Федька Волчок

Глава 5

Оттолкнув меня, в комнату ворвалась Наталья Николаевна. Она быстро оценила обстановку, шагнула к Нюре и влепила ей пощечину.

— Прекрати истерику! — спокойно сказала своей помощнице.

Нюра ойкнула и умолкла. Она перекрестилась, залилась слезами, но визжать перестала.

Наталья Николаевна подняла руку черноволосой женщины, нащупала пульс и тут же разжала пальцы. Рука убитой безвольно упала на постель.

— Федя, бегом за урядником, — приказала мне.

Я тут же бросился выполнять поручение.

Бежал до съезжей избы и молился, чтобы Платон Иванович был на месте. Мне повезло, урядник стоял на крыльце. Рядом с ним высокий, почти на голову выше низкорослого Платона Ивановича, человек в двубортной жандармской шинели светло-синего цвета. На голове шапка с кокардой, на боку черная кобура с револьвером системы «Смит и Вессон».

Я услышал обрывок разговора:

— … случаи злодейств на Беловском тракте. Ловим шайку Васьки Рваного. Рваный — это и фамилия настоящая, и прозвище, отмечу, очень точное, ему подходит, — голос у жандарма был громкий, зычный, его издалека слышно. — Команда жандармская в Гурьевске задержалась, а я прослышал, что и у вас тут озоруют, ну и выдвинулся вперед. Может, твои охотники, Платон, и поймают кого. А так-то от самого Томска по следу идем. Хотя у меня вопрос другой, я с ними только попутно. Мн поручено догнать и сопроводить до Барнаула даму одну, с барчуком едет. Мальчишка мелкий, но по возрасту тринадцать весен уже минуло.

— Платон Иваныч! — просипел я, задыхаясь после быстрого бега. — Платон Иваныч, там в больнице убийство.

Урядник изменился в лице:

— Наташа? — побелев, выдохнул он едва слышно.

— Нет. Нальниколавна в порядке, — поспешил успокоить его. — Там ту, которая со мной ехала, убили. Натальниколавна сказала вас позвать…

Но урядник не дослушал, он уже бежал к земской больнице.

Жандармский поручик спокойно спустился с крыльца, не торопясь, направился за Платоном Ивановичем. На меня сначала не обратил особого внимания, только скользнул по моему деревенскому «прикиду» безразличным взглядом. Но потом посмотрел мне в лицо и споткнулся. Вокруг его головы собралась чернота. Печаль? Нет, печаль мягче, тут скорее злоба.

Снова вижу цвет чувств, видимо, на бегу медальон под одеждой перевернулся камнем вверх.

Жандарм бросил на меня еще один взгляд, такой, каким смотрят на жертву сквозь прицел, но ничего не сказав, быстро зашагал за урядником.

Видимо, решил, что я никуда не денусь. Он явно знал мальчика, которого теперь в этом времени заменяю я — стреляный воробей, проживший длинную жизнь.

Я сильно отстал, дыхания не хватало. Подумал, что пацан мог быть кем угодно, но спортсменом он точно не был. Не удивлюсь, если мамки-няньки-гувернантки с него сдували пылинки.

Я не ошибся в своем предположении. Когда вошел в больницу, жандарм рассказывал об убитой:

— … гувернантка Федора Рукавишникова, мадемуазель Луиза Померло…

— Да уж всем понятно, что мадемуазель «померло», — перебил его урядник.

— Да нет, не то… Фамилия у нее такая — Померло, французская, — жандармский поручик развел руками. — Сам подивился такому прозванию, когда начальник Томского жандармского управления поручил нагнать ее и сопроводить.

Я держался за белую занавеску на дверях, но в комнату не входил. Мужчины стояли ко мне спиной, и я видел синий отсвет сочувствия над головой Платона Ивановича и красный, полыхающий вихрь вокруг жандарма. Теперь я не сомневался в том, что этот человек кто угодно, но не представитель власти.

— Фамилия несчастливая, — вздохнул урядник. — Жалко девицу. Что ее в Барнаул понесло, тем более, с фельдъегерем?

— А она сына покойного Владимира Рукавишникова, сироту, к опекуну сопровождала, ответил жандарм.

— Это что получается, Ивана Васильевича внучок? — в голосе урядника появилось удивленное почтение.

