Федька Волчок

Глава 28

Приснилось, что я в берлоге медведя, там же Рукавишников. Он бы медведя душит, а тот рычит и пытается вырваться. Проснулся. Храп Рукавишникова действительно был таким, что куда медведь попал. Надо было послушать Зверева и лечь спать в его избе.

Встал, стащил с печи одеяло, вышел на крыльцо. Звезды — с ладонь. Небо чистое, ясное, ночное.

Волчок лениво мотнул хвостом и продолжил спать. Я сел на ступеньку, завернулся в одеяло и смотрел на звезды. Душа рвалась туда, к ним, в неизведанное.

Хотя… за неизведанным к звездам лететь не надо. Вспомнить хотя бы вчерашний день. Что это было? Предположений можно строить много, но ответ все равно будет лежать где-то за пределами человеческого понимания, и в то же время, совсем рядом. Я в этом просто уверен.

Подошел Анисим, сел рядом.

— Молодой барин, я тут одежду вашу стирать собрался, — тихо сказал он.

— А смысл? — я пожал плечами. — Там рванье такое, что выбросить проще. Вчера как-то про чистоту и аккуратность вспомнить некогда было.

— Ну не скажите, старое не беречь — нового не иметь, — назидательно произнес он. — Только вот карманы, уж простите меня великодушно, проверил перед стиркой, — сообщил он извиняющимся тоном. — И вот что обнаружил.

Приказчик протянул мне цепочку. На ней, зацепившись за застежку, покачивался колокольчик, который Джа-лама подарил мне во сне, но, как оказалось потом, наяву.

И Анисим, держа в руках ворох одежды, направился к ручью. Вот человек, ни днем ни ночью без дела не сидит! Хотя, какая ночь? Скоро рассветет. В поселке уже кое-где слышится лай собак, голоса. В одном из домиков рабочих рудника слышатся громкие разговоры и смех — видно, не допили еще вчерашнюю призовую водку.

Я держал цепочку на весу. Медальона на ней не было, его осколки остались лежать там, на козырьке перед выходом из недр горы, но вот колокольчик уцелел. Невесомый, почти неощутимый, он тихо звенел на ветру. И его звук, тонкий и долгий, складывался в мантру: «Ом мани падме хум»…

Почему-то вспомнился Джа-лама.

Что я вообще знаю об этом персонаже? О нем я читал в прошлой жизни. Сначала в каких-то достаточно бульварных изданиях. Потом мне попалась упоминание о нем у Леонида Юзефовича. То, что голова Джа-ламы была обнаружена в конце перестройки в Кунст-камере, в Эрмитаже, в Ленинграде, я узнал из небольшой заметки тоже в одном из бульварных изданий. Но, как ни странно, заметка эта наделала много шума, и даже директор Эрмитажа — на тот момент эту должность занимал Борис Пиотровский — сказал что-то невразумительное, мол, да, по межправительственному соглашению между Монголией и Советским Союзом, ряд предметов культа, являющихся национальным достоянием монгольского народа, были переданы монгольской стороне. На прямой вопрос корреспондента: «Была ли среди переданных предметов культа голова Джа-ламы?», — почтенный академик заявил, что мол, у нас нет никаких голов. Дальше говорил очень обтекаемо: «Предметы культа были разные, в том числе и изготовленные из человеческих костей»…

Как Джа-ламу связали с экспедицией Рерихов, Яковом Блюмкиным, бароном Унгерном и партизанами Кайгородова, я так и не понял. Информации об этом в исторических источниках не нашел.

Когда был в командировке в Западной Монголии, в районе Ховда мне показали место, где Джа-лама был схвачен цыриками. Там же рассказали, что он был обезглавлен, как рассказывали монголы, «Урус-шайтаном». Кем был этот «Урус-шайтан», выяснить не удалось. Коллеги, посмеиваясь, говорили, что есть некий заброшенный буддистский храм, который ищут еще со времен монгольской революции двадцатого года. Причем поиски велись исключительно советскими «специалистами», скажем так, из органов. Так же сообщили, что монголы любыми путями и очень старательно уводили наших от любых разговоров о Джа-ламе, который здесь был кем-то вроде святого, и о монастыре, который здесь чтут как место большой силы.

