золотом больное. Не могу удержаться. Пробовал бросить, в земледельцы податься, а все не могу. Как глаза закрою, так блеск вижу. Вот прямо болеть начинаю, если дома останусь в сезон. А там порой намоешь песка, да еще пару самородков попадется, пусть даже с булавочную головку, а радость такая, будто меня Господь Бог поцеловал!

— Скоро солнце за горы зайдет, — напомнил я спутникам. — Если делать ночевку, то надо сейчас, пока хворосту наберем, костер разожжем. Да и на ужин хоть что-то сообразить надо.

Рукавишников достал из заплечного мешка факел, но поджигать не стал, света еще было достаточно. Он сомневался, стоит ли продолжать путь или остановиться на ночевку. С одной стороны идти в темноте по горам опасно, а с другой Ефим еле шел. Он и про свою страсть-то рассказывал, задыхаясь через слово.

Остановились перевести дыхание, и я во время рассказа Ефима, смотрел ему в лицо. Оно было таким же, какие я видел в свои редкие посещения залов игорных автоматов, у игроманов. Азарт игрока: а вдруг пофартит, а вдруг получится? И каждая выигранная копейка сразу же заслоняла собой все просаженные до выигрыша деньги, потерянное время, потраченные силы и здоровье. У Ефима то же самое. Промывать песок в ледяной воде ради нескольких десятков граммов золота — удовольствие сомнительное. Но главное здесь, скорее, надежда: а вдруг попадет самородок, да такой большой, что окупит сразу все. Но даже если он добудет самородок хоть в кулак, хоть в конскую голову, богатым все равно не станет. Такие как правило очень быстро спускают все, золото у них утекает сквозь пальцы, и только для того, чтобы снова почувствовать азарт…

Какое-то время шли молча. День выдался сложным — это если мягко сказать.

— Иван Васильевич, вы вот когда дела ведете, да сделки прибыльные заключаете, разве не то же мандраж чувствуете? — вдруг спросил Ефим.

— Ефим, если бы был азартным, или, как ты говоришь, мандражировал от сделок, я бы давно в трубу вылетел. В моих делах расчет точный, как у строителя. Чуть ошибку допустил, все здание завалится. Для меня, Ефимка, азарт — роскошь непозволительная, — и он расхохотался, громко, даже оглушительно, своим знаменитым басом.

Волчок тут же встал в стойку и зарычал, но смотрел он не на деда, а в сторону группы деревьев, темнеющих ниже по склону.

— Барин! — послышался крик.

— Иван Васильевич! — второй.

И тут же третий, очень узнаваемым голосом:

— Господин Рукавишников, отец родной, живы!

— Анисим⁈ — воскликнул Рукавишников. — Вот дотошный, и здесь меня нашел! Умереть не даст, в гробу разбудит!

И снова расхохотался — громоподбно, во всю мощь.

Из-за группы деревьев выбежал Анисим. Пробковый шлем сбился на бок, козырьки теперь торчали над ушами, делая его похожим на грустного слоника. Лицо его было грязным, видно, что размазывал слезы. Френч, видимо, снова будет штопать — один карман был оторван, пуговиц не хватало, некоторые болтались на нитках. Он добежал до нас, подскочил к моему деду и, продолжая прижимать к груди саквояж, уткнулся ему в грудь лицом.

— Отец родной… Иван Васильевич… господин Рукавишников… — запричитал он. — А я верил, верил, что вы живы! Кому ж я тогда пироги весь вечер пек⁈

Он раскрыл саквояж и, как фокусник из шляпы, выудил оттуда серебряное блюдо с пирогами. Одно неуловимое движение — и он держит его на весу перед нами, слегка склонившись в поклоне.

Тут даже удвиляться было некогда, пироги пахли мясом и рыбой.

— Анисим, куда, окоянный! — я узнал голос Григория. — Господин Рукавишников мне за тебя коня обещал!

— И корову, — счастливо улыбаясь, добавил Анисим. — я помню, помню…

Следом подошел Зверев, за ним еще несколько человек — казаки, старатели, рудничные рабочие.

— Домой. Домой, — с набитым ртом сказал Рукавишников и, махнув пирогом в сторону деревьев, из-за которых появились «спасатели», пошел первым.

Я скормил пирог Волчку, второй жевал сам. Всякое в жизни бывало, но этот пирог — мне, кстати, достался кусок с рыбой — показался самой вкусной едой на свете.