— Получается, что так. Сам-то Иван Васильевич внука на дух ни разу не видел и на руки не брал. Незаконнорожденный потому что. Он и сына за то в Томск сослал, что сошелся с девицей против его воли и жил во грехе. И девица престранная была… А сам Рукавишников, Иван Васильевич-то, старой веры придерживался…

— То-то я смотрю, Федька Волчок двумя перстами крестится, — заметил Урядник.

— А почему Волчок? — удивился в свою очередь жандарм.

— Да память ему отшибло, как напали на них, имени своего вспомнить не может, — ответил Платон Иванович. — Мы его так и прозвали, — и уточнил:

— Мальчик с этой… Померло, прости Господи… один ехал? Других детей с ними не было?

— Никак нет! Только гувернантка и мальчишка. Да он приметный. Мелкий для своих годов, и на плече пятно родимое, как у всех Рукавишниковых, не перепутать. Уж тринадцать годов парню стукнуло. Дед только деньги давал на содержание, и все. А тут к себе затребовал вдруг. Хотел перед смертью внука увидеть, признать его. Да не дождался — помер, — он снял шапку, перекрестился, но его скорбная мина была подернута красной дымкой: опять врет, никто не умирал, и он буквально на ходу придумал это.

— Да неужто Иван Васильевич преставился? — урядник всплеснул руками. — Вот уж не знал! Хороший человек был, столько добра сделал.

— В Рождествено и в Питере тоже всем миром скорбят, — жандарм попытался выжать слезу, но у него не получилось — взгляд был не скорбным, а рассеянным, отстраненным, будто он мысленно старался решить для себя какой-то сложный вопрос. Но разговора не прекращал, не смотря на раздумья.

— А как помер, — продолжил он, — так выяснилось, что по завещанию все этому внучку-то и отходит. Ну родственники — там сын еще и дочь у Ивана Васильевича, затребовали паренька в Санкт-Петербург, ан нет — оказалось, что старый Рукавишников ему опекуна назначил. Здесь, на Алтае. И главное, опекуну этому распоряжение самыми богатыми рудниками и приисками отдал.

— Неужели и Ленское золото отдал? — удивился Платон Иванович.

— И его тоже завещал, — вновь соврал жандарм.

— Так там же акционерное общество, — я не удержался от замечания. — Какое тут завещание на общую собственность? Только что свои акции передаст, и то все очень сложно. Там и англичане участие имеют. А контрольный пакет у евреев — если не ошибаюсь, у господина Гинтцбурга. Что-то вы путаете, господин жандармский поручик.

— А ты откуда знаешь? Не уж-то память возвернулась? — удивился урядник, поворачиваясь ко мне.

— Или, может, рассказал кто? — с фальшивой лаской в голосе уточнил жандарм.

Я пожал плечами, на вопросы отвечать не стал.

— С курьерской почтой копия завещательного распоряжения должна была быть, — продолжил «мутный» жандарм, — а еще Берг-Привилегия на разработку рудника в кабинетских землях… их в бумагах, что нашли на месте убийства фельдъегеря, случаем не оказалось? — он даже затаил дыхание, в ожидании ответа.

И завещательное распоряжение, и Берг-Привилегия лежали у меня в кармане, свернутые вчетверо, но говорить об этом первому встречному не стал. Не нравился мне этот хлыщ, слишком уж лощеная физиономия у него, слишком ухоженные руки, слишком хорошие манеры. Лицо как у девицы, не обветрено, и за его бородкой, эдакой аккуратной эспаньолкой, явно не денщик следит.

— Нет. Я бумаги не разбирал, не по чину мне, — Платон Иванович подозрительно прищурился. — А вы, господин поручик, откуда столько знаете?

— О том вам знать тоже не по чину, не положено, — жандармский поручик нахмурился, но Платон Иванович не из пугливых.

— Дождемся следователя из Барнаула, телеграмму еще вчера отправили. Разберутся, — сказал он.

— Верно заметили, Платон Иванович, тут без следствия никак, — жандарм умолк и после паузы задумчиво добавил:

— Хотелось бы мне знать, что там за рудник такой на кабинетских землях, что за него глотки зубами рвут… — произнес задумчиво. — Но вот не знаю того, не буду врать, — тут же сказал другим тоном, а я смотрел на красный ореол вокруг его головы — жандарм опять соврал. — А лично меня-то следом отправил господин Гаттенберг Александр Николаевич. Ругался шибко, что без надежной охраны гувернантка с наследником поехали.

— Правильно ругался, — урядник внимательно посмотрел на меня.