Но самое интересный рассказ я услышал от старого геолога, много лет жившего в районе Ховда. С его слов, в районе пятидесятых годов двадцатого века по личному указанию и под личным контролем Молотова из Западной Монголии выслали в СССР всех русских. В том числе и моего знакомого. А суть его рассказа заключалась в том, что по прибытии в Советский Союз, все попали на допросы в КГБ, где их очень дотошно «расспрашивали» именно о Джа-ламе. Но толком никто ничего не мог рассказать, и в чем причина такого интереса чекистов к этому буддистскому монаху, старый геолог тоже не знал.

Пожалуй, все. Позже я прочел о нем в книге Рериха, но как-то и описан Джа-лама был вскользь, и мне уже было не в новинку. Интерес мой к этой истории был примерно таким же, как к историям об Атлантиде, или к сказкам об Олгой-Хорхое, знаменитом монгольском электрическом червяке, который живет в пустынях Монголии…

Но сказки вряд ли вырастают на пустом месте. Что мы вообще знаем о нашем мире? Вчера я отчетливо понял, что ничтожно мало.

Так, размышляя, досидел до рассвета. С первыми лучами солнца с ручья вернулся приказчик. Анисим, закончив стирку, развесил бельё на небольшом заборчике.

— Ну и зачем вы штопали и стирали? Сейчас в Барнаул ехать, неужели мокрое с собой возьмете? — спросил у него.

— С собой брать точно не буду, зачем? Высохнет, люди добрые разберут, кому что надо, — ответил он. — А вещи должны быть чистыми, что ж мы, свою грязь добрым людям раздавать будем?

«Он прав, но чудной все-таки человек», — подумал я, но вслух ничего не сказал.

Пробежался до ручья, с удовольствием поплескался, тут же назад.

— Федор, хорошо спал? — этим вопросом меня встретил дед.

Зверев прыснул в кулак.

Они уже сидели за столом, завтракали. Я наскоро перекусил с ними.

В Барнаул выехали сразу, как закончили есть. До Чарышского нас сопровождали казаки. Григорий сиял, как начищенный пятак. Он получил от Рукавишникова премию — стоимость коня и коровы. Сильно нужен деду Анисим, раз он так о нем печется.

Но вдруг понял, что при всем его богатстве, у Рукавишникова на самом деле нет ни одного близкого человека. Слишком много в его жизни выгоды и сделок, слишком много материальных интересов у его родни. Пожалуй, Анисим — единственный человек, которому старик дорог просто так, просто из душевной щедрости и теплоты.

Рукавишников и Зверев обсуждали текущие вопросы, но я их не слушал. Смотрел на горы. Они удалялись по мере нашего продвижения вперед, становились все меньше, пока не пропали совсем. Я точно знал, что еще вернусь сюда, на Потеряевский рудник и обязательно разгадаю его загадку. И долину отвалов, чем бы она не являлась на самом деле, обязательно пересеку. И вход в скалах на той стороне долины, возможно, не так уж недостижим. Просто подготовиться к экспедиции на Потеряевский рудник нужно будет совсем по-другому, и обязательно взять с собой Митроху…

— Федя, а ты что сегодня всё больше молчишь? — голос деда выдернул из раздумий. — О чем думаешь?

— О велосипеде, — ответил я. — Надо Митрохе велосипед купить, обещали.

— В Барнауле где его купишь? Его же из Парижа надо заказывать. Хотя… у господ Смирновых в пассаже может и есть что для особых покупателей. Заглянем сегодня. До парохода успеем. Дмитрий Иванович, проследишь, чтобы доставили парню? — Рукавишников вопросительно посмотрел на Зверева, тот кивнул.

Дела в городе закончили быстро. Я заглянул к Звереву, с его разрешения забрал бумаги Ядринцева, достал из-под подушки старый дневник. Вышел во двор. Сейчас на заимке трудились еще несколько женщин, кроме тех двух, что были в мой первый приезд. Одни пели песни, чем-то занимаясь в теплицах, другие сновали по двору — кто с хворостом в руках, кто с ведрами с водой для полива. Тут же вертелся Макарка. Он был чисто одет и, как мне показалось, немного прибавил в весе.

— Мария Федоровна, спасибо вам за все! — поблагодарил супругу Зверева.

Она вдруг порывисто прижала меня к себе, погладила по голове, как маленького, и прошептала:

— Феденька, ты, главное, человеком вырасти!

Вот так дела! И что ей ответить на это?

— Не переживайте, Мария Федоровна, вырасту обязательно, — ответил ей, улыбнувшись и. Переключив внимание на Феню, помахал ей рукой:

— Феня, прощайте!

— Да что уж прощайте, — проворчала помощница Марии Федоровны, сунув мне пирожок, — до свидания! И вы тоже нас лихом не поминайте, — и тут же, переключившись на работниц, закричала:

— Ну куда прешь? Куда прешь-та⁈ Это в первую теплицу тащи!

И подобрав юбку, кинулась в сторону огородов.

До Барнаула ехал молча, жевал пирожок, кстати, вкусный, с земляникой.

Больше дел у меня и не было.

Почему-то вспомнил о Насте. Вот с ней бы я попрощался, но и далеко, да и просватали ее, вряд ли родители и жених обрадуются приезду гостя.

В пассаже у Смирновых велосипед нашелся. Не сразу, но нашелся. Причем выкатил его со складов сам господин Смирнов, купец первой гильдии. Приказчики, увидев хозяина, забегали, засуетились с двойным усердием.

— Внучку покупаете, иван Васильевич? — поинтересовался владелец пассажа, человек дородный, основательный, с окладистой купеческой бородой, лопатой лежавшей на груди. — Надо, надо приобщать к технике, двадцатый век настает, а двадцатый век — век мотора будет. Это девятнадцатый век был веком пара, а двадцатый — ого-го, как покажет!

— Не внучку это, в Потеряевку надо будет отправить, некоему Митрофану, племяннику Ефима, — сообщил дед. — Пообещал парню подарок сделать, помог он нам очень.

— Слышал я о ваших приключениях, как же, как же, — купец погладил бороду. — Вот только господину Болдыреву доложили, что вас в руднике насмерть завалило. Хорошо, телеграфировать не успел господин губернатор в Санкт-Петербург.

— Надо же, и откуда такие вести? — Иван Ильич нахмурился.

— Да некий человек с рудника приехал, бумагу привез господину губернатору, — сообщил купец.

— Вон оно как, — задумчиво пробормотал дед и быстро попрощался с купцом.

Тот клялся и божился, что найдут Митрофана в Потеряевке и доставят нашу покупку прямо до дома.

— Передам самолично, в руки ему вручу, — повторял купец первой гильдии, провожая нас с дедом до выхода.

Речной вокзал находился на улице Томской и совсем не был похож на то светлое здание, что я помнил по своей прежней жизни. Хотя, сейчас речной вокзал тоже был большим, двухэтажным, с дебаркадером.

Вокруг толпился народ в ожидании парохода. С одной стороны люд попроще, да и вовсе беднота. Тут же сложены тюки, другой груз, предназначенный для отправки. Со стороны посадки господ стояли скамьи, столики, сновали официанты ресторана, что располагался в здании вокзала. На скамьях сидели дамы в светлых платьях, с зонтиками, рядом солидные, богато одетые господа, с золотыми цепочками карманных часов на животе.

Пароход «Горный Инженеръ Воронцовъ» впечатлил размерами. С конца девяностых — начала нулевых, насколько помню, по Оби ходили только речные трамвайчики, большие речные перевозки вдруг стали экономически не выгодными.

— Куда прешь с собакой поганой? — остановил меня помощник капитана — здоровый, с окладистой бородой, он преградил мне дорогу. — Не положено в первом классе с животиной! — и тут же, с поклоном, обратился к кому-то за нашей спиной:

— Не ожидали вас сегодня увидеть, Евдокия Ивановна!

— Степан Константинович, пропустите собаку. Вы разве не видите, что пес принадлежит моим особым гостям? — произнесли за нашими спинами властно, с металлической ноткой.

— Прошу прощения, проходите, пожалуйста! — помощник капитана тут же стал очень любезным и услужливым.

Мы сделали два шага, взошли на борт. Дед остановился, развернулся и подал руку седовласой женщине в черном платье с глухим воротом. Лицо ее было волевым и жестким, тонкие губы сжаты ниткой, волосы собраны в небольшую гульку на затылке — волосок к волоску. Из украшений только цепь сложного плетения на груди.

— Благодарю вас, госпожа Мельникова, — Рукавишников склонился над ее рукой. — Смотрю дело вашего покойного супруга не только подхватили, но и приумножили? И все сами, сами бдите?

— Ну как, сын, Александр помогает, — ответила хозяйка пароходной компании. — Но вот за речниками всегда глаз да глаз нужен. Тем более, мы сейчас по-новому работаем.

— Интересно, интересно, — Рукавишников взял ее под руку. — Слышал о ваших нововведениях. И встретиться с вами хотел, а вы вот сами меня встретили.

— Да я тоже наслышана о вашей Одиссее в горах, — Мельникова быстро глянула снизу вверх на Ивана Васильевича.

— Вот воистину, Барнаул — большая деревня! И когда-только успели так слухи-то распространиться? — удивился Рукавишников, но как-то делано, поскольку уже слышал эту новость от купца Смирнова.

— Да тоже смущена, поскольку уверенно заявляли о вашей смерти в руднике, — ответила Евдокия Ивановна. — Но, не буду удерживать ваше внимание, устраивайтесь, а потом приходите в салон, поговорим, дорога предстоит долгая.

Анисим руководил погрузкой багажа, а мы с Рукавишниковым поднялись на борт. В каюте первого класса вполне комфортно, я кинул вещи в шкаф, туда же забросил сумку с книгами и дневником Ядринцева. Бросил свой пиджак на стул, и вышел на воздух. Присоединился к деду, стоящему возле борта.

— Смотри-ка, джунгары приехали, — дед кивнул на группу людей, спускавшихся с берега к причалу. — Целая делегация. На реку поди пришли посмотреть, где им там в Монголии такую огромную реку взять? Да и пароход для них — чудо из чудес.

— Откуда их столько? — удивился я, разглядывая монголов.

Одеты в яркие запашные халаты-дэли, в своих национальных шапках. Впереди группы двое князей в парчовых халатах, в сапогах с острыми, загнутыми вверх носками. Остальные держались от них на почтительном расстоянии, и только два здоровяка, под два метра ростом, не отступали ни на шаг, грозно глядя на людй с высоты своего роста.

Монголы глазели на корабль, а народ вокруг глазел на них.

— Я слышал, что из Кобдо должна делегация приехать, на встречу с губернатором Томской губернии Ломачевским Асинкрит Асинкритовичем. Он мне еще два месяца назад рассказывал, что ждет их с визитом. А вопросов для встречи поставлено два. Первый и главный — ну для нашего губернатора, конечно — это торговля. А для монголов вопрос поддержки их движения ребром стоит. Хотят от китайцев освободиться, снова независимыми стать. Мне это все придется Государю Императору докладывать. Что уж решат — не знаю. В Санкт-Петербурге нацелились на Маньчжурию, и одновременно ввязываться в войну в Джунгарии не с руки будет. Да ладно, не нам решать. Хотя если туда англичане влезут, то проблем-то куда поболе будет…

Он говорил, а я не сводил глаз с делегации монголов. Особняком от группы в ярких халатах стоял невысокий буддийский монах в оранжевом одеянии. Он смотрел прямо на меня, не отводя взгляда. И я, как загипнотизированный, тоже не мог отвести взгляд от его лица.

Загудел пароходный гудок. Тут монах улыбнулся и сделал жест: сложил пальцы и поводил кистью, как будто звонил в колокольчик.

Толпа на пристани задвигалась, пароход плавно отошел от дебаркадера. Я поискал взглядом фигуру в оранжевом и не сразу нашел. Он все так же смотрел на меня.

Мы с ним еще встретимся, и очень близко. В том, что это Джа-лама, я не сомневался. Даже больше, почему-то был убежден в этом. И встретимся мы не сейчас, а когда я буду готов к серьезному походу на Потеряевский рудник.

Прогудел пароходный гудок. Губы монаха зашевелились. Слов я, естественно, разобрать не мог, но почему-то понял:

— Ключик, ключик, вот замочек… — юродствовал монах.