Когда уже подходили к рудничному поселку, дед слегка наклонился к о мне и прошептал:

— Ну что, внучек, проиграл рубль-то? Говорил же я, посуда у него в саквояже!

— Так ты, дед, разве не сам с собой спорил? — я сделал удивленное лицо и посмотрел на него наивным взглядом.

Он рассмеялся, обнял меня, так и шел рядом до самого поселка. Возле входа в старые штольни остановился. Горели костры, сновали люди, вытаскивая волокуши с камнями и щебнем.

— Что здесь? — спросил дед.

— Да вот пороха бы заложить, да побоялись, крепи обвалим, — сообщил Зверев. — Вот и раскапываем.

— Это с утра что ли? — дед нахмурился, но я видел по его глазам, что такая забота ему приятна.

гаркнул во все горло:

— Работы сворачивай, нашлись мы! — и повернувшись к Анисиму, распорядился:

— Всем водки и ужин за мой счет. Еще по два рубля выдай каждому, кто копал здесь.

Ответом был дружный гул голосов и стук лопат и кирок. Лишь Анисим пробурчал себе под нос:

— Расточительно, очень расточительно.

К дому подошли уже совсем по темноте. Банные процедуры отложили назавтра, смыв с себя большую грязь водой, которую натаскали от ручья. Я натянул свежую рубаху, порты, сапоги надевать не стал. Сгреб грязную одежду и хотел бросить в костер, но Анисим отобрал у меня ворох одежды, проворчав:

— Отстираю, заштопаю. Мало ли когда пригодится.

Я прошел в конторский дом. Сел на лавку, прислонился к стене и закрыл глаза. Рукавишников тихо переговаривался со Зверевым, обсуждали мое будущее.

— Иван Васильевич, вы же понимаете, что случись что, дай Бог вам здоровья, мое опекунство мало поможет Федору, — выговаривал Рукавишникову Дмитрий Иванович. — Барнаул все-таки город небольшой, провинциальный. И отсюда ничего для юноши я не смогу сделать. Ему учиться дальше надо, это в Томск ехать.

— Нет, хватит с меня Томска, — отрезал дед. — А так дело говоришь. Ему через месяц пятнадцать стукнет. По любым меркам зелен. А если умру я, так ему копейки не достанется. Мало того, что мать его не венчана, так она еще и не крещеная.

— Это как так? — удивился Зверев.

— Да вот так, — Рукавишников тяжело вздохнул. — Специально людей нанимал, здесь весь Алтай прошерстили. Не записана ни в каких церковно-приходских книгах. Записи, о том, что крещена она в православную веру, кто ее отец и мать, кто крестные — нет такой.

— Так может она, как все каменщики, записана в инородцы? — предположил Зверев.

Каменщики — так называли старообрядцев-беспоповцев, которые жили на территории, спорной между Российской и Китайской империями. Китайцы считали каменщиков своими поддаными и подати они платили китайскому богдыхану. Но по Чугучакскому договору спорные земли вместе с населением перешли к российской Империи. И тут снова юридический казус: население стало считаться почему-то китайским и записывалось в церквях и при переписи тысяча восемьсот шестьдесят третьего года как инородцы.

«Интересное предположение». — подумал я, почему-то вдруг вспомнив Джа-ламу.

— В двоеданцах Анна тоже не числится, проверяли, — вздохнул Рукавишников. — Уже всю голову сломал, не знаю. Что делать. Так-то признать — признал, завещание на него оформил, но ты же, Дмитрий Иванович, мою родню? Крючкотвор на крючкотворе. Да и положение у них серьезное. Один мой брат — Константин Васильевич — чего стоит. Все-таки московский городской голова, к самому Государю Императору вхож. Да и дети младшие просто так выгодный кусок не упустят. Эх, после того, как с Владимиром дров наломал, решив женить по своему выбору парня, так с остальными поостерегся. Когда дочка выбрала Набокова в мужья, даже спорить не стал. Владимир Дмитриевич показался мне со всех сторон хорошим человеком, жаль, не знал тогда, что он с масонами путается. А так он юрист, хороший юрист, профессор даже, и уж как лишить Федю наследства, точно найдет. У меня один выход остается, пока жив, ввести Федора во все дела, передать все связи — и коммерческие, и житейские. Ввести в общество, одним словом. И все имущество на него переписать.