— Федор, ты здесь был, когда мадемуазель Луизу убили. Рассказывай, что видел?

— Ничего, Платон Иванович, не видел, — ответил ему. — Наталья Николаевна велела ее подождать, сказала, что Нюра вот-вот подойти должна. Я и ждал на ее половине. Потом Нюра пришла и завизжала. Потом Наталья Николаевна велела за вами бежать. Я и побежал.

Я обязательно расскажу Платону Ивановичу и о том, что слышал, и о своих подозрениях, но при этом типе счел за лучшее промолчать. «Жандарм» слишком вовремя оказался на месте убийства. И слишком уж информирован для простого жандармского поручика.

— Иди к женщинам, нечего тут ребенку делать, — урядник подтолкнул меня к выходу. Я сделал шаг, встав за занавеской. — Видно Нюра когда пришла, спугнула убийцу, — произнес он, повернувшись ко мне спиной.

Здесь я с Платоном Ивановичем был согласен. Видимо, первоначально преступник хотел задушить гувернантку, но Нюра, подняв в сенях шум, спугнула его. И действовать пришлось быстро, нож в сердце — и назад. Почти бегом, как я слышал…

— Мальца-то с собой заберу, — вдруг невпопад объявил жандарм. — За ним же и послан.

И снова полыхнуло красным вокруг его головы. Врет. Никто его не посылал за внуком Ивана Рукавишникова. То есть, за мной.

— Охотники по утру одного хитника схватили… — сообщил Платон Иванович.

— Так что ж вы мне сразу не сказали⁈ — воскликнул жандарм, вновь «укутываясь» черной дымкой.

— Не успел, — Платон Иванович пожал плечами. — Сходи глянь, ежели есть интерес. Он на съезжей, в кутузке под замком сидит. Кто знает, может, и есть твой Васька Рваный. Лицо у него в шрамах все, вроде подходит под описание.

— А вы куда, Платон Иванович? — поинтересовался «жандарм».

— Да поспрашиваю, может кто из деревенских что видел. Может, углядели, кто заходил в больницу.

Он быстро прошел через комнату, где фельдшер обычно проводила прием больных и вышел в сени.

Я тоже хотел уйти, но увидел, как поручик нагнулся к убитой гувернантке и, прежде чем накрыть ее простыней, тихо сказал:

— Прости, Луизка, но ты сама оплошала…

Я метнулся на жилую половину, где Наталья Николаевна все еще успокаивала плачущую Нюру. Она стояла у стола, капала в стакан капли, в комнате пахло валерьянкой. Нюра всхлипывая, причитала:

— Да штош творится-то? Да за штош ее такую молодую? — и подносила к мокрым глазам салфетку.

На меня они не обратили никакого внимания, я быстро прошмыгнул к двери.

Урядника уже не было видно, как он сказал, пошел по дворам, опрашивать жителей. А вот «жандарм» вышел на крыльцо через пару минут после меня и быстро зашагал к съезжей избе.

Я, стараясь не попасться ему на глаза, крался следом до самой съезжей избы. Подождал, пока он войдет, и через пару минут скользнул за ним в сени.

Кутузка, если так можно назвать пристройку к съезжей избе, представляла из себя большую комнату без окон, но с печкой, которую изредка протапливали. Дверь из нее выходила в общие сени, рядом, на большом гвозде, вбитом в стену, висел ключ от амбарного замка.

Когда я вошел, замок был открыт и валялся на полу, дверь прикрыта неплотно и разговор поручика с пойманным каторжанином мне хорошо слышен.

— Тебе за что деньги плачены были, ирод? Чтобы ни баба, ни мальчишка до Барнаула живыми не доехали. Гувернантка должна была сделать остановку в условленном месте, а вы из засады напасть. Тебе надо было только бумаги забрать, да бабу с мальцом придушить. Где бумаги? Где, каторжная твоя душа, спрашиваю?

— Так барин, ведь отряд-то у меня сплошь каторжане, — заныл, оправдываясь, хитник. — Они как бабу увидели, так всем скопом на нее кинулись. Пришлось крикнуть, что фельдъегерь в сумке золото перевозит. И у бабы в баулах драгоценности. Они бабу бросили, и за офицером кинулись, давай сумку рвать. Офицер стрелял, но Мишка Гвоздь его резать начал. А он тому в живот выстрелил. Так, обнявшись, в воду и свалились. А остальные скопом на сани, так и сани опрокинули, и давай узлы да баулы трепать. А баба с мальцом утекли. Я не стал ждать, пока поймут, что золота-то нет. Сдал потихоньку назад, и утек до зарослей. Прям в ельник. Чтоб меня со зла не порешили. Тут как на грех обоз движется — слышно было, как бичи щелкают, да окрики всякие. Ну похватали кто что, да деру. Я за бабой, добить хотел. Тут как на грех сани рядом остановились. Я-то хотел дело закончить, а как при людях-то убивать будешь? Там мужик здоровенный, голову бы мне как куренку свернул. Тот, бородатый, с толстой бабой, да парняга с ними тоже не маленький. И пока в ельнике прятался, слышал, что обоз следом идет большой. Вот и не стал судьбу испытывать. Но я отработаю, барин, каждую копейку отработаю, — быстро говорил Васька Рваный.

— Беги, — приказал поручик. — Я для виду стрельну, потом скажу что утек.

— Век буду благодарить, — в голосе каторжника послышалась радость.

Я отпрянул от двери и быстро выскочил на улицу. Успел спрятаться за углом сенок, как с крыльца, кубарем, скатился хитник. Небольшого роста, лицо в шрамах, одет почти в рванину, поверх лохмотьев наброшена дорогая женская шубка — видимо, из вещей Луизы Померло.

Он вскочил на ноги и кинулся бежать.

На крыльце появился «жандарм», поднял револьвер, спокойно прицелился, выстрелил. Каторжник, будто споткнулся, раскинул руки и рухнул в снег. И только после этого поручик закричал:

— Стой, окаянный, стой! Стрелять буду, растуды твою мать! — и выстрелил еще два раза — уже не целясь. От забора полетела щепа, одна штакетина покосилась после выстрелов.

Я отпрянул дальше, забежал за угол съезжей избы и прислонился к стене. Меня охватила ярость.

Я не просился занять место этого мальчика, но так случилось — и точка. Теперь судьба Федьки Волчка — моя судьба. Если я сейчас позволю причинить этому ребенку вред, убить его, то сам умру — и уже окончательно.

Это в мои планы не входит.

Мальчик — внук Ивана Рукавишникова. Я знал, кто это такой. Просто не мог не знать, в силу своей профессии.

Иван Васильевич Рукавишников — умнейший человек. Закончил физико-математический факультет Московского университета и получил степень кандидата. Позже отучился на юридическом факультете Петербургского университета. И тоже получил кандидатскую степень. Если не ошибаюсь, имел высокий чин тайного советника в табеле о рангах, что соответствует генерал-лейтенанту. Заседал в сенате Российской Империи. Связи и власть у Рукавишникова были просто колоссальными.

Рукавишников — потомственный золотопромышленник. Он приложил много усилий, чтобы умножить полученное от отца и деда наследство. А это серьезное имущество: Невьянский и Алапаевский заводы на Урале; Ленские золотые прииски, где у промышленника Рукавишникова солидный куш; доходные дома в Москве и Санкт-Петербурге; собственное имение в Рождествено, неподалеку от Гатчины. И это только то, что я смог вспомнить навскидку.

Иван Васильевич был одним из богатейших людей своего времени. Впрочем, почему был? Он и сейчас здравствует…

Как я понял, промышленник пока только решил признать незаконнорожденного внука, а уже возбудились потенциальные наследники, торопятся убрать неожиданного конкурента. Ну это мы еще посмотрим!

Мне надо убраться отсюда, и как можно скорее. Будь я в своем прежнем теле, можно было бы скрутить убийцу. Посмотрел на свои маленькие ладони, на тонкие запястья — и вздохнул. Сейчас об этом даже не стоит думать. В первую очередь мне надо добраться до урядника, рассказать Платону Ивановичу обо всем, что видел.

Подкрался к углу, выглянул. Жандарма на крыльце не было. Я кинулся бежать, но тут же услышал:

— На ловца и зверь бежит. Стой, звереныш! — и он кинулся за мной.

Дыхание сбивалось, преследователь догонял. Стрелять, видимо, не решился, потом не объяснить, почему мальчишка под пулю попал. Я выбежал на тракт, но тут же почувствовал, что меня схватили за шкирку, как котенка.

— Попался, голубчик, — жандарм развернул меня к себе лицом, схватил под мышки и приподнял на уровень своего лица.

Он смотрел на меня холодным взглядом. Так удав смотрит на кролика, которого собирается заглотить…