— Как-то вы резко приняли решение, — поостерег его Зверев. — Не торопитесь? Сами-то с чем останетесь?

— С чем, спрашиваешь? — услышал скрип стула, стук падающей трости, которую Рукавишников в руки схватил, сразу, как вошел в конторский дом. — С тем, что сегодня открылось мне… — он помолчал. — Видел я Беловодье. Своими глазами видел страну желанную. И такой свет мне на душу пролился, такое умиротворение снизошло, что все сразу ясным стало. Что деньги, что имущество? Люди там скромно живут, но счастливые, как в раю. И греха у них нет. И души легкие… — Рукавишников замолчал, пару раз стукнул тростью о пол. — И так же мне больно стало, что за грехи наши живем здесь, как волки, грыземся за каждую копейку… Знаешь, не Федор бы, так и вовсе в скит ушел…

— Рановато, Иван Васильевич, — я услышал в голосе Зверева усмешку, видно «уход в скит» был частой темой их разговоров. — Как вы правильно заметили, если бы не Федор.

— Вот и не знаю. Как решить вопрос. Федька, спишь? — окликнул меня Рукавишников.

— Нет, не сплю. Внимательно слушаю, — ответил ему. — Все-таки моя судьба решается.

— Так глаза открой, посмотри мне в лицо, да скажи, что сам думаешь? — произнес дед же сердясь.

Я встал, сел к столу напротив деда и, посмотрев ему в лицо, прямо сказал:

— Про усыновление не думали?..

По его лицу было видно, что нет. Пожалуй, мне удалось заставить деда задуматься. Ответил он не сразу, но когда начал говорить, складки на его лбу расправились, брови разъехались от переносицы в стороны, лицо расслабилось.

— А ведь дело говоришь, — наконец, решил он. — Сыном мне будешь. У меня есть люди в Святейшем Синоде. Занесут, кому нужно, и какое нужно решение сделают. Только времени все это потребует, там быстро дела не делаются. Но достижимо, достижимо… Сам-то как, не против?

«Куда мне с подводной лодки, которая затонула?», — подумал я. Вслух сказал по-другому:

— Другого выхода не вижу. И другой родни тоже…

Вошел Анисим. Буквально несколько движений — на столе белоснежная скатерть. Интересно, сколько их у него в запасе? Следом на столе появились блюда с бужениной, балыком, овощной нарезкой.

— Закуска сегодня простая, походная, — сообщил он и удалился.

— Врет ведь, — усмехнулся Рукавишников. — Сейчас он принесет какой-нибудь десерт, тоже походный. Или еще что похлеще.

Но дед ошибся. Анисим принес большой чайник чая, кружки, миску с медом и со скорбным лицом сообщил:

— Я удаляюсь выполнять ваше распоряжение.

— Это какое? — нахмурился дед.

— покупать водку всем и каждому, кто окажется в рудничном поселке. И смотреть, чтобы по два раза не подходили за выпивкой.

И удалился. Спина его была ровной, прямой, будто кол проглотил.

— Обиделся, — констатировал дед. — Еще бы знать, на что? Но, Федор, ты Анисима держись. Не смотри на его кухарские чудачества, так-то он человек знающий. На денежные дела у него чутье. Да и хозяйство мое все на нем, все до последней щепки на память знает. Ночью разбуди, не проснется еще, а уже расскажет, сколько домов у меня во владении, во сколько обходится содержание, и сколько человек на меня работают. Налоги все считает до копейки, и экономит так, что комар носа не подточит. В Санкт-Питербурге ему готовкой занимать особо некогда, вот только когда куда в поездку отправляемся, позволяет своей душе порадоваться.

За разговорами незаметно опустошили тарелки. Чай выпили быстро и Зверев, зевнув, попрощался.

— Федя, может ты тоже со мной к казакам в избу пойдешь? — предложил он. — Не выспишься ведь.

— Это почему? — удивился Рукавишников.

— Да храпите вы, Иван Васильевич так, будто кто медведя в берлоге душит.

— Поклеп натуральный! — возмутился дед. — Сплю как человек с чистой совестью!

— Да ладно вам, спорить из-за пустяка, — я встал. Собрал со стола посуду, вынес, поставил в таз в сенях.

Вернувшись, продолжил:

— Сегодня так устал, что мне хоть пушки над ухом пали, не услышу. Спать буду без задних ног.

Но, как говорится, хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах.