"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-25

Глава 1

Когда вернулся экипаж, я так и продолжала стоять, вглядываясь в расцвеченную далёкими всполохами темноту, где скрылся Лисовский.

– Всё, барышня? Домой поедем? – поинтересовался извозчик, вырывая меня из рассеянности.

– Да, я живу в общежитии рядом с госпиталем, – забралась внутрь, вся дрожа от переполняющих меня эмоций. Коснулась пальцами губ, горящих от поцелуя.

Всё произошло так быстро, почти мгновенно. Я не успела даже понять. Зато теперь вспоминала и думала, что могла бы иначе, больше, сильнее. Чтобы он понял, как много стал для меня значить. Но я стояла столбом, ошеломлённая и почти недвижимая.

Извозчик подстегнул лошадь. Я услышала сдавленные ругательства. Он тоже заметил всполохи дальнего пожара.

В общежитии я помчалась прямиком к Лизе. Заколотила в дверь.

– Лизавета! Открой!

– Кать, ты? – раздалось из комнаты.

– Я! Открывай!

– Чего орёшь, как оглашённая? – Лиза приоткрыла дверь, как всегда не впуская меня внутрь.

– Французы идут, через день-два здесь будут, – выдохнула я. – Уезжать надо.

Лизавета выглядела до странности равнодушной для той, кто услышал жуткую новость. Знала?

– Когда ты ушла, Францевич собрал всех и объявил, что утром пригонят подводы, вывозить раненых, – подтвердила она мою догадку.

– Госпиталь вывозят? Куда?

– На юг, подальше от дороги.

– Ну и отлично! – обрадовалась я. – Ты уже собираешь вещи?

– Я остаюсь, – устало произнесла она.

– Что?!

– Я останусь при госпитале, всех всё равно вывезти не успеют, а тяжёлых и нельзя.

– Лиз, ты чего? Нельзя оставаться! – с жаром начала я. – Говорят, наши их гонят, так они всё уничтожают на своём пути. Что не сожгли по дороге в Москву, жгут сейчас. На востоке зарево, и пушки я слышала.

Лизавета тяжело вздохнула, словно решаясь, и распахнула дверь.

– Заходи.

Я настороженно шагнула внутрь. В ноздри ударил застарелый запах болезни. Я растерянно огляделась. Из-за плотной ширмы, стоящей ближе к окну, выглядывал угол кровати. Вторая, аккуратно застеленная, стояла напротив, ничем не прикрытая.

Я вопросительно взглянула на Лизавету. Она кивнула, разрешая подойти.

На постели лежала пожилая женщина, высохшая и сморщенная. Однако её взгляд, устремлённый прямо на меня, был осмысленным. Я обернулась к Лизе.

– Матушка моя, – пояснила она устало. – Как удар хватил, так и недвижимая стала.

– Давно?

– Четыре года уже.

Теперь я поняла, почему коллега не приглашала к себе. И даже заглянуть внутрь не позволяла.

– Не брошу я матушку, Кать, – вздохнула Лизавета. – Кроме неё у меня никого нет.

Я не стала её переубеждать. Сама поступила бы так же. Да и кто смог бы оставить парализованную мать на произвол судьбы в оккупированном врагом городе?

А я должна вывезти своих девчонок.

– Госпиталь перевозят, и мы переезжаем вместе с ним, – сообщила с порога.

– Куда? – поинтересовалась Маша.

Её глаза загорелись предвкушением. Пятилетней девочке сложно сидеть в четырёх стенах маленькой комнатушки. Зато у Василисы новость не вызвала радости. Здесь ей было спокойно, она чувствовала себя в безопасности. А в новом месте, кто знает, что ждёт.

– Пока не знаю, – честно призналась я. – Но уезжать нужно в любом случае. На Дорогобуж идёт французская армия.

Вася побелела и осела на табурет. Я не хотела её пугать, но и скрывать правду не видела смысла. Всё равно узнает.

– Я утром уйду в госпиталь, а вы будете собираться. Лишнего не берите: тёплые вещи, еда. Вась, хорошо бы того хлеба твоего из овощей напечь, чтобы перекусить по дороге.

– Хорошо, барышня, напеку, – кивнула Василиса. – Как раз сушка ещё осталась.

Испуг сменился мыслями о хозяйственных хлопотах. Вот и ладненько, пусть займётся делом. Меньше будет времени бояться.

Уснуть я не могла долго. Думала об Андрее, его поцелуе, обещании найти меня. Тепло сменила тревога. Как он там? Раненый. Бережёт ли ногу? Впрочем, ответ на этот вопрос я знала и так. Лисовский не станет беречься и прятаться за спинами других.

Мне снилось, как он встаёт на пути французской армии. А Наполеон, каким его изображают в учебниках истории, смазывает саблю ядом и бросается на безоружного Андрея.

Проснулась я с первым ударом колокола на Вестовой башне. И все семь раз, что он звонил, пыталась выровнять дыхание. Это только сон. С Лисовским ничего не случится. Он обещал, что найдёт меня. И он сдержит своё обещание.

Я верю.

В госпитале царила суматоха при свете масляных фонарей. Лёгкие раненые собрались в холле, одетые и с вещами. Францевич выговаривал усатому толстяку по поводу телег, которые должны были приехать с утра, а сейчас выяснилось, что не раньше полудня.

– Так утро-то оно долгое, – пробасил усач.

Главного доктора аж перекосило.

Мы с Лизой пришли почти на полчаса раньше и застряли внизу, чтобы выяснить обстановку, которая накалялась с каждой минутой. Заходившие в дверь сотрудники останавливались за нашими спинами и вполголоса расспрашивали, что происходит. Лизавета так же вполголоса поясняла.

Карл Францевич был человеком интеллигентным, но склонным к вспышкам гнева, если всё шло наперекосяк. Вот как сейчас.

– Надо расходиться, – шепнула я, – а то сейчас и нам прилетит.

В этот момент взгляд Штерна остановился на работниках, кучно сгрудившихся у двери. Мне показалось, он даже обрадовался, что можно выплеснуть гнев.

– Ну всё, – прошептала я.

– Чего столпились? Вам заняться нечем?! – с немецким акцентом, проявлявшимся как раз в такие минуты, напустился на нас главврач. – Так я сейчас найду занятие.

Я почувствовала движение позади. Коллеги рассасывались, пользуясь прикрытием наших с Лизой спин. Однако скосив взгляд, я заметила, что соседка тоже незаметно испарилась.

– Вы! – кивнул Францевич на меня. – Идёмте со мной.

У меня от страха вспотели ладони. Я даже дышать перестала. Чего он хочет? Уволит меня? Скажет, в ваших услугах больше не нуждаемся, возвращайтесь в свою усадьбу?

И что тогда нам делать? Куда идти?

Нет, нельзя ему позволить. Он не может выгнать меня сейчас. У меня же девчонки. Что будет с ними? Со всеми нами.

Я следовала за главврачом по больничному коридору и подбирала аргументы против моего увольнения. Работу я выполняю хорошо. Если нужно, задерживаюсь после окончания смены. В ночную не выхожу, потому что у меня ребёнок. Это сразу обговаривалось…

И тут до меня дошло. Машка. Кто-то наябедничал Штерну, что я брала с собой малявку. Но это ведь было только в первые дни, пока не выписали Васю. Почему тогда он не уволил меня раньше?

Когда Францевич остановился у двери своего кабинета, я уже вся извелась. Догадки, одна другой ужаснее, теснились в голове.

– Что-то вы бледная, нездоровы? – он открыл дверь и внимательно посмотрел на меня.

– Нет-нет, я вполне здорова, благодарю, – прошелестела пересохшими губами.

– Тогда проходите, садитесь, – Штерн указал на стул для посетителей.

Я опустилась на самый краешек, сложив руки на коленях, как благовоспитанная барышня или, скорее, школьница в кабинете директора.

– Екатерина Павловна Повалишина, верно? – уточнил главврач. Я кивнула. – Не довелось с вами раньше познакомиться. Однако лекари отзываются о вас как о расторопной и толковой помощнице, способной принимать самостоятельные решения, когда это необходимо. Вы ведь дворянка?

Я снова кивнула, совершенно не понимая, к чему он клонит. Или всё-таки увольняет? А похвалил, чтобы вроде как подсластить пилюлю?

Решиться и спросить сама не могла, не хватало смелости. Если меня, и правда, увольняют, пусть я узнаю на полминутки позже. Постараюсь морально подготовиться.

Францевич встал и подошёл к окну. Снаружи почти рассвело. И пять свечей, горящих в канделябре, можно уже и потушить бы из экономии. Уверена, главврач так и поступил, если б его мысли не были заняты более важными вопросами.

– Когда вражеская армия проходила через Дорогобуж два месяца назад, – наконец продолжил Штерн, вновь повернувшись ко мне, – французы не слишком зверствовали – спешили. Да, убивали, грабили и жгли дома – не без этого, но в основном мародёрствовали солдаты, отставшие от основного потока. Ещё отряды снабжения, которым не понравилась несговорчивость наших крестьян.

Главврач вздохнул и снова посмотрел в окно. Пауза затягивалась. Он словно забыл обо мне. Похоже, не собирается увольнять.

– Карл Францевич, – я подала голос, осмелев.

– Да, – согласился он. – И вот теперь они идут обратно. Не получив того, чего так страстно желали – поставить Россию на колени. Вы ведь понимаете, Екатерина Павловна, что разочарованный враг во много крат злее врага, окрылённого ожиданием победы?

– Понимаю, – если окрылённые французы творили такое, страшно представить, что устроят разочарованные.

– Поэтому нам необходимо вывезти всех, кого можно. Времени мало. Два дня, а то и меньше. Нужны люди, подводы, а главное – силы, организовать порядок в этом хаосе. Понимаете?

Я честно покачала головой, потому что понимала всё меньше.

Францевич вздохнул.

– Я не могу заставить, только просить. Сегодня согласился Пётр Емельянович, он мужик крепкий, опытный, но на завтра ни в какую. Мне стыдно просить о таком женщину, но больше некого. Вот совсем некого. Сам бы пошёл, да не могу госпиталь оставить.

– Вы хотите, чтобы я ушла с завтрашней партией раненых? – наконец дошло до меня.

– Чтобы вы возглавили завтрашний исход, – поправил меня Штерн.

– Что? – подобного я никак не ожидала. – Но я ведь не лекарь, у меня нет опыта, да и вообще…

Я повела рукой, обозначая это самое «вообще».

– Голубушка, Катерина Павловна, говорю же – некого, поразбежались. Петухов завтра согласился единственный из лекарей, кто не остаётся в городе. Он при раненых будет, а вся остальная организация ляжет на ваши плечи. Вы же дворянского сословия, в вас заложено умение управлять.

Голос у него стал едва ли не умоляющим. И я поняла, что тоже могу кое о чём попросить.

– Я согласна, но при одном условии.

– Каком же? – Францевич заинтересованно приподнял брови.

– Если моя дочь с горничной уедут сегодня.

– Это можно устроить, – Штерн так явно обрадовался, что становилось понятно, он ожидал большего. И, похоже, пошёл бы на что угодно, раз ему действительно некого отправить.

– Тогда вы можете на меня рассчитывать, – я поднялась. – Если это всё, пойду помогать.

– Да, идите, – кивнул он, добавив, когда я уже выходила: – Благодарю, что согласились.

Я не стала отвечать, что благодарность в карман не положишь. Раз вывозят организованно, значит, будет горячее питание, а это уже очень много в нашей ситуации.

К полудню доставили подводы. И я побежала в общежитие.

– Я без тебя не поеду! – заявила Машка, по-взрослому скрестив руки на груди. И где только высмотрела?

– Барышня, никак нам нельзя сегодня ехать, – поддержала её Василиса, – хлеба ещё не готовы, я только поставила. Вот завтра самое оно.

– Никаких завтра! – оборвала я рассуждения. – Вы обе едете сегодня.

– Как же хлеб, вы ж сами сказали… – у Васи сделалось обиженное лицо.

Я вздохнула. Ведь недавно ещё не смела мне перечить.

– Вы сейчас же одеваетесь и идёте со мной. Я вас очень прошу. Французы уже близко. Я не смогу выполнять свою работу, если мне придётся волноваться за вас.

– А мы будем волноваться за тебя! – выкрикнула малявка. – Я без тебя не поеду!

И расплакалась.

Вместо того чтобы быстро собраться и идти в госпиталь, пришлось успокаивать Машку и уговаривать Василису. Я пообещала, что допеку эти её хлеба и привезу им через два дня, когда прибуду на место сбора.

С Марусей было сложнее. Мы с ней ещё не расставались, если не считать мои смены в госпитале. Но тут она знала, что вечером я вернусь, выслушаю, как прошёл её день, расскажу сказку. В общем, буду той самой мамой, которой ей так не хватало прежде. Разумеется, она боялась меня потерять. Но и я её тоже.

Именно поэтому нам придётся расстаться.

– Машенька, ты будешь с Васей, она за тобой присмотрит. Ничего плохого не случится. Обещаю!

– А как же ты? – малявка подняла зарёванное лицо.

– А я выйду завтра утром с другой группой раненых.

– Почему нельзя вместе?

– Понимаешь, места на всех не хватит. Только вам с Василисой.

– Пусть она едет завтра, а ты со мной.

– Маша, ты что? – я сделала вид, что шокирована её словами. – Ты оставишь Васю без присмотра? Она же только поправилась. Её нельзя оставлять одну.

Аргументы подействовали. Мари согласилась, что Василисе нельзя ехать одной, её снова могут обидеть. Придётся за ней присмотреть.

Времени на уговоры ушло намного больше, чем я рассчитывала. К счастью, горничная в это время складывала необходимые вещи на простыню, которую затем завязала узлом.

В госпиталь мы бежали. Я очень надеялась, что Штерн сдержит обещание, и без моих девчонок не уйдут.

Волновалась я зря, погрузка ещё была в самом разгаре. Главврач ругался с тем же усатым толстяком. Похоже, подвод ожидалось больше, чем прислали. Лекари распределяли раненых. Те возмущались. Мест действительно не хватало.

Плюс ещё кто-то рассказал родне, те знакомым и соседям. Во двор набилось посторонних с баулами и даже тележками.

Жители спешили покинуть город, но в одиночку, без охраны мало кто решался двинуться в путь. Надеюсь, завтра не будет подобного столпотворения. Не знаю, как Пётр Емельянович, а я вряд ли сумею справиться с такой толпой.

Францевич был человеком слова. Поэтому подошёл к нам, чтобы лично вручить моих девчонок сопровождающему.

Пётр Емельянович оказался коренастым мужиком лет пятидесяти. Когда-то тёмные волосы высветлила частая седина, она же сверкала в пышных усах и бороде. Я его видела пару раз в госпитале, но лично знакомы не были.

– Прохоров, эти две барышни поступают под твою личную ответственность, – Штерн указал на Машку с Васей. – Чтоб в целости и сохранности довёз.

– Довезу, чего не довезти-то, – он скользнул взглядом по девчонкам, запоминая, и сообщил: – К своим посажу, всё веселее будет.

Пётр Емельянович тоже вывозил свою семью – жену, дочь-подростка и сына примерно Машкиного возраста.

– Стёпка, невесту тебе привёл, принимай, – хохотнул Прохоров, поднимая полотно, закрывающее повозку.

Я заглянула внутрь, проверяя, как устроятся мои девочки. Почти всё было заполнено тюками, оставляя людям совсем немного пространства. Однако жена Прохорова приветливо улыбнулась и подвинулась, освобождая место.

Василиса, обернувшись на меня и дождавшись моего кивка, села рядом с ней. Маруся, двигавшаяся следом, вдруг развернулась и выскочила из кибитки, бросившись мне на шею.

– Кати, миленькая, пожалуйста, можно я с тобой?! – обхватила меня, крепко вцепившись маленькими пальчиками.

– Маш, ты должна присматривать за Васей, помнишь? Её нельзя отпускать одну.

Маруся закивала, не отпуская меня.

– Мы встретимся через два дня.

– Обещаешь?

– Обещаю, – я поцеловала её и подсадила в повозку.

А потом смотрела вслед с тяжёлым сердцем. Мне тоже было сложно отпускать её от себя. Но так будет лучше. Для нас обеих.

– Ну что, отправила? – Лиза остановилась рядом, в руках она держала таз с выстиранными бинтами.

У нас и правда почти не осталось персонала, раз Лизавета сама занимается стиркой.

– Давай я развешу, – забрала у неё таз.

Хватит переживать. В госпитале полно работы.

Глава 2

До вечера мы занимались подготовкой к завтрашнему отъезду. Упаковывали лекарства, инструменты, перевязочный аппарат – всё, что понадобится больным и раненым на новом месте. Ведь неизвестно, когда мы сможем вернуться, поэтому нужен хороший запас. Лучше потом привезём назад, чем чего-то не хватит.

Домой мы с Лизой вернулись часам к девяти. Уставшие настолько, что не было даже сил разговаривать по дороге. Так и шли в полном молчании, спугнув одинокого прохожего, когда неожиданно вышли под свет фонаря.

В комнате было пусто и холодно. Мне хотелось забраться под одеяло и спать до самого утра, но я помнила о данном Васе обещании. Раз сказала, что сама испеку хлеб, значит, испеку.

Пришлось раздеваться и топить печь. Потом захотелось есть. Я нашла оставленные мне остатки супа и разогрела на плите. После ужина спать захотелось с новой силой.

Я сделала над собой усилие, умылась холодной водой и принялась за «хлеба´», как назвала это Василиса. В накрытой полотенцем миске лежала какая-то серо-буро-малиновая гадость, мало походившая на тесто. Я осторожно понюхала и скорчила брезгливую гримасу. Однако я не большой эксперт в области хлебопечения. Раз Вася сказала, что это можно есть, значит, можно. К тому же она уже не в первый раз готовила такое тесто, и прежде всё получалось.

Решив, что «хлеба» – это множественное число, я разделила тесто на две части, дождалась, когда прогорят дрова, и поставила сковородку на красные угли. Надеюсь, я всё делаю правильно, и через два дня, когда мы встретимся, Василиса похвалит мои кулинарные способности.

С трудом выдержав время, которое, на мой взгляд, необходимо хлебам, чтобы пропечься, я вытащила их на плиту. Выглядели они, мягко говоря, не очень. Потыкав один из хлебов тонкой щепочкой, я подумала, что им нужно ещё постоять.

Угли уже прогорели. Однако печь была горячей. И я решила оставить их до утра. Просто сил уже не оставалось совсем, глаза закрывались. Думаю, никуда они не убегут.

Уснула мгновенно. Казалось, только закрыла глаза, а колокол на Вестовой башне уже принялся звонить.

На завтрак девочки оставили мне немного шоколада. Однако я не хотела возиться с печкой, теряя время, поэтому завернула кусочки в чистую тряпицу и положила в карман. В госпитале попью чай с Лизой.

О хлебах вспомнила уже перед выходом. Достала сковороду. На ней лежали два булыжника алмазной твёрдости. Хочешь – гвозди забивай, хочешь – стены сверли.

Я усмехнулась, кажется, Вася меня не похвалит.

Холл сегодня был пуст. Все «лёгкие» уехали вчера, а «средние» не спешили бегать по лестницам, пока их не позовут и не помогут.

С рассветом пришёл туман – холодный, серый и липкий, словно паутина. Он накрыл город, окутал дома и деревья, заполнил улицы. Шагах в десяти уже было ничего не разглядеть.

Во двор выскочил Францевич в распахнутом сюртуке, обхватил голову руками и стоял так с полминуты. Затем побежал вдоль здания и скрылся в тумане.

Я как раз подошла к окну, проверить, не подъехали подводы. Однако кроме Штерна там никого не было.

– Лиз, чего наш главный по улице без пальто бегает?

– Бегает? – переспросила Лизавета. – Ты уверена? Ни разу не видала.

Она подошла к окну.

– Он за угол убежал, – сообщила я.

– Кать, – голос коллеги был напряжённым, – а где подводы?

– Нет ещё, может, ждут, когда туман рассеется?

– Может, – неуверенно согласилась Лиза.

Отсутствие каких-либо новостей сначала вызывало недоумение, затем – тревогу. Пациенты, которым накануне сообщили, что сегодня отправляемся в безопасное место, начали нервничать, задавать вопросы. А ответов у нас не было.

Я пошла к Францевичу. На стук он не ответил. Тогда я толкнула дверь. В кабинете было пусто. Неужели он ещё не вернулся? Холодно же без пальто.

В этот момент в коридоре раздались шаги. Я не успела покинуть кабинет и раздумывала, как объяснить, что здесь делаю.

Однако Штерн прошёл мимо, даже не взглянув на меня. От мороза у него покраснел нос и руки. Он с размаха опустился на свой стул. Покачал головой, а затем посмотрел на меня.

– Подвод сегодня не будет, – выдохнул он.

– Что значит, не будет? – я не сразу поняла, что он имеет в виду. Ведь мы должны выехать сегодня. У нас всё готово, осталось только погрузить медикаменты и раненых.

– Их нет, – главврач пожал плечами с совершенно растерянным видом. А потом признался: – Я не знаю, что делать. Мы не сможем никого вывести.

Из-за акцента, проявлявшегося в моменты сильного эмоционального волнения, я поняла, что Францевич в полной растерянности.

– И как нам быть? – осознание накрывало меня медленно. Я отпихивала его изо всех сил, не желая верить. Я должна сегодня отправиться следом за Машей. Я обещала.

Ноги ослабели. Пришлось опуститься на стул.

Мы с Карлом Францевичем смотрели друг на друга, объединённые ужасом понимания.

Дверь распахнулась без стука. В кабинет ворвался вчерашний толстяк с усами.

– Францыч, Францыч, нашёл я тебе телеги. Завтра будут.

– Как завтра?! – вырвалось у меня.

И в этот момент невдалеке громыхнуло, сотрясая здание. Спустя пару секунд грохот повторился.

– Землетрясение? – спросила я, чувствуя, как сдавливает грудь.

– Пушки это, сударыня, – ответил толстяк.

Начав громыхать, пушки почти не замолкали. Один раз ударило достаточно близко. Зазвенели окна. Единственные часы на этаже упали и разбились вдребезги.

Началась паника. Из оставшегося медперсонала большая часть помчалась к выходу.

Призывы Петухова и Штерна никто не слышал.

Мы с Лизой старались организованно перевести наших подопечных на первый этаж. Но те из раненых, кто мог передвигаться самостоятельно, тоже последовали примеру работников госпиталя.

– У нас есть подвал? – спросила я. – Мы могли бы спрятаться там.

– Нет, – покачала головой Лиза, с которой мы стояли рядом, наблюдая за мужчиной с перевязанной ногой.

Повязка, закрывавшая всю голень и колено, уже пропиталась кровью. Однако раненый ковылял, не обращая внимания на боль, так спешил убраться из госпиталя.

Я вспомнила о Лисовском. Он так же игнорировал свою рану, только бежал не от войны, а на неё.

– Почему они убегают? – я кивнула на мужчину.

И главный вопрос – куда? В городе нет бомбоубежищ, просто потому что ещё не придумали бомб. Подвалы есть не в каждом здании. А если и есть, большинство раненых не местные. Куда они стремятся? На улице мороз. Да и туман от ядер не спрячет. Логичнее переждать артудар, или как это называется, под крышей больницы, а потом уже думать, где укрыться от французов.

К тому же толстяк, спешно покидая кабинет Францевича, обещал, что в лепёшку разобьётся, но достанет нам подводы. Сегодня. Так что мы ещё можем уехать до захода армии в город. По крайней мере, мне хотелось надеяться.

– Потому что они солдаты, воевавшие с французами и убивавшие их. А те берут в плен только на поле боя. И сносно относятся лишь к дворянам, говорящим на их языке. С остальными творят страшные вещи. Ходят слухи…

Очередной взрыв тряхнул госпиталь. С потолка посыпалась штукатурка.

– Близко бьют, – заметил один из раненых.

– С чего это близко? – возразил другой. – Наши двенадцатифунтовки на две с лишним версты бьют. И полпудовый «единорог» недалеко отстаёт.

– Так то наши, – встрял третий. – А хранцузы эти проклятущие, когда пошли на нас специальных пушек наотливали, лёгких, чтоб, значить, не тяжело таскать по нашим лесам.

– Фомич дело говорит, – подключился ещё один. – У них гаубица на полторы версты достаёт. А пушка на версту бьёт, не боле.

Мужчины начали спорить о преимуществах и недостатках лёгкой и тяжёлой артиллерии, пытаясь по звуку определить орудие и вес снаряда. А я увидела, как в сторону штерновского кабинета спешит давешний толстяк.

– Лиз, я пойду, разузнаю, что там с подводами, – шепнула коллеге и поднялась.

В пылу спора почти никто не заметил моего ухода. А я поспешила за толстяком.

По его примеру стучать не стала, сразу открыла дверь.

– Еле уговорил, – рассказывал толстяк. – Он уже добро своё грузил. Говорит, раз на пути туда не тронули, мимо прошли, дескать, на обратном точно пожгут.

– А коли и пожгут, не велика беда, – зло ответил Францевич, – тут живые люди против ковров да картин.

– Вот и я ему так сказал, – поддержал толстяк, поправившись: – Ну почти так.

– Значит, будут подводы? – обрадовалась я.

Штерн посмотрел на меня, словно только заметил. А толстяк улыбнулся.

– Будут, сударыня, будут. Через час-другой подъедут.

Он не угадал. Солдаты пришли раньше.

Сначала раздались выстрелы. Тут и там кричали люди. Тонко, но жутко завыла собака и вдруг смолкла.

Пушки не затихали. Не знаю, мортиры это были или гаубицы, и насколько лёгкие, били они теперь вглубь города. По жилым домам. По людям. По тем, кто не успел, или кому некуда было бежать.

Мной тоже овладела паника. Почему я не ушла, пока была такая возможность? Зачем осталась в госпитале? Я ничего не могу сделать для этих людей. Только сгинуть с ними вместе.

Меня била дрожь. Пальцы непроизвольно царапали кожу.

Я обещала Маше, что мы встретимся через два дня. Она будет ждать. И что если не дождётся? Малявка уже потеряла гувернантку. С отцом она вряд ли когда-то встретится. Я для неё – единственный родной человек во всём мире. И так подвела…

Внутри воцарилась тишина. Мы сидели на полу, прижавшись друг к другу, и вслушивались в творящийся на улице хаос.

Громыхнул выстрел, зазвенело стекло, разлетаясь на сотни осколков. Один воткнулся в шею мужчины, сидевшего напротив окна. В его глазах мелькнуло удивление. Рука будто бы по своей воле выдернула стекло. Хлынула кровь.

Я бросилась к нему. Прижала ладони к ране.

– Лиза, бинты! – крикнула через плечо.

В этот момент в госпиталь ворвались солдаты. Холл заполнился французской речью. За моей спиной что-то гремело, стучало. Кто-то кричал. А я продолжала давить на рану, глядя в мутнеющие глаза незнакомого человека.

Как вдруг меня оторвали от него. Грубо швырнули на пол. Француз ударил ногой, заставляя отползать, пока я не наткнулась на кого-то. Лишь тогда солдат оставил меня в покое. И по примеру ещё троих нацелил на нас винтовку.

Французы захватили госпиталь за считанные секунды, не встретив никакого сопротивления. Оружия у нас не было, а корпией много не повоюешь.

Раздававшиеся на этажах одиночные выстрелы, говорили, что «тяжёлых» вражеские солдаты не пожалели.

Последним в госпиталь вошёл французский офицер. Я не разбиралась в чинах, но его форма отличалась от остальных. Да и почтение, которое ему оказывали, подтверждало, что это командир.

–Que faire de ceux-ci, M. Lieutenant?[33]–спросил один из подбежавших к нему солдат.

Офицер скользнул по нам полным презрения взглядом и произнёс:

– Avec les russes? Tuer tous les russes.[34]

– Juste là? Vous vouliez passer la nuit ici[35]– сказал другой.

Офицер задумался на полсекунды, не более, и ответил:

– Tu as raison, les cadavres vont se coincer sous les pieds. Amenez-les avec pierre aux arbres.[36]

Затем направился к лестнице. С ним ушли и остальные. Внизу остались двое: тот, кто пинал меня, и ещё один, держащий нас на прицеле. При помощи винтовок они показали нам, что нужно встать.

Мужчина из послеоперационных, которому я утром меняла повязку, не смог подняться самостоятельно. Осколок снаряда распорол ему левый бок, к счастью, не задев ничего жизненно важного, и сломал два ребра. Однако французов не интересовали такие детали. Прикрикнув на раненого, солдат ударил его ногой, попав в левое плечо. Мужчина взвыл от боли, а я, позабыв обо всём, бросилась к нему.

– Не надо! Не делайте этого! – успела прикрыть раненого собой, прежде чем сапог ударил второй раз.

Мне прилетело острым мыском в бедро. Я стиснула зубы, но стон прорвался наружу. Этому изуверу нравится причинять боль.

–Sivousnevouslevezpastoutdesuite,jevoustireraitouslesdeuxici![37]– выкрикнул он.

Я не понимала слов, но и по интонации можно было догадаться, что француз достаточно разозлён, чтобы убить нас на месте.

– Вставайте, надо встать, иначе нас убьют, – скороговоркой зашептала я.

– Они и так нас убьют, – сдавленно ответил мужчина, тем не менее, поднимаясь на ноги с моей помощью.

Отпуская его, я заметила, что одежда испачкана. Мои руки были красными от крови, как и рукава пальто. Я на время позабыла, что пыталась спасти человека. Но теперь он сидел у стены с остекленевшим взглядом. Может быть, ему даже повезло. Он умер быстро, не успев осознать всю кошмарную неотвратимость своей судьбы.

Я же чувствовала, как меня заполняет дикий ужас. Каждый сделанный шаг приближал к смерти. И вовсе не в метафорическом смысле.

Шагах в пятидесяти от госпиталя начинался небольшой лесок. Раскидистый кустарник переходил в часто стоящие деревца. Нас вели туда, подталкивая ружейными дулами.

Внутри всё сжалось, сужая мир до этого леска. Взгляд блуждал меж деревьями, стремясь предугадать, где всё случится.

Прости, Машенька, я тебя подвела.

До кустарника оставалось несколько шагов. Я уже видела впереди извилистую тропинку. И надеялась, что нас поведут по ней, глубже в лес. Дадут ещё немного времени на жизнь. Сделать ещё глоток воздуха. Услышать, как хрустит снег под ногами. Проследить взглядом за полётом птицы.

Выстрелы раздались неожиданно. Краем зрения я заметила, как упали двое. Замерла, ожидая повторного залпа. Сжалась, сомкнула челюсти, зажмурилась, чувствуя, как сквозь веки просачивается горячая влага.

Справа от меня колыхнулся воздух. Что-то будто рассекло его, вызвав лёгкий присвист. Но это шло со стороны леса, поэтому я даже не обратила внимания, ожидая выстрела в спину.

Однако секунды сменяли друг друга, а выстрелов всё не было. Зато со стороны деревьев раздались голоса.

– Давай живее уже, пока в окошко никто не глянул!

– Гони их в лес, чего застыли?

Удивлённая, я открыла глаза. Из-за кустарника выскочили несколько человек.

– Быстро все в лес! – скомандовал один и, видя наше замешательство, начал подпихивать в спины. Но не ружьём, а ладонями.

Я обернулась. Двое мужчин подхватили тела солдат и потащили к кустам. Другие двое – застреленных наших.

– Да что ж вы спите на ходу?! – из-за кустов выбежал ещё один мужчина.

Его голос заставил меня повернуться.

– Харэ´ стоять, як лобань на нересте, или желаете французов дождаться? Тады стойте, мешать не буду! – в противовес своим же словам казачий урядник Фёдор Кузьмич Лях схватил за руку находившуюся ближе всего к нему Лизавету и потянул за кусты.

Лишь тогда я отмерла. Бросилась за ним. А догнав, обхватила руками, прижалась лицом к груди и разрыдалась.

– Ну-ну, Катерина Павловна, голубушка, не вовремя вы волю слезам дали. Тикать отсюда надобно. Французы, как прознают про своих, вдогонку кинутся.

Я кивнула, понимая его правоту. Вытерла глаза рукавом, стараясь взять повыше, где не было крови. И, справившись с собой, начала помогать. Ближайшим ко мне оказался тот самый мужчина, которого я пыталась закрыть собой в госпитале. Подхватила его под правую руку, позволяя опереться на меня, и, как могла, поспешила за Ляхом, тоже тащившим на себе одного из раненых.

Лесок мы преодолели минут за десять. За ним оказалась наезженная дорога, на которой ожидали с десяток подвод.

– Вы волшебник, Фёдор Кузьмич? – вздохнула я, чувствуя переполняющее меня облегчение.

Мы выжили. Спаслись, благодаря чуду и отряду казачьего урядника.

– Никак нет, Катерина Павловна, какое уж тут волшебство, – Лях поправил усы. – Опыт подсказал, что не след соваться с подводами в госпиталь, а сначала разведать обстановку.

– Вы очень удачно разведали, – улыбнулась я, помогая раненому лечь и говоря уже ему: – Ну вот, а вы говорили, что нас убьют. Чудеса случаются!

– Случаются, – он слегка улыбнулся побелевшими губами. Этот марш-бросок дался ему нелегко.

– Отдыхайте, – посоветовала я, – теперь всё будет хорошо.

Глава 3

Подвод было больше, чем раненых, поэтому разместились все. Только Лизавета осталась стоять на обочине.

– Лиз, ты чего? Садись, – я похлопала по соломе рядом с собой.

Она медленно покачала головой.

– Садись, милая, – мягко, как я от него прежде не слышала, произнёс Кузьмич. – Поспешать надобно. Не ровён час вражины эти разнюхают, куда мы скрылись.

– Езжайте, – она махнула рукой. – У меня мать в городе. Я должна остаться с ней.

Лях несколько секунд смотрел на неё, а затем крякнул с досады.

– Береги себя! – велел Лизавете и понукнул коня.

Она так и стояла на обочине, глядя нам вслед. Я понимала, как она хочет уехать с нами, подальше от рвущихся снарядов и пуль. Но преданность близкому человеку была сильнее страха.

Я обернулась в последний раз на её одинокую фигуру. Над Дорогобужем, почти по всей территории, поднимались столбы серого дыма. Однако грохот взрывов становился всё тише, пока не смолк окончательно, сменившись хрустом снега и всхрапыванием лошадей.

Люди молчали, погружённые в тяжёлые раздумья. Спасённый мной солдат потерял сознание, и Петухов поспешил ему на помощь. Окинув обоз взглядом, Мирон Потапыч позвал меня.

Повязку снимали бережно, ведь у нас не было ни медикаментов, ни перевязочного аппарата. Весь запас, что мы собрали, остался французам. Надеюсь, наши мази станут для них ядом.

Когда я убрала бинты и корпию, взгляд Петухова застыл. Я знала, что это значит.

– Сломанное ребро проткнуло лёгкое. Ему уже не помочь, – Мирон Потапович медленно покачал головой. – Ироды.

Я начала закрывать изувеченную ударом сапога рану.

– Оставь, Катерина, это не нужно, – он коснулся моей руки.

Однако я упрямо продолжила своё дело. Не могла оставить, как есть. Просто не могла.

Петухов ничего не сказал. Отвернулся, угрюмо нахохлился, сунув ладони в рукава. А я держала за руку умирающего человека, имя которого так и не узнала. Смотрела на него и почти не видела. Слёзы смазывали картинку.

Ехали быстро, насколько позволяла дорога, кое-где разбитая по теплу тележными колёсами и теперь похожая на ледяной лабиринт для лилипутов. Такие места мы объезжали по обочине. Ведь мороз был не слишком сильный, и под ледяной коркой скрывалась та же топкая грязь.

Во время таких задержек Кузьмич посылал своих партизан на разведку. И уже в сумерках один из парней принёс хорошую весть – поблизости расположена небольшая деревня.

Мы воспрянули духом. Все замёрзли, устали, дико хотелось есть. И ночлег в тёплой избе виделся много предпочтительней ночёвки в лесу.

К деревне мы подъехали почти в темноте. Если бы молодой партизан не указывал путь, проехали б мимо. Свет не горел ни в одном доме. Из труб не шёл дым. Не лаяли собаки. Ни голоса, ни звука.

Деревня казалась вымершей.

От нехорошего предчувствия у меня зашевелились волоски на коже. Кузьмич велел остановиться и долго думал или слушал. Затем взял с собой двух человек и пошёл проверить, а нам сказал сидеть тихо.

Темнота поглотила их мгновенно. Поначалу я ещё слышала скрип снега под ногами и тихие голоса, затем всё смолкло.

Люди сидели в полной тишине, вглядывались в едва различимые абрисы крыш на фоне звёздного неба. Лошади, такие же уставшие и голодные, как мы, недовольно всхрапывали, чуя близость жилья и не понимая, почему мы торчим на морозе, вместо того чтобы скорее попасть в заветное тепло.

– Можно ехать, – раздавшийся из темноты голос заставил меня испуганно ахнуть.

Я тут же зажала рот ладонью и почувствовала запах крови. За весь день мне так и не представилось возможности тщательно вымыть руки. Протирание снегом ничего не дало. Он только царапал кожу, разбавляя красное до розового.

Тишина угнетала. А темнота лишь усиливала напряжение, не позволяя ничего разглядеть.

Вдруг оступилась и тонко заржала перепуганная лошадь. У меня сердце ушло в пятки. Возница с трудом успокоил животное и слез посмотреть, что у нас на пути.

– Кажись, корова, – сообщил он минуту спустя, – дохлая.

– Надо оттащить в сторону, – предложил другой, тоже покидая подводу. – Лошадки у нас простые, мертвяков боятся.

К ним присоединились ещё двое. Впереди послышалась возня и ругань. Первый мужик грозился бросить это всё и уехать в лесную глушь, потому что с волками жить проще, чем с людьми.

И в этом я была с ним согласна. С волками, как минимум, понятно, чего ждать. А вот люди полны сюрпризов. И обычно неприятных.

У третьего или четвёртого дома нас остановил Кузьмич.

– Здесь заночуем, – сообщил он.

Я с облегчением покинула подводу и слушала, как хрустит снег под моими ногами, затёкшими от долгого сидения.

Большинству раненых требовалась помощь, чтобы добраться до дома. А мне требовался хоть какой-нибудь источник света, кроме звёзд, отражавшихся от сугробов.

Несмотря на протоптанную партизанами тропинку к крыльцу, было заметно, что снег здесь давно не чистили. Словно из дома никто не выходил. Или, наоборот, его давно покинули.

Внутри Кузьмич разрешил запалить лампу, потребовав держать её в углу, подальше от окон.

– Огонь разводить нельзя, – остановил он меня, когда я полезла под шесток за дровами.

– Здесь очень холодно, люди и так промёрзли, им нужно тепло, – попыталась возразить.

Однако Лях был непреклонен.

– В такую тишь француз запах дыма за версту учует, если не за две. Под крышей не помёрзнете, а мои хлопцы одёжи тёплой пошукают.

– И еды, – попросила я. – Все наши запасы остались в госпитале.

– Всё будет, – пообещал Кузьмич, прежде чем снова раствориться в темноте деревенской улицы.

А мы занялись обустройством ночлега. Казак выбрал, похоже, самую просторную избу. Здесь было четыре комнаты и большая кухня. Места хватит для всех.

Однако с кроватями возникли сложности – они нашлись только в двух комнатах. В остальных у стен стояли широкие лавки. Впрочем, нам ли жаловаться? Видимо, я успела избаловаться за прожитое в общежитии время.

К тому же в сундуках мы обнаружили тюфяки, набитые соломой, и шерстяные одеяла. На всех не хватало, однако Кузьмич обещал принести ещё.

Мы с Петуховым устроили раненых на кроватях и лавках.

– Отдыхайте пока, мы поищем еды, – пообещала нашим подопечным и вместе с доктором отправилась в кухню.

Здесь стоял большой стол, который с трёх сторон окружали узкие лавки для сидения, а из-под четвёртой, обращённой к печи, выглядывали три табурета. Я отодвинула занавеску, скрывающую запечное пространство, и увидела, что на лежанке есть тюфяк. А ещё сушатся валенки.

– Мирон Потапович, вы тоже отдохните, – предложила Петухову, кивнув на печь. – День был долгий. А еды я и одна поищу, с фонарём это несложно.

– Спасибо, Катерина, – лекарь не стал отказываться.

Нападение французов, расстрел и многочасовое бегство дались ему тяжело. Он словно постарел за этот день на несколько лет.

Я посветила Петухову, убедилась, что он благополучно забрался на лежанку. А затем долго отмывала руки в тазу с холодной водой. Пришлось слить воду и наполнить заново, одного тазика не хватило, чтобы полностью смыть кровь того бедняги. Вытерла висевшим на гвозде полотенцем и наконец почувствовала себя лучше.

Вооружилась нашим единственным фонарём и принялась за поиски еды

В первом ларе обнаружились мешки с мукой и крупами. Хороший запас, на большую семью. Однако нам это не пригодится, раз нельзя разжигать огонь. Я снова завязала верёвочки, чтобы не рассыпалось. Хозяева вернутся и порадуются, что мы только переночевали, но не пакостили.

Второй ларь порадовал больше, здесь хранили выпеченный хлеб. Караваев было много, что подтверждало мою догадку о большой семье. Видимо, выпекали сразу побольше, чтобы хватило не на один день. Это ж не в ближайший магазин сбегать.

Я взяла верхний и разочарованно вздохнула – он оказался чёрствым, как и все остальные. Похоже, испекли их не меньше недели назад. Ладно, сухари полезнее для пищеварения, решила я, доставая и выкладывая на стол несколько караваев.

Верхняя часть буфета была занята посудой, зато в нижней я обнаружила голову сахара размером с грейпфрут и мешочки с сухофруктами. Остальное место занимали чугунки и сковороды.

Хорошо, что французы сюда не добрались, не разграбили. Тут даже без огня у нас будет комфортный ночлег и ужин.

Ещё одним местом, где могла храниться еда, не требующая приготовления, был погреб. Я надеялась, что он расположен под избой, а не отдельно, как у нас в Васильевском. Ночью могу и заблудиться.

Поползав с фонарём по полу, я отыскала люк. Потянула за металлическое кольцо, открывая дверцу. Она оказалась тяжёлой и поддавалась с трудом. Может, и зря Петухова спать уложила, помог бы. Впрочем, будить его я не собиралась. О том, что Мирон Потапович спит, говорил его раскатистый храп, заполняющий кухню.

Я осторожно откинула крышку, стараясь не греметь. Посветила в тёмный лаз. Вниз вели деревянные ступеньки. Внезапно по коже прошёлся озноб. Непроницаемая чернота внизу пугала до мурашек.

Я обругала себя. Это просто погреб, а у меня есть фонарь. Он разгонит темноту. Мне нечего бояться.

Оставив трусливые мысли дождаться Ляха с партизанами, и пусть они сами туда лезут, я начала спускаться.

Достигнув утрамбованной земли, посветила фонарём по сторонам. Погреб как погреб, и правда пугаться нечего. Запах только неприятный, удушливый. Может, хозяйка забыла форточку открыть? Тут сгнило что-то, пока они отсутствуют, вот и пахнет.

Объяснение было простым, а значит, верным. Я заставила себя успокоиться и двинулась к стене.

Ого! Да тут запасов побольше, чем в Васильевском. Разве что нет стеклянных банок, да и горшочки с туесками не подписаны. А так те же полки от пола до потолка, бочки у стен. Деревянные загородки, заполненные овощами.

Свёкла и морковь, репа и редька. Я двигалась вдоль овощного ряда, светя фонарём. Запах становился ощутимо сильнее. Мне не хотелось идти до противоположной стены, однако я чувствовала ответственность за людей, что сейчас отдыхают наверху. Им нужна еда.

И я пошла.

Фонарь выхватил немногое, но и этого хватило, чтобы я помчалась оттуда со всех ног. У самой лестницы меня вывернуло. Но я не дала себе отдышаться, взлетела по ступенькам и захлопнула крышку, уже не заботясь о соблюдении тишины.

Французы сюда добрались. И большая семья из этого дома не уехала. Они спрятались в погребе, надеясь, что их не найдут.

– Катерина Павловна, что стряслось? На вас лица нет, – взволнованный голос казака вырвал меня из оцепенения.

– Фёдор Кузьмич, почему вы выбрали именно этот дом? – спросила я, потребовав: – Только правду. Не жалейте меня.

– Тут трупов нет, – признался Лях. – Оно как-то не по-божески покойников из своих же домов выбрасывать.

– Они в погребе, все, – вздохнула я, признаваясь: – Еды хотела раздобыть, вот и полезла на свою голову.

– Дядько Фёдор, гляньте-ка, чего мы в сенях нашли. Вот удача так удача, – в кухню зашли партизаны.

Один нёс две кринки с молоком, другой – глубокую миску с творогом, третий – сметану и масло.

Я тихонько заплакала, чувствуя одновременно тяжесть и облегчение. Наша удача строилась на чужом несчастье, и мы не в силах были это изменить.

– Катерина Павловна, – Лях отвёл меня в уголок и тихо предложил: – Не говорите остальным. Нам нужна крыша над головой. Хозяев мы не обеспокоим, переночуем и уйдём. Людям лишние тревоги ни к чему.

Я была с ним согласна, поэтому кивнула.

– Надо еду собрать, им уже без надобности, а в лагере пригодится, – выдвинула встречное предложение и, дождавшись согласия казачьего урядника, попросила: – Только в «чистых» помещениях забирайте.

«Чистых» я выделила голосом. Кузьмич понял, что имею в виду, и снова кивнул. Грабить мертвецов не по-людски, в этом мы были солидарны. Да и мало ли что.

Ужину все обрадовались. И пусть хлеб был чёрствым, а молоко скисло, превратившись в густую простоквашу. Это виделось сущей мелочью тем, кто не ел почти сутки.

Только я без аппетита жевала намазанный маслом ломоть. Мне было не по себе. И спала я плохо, мучимая кошмарами. Когда в окнах посерело, возвещая поздний осенний рассвет, я поднялась. Думала, встану одной из первых.

Однако Кузьмич с парнями уже были на ногах и запрягали лошадей.

Глава 4

– Собираемся, – скомандовал Лях, – перекусить и по дороге можно.

Конечно, нам следовало сначала заняться ранеными, сменить повязки, оказать помощь, но отсутствие перевязочного аппарата и желание скорее убраться отсюда сыграли свою роль. А поесть, и правда, по дороге можно.

И всё же выехали мы, когда утренние сумерки сильно разбавились светом, обнажая неприглядную картину деревенской улицы с полузасыпанными снегом мёртвыми животными. В основном собаки, но была и корова, и пара овец. Я поняла, почему французы не стали грабить дома. Они угнали скот, на всякую мелочь вроде муки и круп не стали тратить время.

Когда деревня осталась позади, стало легче дышать. Сколько их ещё таких по пути французской армии? Безжизненных, безмолвных и застывших.

В доме, где ночевали, мы разжились одеялами и укутали раненых. Им необходимо сохранять тепло. На свободной подводе везли лари и мешки с продуктами. Внутри всё ныло от осознания собственной беспомощности и невозможности что-либо изменить.

– Хранцузы! – выскочивший из лесу разведчик бросился к уряднику, выпучив глаза. – Тикать надо, дядько Фёдор!

– Куды тикать? А с ними что? – он кивнул себе за спину, добавляя: – Охолонись, Проша, и давай по порядку, как учил: сколько их, где, как далеко.

Спокойный тон Кузьмича сработал. Парнишка перестал трястись и начал докладывать.

– Четверо их, с полверсты туда, – он махнул рукой, указывая направление. Как раз туда мы и ехали.

– Четверо? – задумчиво переспросил Лях и сам себе ответил: – Четверо – это хорошо.

Глаза всех с остановившихся подвод были устремлены на казака. Мы ожидали его решения. Кузьмичу я всецело доверяла. Если скажет бежать – побегу, велит зарыться в снег – так и сделаю, хоть и без удовольствия.

– Значить, так, – заговорил он спустя полминуты. – Прошка, Антипка, Фрол, идётё со мной. Остальные ждут здесь, и смотрите, чтоб тихо было.

Четвёрка партизан свернула с дороги и скрылась в лесу. В обозе воцарилась тишина. Даже лошадям подвязали морды, чтобы они не выдали нас неосторожным ржанием.

Я напрягала зрение, стараясь рассмотреть хоть что-то за деревьями, движение или тень. Вслушивалась в осенний лес, уже прикрывшийся белой пелериной.

Скрипели деревья, возмущаясь холодному ветру. Кричали птицы. Шуршал снег, падая с голых веток. Ни выстрела, ни крика.

Ожидание казалось невыносимо долгим, нескончаемым, а возвращение партизан стало неожиданностью. Они вернулись так же тихо, как и ушли. Шедший впереди Кузьмич сохранял невозмутимое выражение лица. Он занял своё место и, ничего не объясняя, без промедления скомандовал:

– Поехали.

Тройка молодых партизан не была столь спокойна. Один выделялся бледно-зелёным лицом. И я порадовалась, что еду не рядом с ним, его скоро стошнит. У другого слегка подрагивали руки. Третий то и дело проводил по щеке ладонью, размазывая кровь.

Стычка была, но Кузьмич со своими парнями обошлись без шума выстрелов. Я поняла, что не хочу знать, как они справились. Пусть лучше молчат. Главное, что дорога свободна, и мы можем ехать.

Следующая деревня на нашем пути появилась ещё до заката. Она была меньше и беднее предыдущей. Избы из потемневших брёвен, крыши покрыты посеревшей от времени и дождей тростниковой соломой. Ветхие заборчики, которые не задержали б даже курицу, не говоря о ком-то покрупнее.

Здесь тоже стояла тишина. У меня внутри всё сжалось, когда урядник велел заворачивать. Однако тут жили люди, которых действительно обошли стороной. То ли пропустили, то ли не захотели терять время и силы, понимая, что хорошей добычи здесь не найти.

Нам в деревне не обрадовались. Кузьмич лично обошёл все дома, созывая людей на улицу.

Я смотрела на хмурые лица. Внимательные глаза так же сканировали нас, пытаясь оценить уровень опасности, исходящей от незваных гостей.

– Нет, – негромко, но чётко произнёс крупный бородатый мужик. Он обладал авторитетом, поскольку остальные закивали, соглашаясь с ним.

К счастью, Фёдор Кузьмич умел вести переговоры. Он предложил жителям то, от чего они не могли отказаться в такое опасное и голодное время. Всё, что требовалось взамен – пустить нас переночевать. Рано утром мы покинем деревню и больше не вернёмся.

Бородатый снова окинул нас взглядом из-под кустистых бровей и согласился.

Урядник передал ему мешок муки, мешок овса и туес с солью. Я видела, как загорелись глаза жителей деревни. К тому же мы обещались готовить ужин из своего и накормить хозяев.

Нас распределили по два-три человека на дом. На меня пришлось двое раненых. Я помогла одному добраться до такой же широкой лавки, как и при вчерашнем ночлеге. Вышла за вторым и услышала, как Кузьмич обещает бородатому, что скажет, где тот может разжиться запасами продовольствия. Но скажет утром, и у него будет условие, которое бородач поклянётся исполнить на иконе Богородицы. А до утра может подумать, надо это жителям деревни или нет.

Увидев, что я рядом и слышу его слова, Кузьмич оставил мужика и помог мне довести раненого до дома. Остальных уже забрали, этот был последним, я слишком долго возилась.

– Думаете, я не прав, что хочу рассказать этим людям о той деревне? – вдруг спросил Лях у меня.

– Нет, Фёдор Кузьмич, думаю, вы правы. К тому же те бедняги нуждаются в погребении. Когда потеплеет, от них может разойтись зараза. А нам после войны будет ну совсем не до эпидемий.

Казак внимательно на меня посмотрел, но ничего не сказал, только хмыкнул себе в усы, прежде чем уйти.

В доме было всего две комнаты и кухня с большой русской печью. На лежанке громко шептались дети, решая, кому выглянуть и рассмотреть чужаков. Судя по голосам, их там трое или четверо.

Хозяйка, как могла, старалась придать уют бедному жилищу. Всюду висели вышитые занавески и занавесочки, на столе – скатерть с каймой. Белёная печь украшена узором, и по бокам тоже собранные гармошкой шторки, чтобы прикрыть, как остынет, закопчённое устье.

Возраст хозяйки понять не удалось. Сначала мне показалось, что она моложе меня. А полчаса спустя я уже видела в ней женщину за сорок. Потом поняла, что снова ошиблась. Так и не пришла к единому мнению.

Меня она явно смущалась или даже побаивалась. Прямо не глядела, только искоса, со сдерживаемым любопытством.

– Извините, – не зная, как обращаться к ней и вежливо ли спросить имя, я решила действовать, как принято у нас в будущем, – вы не могли бы помочь? Раненым уже два дня не меняли повязки, а это чревато инфекцией. Может, у вас есть ненужные простыни или ещё что на выброс, но чистое, для перевязки?

Теперь она взглянула на меня прямо. На лице отразилось замешательство, но длилось это не более пары секунд. Затем хозяйка потупила взгляд и наклонила голову. Сначала я решила, что кивнула, соглашаясь, а потом услышала её обращение.

– Найду всё, что нужно, госпожа, – и снова поклонилась, теперь я уже не перепутала, это был поклон.

Сама виновата, надо было простыми словами изъясняться, а не пугать добрую женщину. Теперь уже я отринула мысли о вежливости.

– Скажите, как вас зовут?

– Дарья, госпожа, – и снова поклон.

– Дарья, меня зовут Катерина, очень прошу, называйте меня по имени, я такая же, как вы.

Последовал ещё один взгляд, впившийся в моё лицо, словно пытаясь отыскать на нём следы насмешки. Не нашёл, потому что я была предельно серьёзна.

Дарья приняла моё предложение и тут же осмелела.

– Ты лекарка? – в этом вопросе смешались неверие и надежда.

– Я помощница лекаря, – Дарье этого оказалось достаточно.

– Сынок у меня занеможил, лежит тряпочкой, я уж и отвары, и примочки делала, и в полночь навоз на перекрёстке разбросала, а он так и лежит, – хозяйка вздохнула.

Я удивилась последнему аспекту медицины, но спорить и переспрашивать не стала. Если навоз на перекрёстке кому-то помог выздороветь – это хорошо.

– Я только помощница, но у нас есть лекарь. Я позову его прямо сейчас.

Ещё бы знать, куда определили Петухова. Прежде меня не интересовал этот вопрос, поэтому пропустила его заселение. Но ничего, похожу по избам, кто-нибудь из наших точно знает.

Однако не успела даже накинуть пальто, Дарья перегородила мне путь, почему-то испуганно оглядываясь на дверь.

– Не надо, не зови, муж осерчает, – пояснила она. – Вадим против ле´карства. Богу оно неугодно, ибо Господь только вправе решить, кому жизнь оставить, а кого к себе забрать.

Дарья явно повторяла слова мужа. Сама она была готова просить кого угодно, лишь бы спасли ребёнка.

– Мужа сейчас нет? – уточнила я, хозяйка покачала головой. – Ну вот, значит, он не узнает.

На лице Дарьи сменялись страх перед мужем и надежда на выздоровление сына. Материнская любовь оказалась сильнее.

Я оделась и вышла на улицу. Уже темнело. В нескольких шагах от дома стояли Фёдор Кузьмич и тот бородатый мужик. Увидев меня, они замолчали. Я решила, что Лях точно знает, где наш доктор, и направилась к нему.

– Что стряслось, Катерина Павловна? – обратился ко мне казак.

– Ребёнку нужна помощь, – я кивнула на дом, из которого вышла. – Вы не знаете, где Петухов?

Вдруг бородатый издал звук, похожий на рычание, и бросился к дому.

Я застыла. Неужели это и есть хозяин дома? Расстроенно посмотрела на урядника.

– Его зовут Вадим?

– Вадим, – Лях кивнул. – Что стряслось-то?

– Я натворила дел, Фёдор Кузьмич. Он категорически против лекарей и жене не разрешает лечить мальчишку. И что теперь делать?

– Да, Катерина Павловна, заварили вы кашу, я только, кажись, достучался до него, в доверие вошёл, – он покачал головой. – Осторожней надо быть, коли хотите делать добро человеку против его воли.

– А если приказать ему? – я смотрела на дом, в котором скрылся бородатый, и думала, он может сделать с женой, что угодно, и это будет по моей вине. – Они ведь крепостные, должны слушаться.

– Ваши крепостные, Катерина Павловна? – изумился Кузьмич.

– Не мои, но можно сказать, что я знакома с их хозяином.

– Катерина Павловна, а ведь я считал вас умной женщиной, – с укоризной произнёс Лях, добавляя: – Вы хотите пригрозить им, а потом ночевать в их домах?

Да, действительно, я сморозила глупость. Вдруг, боясь наказания, они решат от нас избавиться? Например, от меня. Придушат подушкой во сне и скажут, что так и было. В войну законы меняются. Верх берёт право сильного. Кто сильнее, тот и диктует законы. По крайней мере, в данном случае вполне можно допустить.

Война всё спишет.

А тело можно прикопать в лесу. Никто не найдёт, даже если искать будет.

– И что делать? – я вернулась туда, откуда начала.

– Попробую поговорить с ним, из дома уведу, а вы за Петуховым идите, он через две избы отсюда, – Лях указал направление, а сам пошёл за Вадимом.

Надеюсь, у него всё получится.

Мирона Потаповича я встретила на крыльце, он уже сменил повязки своим раненым и решил проверить остальных.

– Катерина Павловна? Что вы здесь делаете? – удивился он.

– У моих хозяев ребёнок больной, – я не стала терять время на пространные объяснения. – Надеялась, вы посмотрите. Вдруг там можно помочь.

– Ну идёмте, гляну на вашего ребёнка, – голос у Петухова был усталый. Однако я уже знала, он не успокоится, пока не обойдёт всех больных.

– Только там отец против… – попыталась я объяснить ситуацию, но в этот момент на крыльце появился Фёдор Кузьмич.

– Я всё уладил, – сообщил он, – заходите.

– Что он уладил? – спросил Мирон Потапович.

– Вопрос с отцом, – пояснила я, – он не очень жалует лекарей.

Нас уже ждали. На пороге стояла мать с испуганными глазами. Я окинула её взглядом, но следов от побоев не заметила. По крайней мере, при свете лучины.

Прежде мне не доводилось видеть такой источник света. В деревянное основание, размером с небольшой термос, было воткнуто нечто вроде металлической скобы, концы которой топорщились четырьмя «пальцами». Между ними вставлялись тонкие щепки. Горели они по несколько минут, затем кто-то из детей менял на новые.

Хозяйка прошла вперёд, отодвинула занавеску, приглашая нас в комнату. Там, на большом сундуке с плоской крышкой, лежал ребёнок, накрытый стареньким лоскутным одеялом.

Мальчик был болен, это видела даже я. Бледный, худенький, с деформированным черепом, отчего голова казалась квадратной.

На глаза навернулись слёзы. Бедный малыш.

Петухов подошёл к ребёнку, осторожно присел на край сундука, проверяя крепость. Я испуганно взглянула на Вадима, стоявшего у стены. Что если он бросится на Мирона Потапыча?

Однако отец малыша больше не выглядел агрессивно. Он словно сдулся, стоял, ссутулившись, на лице попеременно отражались отчаяние и надежда.

Петухов уверенным движением откинул одеяло и задрал рубашонку. Я охнула, не успев зажать рот ладонью. И это будто стало сигналом для отца. Он вдруг заговорил. Глухо, надрывно, выплёскивая застарелую боль.

– Егорка не сразу такой стал. Младенчик здоровый родился, крупненький. Думал, богатыря вскормим, подмогу отцу-матери. Ан нет, занеможило дитё. Не спит, не ест. По утрам – лежанку хоть выжимай, вся в поту. А как это расти стало, Дарья едва не слегла моя. Сперва молилась, пред иконами усердствовала – и Царице Небесной, и Спасителю. Потом уж к старухам пошла, на шептуньи, на ворожбу пустую подалась. У нас-то жалельщиков, что грибов по осени, а помочь – некому.

Я смотрела на жалкое голенькое тельце малыша. Его безобразно вздувшийся живот, запавшую с одного бока грудь, искривлённые ноги. И понимала, что на месте Дарьи хваталась бы за любой, самый ничтожный шанс, за самый идиотский метод лечения.

– Осенью к нам разные лекари-проходимцы наезжают, по теплу ещё, но чтоб урожай уже собирали. Знают, козьи морды, когда являться. И давеча был один, ни войны не побоялся, ни божьего гнева. Говорит, я пацана вашего на ноги поставлю, бегать будет, пять мешков зерна давай, да овощей, какие есть, по полпуда каждого. А я всего восемь собрал. Два – барину, один лошадку подкормить, на голой траве зиму не выдюжит. А без лошади мы сами ноги протянем, как и без зерна. Ну поторговались мы, значит, он на мешок согласился и полпуда овощей всего. Ну и лечение сказал, какое надо. Уксус водой разводить и обтирать Егорку. Через час соль разводить и поить его. А ему всё хужее и хужее…

– Не удивительно, что Егорке становилось хуже. Ни уксус, ни тем более соль при рахите не помогут, – перебил его Петухов. – Тут другое лечение надо.

– Вы сможете его вылечить, господин лекарь? – раздался тонкий, едва не срывающийся голос Дарьи.

– Вы и сможете, – мягко ответил Мирон Потапович, – только слушайте внимательно, смотрите, что я делаю, и запоминайте.

Он начал с массажа, разминая дряблые мышцы. Мальчишка пытался возражать, хныкать, но вяло, у него не было на это сил. Родители внимательно смотрели, не пропуская ни одного движения рук Петухова.

– Режим питания полностью сменить, – проговаривал он. – Обязательно рыбий жир. Молоко пожирнее давать, можно сливки. Яйца куриные, пока сырые, чтоб глотал только. Бульон варите, поите его. В солнечные дни выводите гулять…

– Как гулять, господин лекарь, – ахнула Дарья. – Не ходют ножки-то евоные…

Она заплакала и получила грозный окрик мужа.

– Выносите, пусть лежит пока, потом сидит, а после уж и пойдёт. Если каждый день гимнастику будете делать и разминать его, кормить усиленно, он окрепнет. Богатырём, может, и не будет, но здоровым мальчишкой очень вероятно.

– Неужто поможет? – Вадиму было сложно поверить словам Петухова.

– Должно помочь, – Мирон Потапович опустил рубашонку, снова укрыл мальчика одеялом и поднялся.

– Чем отплатить вам, господин лекарь? – спросил хозяин, его лицо осветилось надеждой.

– Ничего не надо, – Петухов устало махнул рукой. – Вы и так уже дали нам приют на ночь.

Он направился к выходу, но у двери спросил:

– Катерина Павловна, вы не проводите меня?

– Конечно, – я вышла вслед за ним, всё ещё думая о бедном Егорке и тех муках, что пережили его родители.

Сама я ужасно скучала по Маше. Мне её так сильно не хватало эти дни. Хотелось обнять, прижать к себе крепко-крепко и вдыхать её запах, такой родной и нужный. Надеюсь, завтра я уже смогу увидеть малявку.

– Катерина Павловна, – Петухов вдруг остановился и перегородил мне путь. – Впредь, если вам сообщают о больных родственниках, пусть то детишки или старики, ни в коем случае не входите в помещение, где находятся больные. Сегодня вам повезло, рахит не заразен. Но это мог быть коклюш или корь. Лечения от них нет. Вы же не хотите оставить свою дочь сиротой?

– Погодите, Мирон Потапыч, – мне с трудом удалось прервать его, дождавшись, пока доктор наберёт воздуха для продолжения возмущённой тирады. – Я не заходила в комнату к Егорке, сразу пошла за вами.

– Не заходили? – Петухов удивился.

– Не заходила, – подтвердила я, – всё же кое-чему научилась, работая с вами.

Лицо доктора расслабилось, показалось, на нём даже мелькнула гордость. Однако ручаться я бы не стала.

– Хорошо, – кивнул он, добавляя: – Вы уже сделали перевязку своим раненым?

– Не успела, – повинилась я. – Только зашёл разговор о чистых простынях, хозяйка заговорила о сыне.

– Тогда не буду вас задерживать, позаботьтесь о них.

– Доброй ночи, – крикнула я напоследок, когда Петухов уже сошёл с крыльца, растворяясь в вечерней мгле.

Атмосфера в доме неуловимо переменилась. Чужаков здесь больше не чурались, напротив, мы стали в радость.

Раскрасневшаяся хозяйка возилась у печи. Пахло кашей и топлёным маслом.

– Я вам простынки приготовила чистые, – Дарья указала на лежащую на столе стопку.

– Это много, спасибо, – откликнулась я. – На повязки и одной хватит, самой старой. И ещё кипячёной воды, если можно, уже подостывшей.

– Вам теперь что угодно можно, – подтвердила она причину изменений. Она словно забыла о допущенном панибратстве и снова перешла на уважительное обращение.

Я неловко улыбнулась и ушла в комнату к раненым. Здесь было темно. Я собралась открыть занавеску, чтобы поймать хоть немного света из кухни, как вдруг услышала:

– Груня, отнеси второй светец госпоже лекарке и следи, чтоб лучина не гасла.

Тут же в комнату вошла девочка с такой же подставкой для лучин. Воткнутые в неё щепочки осветили комнату.

– Поставь поближе, – попросила я, аккуратно развязывая бинты. – И принеси, пожалуйста, кипячёной воды.

Девочка молча исполнила поручение. Через полминуты рядом со мной стояла плошка с тёплой, почти горячей водой. Сама Груня застыла рядом, с любопытством наблюдая за моими действиями.

– Ты уверена, что хочешь смотреть? – уточнила я, поясняя: – Рана двое суток без перевязки. Она будет плохо выглядеть и плохо пахнуть.

Девочка кивнула. Ей было любопытно. Что ж, пусть смотрит.

Я сняла повязку. Резко пахнуло гниющей плотью. Этого следовало ожидать. Двое суток в пути, без перевязок и промывания сделали своё дело. Как же мне не хватало антисептиков, антибиотиков и всеобщей гигиены. Иногда казалось, что во всей больнице одна я мою руки, прежде чем прикоснуться к пациентам.

Я порвала простыню на бинты. Ткань была ветхой и легко расходилась без ножа или ножниц. Убрала нагноение с раны, промыла водой и закрыла заново. Затем проделала то же самое со вторым раненым.

Груня мужественно держала плошку, меняла воду и лучины. Ни разу не скорчила брезгливую гримасу, и я не смогла удержаться от похвалы.

– У вас замечательная дочь, стойкая и мужественная, – сообщила я Дарье, добавив самой девочке: – Спасибо, Груня, без тебя я бы возилась вдвое дольше.

Она бросила на мать довольный взгляд, и та потрепала девочку по голове.

– Позови отца и братьев, скажи, трапезничать будем, – велела Дарья.

Дочь послушно накинула шерстяную шаль и выбежала из дома. А я попыталась помочь с ужином. Но хозяйка не позволила даже расставить деревянные миски, которые стопкой стояли на краю стола с деревянными ложками в верхней.

– Ну что вы, госпожа лекарка, как можно? Вы у нас гостья, вам следует угождать и возвещать хвалы за ваше доброе дело.

Я не знала, что сказать на это. Я ведь ничего не сделала. Я даже не сумела бы диагностировать рахит и уж тем более не знала, как его лечить.

Я смотрела, как Дарья надколола скорлупу в яйце, сняла верхушку и, помешав содержимое лучинкой, понесла сыну. Надеюсь, советы Петухова помогут. Родители точно будут стараться их исполнять.

Глава 5

За ужином собралась вся большая семья. Детей, кроме Егора, было четверо. Похоже, Груня успела поделиться своими наблюдениями, потому что они разглядывали меня с любопытством. Однако сидели смирно и молчали, ожидая, когда мать подаст еду.

Вадим больше не выглядел злым и угрюмым, только усталым. А может, это моё знание их истории изменило отношение к нему.

Наконец Дарья поставила на стол чугунок, из которого вкусно пахло кашей с грибами и луком. Хозяйка брала миски из стопки, наполняла деревянной ложкой и, воткнув её в кашу, по очереди ставила перед нами. Начала с мужа, затем мне, как гостье, себе и детям по старшинству. Никто не начинал есть, пока последняя миска не была наполнена. А затем ложки дружно застучали о деревянные плошки.

После трапезы хозяин перекрестился перед иконой, благодаря за пищу, и ушёл в комнату. Дарья наполнила ещё две миски, чтобы я отнесла раненым, а сама принялась за мытьё посуды.

Мои подопечные всё ещё спали, утомлённые долгим переездом. Мне не нравилось, что даже перевязка их не разбудила, и всё же я тянула до последнего, давая парням отдохнуть.

– Спящие красавцы, просыпайтесь, каша остынет! – мой голос был преувеличенно бодр. На самом деле я переживала за раненых.

Отсутствие должного ухода часто становится причиной сепсиса. А мне, впрочем, как и Петухову, очень хотелось довезти всех живыми.

– Катерина пришла, – обрадовался один из раненых.

– И покушать принесла, – я помогла обоим принять сидячее положение и поставила на колени миски с кашей.

– Слышь, Николка, Катерина наша стихами говорит, – первый раненый был в меру бодр и с аппетитом принялся за еду.

Зато второй мне не нравился. Бледный, вялый, он несколько раз перемешивал ложкой кашу, прежде чем поднести ко рту.

Я не выдержала и, подойдя к нему, коснулась ладонью лба. Так и есть, у него температура поднялась.

– Вы себе столько личного в отношении меня позволили, что теперь просто обязаны пойти за меня замуж, – хмыкнул он.

– Если будете плохо есть, то и пойду, не пожалею, – вызывающе заявила я, вызвав смех обоих.

Вот только мне было не до смеха. Я принимала решение: идти сейчас за Петуховым, который, скорее всего, уже спит, или подождать до утра. На одной чаше весов находилось беспокойство целой семьи, ведь в избе вместо дверей занавески. А на другой – здоровье или даже жизнь Николая.

Я уже достаточно работала в госпитале, чтобы по мельчайшим деталям определять, насколько всё плохо. Сейчас я сомневалась, поэтому решила последить, как он будет есть.

Николай возился дольше товарища, однако его миска тоже опустела. Я с облегчением выдохнула, значит, всё не так уж плохо. Можно подождать до утра.

А как сбивать температуру, я уже знала. Попросила у хозяйки холодной воды и обтёрла лицо, шею и грудь смоченной тряпицей. Николай вяло возмущался, что я ещё не стала его женой, а уже хочу извести, заморозив насмерть. Второй смеялся, просил обтереть и его. Однако стоило мне подняться, заявил, что то была неудачная шутка.

Когда я вернулась в комнату, оба уже спали. Я тоже свернулась на выделенной мне лавке и мгновенно провалилась в сон.

Разбудила меня Груня. Девочка склонилась надо мной и молча разглядывала. Я распахнула глаза, испуганно вздрогнув. Отстранилась.

– Что ты здесь делаешь? – спросила хрипло.

– Маманя велела разбудить, – как ни в чём не бывало ответила она и, посчитав задачу выполненной, скрылась за занавеской.

Я села на лавке, пытаясь проснуться. Судя по разбавленным сумеркам за окном, скоро наступит рассвет. Оба раненых ещё спали. Я встала и осторожно коснулась виска Николая тыльной стороной ладони. Жар был, но не запредельный. Может, и обойдётся. Молодой ведь, организм должен бороться.

Я разобрала волосы пальцами и, скрутив в узел на затылке, почти привычно закрепила шпильками. За два с половиной месяца мой быт изменился практически до неузнаваемости. Та, прежняя, я вряд ли узнала бы себя теперешнюю. Однако для меня сегодня отсутствие благ и удобств цивилизации стало обыденностью. Я уже не тосковала по стиральной машинке или мобильному интернету. Я почти не помнила, что это такое.

После завтрака, состоящего из вчерашней каши и варёных яиц, я отнесла порции раненым. Наказала всё съесть, а сама отправилась за Петуховым. Пусть взглянет на Николая – дорога ещё долгая. Мне будет спокойней.

Мирон Потапович похвалил меня за бдительность. Рана воспалилась и требовала глубокой очистки с удалением поражённых тканей. Я поняла, что Петухов собирается вскрывать швы и вырезать воспалённые участки. Известие меня ужаснуло.

Да, в госпитале условия тоже были далеки от требований Минздрава, но в крестьянской избе нет ни перевязочного аппарата, ни инструментов. Не собирается же Мирон Потапыч вскрывать Николая хлебным ножом? По выражению его лица я поняла, что доктор как раз раздумывает об этом.

Хлопнула входная дверь, колыхнув занавески, и в кухне раздался голос Фёдора Кузьмича.

– Доброго утра, хозяюшка, бог в помощь. Там они?

– Там-там, – ответила Дарья.

И сразу занавески разошлись, явив нам бодрого казака с раскрасневшимся от мороза лицом.

– Выдвигаться надо бы, Мирон Потапыч, – обратился Лях к Петухову.

– У нас осложнения, – ответил лекарь, переводя взгляд на меня, словно бы нуждаясь в моём одобрении на операцию в крестьянской избе.

– Фёдор Кузьмич, сколько нам ехать до лагеря? – спросила я.

– Коли гладко пойдёт, до полудня прибудем, а коли с осложнениями, – повторил он слово, – то, как бог даст.

– Мирон Потапович, можно ли отложить операцию на три-четыре часа? – обратилась к Петухову. – Разумеется, без последствий для пациента.

– На три-четыре можно, – кивнул он, – Но если больше…

И без продолжения было понятно, что это риск. Причём рискованно, как проводить чистку здесь, так и откладывать до лагеря.

– Николай, – обратилась я к раненому, считая, что решить должен он, – вы всё слышали. Рану нужно вскрывать и чистить, но здесь только кухонные ножи и пыльные простыни, а в лагере – хирургические инструменты и, возможно, обезболивающее, если всё не израсходовали. В общем, я думаю, пусть Николай сам решит, как для него лучше.

Петухов, подумав, пожал плечами – он не возражал. Тоже видел, что риски примерно равны. Лях доверял авторитету единственного лекаря в обозе. Его задача – довезти нас всех живыми. По возможности. Если доктор и его помощница считают, что шансы на успех и неудачу одинаковы, то пусть выбирает тот, кого это касается в первую очередь.

Николай переводил растерянный взгляд с меня на Петухова, на казака и обратно на меня. На его лице читалось: «Ребята, вы чего? Очумели? Да разве ж я могу такое решить?».

– Вы правы, Катерина Павловна, – внезапно голос подал лекарь. – Не стоит делать операцию кухонным ножом, находясь в трёх часах пути от опытных хирургов.

Я видела, с каким облегчением выдохнул Николай. Кажется, он готовился к тому, что его начнут резать прямо сейчас.

Надеюсь, я была права и не зря убедила Петухова подождать до госпиталя.

Я заняла место рядом с Николаем на подводе.

– Признайтесь, вы влюбились и теперь преследуете меня, Катерина? – он очнулся от дрёмы, когда я коснулась его запястья, проверяя пульс.

– Вы угадали, Николай, – у меня не было часов, чтобы высчитать количество ударов, но они явно частили.

– Вы станете моей женой?

Я смотрела на бледное лицо, выступившие на лбу капли пота и, не вдумываясь в его слова, кивнула.

– Конечно, – ох, хоть бы довезти живым.

К счастью, последний участок пути прошёл без приключений.

Около полудня мы проехали через большую деревню, в которой кипела жизнь. Несколько женщин в телогрейках и платках что-то мыли у колодца. Здоровенный бородатый мужик колол дрова. Ему было жарко. Он скинул зипун и закатал рукава рубахи до локтей. Пара подростков складывала поленца на дровни.

– Николай, мы приехали, – я потормошила своего попутчика, желая обрадовать новостью.

Однако он отказывался просыпаться. Кажется, я проморгала момент, когда раненый впал в беспамятство. Дрожащими пальцами я зашарила по его шее в поисках пульса и едва не заплакала от облегчения, когда ощутила лёгкое биение под кожей.

Больше никогда не буду принимать такие решения! Иметь дело с их последствиями – то ещё испытание.

Я приготовилась спрыгнуть, как только подвода остановится, и сразу бежать к Петухову. Однако мы проехали деревню насквозь и двинулись дальше.

– Эй! – крикнула я вознице. – Куда мы едем?

– Здесь недалеко, – откликнулся партизан, махнув вперёд: – Вон, видать ужо.

Я посмотрела в указанном направлении. Дорога поднималась на склон пологого холма, на вершине которого стоял белоснежный двухэтажный особняк с белоснежными же флигелями, почти сливающимися со снежным покровом. Голые стволы деревьев смотрелись на их фоне особенно чёрными.

Усадьба выглядела бы прелестной, если б не была окружена грязноватыми пятнами армейских палаток. Так вот где разместился полевой госпиталь.

Сердце забилось в предвкушении. Скоро я увижу Машу. И Василису. Я ужасно соскучилась по своим девочкам.

Только сдам Николая на руки врачам.

– Помогите! – закричала я, как только обоз остановился. – У этого юноши воспалилась рана. Он потерял сознание.

Но, стоило мне слезть и сделать шаг в сторону, как Николай очнулся. Я не уверена, что он пришёл в себя, поскольку взгляд его словно бы блуждал в пространстве, не в силах сфокусироваться на чём-то определённом. Впрочем, как оказалось, он искал меня, а найдя, остановился. На губах Николая появилась слабая улыбка. Он протянул ладонь, и я легко её сжала.

– Вы не уйдёте?

– Нет, – ответила я, смиряясь с тем, что придётся подождать, пока мой подопечный отправится на операцию. И лишь затем начать поиски Машки.

– Помните же, вы обещали, – проговорил он совсем тихо, веки опустились.

Я решила, что снова потерял сознание. Однако когда его подхватили, чтобы перенести, и я выпустила его ладонь, Николай открыл глаза.

– Катерина… – произнёс он укоризненно, но так слабо, что я устыдилась.

– Простите, я вас не оставлю, обещаю, – снова сжала его пальцы.

Так мы и шли. Двое мужчин в армейской форме несли раненого, ухватив подмышки и под коленями. И я, держа его руку.

Хирургическая палатка располагалась в стороне от господского дома, видимо, чтобы не тревожить обитателей криками пациентов. Высотой она была примерно в полтора моих роста. А по площади – чуть больше комнаты в общежитии дорогобужского госпиталя.

Стенки из плотной парусины прибиты к длинным кольям, воткнутым в землю. Понизу к ткани крепились жердины, не позволяя холодному ветру устраивать сквозняки.

Стоящий у входа солдат отогнул полог, позволяя внести раненого. Я вошла тоже и мгновенно задохнулась от удушливого запаха крови, гноя и пота.

На первый взгляд казалось, что в палатке царит хаос. Кричали врачи. Стонали раненые. Вжикала пила, ампутируя конечность.

Однако внутреннее пространство было организовано грамотно, пусть и не гигиенично. Вместо хирургических столов здесь стояли наскоро сколоченные из необструганных досок. Часть по периметру, у стен, и три по центру, так, чтобы лекари не сталкивались и не мешали друг другу. У каждого стола – свой перевязочный аппарат, точнее то, что от него оставалось. Рядом тазик для использованных бинтов. А у входа, так, чтобы не мешала заносить пациентов, стояла большая корзина с ампутированными конечностями.

От взгляда на неё и на то, как обыденно помощник бросил туда, очередную кисть, меня замутило. Хотя прежде казалось, что в госпитале я привыкла ко всему. Однако на операциях мне бывать не доводилось. Здесь же шёл непрекращающийся операционный поток. Едва уносили одного раненого, его место на столе занимал следующий.

Похоже, незадолго до нас в усадьбу прибыл ещё один обоз.

К счастью, для Николая нашлось свободное место. Как только его положили, хирург с осунувшимся от усталости лицом придвинул ближе окровавленные инструменты.

– Вы что, даже не собираетесь их мыть? – возмутилась я.

– Кто вы такая? – только сейчас доктор заметил моё присутствие. – Женщинам здесь не место, как и посторонним. Выйдите вон!

– Это моя невеста, – подал слабый голос Николай, – пусть она останется.

Его слова не понравились хирургу. Он впился в меня недовольным взглядом. Однако меня этим было не испугать. Гораздо больше я боялась за своего подопечного.

– Вы обязаны мыть инструменты после каждого пациента, – я тоже смотрела ему в глаза.

– Вы разбираетесь в медицине, сударыня? – язвительно спросил он.

– Я помощница лекаря и знаю, что немытые руки хирурга, как и немытые инструменты, убивают не меньше солдат, чем французские пули! – этот высокомерный выскочка, считающий себя врачом, а по сути являющийся обычным коновалом, по-настоящему меня разозлил.

– Снегирёв, неси сюда воды! – крикнул лекарь.

В этом поединке я победила. И едва не задохнулась от возмущения, увидев, что принёс этот самый Снегирёв.

Глава 6

В руках он держал тазик с мутной розоватой водой.

– Вы издеваетесь?! – я повернулась к хирургу.

Тот вздохнул, словно имел дело с вздорной истеричкой и проявлял чудеса терпения.

– Снегирёв, принеси свежей воды, из колодца.

– Кипячёной! – поправила я.

– Кипятку на всех не напасёшься, – пробурчал Снегирёв, но вышел из палатки.

Надеюсь, он выполнит моё требование.

– Вы срываете нашу работу, – с усталым раздражением высказал хирург.

Я заметила, что он прав. Операции за другими столами приостановились. Все наблюдали за развитием событий. Может, это и есть мой шанс что-то изменить?

– Послушайте меня! – не пришлось даже сильно повышать голос. Казалось, даже раненые перестали стонать, заинтересовавшись происходящим. – Я работаю в госпитале. Мы выяснили, что гигиена лекарей и помощников очень важна для выздоровления раненых. Когда хирурги тщательно моют руки и инструменты перед операцией, раны лучше заживают, почти не бывает гангрены, и воспаления становятся реже. Ещё очень важно ежедневно делать перевязки, использовать чистые бинты. Рана должна содержаться в чистоте, как и сам пациент, его постель и одежда. Тогда люди перестанут умирать пачками и начнут выздоравливать.

Я обвела взглядом лица, стараясь понять их выражения. На некоторых читался неприкрытый скептицизм, другие, напротив, задумались над моими словами. Врачи вернулись к работе, но гул голосов не умолкал. Они обсуждали услышанное.

А я надеялась, что зёрна упали в подходящую почву и прорастут. Никто не заслуживает смерти лишь оттого, что хирург не слышал о важности гигиены. Особенно те, кто сражается за свою родину. Жертвует здоровьем, жизнью. Они заслуживают самого лучшего медицинского ухода.

Судя по взгляду хирурга, который сейчас будет прочищать рану Николаю, он меня уже возненавидел. Ещё бы, какая-то женщина уронила его авторитет, унизила перед коллегами, обесценила медицинский опыт. И всё это одним замечанием, что он не вымыл инструменты.

Но я думала не о достоинстве доктора, а о десятках или даже сотнях жизней, которые удастся спасти. Пусть я и заполучила врага. Ничего, как-нибудь переживу.

Снегирёв вернулся с водой.

– Кипячёная, – сообщил на мой вопросительный взгляд и поднёс тазик хирургу. – Ну, Михал Данилыч, давайте ручки сперва омоем?

Однако тот уже достаточно натерпелся. И обращение помощника стало последней каплей. Он отмахнулся, опрокидывая таз, из которого потекла вода, забрызгав Снегирёва.

Хирург подскочил ко мне, сунул указательный палец едва не в лицо и затряс им.

– Слушай ты, сударыня, на каком основании ты тут распоряжаешься? – зашипел он, пугая меня.

Я сделала шаг назад и чуть не выпустила руку Николая, о котором почти забыла. Совершенно неожиданно он сжал мою ладонь, не выпуская, а затем заговорил.

– Катерина распоряжается здесь на том основании, что она невеста наследника усадьбы Беззаботы, где мы находимся. Если я, конечно, не брежу.

– И кто же этот наследник усадьбы? – ехидно спросил хирург, видимо, позабыв, что Николай изначально представил меня своей невестой.

– Поручик Николай Дмитриевич Гедеонов, к вашим услугам, – мой подопечный дёрнул подбородком.

В другой ситуации это выглядело бы смешно, но сейчас мне было не до смеха.

– Что вы сказали, Николай? – но он уже не смотрел на меня, хотя продолжал так же крепко сжимать мои пальцы.

– Матушка здесь? – он спрашивал у лекарей. Получив утвердительный ответ, попросил: – Позовите её. Одну.

Снегирёв убежал исполнять поручение. Похоже, он был рад держаться сейчас подальше от Михаила Даниловича, который тоже покинул палатку, ругаясь сквозь зубы. Другие хирурги вернулись к своей работе. Однако то и дело с любопытством поглядывали в нашу сторону.

– Почему сразу не сказали, что вы сын хозяйки усадьбы? – спросила я, когда мы остались одни. По крайней мере, у этого стола.

– Я до последнего не был уверен, что это Беззаботы. Думал, мне снится, что я вернулся, – он слабо улыбнулся.

Я коснулась его лба. Температура повышалась.

– Николай, вам не следует долго разговаривать с матушкой. Рану нужно очистить. Мы и так теряем драгоценное время. Вы слышите меня?

– Как прикажете, – раненый поднёс мою ладонь к губам и поцеловал.

Эта игра в жениха и невесту начинала меня напрягать. Однако я не решалась завершить её. Если это утешает Николая, я потерплю немного. Всё равно он скоро потеряет сознание от боли, тогда и смогу уйти.

Полог палатки снова раскрылся. В проёме растерянно замерла женщина. Не слишком старая, но и не молодая. Убранные в причёску волосы щедро тронула седина. Фигура оплыла от родов, однако не потеряла вовсе природной стройности, лишь стала пышнее. Осунувшееся лицо со складками морщин, острый нос и подбородок, тонкие поджатые губы.

У этой женщины была воля и характер. Однако сейчас она выглядела очень уязвимой. Её взгляд безошибочно нашёл Николая и сразу потеплел.

– Николенька, – выдохнула она, устремляясь к сыну.

– Матушка, – он протянул к ней руку, второй, как ни удивительно, продолжал держать мою ладонь.

Женщина подошла с той же стороны, где стояла я, пришлось посторониться. Я бы и вовсе ушла отсюда, меня ждёт Маша. Но данное Николаю слово удерживало на месте.

– Матушка, познакомьтесь, это Катерина, – вдруг сообщил он, добавляя: – Моя невеста.

Что?!

– Катерина, это моя матушка, Надежда Фёдоровна.

Я заставила себя улыбнуться и пробормотать, как рада познакомиться. Однако эта игра перешла всякие границы. К знакомству с будущей свекровью я была совершенно не готова. Как оказалось, она тоже. Взгляд, которым хозяйка усадьбы наградила меня, выражал целый водопад эмоций, но радости там не наблюдалось. Её ответная улыбка больше походила на акулий оскал.

– Вы не оставите нас ненадолго? – спросила мать Николая.

– Разумеется, – я в очередной раз попыталась забрать ладонь из хватки нежданного жениха.

Надежда Фёдоровна заметила этот жест и коснулась плеча сына.

– Николенька, пусть твоя невеста отдохнёт с дороги, обещаю, что пригляжу за ней. Ты можешь быть покоен на её счёт.

– Благодарю вас, матушка, – произнёс он мимоходом и тут же перевёл взгляд на меня: – Катерина, обещайте, что никуда не уйдёте и будете рядом, когда операция закончится.

– Хорошо, я обещаю, – согласилась, досадуя на себя за это. Но что ещё я могла сказать?

И наконец покинула душную палатку.

Снаружи было хорошо. Светло и просторно. Я вдохнула полной грудью. Лёгкий морозец освежал лицо и мысли.

Что втемяшилось в голову этому Николаю? С чего он решил, что я должна стать его невестой? Ещё и матери представил. Она точно не обрадовалась такой новости.

Спустя пару минут мимо меня проскочил Снегирёв с новым тазиком, следом за ним шли служанки. Две несли фаянсовые кувшины для умывания, а третья – стопку белоснежных простыней.

Вышли они вместе с Надеждой Фёдоровной, которая отпустила девушек лёгким движением кисти, а потом ухватила меня за локоть. Да так сильно, что я сквозь пальто ощутила, как её пальцы впиваются в кожу.

– Ну а теперь, милочка, извольте рассказать, кто вы такая и как умудрились захомутать моего Николеньку?

– Да не нужен мне ваш Николенька! – я дёрнула рукой, но хватка у матери была под стать сыновьей. Пришлось предложить компромисс: – Отпустите меня, и я всё вам расскажу.

Надежда Фёдоровна отцепила пальцы, и мы пошли рядом в сторону большого дома. Со стороны, наверное, картина выглядела мирной и была наполнена семейным теплом, но между нами росло напряжение.

– Меня зовут Екатерина Павловна Повалишина, я работаю помощницей лекаря в Дорогобужском госпитале, ухаживаю за ранеными…

– Работаете? Вы не дворянского сословия? – перебила меня госпожа Гедеонова. В её голосе удивление мешалось с презрением.

Так и хотелось послать подальше эту снобку и пойти на поиски Маши. Однако Надежда Фёдоровна – хозяйка имения, где разместился госпиталь. Если она велит выгнать меня, куда я пойду? К тому же классовое разделение общества было нормой этого периода истории. Дворяне стояли выше остальных на сословной лестнице, вот и считали, что они лучше и достойнее. Даже если достоинства там кот наплакал.

– Я дворянского сословия, – ответила со всем доступным мне терпением. – Однако мою усадьбу сожгли французы, перебили моих людей, и, чтобы прокормить дочь, я вынуждена работать…

– Дочь?! – снова перебила меня Гедеонова. Правда, теперь я расслышала нотки паники. – Вы вдова?

– Я не была замужем, – решила не щадить её и выдавать информацию дозировано, чтобы неприятная дамочка получила массу эмоций.

Но долго тянуть паузу не смогла. Эх, не выйдет из меня актрисы. Лицо Надежды Фёдоровны побелело, взгляд наполнился ужасом. И я призналась.

– Маша – мне не родная дочь. Я встретила её пару месяцев назад совершенно одну. Мы пытаемся найти её отца, но всё, что о нём известно, он служит в русской армии. После войны я хочу удочерить её. Разумеется, если отец не отыщется.

Госпожа Гедеонова снова схватила меня за предплечье, а её взгляд впился в моё лицо.

– Молю, скажите, что вы смеётесь надо мною, – попросила она.

– Надежда Фёдоровна, – я вздохнула, пытаясь подобрать слова помягче. Всё-таки женщина волнуется за сына. А возраст у неё такой, когда уже следует поберечь нервы. – Вам не о чем переживать. Я не собираюсь замуж за Николая. Уверена, он пошутил насчёт свадьбы. Я пыталась заставить хирурга вымыть инструменты, и ваш сын назвал меня невестой, чтобы придать вес словам. Вот и всё.

– Я знаю своего мальчика девятнадцать лет, и уверяю вас…

– Что?! Девятнадцать?! – теперь уже я перебила Гедеонову.

Николай выглядел старше. Мне и в голову не приходило, что он столь юный. Какое там замужество! Вот же умудрилась вляпаться.

– Да, Николенька в августе праздновал именины, жаль, что не дома, – она вздохнула и продолжила: – Так вот, уверяю вас, если он что-то решил, его ничто не остановит. Раз он назвал невестой женщину старше себя, ещё и с ребёнком, Николенька женится на вас. Даже если отец пригрозит лишить его наследства, мой мальчик не послушает.

– Подождите, – это нравилось мне всё меньше. – Ваш мальчик должен послушать меня, потому что я не собираюсь за него замуж. В мои планы не входит замужество с незнакомым юношей. Простите, но я не люблю его, я всего лишь забочусь о раненых. Обо всех раненых. Не могу же я теперь за каждого выходить замуж?

– Так вы считаете моего сына недостойным себя? – её голос заледенел.

Я закатила глаза. Ну вот, приехали.

– Конечно, нет, Уверена, ваш сын – очень достойный молодой человек. Но я не могу выйти за него.

– Это почему же? – возмущённо спросила Надежда Фёдоровна, словно пару минут назад не давала мне понять, что это я недостойна Николеньки.

– Потому что я люблю другого и обещала его ждать.

Она помотала головой, не в силах поверить, что я это говорю.

– Давайте сначала успокоимся и всё хорошенько обдумаем, – Гедеонова погладила моё предплечье, как будто и правда пыталась успокоить. – Идёмте в дом, я прикажу набрать вам ванну и приготовить комнату. Вы наверняка утомились с дороги.

– Благодарю, я действительно немного устала.

Мы продолжили путь к дому, но не дошли. Потому что на крыльцо степенно вышла прелестная юная леди. На ней была красивая голубая накидка с меховой опушкой. Из-под голубого же капора выглядывали красивые локоны и аккуратно ложились на плечи. Следом за ней шла няня, нет, не няня. Мне хватило одного взгляда, чтобы узнать Василису. Неужели Надежда Фёдоровна приставила её к своей дочери? Или внучке?

Неважно, к кому, главное, что она разлучила её с Машей. И мне придётся очень серьёзно поговорить с хозяйкой усадьбы, ведь подобное недопустимо. Василиса принадлежит мне, Гедеонова не вправе ею распоряжаться.

Мои возмущённые мысли перебил громкий визг. Я даже не сразу поняла, кто это визжит. Неужели та аккуратная барышня?

– Кати! – закричала она и помчалась вниз по ступенькам.

– Машка?! – моё изумление было столь велико, что я застыла на месте.

И только когда она на всём ходу врезалась в меня, обхватывая своими маленькими ручонками, я поверила.

– Машка, это ты? – на глазах выступили слёзы. От счастья. Что мы наконец встретились. Что мы теперь вместе.

Я подхватила её, обняла крепко-крепко, прижалась, вдыхая родной запах, в который теперь вмешивались посторонние нотки взрослого парфюма.

–Marie, est-ce que les jeunes filles élevées se comportent comme ça?[38]– рядом вдруг зазвучала французская речь.

Я обернулась. Надежда Фёдоровна недовольно смотрела на мою Марусю. Я не поняла, что она сказала, но Машка сникла и собралась слезать с моих рук.

– Не отпущу, – шепнула ей и прижала ещё крепче, а затем посмотрела на Гедеонову. Может, она и хозяйка усадьбы, но мной и моими девочками командовать она не будет. – Надежда Фёдоровна, это моя дочь Маша, о которой я только что говорила. И я буду очень признательна, если в моём присутствии вы станете говорить с ней исключительно по-русски.

– Благовоспитанная барышня обязана знать французский, чтобы не прослыть провинциалкой, – фыркнула Гедеонова.

– Я не желаю, чтобы моя дочь говорила на языке нелюдей, которые грабят и жгут наши дома, убивают женщин и детей. Кстати, ваш сын сражается с французами. Может быть, не стоит восхвалять их язык хотя бы, пока ему второй раз очищают рану, нанесённую французским снарядом?

Надежда Фёдоровна ахнула и побледнела, схватившись за грудь. Возможно, я была излишне резка. Но я не знала, как иначе обозначить свои границы. С такими женщинами, как госпожа Гедеонова, которые привыкли распоряжаться всем и вся, лучше сделать это сразу. Пусть грубо, зато доходчиво.

Тем не менее, я поставила Марусю на землю, и мы взялись за руки. Василиса стояла чуть поодаль, не решаясь подойти. Поговорю с ней наедине. Думаю, с Надежды Фёдоровны пока хватит потрясений.

– Маш, вы шли гулять?

– Ага, – ответила она, тут же испуганно глянула на Гедеонову и попятилась, прячась за меня.

– Надежда Фёдоровна любезно предложила мне принять ванну с дороги. Может, вы с Василисой погуляете, пока я приведу себя в порядок, а потом встретимся и поговорим?

– Хорошо, Кати, – Машка выпустила мою ладонь, сделала шаг назад и присела в миленьком реверансе.

Гедеонова одобрительно хмыкнула.

Вася воспользовалась тем, что Надежда Фёдоровна на неё не смотрит, и коротко поклонилась мне. Я кивнула, улыбаясь, и прошептала безмолвно, одними губами: «После поговорим». Не знаю, поняла Василиса, что я сказала, или её порадовал сам факт моего внимания. Её губы разошлись в ответной улыбке.

Когда девочки направились по расчищенной дорожке в сторону парка, Гедеонова двинулась к крыльцу. Я пошла с ней.

– Катерина Павловна, – она впервые назвала меня по имени, к тому же запомнила полностью. Неужели больше не будет никаких «милочек», сопровождаемых презрительными взглядами? – Если вы хотите, чтобы Мария, повзрослев, заняла достойное место в обществе и сделала хорошую партию, вы должны уже сейчас позаботиться о её воспитании и образовании. Я уяснила ваше отношение к французскому языку, но он продолжает быть основным средством общения в высшем обществе. Вы же не хотите лишить девочку шанса на достойную жизнь?

– Конечно, не хочу, – Надежда Фёдоровна знала, куда давить.

Несмотря на неприязнь, возникшую с первого взгляда, я не могла не отдать ей должного: Гедеонова была умна и хорошо разбиралась в людях.

– В таком случае позвольте мне заняться образованием Мари, пока вы гостите в Беззаботах.

Стоило мне чуть-чуть приоткрыть дверь, ослабив охрану границ, как Надежда Фёдоровна вставила ногу в образовавшуюся щель. И собиралась расширять её, продвигаясь вглубь моей территории, пока полностью не захватит. Вот уже и Маша снова стала «Мари».

И всё же она была права. Я должна думать о будущем малявки. Гедеонова точно больше меня разбирается в благовоспитанных барышнях. К тому же это только пока мы гостим в Беззаботах.

Надеюсь, это продлится не слишком долго.

– Буду вам очень признательна, Надежда Фёдоровна.

– Вот и прекрасно, – улыбка, расцветающая на лице хозяйки усадьбы, говорила, что этот раунд остался за ней.

Глава 7

Выделенная мне комната была уютной, просторной а, главное – с собственной ванной и горничной Дуней, которая руководила слугами, носившими воду.

Я стояла у окна, смотрела на голые деревья усадебного парка, за которым виднелось то ли озеро, то ли пруд с замёрзшими, покрытыми снегом берегами и широкой полыньёй по центру. Надеюсь, девочкам не придёт в голову проверять крепость льда.

– Госпожа, ванна готова ваша, – горничная прервала тревожные мысли.

– Спасибо, Дуня.

– Велите спинку потереть?

У неё было милое округлое лицо, широко распахнутые голубые глаза и рот, который, открываясь, принимал форму буквы «О». Вся эта её закруглённость, создавала впечатление мягкости и уюта. От неё даже пахло свежеиспечёнными булочками.

– Не надо, сама справлюсь, – я улыбнулась. Дуне хотелось улыбаться. – Однако буду признательна, если найдёшь мне какой-нибудь халат и приведёшь мою одежду в порядок.

– Ага, барыня приказала подобрать вам чистое, – она улыбнулась, будто сама мысль о том, что я буду носить чистую одежду, доставляла ей радость.

Вода в ванне была потрясающе горячей. Только погрузившись до подбородка, я поняла, как сильно замёрзла за эти дни. А ещё – что уже давно не мылась. Даже слишком давно.

Постеленная на дно холстина не давала поскользнуться или обжечься. Я наконец позволила себе расслабиться. Прикрыла глаза, наслаждаясь теплом и покоем.

– Госпожа, госпожа! – раздался испуганный голос служанки.

Я открыла глаза и испуганно дёрнулась вверх. Оказывается, я уснула и медленно погружалась под воду.

– Ох, и напугали вы меня, – причитала Дуня, прижав ладони к румяным щекам. – Хорошо, быстро обернулась, а то, не приведи Господь, беда случилась бы.

Я села, подняв небольшое локальное цунами. Хотела попросить мыльный раствор, но служанка уже спешила ко мне с подносом в руках.

– Не серчайте, госпожа, только я вас одну боле не оставлю.

– Зови меня Катерина Павловна, я тебе не госпожа, – предложила ей.

Губы Дуни сначала привычно округлились буквой «О», затем растянулись в улыбке.

– Как прикажете, Катерина Павловна. А ну-ка откиньте головушку назад, волосы вам вымою.

Я была настолько расслаблена, что не смогла возражать. Послушно положила голову на бортик ванны. Дуня предусмотрительно сунула мне под шею сложенное несколько раз полотенце.

– Не давит? Удобно вам, Катерина Павловна?

– Угу, – только и сумела промычать я, чувствуя, что сейчас снова усну.

Служанка поставила позади меня табуретку и разместила на ней фаянсовый таз, куда положила мои мокрые волосы. И принялась быстро мешать в плошке деревянной палочкой.

– Что это? – вяло поинтересовалась я.

– Яичко свежее с розовой водой и мятным отваром, чтоб волосики ваши мягкие были, шелковистые да душистые.

– Хорошо, – я решила не вникать в рецептуру. Если Дуня обещает мягкость и шелковистость, уверена, именно таким и будет результат.

Когда смесь была тщательно взбита, горничная начала наносить её мне на волосы.

– Не холодно? – спрашивала она. – Может, горяченького подбавить?

– Нет, – с трудом подобрала я нужное слово. Особенно когда Дуня принялась аккуратно массировать кожу головы.

И почему я раньше мылась сама? Никто не знает?

Распределив моющую смесь по всей длине волос, служанка закрутила их в калачик, поясняя для меня:

– Пусть напитаются, я пока водичку сменю. Вы только не спите, Катерина Павловна!

– Не буду, – пообещала я.

Вылив воду из таза в ведро, Дуня ушла с ним, оставив меня одну. Правда, ненадолго, через несколько минут она вернулась с большим кувшином, полным горячей воды.

– Вот и славно, – она смешала холодную и горячую воду в другом кувшине и снова подошла ко мне. Распустила волосы и начала поливать их водой, разбирая пальцами пряди. – Не холодно? Могу, горяченькой подбавить, но не много, чтоб яичко не сварилось. Его тогда ничем не вымоешь, уже посуху вычёсывать придётся.

– Всё хорошо, – выдохнула я, наслаждаясь процессом и слушая её вполуха.

Я уже давно так не расслаблялась. Вообще не помню, когда расслаблялась в последний раз. Обычно мне приходится решать массу вопросов, разделяя на очень срочные и те, которые могут подождать пару дней.

А сейчас я словно попала в старинный спа-кабинет и полностью отдалась умелым рукам горничной.

Яично-цветочную смесь Дуня смывала долго и тщательно. Напоследок ещё ополоснула волосы травяным отваром. Я вдохнула аромат летнего луга, но спрашивать было уже лень.

– Вот и славненько, – приговаривала она, – сейчас убрусиком покроем, завяжем, чтоб не мешало.

Бережно отжала волосы, не выкручивая, как обычно делала я сама, а затем обернула вышитым полотенцем из тонкого льна, закрутила концы и завязала на лбу узлом. Я потрогала пальцами, проверяя, держалось крепко.

Таз на табурете сменила изящная фарфоровая мыльница с таким же орнаментом. К моему удивлению, в ней лежал брусок настоящего мыла. Не удержавшись, я взяла его и поднесла к лицу, вдохнула аромат. Нежный, лавандовый.

– Откуда? – не могла не спросить. Я привыкла к мыльному корню или берёзовому щёлоку, а тут вдруг настоящее туалетное мыло.

– Кастильское, барыня с Испании выписывает, – с гордостью пояснила Дуня, словно сама была причастна. – Для кожи хорошо, не жгёт. Вы ж такие нежные, вам щёлоком нельзя мыться.

Рассказывая, горничная тщательно намыливала льняную ветошку. Однако когда поднесла её ко мне, я смутилась.

– Дальше я сама, – протянула руку за ветошью.

Рот у Дуни сложился в растерянную «О». Мне даже стало неловко, такой несчастной она выглядела.

– Мне самой привычней, – пояснила я, едва не начав извиняться, но придумала служанке задания: – Ты не могла бы пока принести мне халат или ещё что-нибудь из одежды?

– Уже готово всё, ждёт, – всё ещё расстроено ответила Дуня.

– А может, согреешь у печи, чтоб мне тёплое надеть? – попробовала я ещё вариант.

– Согрею, конечно, чего б не согреть. Это я мигом, Катерина Павловна, – на лицо горничной вернулась улыбка, как только она почувствовала себя полезной. Она выскочила из ванной, чтобы прогреть мне одежду.

А я встала и начала быстро тереть себя мыльной ветошью, спеша закончить мытьё к возвращению Дуни.

Тёплый халат разморил меня окончательно. Я опустилась в кресло, дожидаясь, когда подсохнут волосы, и Дуня их расчешет, но уснула. Проснулась от ледяного прикосновения. Вздрогнула и открыла глаза.

Машка, холодная и раскрасневшаяся после прогулки, забралась мне на колени.

– Кати, ну ты чего спишь? – возмущалась она, прикладывая ладони к моим щекам, чтобы разбудить.

Надо признаться, способ сработал. Сон слетел вместе с разморенностью.

– Маша, Катерина Павловна устала с дороги, ей нужно отдохнуть, – Василиса попыталась утихомирить Марусю, воззвав к её совести, но малявка слишком соскучилась по мне, чтобы слушать.

Я тоже соскучилась. Поэтому не возмутилась ни холодным ладошкам, вбирающим тепло моего тела, ни уличной обуви, от которой на халате остались влажные пожухлые травинки и полоска грязи. Я схватила её в охапку и крепко прижала. Всё позади, мы вместе. И больше я никуда её не отпущу.

– Садись, Вася, не стой, – кивнула замершей горничной, не знающей, как себя вести.

Похоже, Гедеонова хорошо поработала с моими девочками за эти два дня. Одна боится выглядеть не леди, другая – не исполнительной служанкой.

– Катерина Павловна, я гребень принесла, волосы вам расчешу, чтоб блестели, – в комнату вошла Дуня и растерянно замерла, увидев, как мы расположились. Закончила уже едва слышно: – И платье.

– Благодарствуем, – Василиса поднялась ей навстречу, забрала из рук костяную расчёску с широкими зубцами и одежду для меня. – Госпоже своей я сама и волосы расчешу, и одеться помогу. Ты свободна можешь быть, Дуня.

Я ожидала увидеть привычную округлую растерянность на лице беззаботинской горничной. Однако для Васи, равной по положению, а может, и считавшейся ниже, оказалось припасено иное выражение. Дуня сощурила глаза и поджала губы, сразу растеряв свою мягкость и уютную округлённость. Стала обычной склочной бабой, готовой вцепиться в волосы сопернице.

– Дуня, спасибо за помощь, иди.

Горничная поклонилась и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. Но по её лицу казалось, что хочется хлопнуть погромче.

– Смотрю, вы тут вовсю заводите друзей, – не удержалась я от иронии.

– Ох, Катерина Павловна, знали бы вы, какой змеюжник в этих Беззаботах, – тихо пожаловалась Вася, поглядывая на дверь. – С виду-то всё чинно-благородно, да каждый норовит куснуть али ядом плюнуть.

Не ожидала от всегда спокойной Василисы столько эмоций, да и таких ярких образов прежде она не выдавала.

– Ну, рассказывайте, что тут с вами было, и кто вас обижал.

Первому обозу не пришлось петлять, убегая от французов. Всё прошло спокойно. Ехали прямой дорогой, и заняла она немногим больше суток. В Беззаботах раненых ждали. Здесь как раз собирали палатки, готовили щепу и уголь для жаровен, дрова – для комнат.

Врачей хозяйка поселила как гостей в доме, остальной персонал занял флигели. Там же размещалось и большинство тяжёлых пациентов. Лёгких, выздоравливающих и их родных распределили по ближайшим деревням. Их у Гедеоновых в округе было около десятка.

Мари с Василисой поначалу тоже собирались отправить в деревню. Однако малышка, уверенная, что её никто не понимает, выругалась по-французски.

– Ты ругалась? – удивилась я.

– Я боялась, что ты нас там не найдёшь, – малявка спрятала лицо у меня на груди.

Я не собиралась её ругать, но Вася подумала именно так.

– Не бранитесь, барышня. Тут такое творилось. Сразу два обоза приехали. Бои недалеко были, так бедолаг этих, говорят, перевязали по-быстрому и сюда повезли. Кровища хлещет, снег весь красный. Лекарей нету, скока надо. Солдатики кричат, бедные, плачут. Офицеры хорохорятся. Зубы зажимают и молчат. А тут мы, неприкаянные, не знаем, куда себя пристроить. Под ногами мешаемся.

– Хорошие мои, натерпелись вы, – я погладила Машу по волосам.

– Ты не будешь меня ругать? – малявка подняла голову, заглядывая мне в глаза.

– Не буду, – пообещала я, – рассказывайте дальше.

А дальше оказалось ещё интереснее. В этой толчее находилась Надежда Фёдоровна. Она услышала французскую речь, нашла Машку и начала расспрашивать – кто такая, откуда, где родители? А я вспомнила слова казачьего урядника, что Марусю может приютить кто-то из дворян, поскольку им свойственно заботиться о представителях своего сословия.

Вот и Гедеонова, узнав, что девочка говорит по-французски, что отец её – офицер, сделала верные выводы. И забрала малявку в дом. Василису хозяйка сначала хотела отправить на кухню, но Машка воспротивилась. Сказала, что это её личная горничная.

– Я сильно-сильно испугалась, – призналась моя девочка. – Тебя нет. Васю ещё прогоняют.

– Ох, я тоже перепужалась вся, когда Марья плакать принялась и ручонками в меня вцепилась. Думала, госпожа тутошняя выпороть меня велит, так она смотрела.

– А разве она может? – напряглась я. – Ты ж моя.

– Ну мало ли, – пожала плечами Василиса. – Вас же нету, кто знает.

– Теперь я здесь, и вас никто не посмеет обидеть.

Впрочем, я не думала, что моих девочек собираются обижать. По крайней мере, Маше ничего не грозило. Гедеонова выделила ей комнату, оставив Василису горничной. Моих девочек отмыли, переодели. Марусе Надежда Фёдоровна отдала одежду дочери, из которой та уже выросла. С Васей поделился кто-то из прислуги.

В свободное время хозяйка усадьбы беседовала с Мари, начала учить игре на фортепьяно, разрешила гулять в парке. В общем, всё складывалось хорошо, но тут приехала я.

И нарушила устоявшийся порядок вещей.

Глава 8

Часы издали мелодичный перезвон. Девочки встрепенулись.

– Ой, барышня, одеваться надобно, обед скоро. Хозяйка тутошняя больно не любит, когда опаздывают.

– И меня надо переодеть, – малявка слезла с моих колен.

– Зря, наверное, Дуню отпустили, пусть бы она мной занималась, – я тоже поднялась. – Может, позвать её снова?

– Не надо, Катерина Павловна, – ревниво отозвалась Василиса. – Что я за час своих барышень не обихожу?

– Да, – радостно согласилась Маруся.

– Вставайте вон тут, за ширмой, – скомандовала горничная. – Сначала одеваться будем.

Я улыбнулась. Немного пообщавшись со мной, Вася вновь осмелела. Она разложила одежду на кровати и по одной вещи начала подносить мне.

Сначала была длинная сорочка из пролупрозрачного, мягкого батиста, с короткими рукавами и круглым вырезом.

После – чулки. Они натягивались немногим выше колена и подвязывались лентами.

На сорочку надевался корсет. И вот тут я начала спорить.

– Мне это не надо. Я и так стройная.

Даже, скорее, худая. В последние дни редко появлялась возможность нормально поесть. Зато испытаний и стрессов жизнь подкидывала с избытком.

– Кати, это не для стройности, а чтобы силуэт был правильный, – подала голос малявка.

– Он мягонький, потрогайте, – предложила Вася, протягивая корсет. – Вот матушка ваша жёсткий носила и длиннее на ладонь. И то не жаловалась.

– Откуда ты знаешь, что не жаловалась? – хмыкнула я, глядя на восемнадцатилетнюю горничную.

– Мне бабушка сказывала, – не смутилась она.

– Ну раз бабушка, давай свой корсет, – я вздохнула.

Василиса говорила правду, он был коротким и не таким жёстким, как я ожидала. Зато, когда затянулись шнурки, красиво приподнял грудь, визуально делая её больше. Это решило вопрос. Ради красоты можно и потерпеть немного.

Я ведь привыкла к обычным платьям, которые носили простые женщины, одевающиеся самостоятельно и не заморачивающиеся ненужными деталями в туалете.

На корсет надевалась верхняя сорочка. Потом нижнее платье, а на него уже – верхнее. Я чувствовала себя капустой, но так стало теплее.

Когда наконец с этими бесконечными одёжками было покончено, горничная поправила рукава-фонарики и окинула меня довольным взглядом.

– Красота! – подтвердила малявка.

– Спасибо, Вася, иди, теперь помоги Маше.

– А волосы? – она уже взяла гребень и теперь растерянно держала его в руках.

– Я сама уложу.

– Ты не сможешь! – заявила Машка.

– Спорим? – я была абсолютно уверена в успехе. В конце концов, я этим каждый день занимаюсь самостоятельно.

К тому же мне не хотелось носить эту дурацкую причёску с мелкими кудряшками у лица, которая была модной в начале девятнадцатого века. Шла она далеко не всем и требовала завивки раскалёнными на огне щипцами – то ещё удовольствие. Если у Васи вдруг дрогнет рука, ожог у меня на коже будет самым настоящим и очень болезненным.

– Идите, одевайтесь, времени уже мало осталось, – я кивнула на часы. И чтобы Вася не сомневалась, добавила: – Я точно справлюсь.

Я действительно не видела проблем, чтобы собрать волосы в узел. Рукава в платье широкие, руки свободны.

Когда девочки ушли, я взяла гребень. Он был из отполированной кости, тяжёлый и прохладный на ощупь, не похожий ни на пластик, ни на дерево.

Я начала расчёсывание как обычно снизу вверх, чтоб не путать волосы. Зубцы проходили легко. Всё шло гладко. И я возрадовалась. Если б мы действительно поспорили, это был бы стопроцентный выигрыш. Даже жаль, что у нас мало времени на сборы. Так бы девочки понаблюдали, как просто мне даётся самостоятельная укладка волос.

Я разделила волосы на прямой пробор, собрала их сзади и начала закручивать, глядя в зеркало. Меня хватило секунд на двадцать. Дальше легко закончилось. Мышцы спины и плеч заныли. Корсет, пусть и облегчённый, и «мягонький», как говорила Вася, не позволял долго держать руки на весу. Они заныли.

Мышцы будто вибрировали, умоляя меня бросить эту затею и ждать возвращения Василисы. Да, девчонки убедятся в своей правоте. Я вот уже убедилась.

Но если одна часть меня собиралась сдаться, другая – упрямо продолжала удерживать волосы и втыкать в них шпильки.

– Всё, – выдохнула я, опуская занемевшие руки.

Спину тянуло, покалывая острыми иголочками, словно я спала на пляже, где песок только выглядит мягким и удобным, а утром ты едва можешь двигаться. От усилий я вспотела и дышала как марафонец одолевший километры дистанции.

Однако это были такие мелочи. Ведь мне удалось справиться. Я глянула в зеркало, покрутила головой, оценивая гладкость и отсутствие «петухов» на волосах.

А затем победно улыбнулась своему отражению. Вот так-то! Современные женщины не пасуют перед трудностями. Они упрямо идут вперёд и добиваются своего.

На обед мы шли с Машей, держась за руки. Василиса проводила нас до дверей столовой и осталась снаружи.

– Кати, – прошептала вдруг малявка и показала мне, чтобы я наклонилась. – Не бойся, я с тобой.

Её обещание, данное громким шёпотом, маленькая ладошка, сжимающая мои пальцы в поддержке. В этих милых жестах было столько тепла и любви. Моя маленькая девочка.

– Так заметно, что я боюсь? – прошептала в ответ.

– Ага, – Маруся закивала, и я улыбнулась.

– Только никому не говори.

Заговорщицки переглянувшись, мы вошли в открытую створку.

Столовая в Беззаботах оказалась просторной, но сумеречной. Тому виной были приспущенные портьеры на окнах, чтобы вид полевого госпиталя не портил аппетит, а ещё строгая экономия. Помещение освещали два жирандоля, стоящие на разных концах стола, и огонь в растопленном камине. Тепла он давал также мало, и я порадовалась, что по пути Вася накинула мне на плечи тонкую шерстяную шаль.

Мебель из морёного дуба была тяжёлой и основательной. На стенах висели потемневшие от времени портреты, написанные в неприятной манере, когда глаза изображённого следуют за тобой, куда бы ни пошёл, словно следят. Напротив окон я заметила большую карту, но подойти и рассмотреть не успела. Хозяйка пригласила всех за стол, где нас уже ждали закуски.

Солёные грибы в горшочках, квашеная капуста с крупными ягодами клюквы. Нарезанный тонкими ломтями хлеб. Кроме белого в фарфоровых корзинках лежал ещё и чёрный, что меня особенно порадовало.

Запах еды мешался с запахом госпиталя, который, казалось, въелся под самую кожу лекарей. Ведь перед обедом все они тщательно умылись и переоделись в чистое.

Надежда Фёдоровна заняла место во главе стола. Мне определили стул по правую руку от неё. Машку усадили справа от меня на специальную подставку. Слева от Гедеоновой сидела миленькая девушка, лет шестнадцати-семнадцати. За ней – тот самый хирург, с которым мы повздорили в палатке. Кажется, Михаил Данилович, если я правильно запомнила. И Петухов, усталый и осунувшийся. Наверняка, вместо того чтобы вздремнуть, он обходил раненых.

Остальные пятеро гостей были мне смутно знакомы. Возможно, я видела их в хирургической палатке или во дворе, когда мы приехали. Или мне так показалось, ведь я постоянно встречаю новых людей. А потом расстаюсь с ними, быть может, навсегда…

Чтобы не думать об этом, я перевела взгляд на белую льняную скатерть, простую, вовсе не праздничного вида. Да и сервиз выглядел просто, к тому же был неполным. Точнее на столе стояла посуда из разных сервизов. Мои две тарелки – глубокая и плоская под ней – различались орнаментом. На дне Машкиной нарисована птичка, а у Гедеоновой – цветы.

Вилки и ножи тоже были из разных наборов, к тому же потускневшие, как будто их давно не начищали. Они словно бы говорили, что сейчас война, и есть более важные вещи. А у хозяйки и вовсе лежала ложка из другого металла, кажется, олова. И судя по тому, с каким царственным выражением Гедеонова не обращала на это внимание, она сама и велела это сделать.

Я вспомнила рассказы, что многие аристократы сдают дорогую обстановку и предметы искусства, а вырученные деньги идут на нужды армии. Похоже, в Беззаботах поступили именно так.

Это вызывало уважение. Моё мнение о Надежде Фёдоровне стало значительно лучше.

В противоположной от входа стене открылась дверь. В проёме застыл пожилой мужчина со светлыми волосами, в которых почти не замечалась седина. Его выдавала лёгкая согбенность, которая проявляется с возрастом даже при самой идеальной осанке, и глубокие морщины на лице.

– Надежда Фёдоровна? – старик произнёс имя хозяйки с вопросительной интонацией.

– Подавай, Степан! – ответила она громче обычного, ещё и кивнула, видимо, слуга был глуховат.

Он коротко поклонился и вернулся в буфетную комнатку, где виднелись шкафы и полки с посудой, а также столы, на которых сервировались блюда. Несмотря на то, что в буфетной крутились ещё две служанки, в столовую входил только Степан.

На первое он подал уху. Прозрачный бульон с золотистыми капельками и небольшие кусочки рыбы. Судя по всему, речной или озёрной. Особо сытным это не выглядело, но ложки бодро зазвякали о фарфор.

Аккуратно, медленно, с достоинством ели только хозяйка, девушка, которую я приняла за её дочь, Машка, вернувшаяся в родную, привычную стихию, и пара лекарей. Остальные жадно глотали уху, даже не думая о приличиях.

Михаил Данилович громко сёрбал. Ещё один врач дул на содержимое ложки, прежде чем отправить её в рот. Гедеонова царственно не замечала их оплошностей.

Похоже, я зря переживала, что буду выглядеть жалко из-за незнания этикета. И всё же старалась не спешить, хотя проголодалась ужасно.

– Александр Владимирович, – Гедеонова обратилась к молодому врачу, сидевшему рядом с Петуховым.

Он как раз макал в тарелку кусок белого хлеба. Обращения к себе явно не ожидал, потому что рука его дрогнула, и ломтик погрузился в уху. Лекарь поднял взгляд, быстро окинув им гостей, лицо его порозовело от смущения.

– Это же вы очищали Николенькину рану?

– Да, Надежда Фёдоровна, я.

Под всеобщим вниманием Александр Владимирович стеснялся выловить хлеб из ухи и только наблюдал за ним, с каждым мгновением становясь всё печальнее.

– Как прошла операция? Как мой сын её перенёс?

– Слава богу, всё благополучно, – доктор улыбнулся, воодушевляясь тем, что может порадовать хозяйку. – Николай Дмитриевич – храбрец, вытерпел всё спокойно, даже звука не издал.

– Этим Николенька пошёл в отца, – лицо Гедеоновой посветлело. – Дмитрий Яковлевич тоже равнодушен к плотской боли. Ибо дух человеческий впереди тела нашего идёт.

– Совершенно с вами согласен, – кивнул Александр Владимирович.

– А как Николя сейчас? – подала голос девушка и сразу смутилась, став центром внимания.

– Ваш брат, скорее всего, спит, Наталья Дмитриевна, – доктор подтвердил мою догадку, что это дочь хозяйки. – После операции ему необходим отдых, чтобы организм быстрее восстановился.

– Николя поправится? – девушка бросила на доктора быстрый взгляд и покраснела. Кажется, у нас тут зарождаются чувства.

Я представила радость Гедеоновой, которая не могла этого не замечать. А потом ещё Николенька обрадовал мать сообщением, что тоже выбрал в невесты какую-то замарашку.

Неудивительно, что Надежда Фёдоровна так меня встретила.

На второе Степан принёс тушёную говядину с гречневой кашей и маленькие пирожки с капустой.

Еда была скромной, но сытной. Хозяйке приходилось непросто. Ведь Беззаботы кормили полевой лагерь и его персонал. А это десятки дополнительных ртов.

Степан налил в мой стакан (из обычного стекла, а не хрустальный) мутноватый напиток подозрительного цвета. Я принюхалась, пахло то ли хлебом, то ли дрожжами.

Понаблюдала за остальными. Гости с удовольствием отхлёбывали из своих стаканов, запивая кашу с мясом.

– Маш, это что? – тихо спросила, когда слуга отошёл.

– Квас, – ответила Маруся громким шёпотом, который совпал с возникшей в разговоре паузой. Разумеется, её услышали.

– Вы не любите квас? – поинтересовалась Надежда Фёдоровна и предложила: – Я попрошу Степана заменить на компот или, может, воды? Прошу простить, вина нет. Время такое.

Вот кто меня тянул за язык. Как теперь выбираться из неловкой ситуации?

Казалось, все смотрели на меня, ожидая ответа. Складывалось впечатление, будто я привыкла к вину за обедом, и все предложенные хозяйкой напитки вызывают у меня неприязнь.

– Она не знает, – вдруг громко заявила Маруся.

Удивлённые взгляды переместились на неё.

– Чего не знает? – заинтересовалась Гедеонова, словно бы и не заметив, что Маша говорит обо мне в третьем лице. А может, она не хотела делать замечание при всех, ждала, когда они останутся наедине.

– Кваса, – сообщила малявка и сделала глоток из своего стакана, показывая, что сама она хорошо знает, что это такое.

– Вы что, никогда не пробовали квас? – удивилась Наталья Дмитриевна.

Я только успела открыть рот. Машке, видимо, понравилось всеобщее внимание за столом. И она не захотела передавать мне слово, решив ответить сама.

– Кати не помнит.

Маша, Маша, вот же умеешь ты создавать сложности на ровном месте. Теперь от меня ждали объяснений. Я не хотела вспоминать это, но выбора не было.

– Мою усадьбу… – вроде бы уже минуло немало времени, а голос дрогнул. – Васильевское разграбили и сожгли французские мародёры. Во время нападения меня ранили. Из-за травмы головы я потеряла память.

К счастью, Степан перешёл к разносу десерта, и Маруся отвлеклась на своё любимое вишнёвое варенье. А я не стала уточнять, что мне рассекли лицо. Точнее не мне, а Катерине Павловне Повалишиной, прежней хозяйке Васильевского и, как ни странно звучит, этого тела.

То, что поначалу казалось сном, теперь стало моей жизнью. Я даже не уверена, что пожелала бы сейчас вернуться в своё прошлое. Там не было ничего важного. И никого.

– Совсем ничего не помните? – спросил Петухов, который до этого момента был уверен, что неплохо меня знает. Ведь мы проработали бок о бок несколько недель.

– Совсем, – подтвердила я, уточнив: – Остались основные навыки, некоторые общие знания, но не все.

Моя амнезия вызвала активный интерес. Сначала расспрашивали меня, забыв о деликатности, интересуясь медицинской стороной проблемы, ставя диагнозы, предполагая, какая часть мозга была повреждена, чтобы вызвать такие изменения. Лекари так увлеклись, что позабыли, где находятся, и что я живой человек, а не лабораторная мышка. Казалось, дай им волю, и прямо сейчас меня начнут препарировать, изучать мой мозг, выискивая ту самую повреждённую часть.

Я передёрнула плечами, почувствовав мгновенную дурноту от этих мыслей.

– Поэтому вы думаете и видите отлично от других, – вдруг подал голос молчавший до этого Александр Владимирович.

После конфуза с ухой он старался не привлекать к себе внимания. Но эти слова произнёс так громко, что взгляды гостей обратились к нему.

– Я имею в виду, что Катерина Павловна замечает то, что другие не видят, не обращают внимания в силу привычки, а у Катерины Павловны данная привычка отсутствует из-за отсутствия памяти, потому она зрит вперёд, в будущее.

Произнеся эту длинную и не совсем понятную фразу, Александр Владимирович обвёл всех нас довольным взглядом. Мол, хорошо же я всё объяснил?

– Что вы имеете в виду? – спросил его Михаил Данилович, который даже забыл о неприязни ко мне, увлёкшись интересным медицинским случаем.

А уже секунду спустя по тому, как скисло его лицо, стало понятно, что хирург пожалел о своём вопросе.

– Помните, как Катерина Павловна сказала, что инструменты надо мыть? Что от этого раненые лучше выздоравливают. Мы-то привыкли каждый день их резать. Уже с такой позиции и не смотрим, потому как привычка. А Катерина Павловна посмотрела иначе и поняла, что чистота инструмента влияет на выздоровление.

– Не только инструмента, – не сдержалась я. – Руки хирурга тоже должны быть чистыми. И одежда лекарей. И перевязочный аппарат. Бинты надо не просто стирать, а кипятить. И скальпели, и пилы.

Я воодушевилась, говорила эмоционально, совсем забыв о сдержанности. И тут встретилась взглядом с Михаилом Даниловичем.

– Может, Катерина Павловна и зрит в будущее, а может, то лишь каприз избалованной барышни.

– Каприз? – я была так возмущена, что начала задыхаться.

Этот глупец, закостеневший в своих узколобых рамках, боится отступить от общепринятых правил.

– Разумеется, легче назвать женщину капризной, нежели признать её правоту.

Наши взгляды стали обоюдоострыми. Словно наведённые друг на друга клинки. Я уже не вызывала у Михаила Даниловича неприязнь. Нет. Теперь он меня искренне ненавидел.

– Надежда Фёдоровна, – я обратилась к хозяйке, – позвольте доказать мою правоту. Нужен лишь большой чан для кипячения, щёлок и огонь, ну и пара рук. Поверьте, это спасёт многие жизни.

Я упёрла в хирурга вызывающий взгляд.

– Ну конечно, просто замечательная идея, – Михаил Данилович скривился, уже не скрывая раздражения. – Давайте все дружно бросим работу и возьмёмся за стирку. Барышня желает перекинуть на лекарей женскую работу. А кто будет делать операции и спасать жизни, может быть, вы?

Шпага противника нанесла укол. Однако я не собиралась стоять и просто ждать, когда острие ненависти пронзит меня. Я парировала удар.

– Для этой работы не нужны лекари. Я сама возьмусь, – и снова обратилась к хозяйке. – Если вы не станете возражать, Надежда Фёдоровна, я бы попросила себе в подчинение нескольких женщин. Лучше всего тех, кто занимается стиркой бинтов. Им всего лишь придётся проводить на одну процедуру больше.

– Агата, ты слышала Катерину Павловну? – спросила Гедеонова.

Я проследила за её взглядом и увидела стоящую у двери женщину. Строгую, в тёмном платье с белым воротничком. На поясе у неё висела связка ключей. Она стояла у входа совсем без движения, и прежде я её не замечала.

– Да, госпожа, – ровным голосом ответила Агата.

– Что ещё вам нужно, Катерина Павловна? – уточнила хозяйка.

– Как я уже говорила, большой чан для кипячения, если возможно – два, чтобы одновременно обрабатывать и бинты, и инструменты. Щёлок, щипцы, дрова, вода, ну и всё, что нужно для стирки.

– Агата проследит, чтобы завтра всё перечисленное было в вашем распоряжении.

– Можно начать прямо сегодня, сразу после обеда, – с воодушевлением предложила я, обрадованная реакцией Надежды Фёдоровны. – Зачем тянуть?

Честно признаться, не ожидала, что Гедеонова так просто согласится. Думала, придётся уговаривать её, убеждать.

– Нет, – раздался её голос. – После обеда мы с вами пойдём ко мне в кабинет. А затем навестим вашего жениха. Думаю, он как раз проснётся к этому времени.

– Надежда Фёдоровна…

– Поговорим у меня в кабинете, – отрезала Гедеонова.

– Кати, у тебя есть жених? – зашептала малявка, дёргая меня за рукав.

– Это недоразумение, я всё позже объясню, – прошептала в ответ.

Внезапно с улицы донёсся заполошный звон колокола. И тут же дверь буфетной распахнулась. В проёме остановился запыхавшийся Степан.

– Надежда Фёдоровна, ещё обоз идёт. Дозорный говорит, чуть не три десятка везут, – выговорил слуга и устало оперся на притолоку.

Атмосфера за столом сразу переменилась. Исчезла расслабленность, язвительные пикировки. У почти одновременно поднявшихся лекарей разом изменились лица, став напряжённо-сосредоточенными.

– Катерина Павловна, – меня на месте удержала рука Гедеоновой, накрывшая мою ладонь.

Я подняла на неё взгляд, недоумевая, чего она хочет. Лекари покидали столовую, на ходу бросая извинения и слова благодарности. Вскоре остались только женщины.

– Катерина Павловна, – повторила хозяйка, убирая ладонь, – Похоже, кипятильные чаны всё-таки понадобятся вам уже сегодня.

– Спасибо, – выдохнула я. – Спасибо, что поверили мне.

– Мужчины часто недооценивают женщин, – вдруг разоткровенничалась Надежда Фёдоровна, но тут же замкнулась и добавила прежним, строгим тоном: – Однако после мы с вами навестим Николеньку.

– Непременно, – искренне пообещала я.

– Не переживайте, о Мари мы позаботимся, – предупредила она мои слова.

– Маш… – мне не нравилось, что Гедеонова вмешивается в мои отношения с ребёнком.

Я и сама могу сказать Марусе, что ухожу. И вообще-то собиралась оставить её с Василисой. Но теперь это будет невежливо выглядеть. Особенно после того, как Надежда Фёдоровна поддержала меня перед неприятным хирургом.

– Всё хорошо, иди, – кивнула Машка.

– Мне досталась самая чудесная девочка, – уже не думая о приличиях, я поцеловала малявку, прежде чем подняться.

У выхода меня поджидала ключница.

– Агата, велите пока греть воду, мне нужно переодеться, – я кивнула на неё, – что-то вроде вашего платья, чтобы была свобода движений.

– Хорошо, госпожа, – ни голос, ни тон не изменились. Однако во взгляде мелькнуло удивление. Правда, так быстро исчезло, что я даже не была на сто процентов уверена.

Я кивнула ей и направилась в свою комнату.

Василиса едва успела снять с меня одежду и распустить завязки корсета, как в дверь постучали. Дуня принесла платье. Как я и просила – простое, свободного кроя, не сковывающего движения и позволяющего работать руками. А к нему – шерстяные чулки и платок. Поддёву я надела свою, хотя Вася и не успела её почистить.

– Я иду бинты кипятить, – пояснила ей, успокаивая, – всё равно испачкаюсь.

Агата ждала в коридоре. Судя по тёплой одежде, она не только проводит меня, куда нужно, но и будет присутствовать. Это даже хорошо. Авторитет ключницы поможет, если вдруг возникнут недоразумения. Она пошла вперёд, указывая путь, и я двинулась следом.

Ну держитесь, господа шовинисты, неверящие в правоту женщин! Сейчас мы будем устраивать медицинскую революцию. Пусть и пока в одном полевом госпитале.

Глава 9

Агата привела меня в летнюю кухню. Это было нечто вроде большого сарая без стен, с четырьмя столбами, держащими крышу. Под ней топилась большая печь, точнее большая плита с пристроенной сбоку трубой.

Кухню делили поварихи, которые готовили для госпиталя, и прачки, стирающие бинты и одежду. Словно два враждующих лагеря, они расположились по разным сторонам сарая.

Основные бои шли за плиту, заставленную чугунами и баками. На ней не хватало места для всех.

Мы с Агатой как раз подошли во время жаркой схватки. Две женщины сцепились, хаотично нанося удары и дёргая друг дружку за волосы. Остальные разделились. Часть наблюдала за битвой, подбадривая своего бойца и ругая соперника, другая – продолжала работу, неодобрительно косясь на поединок.

– Что здесь происходит? – голос ключницы мгновенно разрядил напряжение.

Болельщики забыли о своих привязанностях и разбежались по местам. Бойцам потребовалось чуть больше времени. Женщины поднимались с земли, обе чумазые, растрёпанные. У одной на скуле краснела царапина. Другая придерживала разорванный подол.

– Ещё раз увижу, доложу хозяйке. Вы знаете, что тогда будет, – Агата не повысила голос, она явно не сердилась, поэтому не угрожала. Только предупредила. И её услышали.

Впервые я задумалась, кто такая Агата. До этого почему-то решила, что она вроде экономки, вольнонаёмная женщина. Однако теперь мне казалось, что ключница Беззабот такая же крепостная. Связующее звено между крестьянами и господами, противопоставленная и тем, и другим.

Я не стала ждать, когда Агата меня представит. Наверняка уже сообщила о вводимых мной новшествах, рак на плите стоят чаны. Я сама подошла к прачкам.

– Здравствуйте, меня зовут Катерина Павловна.

– Доброго здоровьичка, – женщины дружно поклонились, косясь на стоящую у меня за спиной ключницу.

– Из-за чего драка? – поинтересовалась я.

Признаться, мне действительно было любопытно, но не только. Агата не будет вечно меня караулить. И когда она уйдёт, я хочу знать, чего ожидать и остерегаться. Если драка случилась из-за плиты, на которой не хватило места, не прилетит ли и мне, когда я начну не просто греть воду, а кипятить бельё?

Женщина с царапиной на щеке, спрятавшись за остальными, спешно приводила в порядок волосы. Но, стоило мне задать вопрос, её товарки расступились, не желая делить ответственность за случившееся. Значит, не из-за белья.

– Как тебя зовут? – поинтересовалась я.

– Дашкой, госпожа, – она склонила голову.

– Меня называйте Катерина Павловна, это ко всем относится, – я посмотрела на остальных и снова обратилась к ней, повторив вопрос: – Почему вы подрались, Даша?

Она посопела и призналась.

– Марфушка к мужу моему на сеновал бегала.

– Что ж, это уважительная причина, – кивнула я. – Сожалею, что ты не успела накостылять ей хорошенько.

Ожидающая выговора или чего похуже, Даша не сразу осознала мои слова. Её товарки смотрели недоверчиво, я вела себя не как госпожа. Зато Агата у меня за спиной негромко хмыкнула.

– И всё же здесь мы делаем одно дело, поэтому никаких драк! Понятно?

– Да, госпожа.

– Да, Катерина Павловна, – ответ был нестройным. Из пятерых только трое запомнили мою просьбу, остальные по-прежнему называли госпожой.

Но я уже не стала заострять на этом внимание. Рано или поздно выучат на примере других.

– Отлично! Тем более что нам потребуется больше места и больше огня. Теперь мы будем кипятить инструменты и бинты.

Я оглянулась на плиту, заставленную чугунами и чугунками, из которых доносились запахи еды.

– Давно они начали готовить?

– Не особо, Катерина Павловна, – Даша первой перестала меня бояться и стала отвечать.

– Тогда нам нужен очаг, а лучше – два, – я обернулась к Агате. – Сможете достать кирпичи?

– Сколько? – спросила она, даже не поинтересовавшись, для чего мне они.

– Побольше несите, я скажу, когда хватит. И ещё нужна лопата.

Небольшая лопатка нашлась прямо в летней кухне, ею выгребали золу из печи. Я определила место для очага и начала копать неглубокую яму, стараясь придерживаться квадратной формы, поскольку чаны были круглыми.

– Скажите, чего надобно, я вырою, – Даша, вернувшаяся с двумя красными кирпичами в руках, бросила их и попыталась забрать у меня лопату.

– Спасибо, Даша, но вместе мы быстрей управимся, носите кирпичи, – обратилась я к женщинам, которые с любопытством наблюдали за моими действиями.

Выкопав ямку для очага, я начала обкладывать её кирпичами. Подумав, решила, что два ряда будет достаточно. Конечно, три позволят развести больший огонь, и вода быстрее закипит. Зато два кирпича устойчивее, меньше вероятность, что наш чан с кипятком опрокинется нам же на ноги.

Закончив строительство, я велела одной из женщин:

– Разжигай костёр, – и указала на очаг, а сама начала копать второй.

Спустя несколько минут один костёр уже горел. Я приказала перенести на него чан с плиты. Вода в нём уже нагрелась и скоро обещала закипеть. Стоит поторопиться со вторым очагом.

Копала и строила я по-прежнему сама, хотя кирпичей принесли достаточно, и женщины только стояли рядом, наблюдая. Однако это был ответственный момент, и я не хотела его уступать. Так я буду уверена, что конструкция вышла прочной и не развалится в самое неудачное время.

Лишь закончив второй очаг, я сказала, чтобы в нём тоже развели огонь и поставили второй чан. А сама попросила Агату сопровождать меня в госпиталь. Мне нужно было найти Снегирёва.

Я угадала верно, фельдшер оказался сообразительным. Он с первого раза понял, чего я от него хочу. И даже сам вызвался собирать инструменты. Кажется, эмоциональная речь в хирургической палатке принесла мне не только врагов, но и поклонников. Вот и хорошо, что Снегирёв из вторых, а то я боялась, что придётся убеждать каждого хирурга.

Времени оставалось всё меньше. Обоз подъезжал к деревне. Гедеонова хорошо придумала с дозорными на вышке, так заранее можно подготовиться к приближению врага или новых раненых.

– Катерина Павловна, – впервые обратилась ко мне ключница.

Я решила, что она хочет спросить, нужна ли мне ещё.

– Спасибо вам, Агата, вы мне очень помогли. Дальше я уже справлюсь, – улыбнулась ей. Хорошая женщина.

– Позвольте дать вам совет? – вдруг спросила она.

– Совет? – я мысленно перебрала свои действия. Неужели ключница считает, что я где-то ошиблась?

– Попробуйте применять раствор соли для промывания ран. Его ещё моя бабка пользовала. И очищает, и гноиться не даёт.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Я увидела в этой женщине себя. Я также знала то, что поможет. Однако мне пришлось пробираться сквозь заросли скептицизма и узколобия. На её лице отражались те же мысли. Она думала, что я не поверю, но не могла не попробовать.

Поэтому я ответила максимально честно.

– Я никогда не слышала о таком способе, но обещаю, что передам ваши слова доктору, которому доверяю. Он почти не оперирует, как раз лечит раны. Думаю, Мирон Потапович не откажется опробовать ваш метод. Но для этого нам понадобится много соли. Вы сможете достать?

– Смогу, – кивнула она.

Я кивнула в ответ. Больше ни она, ни я ничего не сказали. Это и не было нужно, две женщины поняли друг друга без слов.

Вода в обоих чанах забурлила. В первый мы переложили выстиранные сегодня бинты.

– Не вытаскивать, пока не закипят, – велела я. – Да и потом не сразу. А лучше всего – зовите меня.

– Катерина Павловна! – раздался мужской голос.

Я обернулась, отирая пот со лба. Платок давно лежал на лавке. Я подумывала снять и поддёву, но пока медлила, боялась простудиться.

В десятке шагов от меня стоял Снегирёв с молодым, незнакомым мне фельдшером. Оба держали заполненные хирургическими инструментами тазы.

Они словно не решались переступить условную границу между улицей и летней кухней, где всё парилось, кипело и варилось, где переругивались вспотевшие, раздражённые женщины.

– Несите сюда, – махнула рукой.

– Кидать? – Снегирёв затормозил у чана с кипящей водой, не дойдя пары шагов до меня.

– Сюда несите! – прикрикнула на него. Похоже, рано похвалила за сообразительность. – Ставьте на лавку.

Я кинула беглый взгляд на инструменты и ужаснулась. Большая часть пестрела пятнами засохшей крови. У единичных скальпелей было вымыто лезвие, но грязь или кровь скопилась в углах и выемках. У одного рукоять была обшита бархатом – какой ужас! Представляю, сколько бактерий скопилось в ткани. Вышитые инициалы «М» и «Д» наводили на мысль, кому этот инструмент может принадлежать.

– Быстро! Два таза, горячую воду, ветошь и побольше щёлока! – распорядилась я.

Надо успеть обработать инструменты до того, как раненые окажутся на операционных столах.

Первой подорвалась Даша. Забежала в кухонную часть, вывалила из таза очистки и бросилась обратно.

– Эй! – крикнула её соперница. – А ну верни взад!

Знаю, я просила без конфликтов, но в данном случае была на стороне Даши.

– Нам очень нужно, – произнесла я примирительно. – Надежда Фёдоровна дала нам карт-бланш.

Не уверена, что Марфа знала это слово, но имя хозяйки заставило её притормозить.

– Нам нужен ещё один таз для полоскания, – наблюдая, как быстро моют этот, попросила я.

– Ушат есть, – одна из женщин, кажется, её звали Олька, подняла за деревянную ручку нечто среднее между ведром и тазом.

– Хорошо, вымойте и наполните тёплой водой.

Минут через десять у нас уже кипела работа. Мы с Дашей, орудуя льняными ветошками, вычищали из инструментов застарелую кровь. Олька споласкивала в ушате мыльную пену. Ещё две женщины следили за кипячением и одновременно тёрли принесённые фельдшерами тазы. Их мы тоже окатили кипятком – стерильность, так стерильность.

Кипячение вышло недолгим. Минут через пять Снегирёв, отходивший проверить обстановку, крикнул:

– Приехали!

Началось самое сложное. Мы вшестером взялись за чан и потащили из кухни. Второй фельдшер внимательно наблюдал за нашими действиями, и я упрекнула себя, что не догадалась сразу попросить его о помощи. Впрочем, для него у чана не было места. Мы и так слишком плотно шли.

Вынеся его в сугроб, начали медленно сливать кипяток. Снег мгновенно растаял. Нас окружило туманом из пара. Когда воды осталось меньше половины, я взялась за деревянные щипцы для белья, которые перед этим так же проварили в кипятке.

Я доставала горячие инструменты, словно пирожки. Руки жгло паром. Глаза заливало потом. Однако я не могла доверить эту работу никому другому.

С последними скальпелями, лежащими на дне, оказалось сложнее всего. Щипцы были слишком крупными для них. Вымотавшись и не желая больше тратить время, я велела женщинам поднять чан, и мы слили остатки скальпелей вместе с водой в медицинский тазик.

Я видела, как засияли глаза Снегирёва, когда он принял обработанные инструменты. Даша дала каждому фельдшеру полотенце, чтобы не сожгли руки.

– Мы с вами молодцы, – устало выдохнула я, глядя вслед парням. – Сегодня мы спасли многие жизни.

В тот день мы ещё дважды кипятили инструменты, к счастью, частями. Да и в хирургических палатках, как сказал Снегирёв, перед каждым следующим использованием скальпели начали обдавать кипятком.

Я поздравила себя с маленькой победой.

С бинтами было проще. Выстирав очередную партию, мы закидывали их в чан, проваривали с полчаса и развешивали на просушку. Поварихи давно ушли, и мы заняли всю кухню, натянув между столбами верёвки. Я переживала, что ночью может пойти дождь и уничтожить наши усилия.

На ужин я опоздала. Идти в кухню, просить еды, не было сил. И я решила, что ложиться в кровать на голодный желудок – полезно для фигуры.

Однако в комнате меня ждала Василиса и тарелка остывшего жаркого, на которое я жадно набросилась, тут же позабыв о фигуре.

– Вась, ты не сообразишь мне с утра немного гусиного жира для рук? – попросила я, зевая, и направилась в постель.

Там уже сладко сопела Машка, отказавшаяся ночевать в своей спальне. Я обняла малявку, вдохнула запах её волос и провалилась в сон.

Глава 10

– Катерина Павловна, завтрак, – Вася мягко коснулась моего плеча.

– Угу, – выдавила я, испытывая желание спрятаться под одеялом и не вылезать.

Всё тело болело, словно я бежала многокилометровый марафон по пересечённой местности. Никогда не думала, что стирка до изобретения машинки была такой тяжёлой. Один только чан с металлическими инструментами и кипятком весил, наверное, килограммов пятьдесят, если не все сто.

– Катерина Павловна, – повторила Вася.

– Можно я позавтракаю в постели?

– Госпожа Гедеонова просила, чтобы вы непременно были, – с сочувствием в голосе произнесла горничная.

Ну раз просила, значит, не отстанет. Я откинула одеяло, села и свесила ноги на пол.

Никто не знает, зачем я затеяла это кипячение? Ведь жили же как-то без него раньше.

– Вот, хорошо, – ласково подбадривала меня Василиса, поливая мне на руки из кувшина. – Сейчас личико умоем, волосики расчешем.

– Ты разговариваешь со мной, как с капризным ребёнком, – недовольно пробормотала я.

– А вы не капризничайте, – мягко парировала она.

Действительно, чего это я? Выбравшись из мягкой кроватки и умывшись едва тёплой водой, я взбодрилась, почувствовала себя почти человеком. Вася помогла надеть платье, расчесала волосы и убрала их в простой узел на затылке. Моё нежелание следовать моде её не смущало.

– А где Машка? – окончательно проснувшись, я сообразила, что малявки в комнате нет.

– У неё урок с молодой госпожой.

– С Натальей Дмитриевной? – удивилась я. – И чему же учит Марусю молодая госпожа?

– Не могу знать, – пожала плечами Василиса, – прислугу в классную не пущают. Говорят, отвлекаем от занятий.

Значит, Машку Гедеоновы уже взяли в оборот и активно учат дворянским премудростям. А меня хозяйка имения очень хочет видеть за завтраком.

Ощущение, что мы угодили в западню, не проходило. Я поняла, что не ошиблась, когда вошла в столовую и увидела там Николеньку. Он сидел по правую руку от матери, через одно место от него на своём высоком стульчике расположилась Машка, а между ними зияла намекающая пустота.

– Кати! – радостно закричала малявка, намереваясь слезть с подставки.

Однако перехватила строгий взгляд Надежды Фёдоровны и осталась на месте. Надеюсь, нам всё же удастся выбраться отсюда, когда война окончится. И мне не придётся выходить замуж за Николеньку и жить беззаботной жизнью в Беззаботах.

– Катерина, – Николенька поднялся и под внимательными взглядами собравшихся подошёл ко мне почти через всю столовую, чтобы поцеловать руку и подвести к столу.

Я пригляделась к нему. Лицо бледное. Почти при каждом движении, тревожащем больной бок, он едва заметно задерживал дыхание и прикрывал глаза.

– Николай Дмитриевич, вам не стоило вставать так рано. Вы ещё нездоровы, – тихо, чтобы слышал только он, произнесла я, замедляя шаг.

– Вы нарушили обещание, Катерина, – парировал Николенька. – Я не дождался вас и решил прийти сам.

– Простите, – выдохнула я, желая оказаться подальше отсюда.

В сожжённом Васильевском, разорённом госпитале Дорогобужа, в летней кухне с тяжеленными чанами, где угодно, только не здесь. Не хочу слушать упрёки постороннего человека, которого я пожалела и теперь оказалась должна.

– Вчера я была занята.

– Матушка уже сказала, что вы снова помогаете в госпитале, это очень благородно и возвышенно, но я думал, вы уделите больше внимания своему жениху.

Я мысленно закатила глаза, стараясь не отражать на лице того, что сейчас думала.

Николай подвёл меня к стулу и помог сесть.

– Доброе утро, – я вежливо улыбнулась всем сразу. И обернулась к малявке: – Как прошло твоё занятие с Натальей Дмитриевной?

– Было очень интересно, – ответила она светским тоном, расправляя салфетку.

– Что ж, я рада, – выдавила едва не сквозь зубы.

Ну уж нет, Машку им не отдам. Она моя и ничья больше!

Едва дождавшись окончания завтрака, я извинилась и попыталась сбежать.

– Катерина, вы снова бросаете меня? – обиженно произнёс Николенька.

Я смотрела и не понимала, как могла принять его за взрослого мужчину? Или это родной дом и маменька под боком вернули поручика Гедеонова в детство?

– Екатерина Павловна, – строгий голос хозяйки и то, что она назвала меня полным именем, отчётливо намекали, чего она хочет. – Прошу вас задержаться для беседы.

Ну да, оно и есть.

– Мне нужно заняться бинтами, – я попыталась вырваться из западни, но капкан захлопнулся с громким лязгом.

– Подождут ваши бинты.

Что ж, подождут так подождут. Нам действительно пора поговорить и всё выяснить. Незачем питать ложные надежды юноши. Иногда пластырь нужно отрывать резко.

Однако у Гедеоновой были другие планы.

– Николенька, тебе нужно прилечь, пока я поговорю с Катериной.

Когда Надежда Фёдоровна обращалась к сыну, её голос становился мягким, в нём звучала забота.

– Хорошо, матушка, – Николай поцеловал ей руку и обратился ко мне:

– Вы придёте навестить меня?

Я смотрела на его симпатичное лицо с нарочито умоляющим выражением, обаятельную улыбку сорванца, привыкшего получать всё, что захочет. И поняла, что из этого капкана я смогу выбраться, только если отгрызу себе лапу. Или загрызу охотников.

– Разумеется, она придёт, Николенька. Иди и отдыхай. Скоро вы увидитесь.

Он поцеловал мою руку, слегка пожав на прощание, и удалился. Мы обе смотрели ему вслед. Поручик Гедеонов держал лицо и спину, однако по его медленной, неуверенной походке было заметно, что ему тяжело идти.

– Николаю Дмитриевичу не следует вставать, – заметила я вполголоса.

– Он пришёл из-за вас, – хозяйка Беззабот зашипела и вцепилась в мой локоть, так же, как и в первый день на улице.

Только сейчас у меня не было поддёвы, чтобы защитить кожу. Я чувствовала, как в неё впиваются ногти.

Я оглянулась. Машка стояла у окна с Натальей, они что-то живо обсуждали. Врачи покидали столовую, чтобы приступить к работе.

Меня никто не спасёт.

– Катерина Павловна, идёмте в мой кабинет. Нам нужно наконец поговорить, – громко произнесла Гедеонова и потащила меня за собой.

Едва мы остались одни в коридоре, я перехватила её пальцы и оттолкнула.

– Ещё раз позволите себе подобное, и я забуду о вежливости.

Да, я живу в её доме, и она заботится о Машке, но эта женщина в который раз переходит черту.

– Прошу простить, я забылась, – произнесла Надежда Фёдоровна примирительно.

– Что вам от меня нужно? – я устала от недомолвок.

Пусть уже сразу расставит точки над ё, и я пойду кипятить бинты.

Однако Гедеонова не спешила. Она закрыла дверь кабинета, указала мне на кресло:

– Прошу, садитесь. Разговор будет сложным.

Я сложила руки на коленях и приготовилась слушать. Всё равно же не отстанет, пока не выговорится. К тому же мне было любопытно, чего она хочет добиться – чтобы я вышла за её сына или чтобы не выходила.

– Мой супруг, Дмитрий Яковлевич – предводитель дворянства. Он сейчас отсутствует по служебной надобности. Однако я надеюсь, вскоре вернётся живым и здоровым, – Гедеонова повернулась к образам, перекрестилась, а затем села в своё кресло и продолжила: – Николенька – наш первенец, он унаследует немалое состояние. Дмитрий Яковлевич уже подобрал ему достойную партию. Девицу из хорошего рода…

– И с хорошим приданым? – перебила я со смешком.

Что ж, Гедеонова могла дальше не продолжать. Мы с ней сходимся во мнении, что я её достойному Николеньке не пара. Значит, больше могу не переживать на этот счёт.

– Спасибо, что просветили, Надежда Фёдоровна. Рада, что у Николая Дмитриевича уже есть невеста. Только вы сами ему скажите об этом, а мне пора идти.

– Куда же вы? Я ещё не договорила, – хозяйка поднялась вслед за мной. – Екатерина Павловна, прошу, не уходите, прежде выслушайте меня. Я не задержу вас надолго.

Она уже и так меня задержала. Однако я не стала грубить. Ладно, ещё пять минут погоды не сделают. Обозы мы пока не ждём, а на перевязки выстиранных вчера бинтов должно хватить.

Я опустилась обратно в кресло.

– Николенька пока не знает о решении отца. Дмитрий Яковлевич поделился только со мной. А сын тем временем увлёкся вами. И увлёкся не на шутку, я хорошо знаю Николая. Он не отступит. Но и Дмитрий Яковлевич тоже. Он уже договорился с отцом невесты, там всё решено накрепко. Если Николенька заартачится и женится на вас, отец лишит его наследства. А то и отречётся…

– Так в чём дело?

По словам Гедеоновой я никак не могла понять, к чему она ведёт. То Николенька не отступится, то отец от него отречётся.

– Чего вы хотите от меня? – я уже начала уставать от этой истории.

– Как я уже сказала, наша семья богата, у Дмитрия Яковлевича есть связи… Если вы будете с Николаем… помягче, так сказать, и позволите получить то, чего он так желает, он остынет и успокоится. А мы вас отблагодарим… Вы говорили, что ваша усадьба уничтожена. Денег, которые я предлагаю, хватит на её восстановление, ещё и останется на приданое вашей названой дочери.

Я смотрела на неё, смотрела, и тут до меня дошло.

– Вы хотите, чтобы я переспала с вашим сыном, и предлагаете мне за это деньги?

Нет, я не была удивлена и даже не была ошарашена. Здесь просились другие, гораздо более ёмкие слова.

Зато Надежда Фёдоровна после моего вопроса слегка скривилась, ведь я оскорбила её слух грубой фразой. Вот лицемерка! Это ж надо такое придумать.

Ещё и кривится, когда я называю её предложение тем, что оно есть. Сдержаться я не смогла, поэтому продолжила.

– И вообще, почему вы решили, что после близости со мной Николенька передумает жениться? Может, как раз наоборот, ему так понравится, что он тут же потащит меня в церковь?

Гедеонова покраснела.

– Вы сумасшедшая! – подвела я итог разговора и поднялась, на этот раз окончательно.

Наверное, незамужней дворянке девятнадцатого века, это предложение показалось бы оскорбительным. Но у меня оно вызвало лишь острое чувство досады на сумасшедшую бабу, которая не может нормально поговорить со своим сыном и придумывает идиотские интриги.

– Подумайте, – выкрикнула она, когда я подошла к двери, – я удвою сумму! Помогу подобрать для вас достойную партию в столице.

Я взялась за ручку двери, желая скорее уйти, этот разговор зашёл слишком далеко.

– А если не согласитесь, я опорочу вашу репутацию, ославлю вас на весь свет. Вас будут обходить стороной. Никто не подаст вам руки!

Это уже был явный перебор.

Я обернулась. В голове крутилось множество слов, в основном нелитературных. Хотелось обложить её по полной, чтобы прочувствовала сполна, каково это, когда на тебя льётся ушат вербальных помоев.

Она стояла у стола, жалкая, потерянная, наполненная отчаянием. Мне стало противно. Не хочу быть похожей на неё.

– Не смейте больше подходить к Маше, даже заговаривать с ней. Мы уедем отсюда при первой возможности.

Я открыла дверь.

– А вот это вряд ли. Мари следует остаться в Беззаботах, где её ждёт правильное воспитание и достойное будущее.

– Это не вам решать, – прорычала я, снова обернувшись к Гедеоновой. Она уже не казалась мне жалкой. Она была опасной, как гиена.

– А кому? Вам, Катерина Павловна? – парировала она. – Что вы можете дать девочке? Научите стирать бинты и подмывать солдат? Не думаю, что отец Мари предпочёл вас, если бы присутствовал здесь.

– Идите вы… к Николеньке, – в последнее мгновение я заменила рвущееся с языка слово.

Вот же гадина. Ядовитая мерзкая жаба. Я была очень, чудовищно зла. Хотелось рвать и метать. Покрошить Гедеонову на мелкие кусочки и покормить рыбок в озере.

Быстрым шагом я вернулась в выделенную мне комнату, оделась и вышла во двор. Нужно было что-то делать, чем-то занять руки, чтобы успокоить рвущийся наружу гнев.

В таком состоянии я могу наломать дров. Лучше обдумать угрозы Надежды Фёдоровны, когда успокоюсь.

Быстро, ни на кого не глядя, я шла мимо медицинских палаток. И вдруг услышала пронзительный визг Маруси и одно слово, которое она повторяла вновь и вновь:

– Папа´! Папа´!

Что?

У меня похолодело в груди. Нет, не может быть, мне показалось. Новичков сегодня точно не было. Ведь не было же? Да и что Машке делать в госпитале?

Наверняка показалось.

Однако уйти я уже не могла. Мне нужно выяснить, что происходит.

Я откинула полог ближайшей палатки, затем следующей. Переходила от одной к другой в поисках малявки. Гул из человеческих голосов здесь никогда не умолкал, поэтому я не поняла, где именно она находилась.

Откинув очередной полог, уже собиралась отпустить его и идти дальше. Но тут увидела её. Машка сидела на коленях у мужчины с перевязанной головой, крепко обнимала его, уткнувшись лицом в плечо. И что-то быстро лепетала по-французски.

Сердце ёкнуло и заныло. Ну вот и всё, моя малявка больше не моя. Мари нашла папу, и я теперь ей не нужна.

Мужчина сидел ко мне спиной. Я почувствовала трусливое желание ретироваться, пока он не повернулся и не заметил меня.

Но тут Машка подняла голову. Её глаза расширились, в них появилось узнавание и сразу следом улыбка.

– Кати, – радостно произнесла она. – Папа´, это моя Кати!

Малявка заёрзала, слезая с колен отца. И мне показалось, что он дёрнулся от её резкого движения. Однако я тут же забыла об этом, потому что Машка привычно врезалась в меня, обнимая. А затем мужчина повернулся.

– Андрей… Викторович? – голос дрогнул.

Радость оттого, что вижу его живым, смешалась с растерянностью. Лисовский – отец Маши? Тот самый человек, который отберёт у меня малявку?

– Катерина? – он медленно поднялся с лавки.

На его лице отражались схожие чувства. Андрей точно не ожидал увидеть меня при таких обстоятельствах.

– Папа´, ты знаешь Кати? Ты знал, что я с ней живу? – малявка смотрела на нас снизу вверх, поочерёдно поворачивая голову то к отцу, то обратно ко мне.

– Я не знал, – ответил он Машке, но глядя мне в глаза. – Почему ты скрыла от меня, что Мари с тобой?

– В смысле скрыла? – я опешила от обвиняющего тона. – Я говорила, что у меня есть дочь.

– Но Мари не твоя дочь, а моя, – выражение его лица стало ушатом холодной воды.

Лисовский отберёт у меня Машку и больше никогда к ней не подпустит. Надежде Фёдоровне даже не придётся ничего предпринимать.

– Ты должна была сказать, что она с тобой!

– Да я не знала! Я не знала, что она твоя! Понимаешь, не знала!

Не сдержавшись, я перешла на крик.

Маруся всхлипнула, вдруг вырвалась и побежала прочь. Андрей дёрнулся было за ней, но скривился, шумно втянув воздух.

– Вась, – обратилась я к тихо стоявшей в уголке горничной, которую даже заметила не сразу.

Василиса понятливо кивнула и выскочила из палатки. Теперь можно не переживать за малявку и спокойно поговорить с её отцом. Кроме нас двоих внутри никого не было. Судя по столам и лавкам, здесь обедали те, кто мог передвигаться самостоятельно. К счастью, до обеда ещё далеко, у нас полно времени на разговор.

– Что с тобой? – поинтересовалась я, глядя, как Андрей медленно и неловко опускается обратно на лавку.

– Ерунда, – отмахнулся он, – пуля слегка поцарапала голову. Но крови, говорят, текло много, вот лекари и повезли меня сюда.

Ага, точно, ерунда. Если б сам Лисовский не находился без сознания всю дорогу до Беззабот, обязательно так бы и сказал лекарям.

Я села на лавку по другую сторону стола, напротив него.

– Я не знала, что она твоя дочь, Андрей, – кажется, политесы нам уже ни к чему. – Ты вообще не говорил, что у тебя есть дети.

– Только Мари, – глухо произнёс он. Вдруг добавляя: – Её мать была француженкой, актрисой, играла в столичном театре. Я даже не знал, что она на сносях. Потом наезжал временами, приносил гостинцы. Жюли умерла той весной, и я забрал девочку. Поселил в старом дедовском поместье. Там никто давно не живёт, почти всю землю продали соседям. Но дом ещё добротный, слуги присматривали.

Ага, сбагрил подальше в глушь, чтобы знакомые не проведали о незаконнорожденном ребёнке. Хорошо, хоть забрал, а не бросил на произвол судьбы. Значит, совесть у Лисовского всё-таки есть.

Однако жалеть его, излагая отретушированную версию событий, я не собиралась.

– Я нашла твою дочь ночью в лесу, она знала только своё имя и говорила исключительно по-французски, потому что слуги убили её гувернантку. Чуть ли не у неё на глазах. Может, хотели и Машку, но она убежала в лес.

Слова достигли цели, Андрей побледнел ещё больше.

– Ты спасла её, – выдавил он. – Спасибо.

– Да, спасла. Рада, что ты это понял, надеюсь, больше обвинений не последует.

– Я был не прав, – повинился он, – прости, если сможешь, и не серчай. Не ждал, что ты и есть та самая Кати, о которой она жужжала.

– Я не сержусь, – улыбнулась, представляя, как Машка взахлёб делится с ним новостями. – Андрей…

Его имя прокатилось по языку мягкой, приятной вибрацией.

Он поднял на меня взгляд. Было ужасно сложно задать вопрос, но я не могла жить в неизвестности.

– Ты заберёшь у меня Марусю?

Глава 11

Он с пару мгновений просто смотрел на меня. Понимаю, так далеко ещё не заглядывал. А потом Андрей отвёл взгляд, и это послужило тревожным звоночком.

Значит, заберёт.

– Я сейчас даже себя забрать отсюда не могу. Эти коновалы говорят, ещё дня два тут продержат, прежде чем смогу в строй вернуться.

– Ты собираешься вернуться на войну? – для человека, которого привезли вчера без сознания и который морщился от резких движений, Лисовский был слишком уверен.

– Разумеется, я ж не могу тут отдыхать, когда мой эскадрон в самой гуще.

А, ну понятно, копьё в спине не мешает спать. Или тут скорее пуля в голове.

– Как твоя нога? – мне не хотелось слушать, как человек, уже дважды раненый, снова рвётся в бой.

Не понимаю это мужское желание сократить себе жизнь. Ты едва стоишь на ногах, какой бой? Ах, простите, я забыла, гусары же ездят на лошадях, тут ноги не нужны.

Андрей вдруг протянул руку и накрыл мою ладонь, прерывая поток язвительных мыслей. Да и вообще всяких мыслей. Его прикосновение, как и прежде, действовало на меня гипнотически. Лишало воли, разума и желания продолжать спор.

Я словно со стороны наблюдала, как переплетаются наши пальцы. Чувствовала слегка шершавые подушечки на своей коже.

– Катя… – произнёс он тихо, с той лёгкой хрипотцой, что заставляла мурашки бежать по позвоночнику.

Я ничего не ответила. Во рту пересохло, не позволяя издать и звука. Я могла только смотреть на него.

– Катя, я был груб с тобой. Это от неожиданности. Ты простишь меня? – его негромкий баритон завораживал.

Наверное, именно так дудочка индусского фокусника действует на королевскую кобру, заставляя выбираться из уютной корзинки и смотреть ему в глаза.

– Простишь? – повторил он.

Кобра сложила капюшон и кивнула. Разве можно не простить, когда спрашивают, нежно поглаживая твои пальчики?

Произошло недоразумение. Андрей решил, что я лгала ему, скрывая Машку. Наверное, в такой ситуации я бы тоже вспылила.

– Кать, иди сюда, – он похлопал по лавке рядом с собой и одновременно потянул меня за руку.

Кобра поднялась и поползла к дудочнику. Села рядом.

– Я думал о тебе, – прошептал он, убирая с лица выпавшую из узла прядку.

Коснулся уха, щеки, провёл тыльной стороной пальцев по моей шее, заставив порывисто вдохнуть. Когда его лицо начало склоняться к моему, я подумала: «Ну наконец-то!». И закрыла глаза.

Однако мгновения сменяли друг друга, отсчитываемые частыми ударами моего сердца, а поцелуя так и не последовало. Пришлось глаза открывать, чтобы разобраться, что происходит. Возмутиться не успела, потому что он спросил:

– Позволишь тебя поцеловать?

Ох, уж эти недогадливые мужчины. Я мысленно закатила глаза и вместо ответа потянулась ему навстречу.

– Papa, pourquoi tu embrasses Katie? Vousallezvousmarier?[39]– тонкий голосок застал врасплох.

Я попыталась вскочить, но поза для этого была не самой удобной, к тому же Андрей обнимал меня, крепко прижимая к себе. Вырвавшись из объятий, я потеряла равновесие. Одной рукой схватилась за плечо Лисовского, а другую выставила вперёд в поисках опоры. Наткнулась на левое бедро и крепко вцепилась, чтобы не упасть.

Андрей застонал мне в ухо и, обхватив мои плечи, отстранил от себя. Что это с ним? Опустив взгляд, я смотрела на его ногу, скрытую штаниной. В этом месте как раз находилась рана, которую я зашивала. Но она должна уже подзатянуться. Я дала Лисовскому хорошую заживляющую мазь. Если только швы снова не разошлись.

Спросить я не успела, он опередил меня, отвечая малявке.

–J'ai embrassé Kati par gratitude. Elle t'a sauvé[40].

– Elle sera ta femme et ma mère?[41]

– Так, хватит, – перебила я их диалог. – Говорите, пожалуйста, по-русски. Я не знаю французского.

– Не знаешь? – удивился Андрей.

– Кати ничего не помнит… – похоже, Машке хотелось рассказать эту историю целиком. Но я снова не позволила.

Лисовского наверняка заинтересует исчезнувший за пару месяцев шрам. И что я ему скажу?

– Травма головы, – легкомысленно отмахнулась я, почти так же, как прежде и сам Андрей говорил о своём ранении. А затем, будто только что вспомнив, спросила у малявки: – Маш, а вы с Васей идёте гулять?

– Идём, – как хорошо, что она ещё маленькая и легко переключается.

– Ну идите, – разрешила я.

И они действительно ушли. Мы с Лисовским снова остались наедине. Только сейчас я не собиралась оправдываться, наоборот, хотела кое-что выяснить.

– Андрей, сними штаны, – попросила я и вежливо добавила: – Пожалуйста.

Он хмыкнул и поиграл бровями, стараясь придать пошлости своим словам:

– Ты уверена, что хочешь именно этого? – и даже демонстративно ухватился за промежность, рассчитывая, что грубость оттолкнёт меня.

Однако я уловила смущение за его бравадой. Лисовский ещё не знает, с кем связался. Нарочитой вульгарностью меня не проймёшь, особенно если она является защитной реакцией.

– Андрей, хватит ребячиться, я хочу увидеть рану у тебя на бедре. Не думай, что я не заметила, как тебе больно. Почему ты вообще скрыл от лекарей, что у тебя болит не только голова?

– Потому что лечение задержит меня здесь! – бросил он, перестав притворяться. – Кончится война, тогда и пойду сдаваться лекарям.

– Знаешь, что точно не даст тебе вернуться в эскадрон?

– Что? – он напрягся.

– Гангрена и последующая ампутация конечности, – максимально спокойным тоном произнесла я. – Ты не сможешь сидеть верхом. Ведь ногу отрежут так коротко, что ты будешь соскальзывать с лошади.

У Лисовского заходили желваки. Взгляд потемнел от гнева. Ну-ну, Андрей Викторович, гневайся сколько угодно. Моё лицо было спокойным и светлым, как рассвет над лесным озером.

Бравый гусар досадливо крякнул и начал стягивать штаны. Я думала о восходе солнца, лёгком тумане над водой, который тает в ласковых лучах – лишь бы не улыбаться победно.

Однако спустя пару мгновений моя улыбка померкла. Повязка выглядела так, словно её не меняли много дней. Кажется, это была та самая повязка, которую сделала я. А нет, не кажется, точно мой узел.

Для удобства я опустилась на колени, развязала концы и размотала ленту из простыни.

– Ты идиот, Лисовский! – выдохнула я, едва не ахнув от ужаса. И, не сдержавшись, повторила: – Настоящий идиот!

Андрей смотрел хмуро и слегка виновато. А идиота и вовсе не заметил.

Нет, мои швы не разошлись. Дело обстояло гораздо хуже. Рубец воспалился и распух. Сквозь иссиня-красную ткань сочились жёлтые капли гноя.

– Я ведь сказала, что повязку нужно менять каждый день. Дала тебе заживляющую мазь… – мне хотелось плакать от досады. Как можно быть таким идиотом? Так наплевательски к себе относиться?

– Я не баба, чтоб вашими глупостями заниматься, притирками мазаться, – грубо бросил он. – Не до того мне было. Делом занимался.

Я всё понимала. Правда, всё. Стресс провоцирует выброс кортизола, отсюда грубость и агрессия. Однако на этот раз слова достигли цели. У Лисовского вышло оттолкнуть меня.

– Хорошо, я позову лекаря, – постаралась произнести это максимально ровным голосом. – Мужчину, который не будет заниматься бабскими глупостями, а сразу приступит к делу.

Начала подниматься. Но Лисовский, каким бы мужланом он ни был, всё же уловил перемену в моём настроении. Схватил меня за плечи.

– Кать, погоди! Ну прости дурака. Не уходи. Не надо лекаря.

Я подняла взгляд, чтобы видеть его глаза, и спросила:

– Ты не хочешь, чтобы я уходила или чтобы звала лекаря?

Себе я пообещала, если он скажет – лекаря, пойду прямиком к Петухову. Плевать, пусть Андрей Викторович изволит сердиться. Если с такой раной он вернётся на войну, оттуда его уже можно не ждать. Да, Машка тогда будет только моей. Но смогу ли я жить спокойно? Или изведу себя мыслями, что это я позволила Лисовскому загнать себя в могилу?

Впрочем, если он выберет другой вариант, я всё равно позову Петухова.

Но Андрей сумел меня удивить.

– Что с тобой не так, Катерина? – спросил он, слегка тряхнув меня за плечи. – Ты не должна быть такой.

– Какой? – произнесла еле слышно, напуганная, что Лисовский сейчас догадается. Скажет, что я самозванка.

– Ты смелая, решительная, не боишься высказывать своё мнение. И полагаешь себя равной мужчине. Откуда в головке у девицы такие мысли? Кто заложил их тебе?

– Никто не заложил, так и есть. Женщины ничем не хуже мужчин, физически только слабее, – выдавала я себя с потрохами.

Но этот шовинисткий разговор меня слишком возмутил, чтобы промолчать.

– Откуда ты взялась такая? – спросил Андрей.

Однако ответа на этот вопрос он явно не ждал, потому что его лицо начало приближаться к моему. А в глазах читалось желание вновь меня поцеловать.

Я решала – податься ему навстречу или отстраниться. Как вдруг у меня за спиной раздалось:

– Что здесь происходит?

Я обернулась. У входа в палатку стоял Николай. Он смотрел на нас. Изумление на его лице сменялось гневом. И я понимала отчего.

Да уж, картина действительно двусмысленная. Я стою на коленях перед Лисовским, который держит меня за плечи и тянет к себе. Ах да, забыла самое главное: его штаны спущены ниже колен.

– Николай Дмитриевич, это не то, что вы подумали, – произнесла я самую неудачную фразу из всех, что можно представить. Однако ничего иного в тот момент не пришло мне в голову.

– Как вы могли? – высоким от возмущения голосом спросил Гедеонов. – Вы обещались мне. Как вы могли отдаться другому?!

– Я же говорю, вы всё неправильно поняли, – Андрей наконец ослабил хватку у меня на плечах, и я начала подниматься. Лисовский спешно натягивал штаны.

Ума не приложу, что делать в такой ситуации. Как глупо всё вышло.

– Вы не виноваты, Катерина Павловна. Вы всего лишь слабая женщина и не можете отвечать за себя, – вдруг выдал Николенька, заставив меня закатить глаза. – А этот мерзавец воспользовался вашей слабостью и неопытностью.

– За мерзавца придётся ответить, – выдавил Лисовский, медленно поднимаясь с лавки.

– С превеликим удовольствием, – Гедеонов вздёрнул подбородок. – Назначайте время и место.

– Я пришлю секундантов.

Они коротко поклонились друг другу, после чего Николенька покинул палатку, медленно и осторожно ступая.

Что это сейчас было?

– Андрей, вы же не на дуэль с ним собираетесь? – внутри росло тревожное чувство.

– Тебе не стоит переживать, Катерина, мы сами разберёмся, – Лисовский выдавил улыбку.

После которой переживать я начала ещё больше.

Глава 12

Разберутся они, как же. Поубивают друг друга. А я потом мучайся чувством вины и объясняй Машке, почему её папа застрелил глупого юнца. Или позволил себя застрелить.

Впрочем, я не была уверена, что эти идиоты планируют именно стреляться, может, потыкают друг друга саблями или рапирами, или чем тут у них принято тыкать? В этом случае ещё могут остаться в живых.

В общем, я планировала поговорить с Николенькой. Лисовский уже взрослый, у него и эго разрослось, и упрямство окаменело – с места не сдвинешь. А тот ещё зелен, может, и получится достучаться до здравого смысла. Вдруг ещё не всё растрясло от скачки верхом?

– Мне нужно идти, – сообщила Андрею.

– Погоди, – он ухватил меня за руку. – Ты же не сдашь меня хирургам? Лучше сразу смерть, чем безногим остаться.

– Ты поэтому вызвал Николеньку на дуэль? Чтоб долго не мучиться? – съязвила я.

Однако Лисовский и не заметил сарказма.

– Ты зовёшь его Николенькой? – он обратил внимание совсем на другое.

Если я буду так часто закатывать глаза, могу заработать косоглазие. Как же было просто, когда мы жили с девочками в общежитии. И угораздило меня наткнуться на этого гусара!

– Его так мать зовёт, ну и ко мне привязалось, – я понимала, что оправдываюсь, но ничего не могла с этим поделать. – Если ты заметил, обращаюсь я к нему по имени-отчеству.

– Я заметил, как твой Николенька сказал, что ты ему обещалась, – Лисовский никак не хотел оставить эту тему. – Вы с ним помолвлены?

До меня вдруг дошло.

– Ты ревнуешь?

– Даже и не думал, – бравый гусар тут же пошёл на попятную.

А я подумала, что сейчас идеальный момент, чтобы всё разъяснить и избежать дуэли.

– Понимаешь, я везла его сюда. Рану плохо вычистили, у него началось воспаление. Думала, не довезём. Он в пути пошутил что-то про замуж, я в шутку согласилась. Кто ж знал, что он это серьёзно? Как приехали, маменьке представил невестой. В общем, путаница началась. Но это ничего, я с ним поговорю и всё объясню, как есть.

– Не надо, – подал голос Лисовский.

– Что?

– Говорить с ним не надо.

– Почему?

– Он сейчас расстроен. Ты предпочла ему другого. Вряд ли ему захочется с тобой разговаривать.

Андрей говорил ерунду. Однако спорить я не стала. С Николенькой давно следовало объясниться. А я всё слушала тех, кто меня отговаривал, вот и дошло до дуэли.

– Ладно, ты уверен, что не хочешь показаться настоящему лекарю? Я не справлюсь с таким воспалением.

Сейчас у нас с ним есть более важное дело.

– Ты справишься, – уверил меня Лисовский.

Спорить я больше не стала.

– Тогда нам нужно спокойное место, где никто не помешает.

– У тебя отдельная спальня?

– Хорошо, – я кивнула. – Приходи ко мне в комнату часа через пол. Я пока соберу всё необходимое и разберусь с делами.

Уже у выхода обернулась.

– Андрей, – он посмотрел на меня. – Постарайся прийти так, чтобы тебя никто не видел. Мне ни к чему ещё один скандал.

Я поспешила к летней кухне. Появление Лисовского значительно усложнило мне жизнь, выбило из равновесия и отняло столь ценное время. Однако я была рада, что с ним всё в порядке. Ну, более-менее.

В летней кухне горели костры, и кипела вода в котлах. Оказалось, что Снегирёв уже принёс инструменты, а Олька распорядилась закинуть их в кипяток. Часть бинтов тоже варилась, другая – ещё отмокала. Я порадовалась, что моя команда справляется, официально назначила Ольку старшей и ушла искать Петухова.

Как мне ни хотелось вытащить пару предметов из чана, я оставила эту мысль. Вряд ли хирурги не заметят пропажи, если вдруг инструменты понадобятся. А я с Лисовским провожусь долго, судя по тому, что видела. Вообще, удивительно, как он ещё держится. У Николеньки вон, воспаление гораздо меньше было, а едва не бредил, жениться потянуло.

Я пошла искать Мирона Потаповича. Он поможет.

Петухов нашёлся в одной из палаток с послеоперационными солдатами. Я отвела его в уголок и тихо поведала историю Андрея.

– Это не тот ли гусар, у которого вы саблю в госпитале отобрали? – доктор продемонстрировал отличную память и логическое мышление.

– Тот самый, – вздохнула я. – Может, вы пойдёте со мной? Я боюсь не справиться.

– Простите, Катерина Павловна, но здесь полно работы. И если этот гусар уверен, что вы можете помочь, значит, вы можете. Не сомневайтесь в себе, – неожиданно поддержал меня Петухов. – Будь вы мужчиной, я бы ходатайствовал о вашем поступлении в Медико-хирургическую академию. Даже сейчас, без образования, ваши знания медицины много глубже, чем у большинства лекарей. Единственное, что вам недоступно – это хирургические навыки. Резать людей вы не способны, боитесь причинить боль.

– Это точно, – усмехнулась я, смущённая похвалой. И вспомнила о словах ключницы. – Мирон Потапович, вы что-нибудь слышали о солевом растворе для промывания ран?

– Слышал, как не слышать, – откликнулся он, – Но чаще добавляют вино или спирт, уксус ещё. Соль много где нужна, лишней никогда не бывает.

– Ключница Беззабот говорит, что в усадьбе большой запас соли, и её можно использовать для промывания ран.

– Это хорошая новость, – улыбнулся Петухов. – Соль нам сейчас очень поможет.

– Я найду Агату и скажу, чтобы подошла к вам.

– Подождите, – доктор не дал мне уйти, – вам понадобится аппарат.

Он собрал бинты, корпию, а ещё скальпель и ножницы, завернул в чистую простыню и вручил мне.

– Спасибо, Мирон Потапович.

Прижимая к груди свёрток, я отправилась искать ключницу.

Агата проверяла запасы зерна в амбаре. Увидев меня, она поклонилась.

– Чего изволите, Катерина Павловна?

– Я поговорила с лекарем Петуховым. Он очень обрадовался, что сможет лечить раненых солевым раствором, и ждёт вас.

– Благодарствую, – ключница снова склонила голову.

– Не нужно меня благодарить, я просто передала Мирону Потаповичу ваше предложение, – отмахнулась, потому что мне не нравилась эта привычка постоянно кланяться. – И у меня есть просьба.

Я обернулась, убеждаясь, что рядом больше никого нет.

– Мне сегодня тоже понадобится соль и много кипячёной воды. Горячей, – я посмотрела в глаза Агате и добавила: – И чтобы никто не заходил в мою комнату. Вы можете помочь?

– Когда вы желаете принять ванну, Катерина Павловна? – так же, не отводя взгляда, спросила ключница.

– Как можно скорее.

Она склонила голову.

– Агата, – позвала я, уже уходя из амбара, – спасибо.

Ключница не ответила, но моя благодарность не осталась незамеченной.

Прежде чем вернуться к себе в комнату, я узнала у служанки, где покои Николая Дмитриевича. У двери остановилась, раздумывая – зайти или послушать совета Лисовского.

Собственная нерешительность раздражала. Да чего я боюсь, в конце концов? Задеть чувства постороннего человека? Произошло недоразумение. И если бы я изначально не щадила его, сейчас не оказалась бы в такой дурацкой ситуации.

Постучала и, глубоко вдохнув, принялась ждать ответа. Он последовал почти сразу.

– Убирайтесь! – надрывно крикнул Николенька.

Что ж, разговор и не обещал быть простым. Однако поговорить нам необходимо. Давно уже.

Я осторожно толкнула дверь. Она оказалась не заперта, и это всё решило.

Николай сидел за столом и что-то быстро писал на листе бумаги. Кончик пера поскрипывал, вызывая мурашки. Никогда не любила этот звук.

– Николай Дмитриевич, – позвала я, привлекая внимание.

Скрип прекратился. Николенька несколько мгновений продолжал сидеть недвижимо, а затем повернулся.

– Катерина Павловна? Вы пришли… – на его лице отразилось изумление, переходящее в искреннюю радость.

И я поспешила заговорить.

– Николай Дмитриевич, я сильно виновата перед вами…

– Что вы, голубушка! – он вскочил, и я резко выставила перед собой руку, одновременно отходя к двери.

Не хватало только, чтоб этот экзальтированный юнец бросился ко мне целоваться.

– Прошу вас, садитесь и выслушайте меня.

Радость сменилась обидой, но, к счастью, Николенька послушно опустился обратно на стул.

– Между нами случилось ужасное недоразумение. Когда вы предложили стать вашей женой, я приняла это за шутку. Два дня без перевязок, ваша рана плохо выглядела, я боялась, что вы не доедете живым. Потому подыграла вам и только. Я и не думала, что ваши слова были сказаны всерьёз, иначе ни за что не стала бы играть вашими чувствами, – он попытался что-то сказать, но я снова выставила перед собой ладонь. Нет уж, на этот раз я выскажусь. – Мне жаль, что я не могу стать вашей женой. Однако прошу вас отказаться от дуэли с Лисовским. Это тоже недоразумение. Я всего лишь осматривала его рану, как делала это много раз прежде в госпитале Дорогобужа. Вы должны понимать. У вас нет причин драться с Андреем Викторовичем. Прошу вас, заберите свой вызов. Дуэли не должно быть.

Гедеонов с полминуты молчал, переваривая мои слова. А потом тяжело вздохнул.

– Увы, Катерина Павловна, уже слишком поздно.

– Что значит поздно? Просто отмените вызов и всё. Вы же можете это сделать?

– Я оскорбил Лисовского, это он вызвал меня, – Николенька пожал плечами и растерянно улыбнулся.

– Тогда вам не о чем волноваться. Дуэли не будет, – заверила я его и покинула комнату.

Облегчение было столь сильным, что мне тоже хотелось улыбаться. Уговорить Андрея у меня, может, и не получится. Зато я могу продержать его в своей комнате пару дней, пока чищу ему рану. Попрошу у Агаты каких-нибудь травок успокаивающих, чтобы спал, выздоравливал и не думал о всяких смертоубийствах.

Лисовский уже ждал. Он нагло развалился на моей постели, заложив руки под голову.

– Кровать у тебя помягче моей будет, – сообщил он, когда я вошла.

– Рада, что тебе понравилось, – я положила свёрток на стол и бросила взгляд на закрытую дверь ванной, за которой слышался плеск воды и тихие голоса.

Сейчас слуги уйдут и можно приступать.

Я собралась присесть и немного передохнуть перед сложным делом, но тут начала открываться входная дверь. Вот я растяпа! Забыла задвинуть засов. Сейчас на моей кровати увидят мужчину, и начнётся тот самый скандал, который обещала мне Гедеонова. После такого на меня точно будут показывать пальцем.

Сделать за эту секунду я ничего не успевала. Только надеяться, что Андрей сообразит хотя бы накрыться покрывалом. Может, не так сильно будет бросаться в глаза.

– Кати! – в дверь просочилась малявка и следом за ней Василиса.

Я облегчённо выдохнула и повернулась к Лисовскому. Тот не оправдал моих ожиданий насчёт сообразительности и даже не шевельнулся, продолжая лежать в прежней позе.

– Папа´, – Машка увидела его.

– Пожалуйста, по-русски, – предупредила я.

– Кати, – малявка обняла меня, застывая, а потом быстро заговорила: – Как хорошо, что ты станешь женой папа´ и моей мамой. Я сильно-сильно тебя люблю.

Глава 13

Я перевела вопросительный взгляд на Андрея. Вот мне везёт с предложениями о замужестве. Первое приняла за шутку, второе вообще не заметила.

– Андрей Викторович?

У Лисовского сделалось смущённое лицо. Он дольше обычного подбирал слова. А когда начал говорить, голос звучал мягко, вкрадчиво, словно имел дело с опасным диким зверем.

– Мари, Катерина Павловна помогает раненым. Я пришёл к ней, чтобы она и мне помогла.

– Раненые – там, – Машка кивнула на окно, насупившись. Детская интуиция безошибочно чувствовала, что её желание не исполнится.

– Там другие раненые, а я… – вот не умеет Лисовский говорить с детьми.

Привык своими гусарами командовать. С детьми сложнее, тут одним приказом не обойдёшься, даже сказанным вкрадчивым голосом. Тут нужно уметь объяснить так, чтобы дошло и закрепилось.

Да и щадить Андрея Викторовича я не собиралась.

– Маш, твой папа боится лекарей, поэтому пришёл ко мне.

– Боится? – малявка изумлённо посмотрела на меня.

Затем перевела взгляд на Андрея. Его многозначительное хмыканье, а затем и покашливание я усиленно не замечала.

– Ага, боится, – я присела, обняв её за плечи, и заговорила: – Открою тебе секрет. Мужчины очень боятся быть слабыми, так сильно, что готовы даже рисковать жизнью, лишь бы никто не знал, что они не бессмертные. Тоже могут болеть и даже плакать от боли.

– Плакать? – глаза у Машки сделались огромными. Она явно прежде не представляла отца плачущим.

– Катерина Павловна, вы перегибаете, – в голосе Лисовского слышался упрёк.

Я улыбнулась, так, чтобы видела одна Маруся, и подмигнула ей.

– Никому не говори, – прошептала на ухо. – Особенно папа´. Договорились?

Машка закивала, улыбаясь радостно и совершенно забывая о своих матримониальных вопросах.

В ванной всё стихло. Я заглянула, убеждаясь, что слуги удалились. А затем закрыла дверь чёрного хода, задвинув засов.

– Маша, я сейчас буду чистить твоему папе рану. Это очень больно, он может кричать и ругаться. Может, вы с Васей пока поиграете в твоей комнате?

– Не хочу, – закапризничала Машка. – Туда придёт Наталья Дмитриевна, заставит заниматься.

Я задумалась. Что хуже: если Гедеоновы продолжат подбираться к моей малявке, или если она услышит, как Андрей матерится от боли? Не думаю, что ребёнку полезно слышать подобное.

– Тогда твоему папа´ придётся держать рот закрытым, – я вперила в Лисовского насмешливый взгляд.

– Вы не услышите от меня ни слова! – нахмурился он, явно желая сообщить, что думает о моей педагогической методике.

Хорошо, что у него нет такой возможности. По крайней мере, сейчас. А потом, надеюсь, он забудет о своём желании.

– Идёмте, Андрей Викторович, и прихватите с собой вон тот стул с удобной спинкой. Он вам пригодится.

Лисовский послушно ухватил стул и понёс к ванной. Я держала для него створку, наблюдая за движениями. Как он бережётся, приволакивая ножки стула сначала по ковру, затем и паркету. Как быстро ступает на больную ногу, стремясь скорее убрать с неё вес. При этом с присвистом вдыхает воздух сквозь сжатые зубы.

Возможно, его состояние хуже, чем показалось на первый взгляд. Если у Андрея начался сепсис, боюсь, я ничем не смогу помочь. Впрочем, пока у него не наблюдалось, ни потливости, ни озноба, да и температура была в пределах нормы. По крайней мере, когда я прикасалась к нему в палатке.

Стоило подумать об этом, как я засомневалась в своих выводах. Прикосновения к его бедру были лёгкими и быстрыми. Я слишком испугалась того, что увидела, и не успела особо почувствовать температуру тела. Его ладонь была горячей, но это ничего не значило.

Значит, нужно потрогать Лисовского снова, причём как следует. Мной овладело тревожное состояние. Эта затея с самолечением нравилась мне всё меньше и меньше.

Я указала Андрею, куда поставить стул. Дождалась, когда он сядет, с явным облегчением вытянув ногу, и встала напротив. Руки скрестила на груди, чтобы не мять нервно подол.

– Андрей, – начала я и вспомнила, что хотела измерить температуру.

Термометр значительно облегчил бы мне жизнь. А так придётся трогать Лисовского. Я решила как с пластырем – сделать это без предупреждения.

Сделала шаг, оказавшись почти вплотную к Андрею. Наклонилась и сунула ладонь в вырез рубашки, скользя пальцами по груди к подмышке.

Внезапно его руки сомкнулись на моих бёдрах. Лисовский уткнулся лицом мне в живот и жадно вдохнул.

– Какая же ты… – глухо простонал он.

Ну вот, как я и думала, у пациента повышенная температура. Вытащила ладонь из-под рубашки и отстранилась. Точнее попыталась, Лисовский держал крепко, не отпускал.

Я не позволила себе поддаться его объятиям, прерывистому дыханию и жаркому шёпоту. Возможно, это тоже проявление болезни.

– Андрей, пусти, – завела руки назад и разомкнула его сцепленные пальцы.

Отошла на пару шагов на всякий случай и снова обратилась к нему.

– Андрей, у тебя жар. Воспаление слишком сильное. Я за то, чтобы всё-таки привлечь лекаря.

Взгляд из недоумённого стал понимающим. Лисовский хмыкнул.

– А я уж решил, ты со мной играешься.

– Какие игры, Лисовский! – я начинала терять терпение. – Я зову Петухова? Он хороший человек и лекарь. Пусть хотя бы посмотрит, проконсультирует…

– Твои ладони – вот лучший лекарь. У меня даже боль прошла, – он усмехнулся. – Ну в ране так точно.

– Это большая ошибка, – вздохнула я, разматывая бинт.

Рана выглядела ужасно. Я аккуратно срезала впившиеся в воспалённые, распухшие ткани нитки. Мысленно убеждала себя, что всё делаю правильно. Этот упёртый баран сам никогда не пойдёт к врачу. Если не я, то его раной вообще никто не займётся.

Место шва уже покрылось корочкой, сквозь которую сочились капли сукровицы и гноя. Я набрала в миску тёплой воды, щедро сыпанула соли и вернулась к Андрею. Обильно смачивала кусок чистой холстины и осторожно касалась раны.

Лисовский не подавал вида, что ему больно. Молчал как партизан. Только по прерывистому вдоху или затяжному выдоху я понимала, что он с трудом терпит эту пытку, стиснув зубы. Пришлось прерваться.

Взяла из шкафчика полотенце, свернула жгутом и протянула Андрею.

– Возьми, закусишь, если станет совсем не выносимо. Обезболивающего нет.

– Не волнуйся, я выдержу, – легкомысленно отмахнулся Лисовский. Однако спустя время я заметила, что он всё-таки внял моему совету.

– Катерина Павловна, обедать зовут, – Василиса постучала в дверь ванной.

– Скажи, что мне нездоровится, и принеси сюда, – я смахнула тыльной стороной ладони прилипшую ко лбу прядь.

Мы оба с Андреем вспотели от усилий. Я, очищая его рану. Он, стремясь выдерживать боль и не стонать.

Наверное, можно было всё сделать быстрее, но мне не хватало опыта. А ещё я боялась причинить вред, поэтому осторожничала. Провозилась больше двух часов. Очистила рану, но она мне по-прежнему не нравилась. Даже не знаю, как тут обойтись без антибиотиков. Точнее знаю: обратиться к хирургу, чтобы удалил воспалённые ткани.

– Зашивать не будешь? – поинтересовался Лисовский, устало наблюдая, как я закладываю внутри раны чистый лоскут для дренажа, а затем бинтую.

– Нельзя, – так же устало ответила я. – Воспаление ещё идёт. Промывать придётся не один раз. И всё равно я не уверена, что поможет. Андрей, тебе нужен настоящий лекарь.

Знала, что бессмысленно, но промолчать не могла. Зато Лисовский проигнорировал моё замечание. Для спора нужны силы, а у нас обоих их почти не осталось.

Я окинула взглядом ванную. Всюду куски влажной материи, испещрённой пятнами. Пролитая вода. Кстати, воды наносили с избытком, поддерживая легенду, что мне приспичило вымыться. Я использовала только кипячёную. Вода в ванне оставалась чистой, надо будет туда хоть щёлока подмешать. Или другой вариант.

– Можешь вымыться, если не намочишь повязку, – предложила Андрею, ожидая почти привычных пошлых шуток.

Однако Лисовский лишь кивнул и начал стягивать рубаху.

– Я буду за дверью, зови, если понадоблюсь, – пообещала ему, выходя.

Устало прислонилась к стене. Сквозь нарочно оставленную щель слышались сдавленные ругательства, затем плеск воды. Я терпеливо ждала. Позовёт, если понадобится помощь. А если гордыня с упрямством побеждают, значит, мне там делать нечего.

Андрей вышел спустя несколько минут. В остывшей воде особо не належишься. Из одежды я могла ему предложить только женский халат, который был мне велик и слегка волочился по полу. Зато Лисовскому лишь прикрывал колени, да и в плечах ощутимо жал. Ничего, потерпит, пока я не найду ему смену белья.

Когда вернулась Василиса с подносом, я уже помогла Андрею лечь в кровать.

– Я побольше положила, пока кухарка отвернулась.

– Спасибо, Вась, сейчас накормлю Андрея Викторовича и сама поем.

От накрытой тарелки тянуло мясным духом. Придётся есть из одной. Нести мне двойную порцию было бы слишком подозрительно. Тут Василиса права.

– Где Маша? – поинтересовалась я.

– Уложила в той комнате, – служанка кивнула на дверь, указывая направление.

– Вась, вам, наверное, ночевать там сегодня придётся. Не знаю, как Андрей Викторович перенесёт процедуру. Я посплю на кушетке, буду за ним следить.

– Хорошо, Катерина Павловна, Марию не пускать к вам?

– Пускай, всё равно прорвётся, – хмыкнула я. Василиса ответила тем же. – И ещё, подойди, пожалуйста, к ключнице Агате, скажи, я просила сонный настой и мужскую одежду. Только не Николая Дмитриевича, побольше размером.

– Хорошо, Катерина Павловна, – повторила Вася и покинула комнату.

Я повернулась к Лисовскому, который неожиданно затих.

– Ну что, Андрей Викторович, можно и перекусить? – он спал, откинувшись на подушки и беспомощно распластав руки, выглядывающие из рукавов почти до локтя.

Ну и ладно, мне больше достанется. Я сильно проголодалась, поэтому не стала медлить, сразу принимаясь за еду.

Когда Василиса принесла одежду и настой, я попросила её убрать лишнее из ванной и сжечь. Ни к чему слугам знать, что я не просто мылась.

Андрей спал до самых сумерек. Мы с Марусей вполголоса играли в «Цветы», чтобы его не разбудить. Машка знала много цветов и быстро давала ответ, а вот мне приходилось подолгу раздумывать, пытаясь вспомнить очередное название.

– Сдаёшься? – каждый раз азартно спрашивала она.

– Нет, мне нужно немного времени. Я вспомню.

Мы обе знали, что она победит. Мне даже поддаваться не нужно.

– Как ты себя чувствуешь? – заметив, что Андрей пошевелился и открыл глаза, я поспешила к нему.

– Превосходно, – выдавил сдавленным голосом.

Ну конечно, иначе он ответить не мог, хотя вычищенная рана должна адски болеть. Я коснулась лба, подержала ладонь несколько секунд. Температура по-прежнему держалась, даже, кажется, стала немного выше.

Мы с Машкой накормили раненого остывшим супом. А затем я подсунула ему сонный настой. Пусть поспит ночь. Зная Лисовского, даже в таком состоянии он может наделать глупостей.

А утром осмотрю его рану, если всё плохо, сдам Петухову. Нянчиться с этим упрямцем я больше не собиралась.

Всё шло по плану. Девочки ушли спать в Машкину комнату. Андрей после настоя тоже уснул. Я легла на кушетке, накрывшись шерстяной шалью. Некоторое время прислушивалась к дыханию Лисовского, а затем задула свечу и задремала. Часы показывали далеко за полночь.

Проснулась от явного ощущения беды. Тусклый осенний рассвет освещал комнату. Я находилась в ней одна. Кровать была пуста. Андрей исчез.

Глава 14

Так, стоп! Не время поддаваться панике! Надо подумать, куда он мог пойти. Может, ему приспичило попить или ещё чего.

Я накинула шаль на плечи, чтобы не пустить озноб дальше. И первым делом заглянула в ванную, которая радовала лишь чистотой. Тихие беззаботинские слуги ночью убрали беспорядок. Но Лисовского здесь не было.

Зато я обнаружила халат, висящий на крючке у двери. Грязную одежду унесла Василиса, чтобы тайком выстирать. В чём же он ушёл?

Ведь не мог Андрей убежать голышом?

И тут я вспомнила. «Пришлю своих секундантов» – кажется, так он сказал? Получается, Лисовский всё это спланировал заранее? И пока я сражалась за его здоровье, эти самые секунданты организовывали смертоубийство?

Ну хоть что-то хорошее в этом есть – Лисовский не бегает голый по усадьбе. Потому что, если моя догадка верна, одежду ему принесли.

Часы показывали почти восемь. В столовой сейчас собираются к завтраку. И если Николая там не будет, значит, эти два идиота всё-таки устроили дуэль.

Я выскочила за дверь. Помчалась по коридору. Чувство надвигающейся беды меня подгоняло, заставляя забыть о приличиях. В столовую я влетела, затормозив в нескольких шагах от стола.

– Кати! – малявка была единственной, кто мне обрадовался.

Похоже, все собравшиеся знают, что происходит. Я обвела взглядом гостей. Кроме Николая отсутствовали Петухов и Александр Владимирович.

– Вам уже лучше? – тоном, каким спрашивают «ты ещё не сдохла?», поинтересовалась Надежда Фёдоровна.

– Где Николай Дмитриевич? – спросила я, стараясь отдышаться.

Может, я всё-таки нагнетаю? Может, Николенька наконец внял здравому смыслу и решил соблюдать постельный режим? Но даже в мыслях это предположение прозвучало глупо.

– Степан, – ровным, слишком ровным тоном произнесла Гедеонова, – принеси стул для Катерины Павловны и поставь прибор.

Нет, здравым смыслом здесь и не пахло.

– Где он?! – выкрикнула я, понимая, что теряю драгоценное время.

– Это ты во всём виновата! – Надежда Фёдоровна так резко поднялась, что опрокинула стул, который с грохотом упал на паркет.

Все замерли, испуганно наблюдая за нами.

– Это ты! – повторила Гедеонова. – Всё из-за тебя.

А я внезапно успокоилась. Она знает, что происходит, и где они. Нужно только уговорить, чтобы поделилась со мной.

– Надежда Фёдоровна, вы должны мне сказать. Эта дуэль – ошибка. Я собираюсь её остановить. Просто скажите, где они. Я всё исправлю.

– Уже слишком поздно, – хозяйка тяжело опустилась на стул. – Уже ничего не исправить. Только ждать…

Я обвела врачей взглядом, задерживаясь на каждом в надежде, что кто-то из них ответит. Уж если мать не желает спасти собственного сына, я не знаю, что ещё сделать.

– В роще за озером, – к моему удивлению, ответил Михаил Данилович, добавляя: – Поторопитесь, если, и правда, желаете остановить.

Судя по его насмешливому взгляду, хирург мне не верил. Или надеялся, что совершу какую-нибудь глупость, чтобы он мог посмеяться. Однако его мотивы были не важны. Главное, что я теперь знала, куда бежать.

– Спасибо, – бросила уже на ходу, выскакивая из столовой.

Холод мгновенно пробрался под платье, не предназначенное для прогулок в такую пору. Домашние матерчатые туфли быстро промокли. Но у меня не было времени, чтобы переодеваться. Михаил Данилович сказал поторопиться, и в этой ситуации я ему верила.

Склон холма, ведущий к озеру, был покрыт снегом. Лишь в одном месте его целостность нарушали следы. Они вели к правому берегу озера, шли по самому краю льда и терялись за деревьями.

Лисовский – ещё больший идиот, чем я о нём думала. С его ногой преодолеть такое расстояние – чистое самоубийство. И ладно ещё под горку, обратно он как собирается подниматься? Или не собирается?

Я подхватила юбки, чтобы не мешались, побежала по следам, проваливаясь в снег выше щиколотки. В голове билась лишь одна мысль – только бы успеть!

Набрав приличную скорость, я не удержала равновесия и полетела вперёд. Упала лицом вниз, пропахав в сугробе борозду. Тут же вскочила, отплёвываясь, и помчалась дальше. Шаль слетела и распласталась на снегу, но я не стала терять время, возвращаясь за ней.

Дыхания не хватало, горло обдирало морозным воздухом. Но я продолжала бежать, почти не замечая холода.

Вскоре за деревьями я разглядела фигуры мужчин. Голосов не было слышно, то ли они молчали, то ли это кровь шумела в ушах, заглушая все остальные звуки.

Я хотела крикнуть, попросить их остановиться, но из горла вырвался лишь невнятный хрип. И я побежала дальше, наблюдая, как незнакомые мне офицеры из раненых вручают дуэлянтам пистолеты. Как те расходятся в разные стороны.

Я не знала, докуда они дойдут и когда начнут палить друг в друга. Но чувствовала, что это может случиться в любое мгновение. И тогда всё изменится. Необратимо.

Они расходились неторопливо. Будто в замедленной съёмке. Шаг, другой, третий. Я пыталась считать, но вдруг увидела, что Лисовский поднимает пистолет и начинает поворачиваться к Николаю.

– Нет! – выдохнула я беззвучно.

И совершив какой-то немыслимый прыжок, бросилась к Андрею, схватила его за плечи. Закачала головой, снова повторяя это «нет».

Лисовский взглянул на меня. Его лицо из сосредоточенного стало удивлённым. Он посмотрел мне за спину. В глазах мелькнул страх. А затем пистолет упал в снег. Андрей подхватил меня, разворачивая.

И в этот момент грянул выстрел.

Я сразу узнала звук. Именно таким он был, когда французы у госпиталя в Дорогобуже стреляли нам в спину. И как тогда, я застыла, испуганно сжавшись.

Секунды сменяли друг друга. Я стояла, уткнувшись в грудь Андрея, вдыхала его запах и понимала лишь одно – кажется, пронесло. Вдруг Лисовский разжал объятья и начал заваливаться набок.

– Андрей! – закричала я, пытаясь его удержать.

Разумеется, сил у меня не хватило. Он упал в снег до того, как подбежали врачи.

– Андрей! Андрей! – я тормошила его, одновременно ощупывая, пытаясь обнаружить, где кровит. – Андрей, пожалуйста, не умирай! Ты не можешь умереть, у тебя же – дочь!

Он даже не сопротивлялся. Только смотрел. И от этого мне хотелось плакать.

– Катерина Павловна, позвольте осмотреть господина ротмистра, – Александр Владимирович мягко потянул меня вверх.

Я разжала пальцы, отпуская Лисовского. Почувствовала, как на плечи опускается тяжёлое пальто. И, ухватившись за лацканы, беспомощно наблюдала, как Мирон Потапович осматривает Андрея.

– Я не хотел стрелять в вас! Катерина Павловна, ей-богу, не хотел! – Гедеонов бросился передо мной на колени, обхватил мои ноги, отчего мокрый подол неприятно прилип к коже.

Я поморщилась.

– Николай Дмитриевич, встаньте и отойдите, – увидев мою гримасу, попросил молодой лекарь.

Но Гедеонов не слушал. Он продолжал сбивчиво объяснять произошедшее.

– Палец сам нажал, я не успел убрать, когда вас увидел. Простите, Христа ради, простите меня!

– Николя, – вмешался один из незнакомых офицеров. –Tu compromets la dame.[42]

А затем обратился ко мне:

– Le lieutenant est en colère à cause de ce qui s'est passé.Pardonnezsaliberté.[43]

Я не успела ответить, что не понимаю французского. Петухов наконец поднял голову.

– Не могу понять, куда попала пуля, – растерянно произнёс он.

– Не попала, – выдавил Андрей.

И до меня дошло.

– Это не пуля! У него воспалённая рана на левом бедре.

Ну конечно. Пока воспаление было локализовано, Лисовский держался бодрячком. Более-менее. Вчера я его вскрыла и травмировала солёным раствором. После чего Андрей, вместо того чтобы лежать и позволить организму бороться с воспалением, вприпрыжку помчался на дуэль. И его организм сказал, что с него хватит.

Петухов первым сориентировался. Достал из кармана складной скальпель и разрезал брючину вместе с повязкой. Рана ещё больше распухла, стала багрово-красной и сочилась сукровицей.

Мирон Потапович посмотрел на меня. Его лицо стало серьёзным.

– Ему нужна срочная ампутация, – он перевёл обеспокоенный взгляд на коллегу. – Александр Владимирович, найдите сани.

– Я всё устрою, – подскочил Николенька, радуясь, что может быть полезным. – Я мигом.

И действительно помчался в сторону дома.

– Je vais le surveiller,[44]– сообщил офицер и двинулся за Гедеоновым.

– Предупредите хирургов! – крикнул ему вслед Петухов и, взглянув на меня, добавил: – Пусть прокипятят инструменты и запасутся горячей водой.

– Нет, – вдруг очень чётко и внятно произнёс Лисовский, стараясь подняться.

– Что «нет»? – не поняла я.

– Никакой ампутации, – отрезал Андрей. – Ногу резать не дам!

– Без ампутации вы умрёте, господин ротмистр, – Александр Владимирович пытался воззвать к голосу разума.

Он ещё не знал, что у ротмистра Лисовского разум отсутствует напрочь.

– Лучше так, чем безногим ползать буду, – отрезал Андрей.

Врачи переглянулись, коротко кивнув друг другу. Даже без слов я поняла, что они думают дождаться, когда упрямец потеряет сознание. Или даже помогут его потерять.

– Я согласия своего не даю. А если против воли моей отрежете, пущу пулю в лоб себе. Но сперва каждому из вас.

Угроза упала между врачами, накрыв нас тишиной. Этот баран упрямо желает поскорей оказаться на кладбище. Додумался – пугать лекарей, от которых зависит его жизнь. Если бы мы сейчас были вдвоём, я б высказала Лисовскому всё, что думаю о его умственных способностях. Именно теми словами, которыми думаю.

А может, и не высказала бы. Только нервы тратить на этого непробиваемого носорога. Лучше попробовать другой вариант.

– Мирон Потапович, скажите, есть возможность обойтись без ампутации?

Петухов долго смотрел на пациента, затем перевёл взгляд на Александра Владимировича.

– Что скажете, коллега? Вы бы рискнули?

Молодой лекарь задумался ненадолго, а потом хмыкнул.

– В такой ситуации рискнул бы. Вероятность, что господин ротмистр отдаст богу душу крайне высока. Однако это его выбор, и он имеет на него право. Да и пулю в лоб получить не хочется.

– Вот и ладненько, на том и порешим. Только резать всё равно придётся, – предупредил Петухов и, не давая упрямому пациенту возразить, пояснил: – Воспалённые ткани в любом случае необходимо удалить и как можно скорее.

– Катуков, слышь, брат, отыщи мне священника, да побыстрее, – попросил Андрей у стоящего в паре шагов офицера.

– Священника? – удивился тот. – Ты никак исповедаться желаешь?

Шутливый тон не вязался с мрачным выражением лица. Но Лисовский хмыкнул.

– Боюсь, времени не хватит все грехи перечислить. Скажи батюшке, венчаться хочу. Немедля.

Катуков бросил на меня нечитаемый взгляд и кивнул. Больше не тратя слов, он уже по проторенной в снегу тропинке двинулся к усадьбе.

Лисовский всё-таки сел, отмахнувшись от помощи лекарей.

– Катерина, – он посмотрел на меня снизу вверх и велел: – Ты должна стать моей женой.

Глава 15

Я пыталась сдержать слёзы, но не могла. Мы оба понимали, зачем это нужно.

– Андрей, перестань, всё будет хорошо, ты будешь жить. Мирон Потапович – прекрасный лекарь. Я каждый день в Дорогобуже наблюдала, как он творит чудеса. И Александр Владимирович, я уверена, тоже разбирается в своём деле. Нам вовсе не надо венчаться.

Лисовский усмехнулся.

– Ты первая женщина, которой я предлагаю стать моей женой, и говоришь – не надо венчаться. Ты и правда необыкновенная. Жаль, что у нас не было больше времени.

Он взял мою ладонь и сжал пальцы. Чтобы не разреветься, я тоже усмехнулась.

– Вообще-то, твоё предложение больше похоже на приказ. «Ты должна стать моей женой…», – я передразнила Андрея. – А где романтика? Рука, сердце и прочие органы?

– Скоро наши лекари устроят тебе к ним доступ, – Лисовский хотел сказать это как шутку, но силы его оставили. Вышло даже слишком мрачно.

– Конечно, я стану твоей женой и буду хорошей матерью Машке. Можешь не беспокоиться.

Я пыталась словами разбить повисшую тяжесть, но после сказанного в горле застрял комок. И слёзы, как я их ни сдерживала, всё же потекли по щекам.

Вскоре прибыли сани, в которые была запряжена молодая нервная лошадь. Она била копытом и всхрапывала, не понимая, зачем её вытащили из тёплого денника. К тому же ветер усилился. В нём появились первые снежинки – предвестники метели.

– Надо поторапливаться, – Петухов обеспокоенно смотрел на небо.

Лисовского положил на солому, устилавшую дно саней. Остальные шли своим ходом, погружённые в невесёлые раздумья.

– Позовите меня, когда прибудет священник, – попросила я и убежала в дом.

Мне нужно согреться. Ноги казались ледяными после долгого ожидания в снегу.

Василиса с Машей вскочили при виде меня.

– Что с папа´? – малявка бросилась ко мне.

– Он жив, дуэли не было, – успокоила её. – Вась, принеси горячей воды, ноги попарить.

– Так вы что ж, в комнатных туфельках по снегу бегали? – ужаснулась горничная.

– Вась, пожалуйста, – я чувствовала себя выжатой. А ещё предстояло объяснить малявке, что мы с её отцом женимся, после чего он, скорее всего, умрёт.

– Маш, – когда мы остались одни, я усадила её к себе на колени, обняла, подбирая слова.

– Папа´ умрёт? – спросила она испуганно.

– Я не знаю, малышка. Я не знаю.

Я рассказала ей всё. И что Андрей слишком запустил свою рану, и что ему предстоит сложная операция. Но перед этим мы с ним поженимся.

– Ты станешь моей настоящей мамой? – с надеждой спросила Маруся.

– Да, маленькая, стану твоей настоящей мамой, – вот только мне бы хотелось, чтобы это произошло иначе.

– Вася, Кати станет моей мамой, – тяжело вздохнув, сообщила малявка, когда горничная вернулась с кувшином горячей воды и фаянсовым тазом.

– Это ж радостная весть, чего вздыхать-то? – удивилась Василиса её реакции.

– Мой папа´ умрёт.

– Как? – Вася едва не выронила кувшин.

– Папа´ не умрёт! – отрезала я. – Он сильный и упрямый. Он будет бороться за жизнь.

Василиса налила воды в таз. Я опустила ступни в горячую воду, чувствуя покалывание тысячи иголочек, но терпеливо перенося болезненное ощущение. Болеть мне сейчас никак нельзя. Один больной у нас уже есть. Хватит.

Минут через десять Вася велела мне доставать ноги и подала чистую холстину, вытереть. А затем намазала ступни пахучей мазью, которая согревала не хуже горячей воды.

К тому времени как мне сообщили, что священник прибыл, я уже окончательно согрелась. Ещё и Машка раскапризничалась, желая присутствовать на свадьбе. Пришлось долго убеждать её, объясняя, что это не праздник, что проведут только обряд, а сразу после её папа´ ждёт сложная операция. Там будут только лекари и страшные инструменты.

Может, я не права? И стоит взять ребёнка, чтоб повидалась с отцом? Что если он действительно…?

Нет! Я запретила себе об этом думать. Свадьба – лишь предосторожность. На всякий случай. Лисовский не умрёт. По крайней мере, не сегодня и не в ближайшем будущем.

Василиса помогла мне уложить волосы и тепло одеться.

Наблюдая, Маруся забыла об обиде и начала давать советы по украшению невесты. Цветов у нас не было, фаты тоже, как и белого платья.

– Кольцо у вас есть, Катерина Павловна? – вдруг поинтересовалась Вася и смутилась, когда я перевела на неё взгляд.

Точно, кольца! Я об этом не подумала. Андрей носит перстень с печаткой, его можно условно использовать как обручальное. А у меня ничего нет.

– Вот, возьмите, коли не побрезгуете, – Василиса густо покраснела, протягивая мне простое серебряное колечко.

Я обняла её, чувствуя, как меня переполняют эмоции.

– Спасибо, – прошептала, потому что голос срывался.

Когда я вышла из дома, метель уже подвывала, гоняя в воздухе снежные хлопья. День сделался хмурым и сумрачным, больше похожим на вечер. К хирургической палатке подошла с белым кружевным палантином на плечах, будто настоящая невеста.

Я решила, что это хороший знак. И глубоко вдохнув, подняла полог палатки.

Внутри пахло железом и воском. Повсюду стояли свечи, приготовленные то ли для венчания, то ли для последующей операции. Главное, что в палатке было светло.

Лисовский лежал на столе. Его бледное лицо заострилось, под глазами пролегли тени. Но я себя убедила, что это от свечей. Правда, о выступивших на висках каплях пота такого уже сказать не смогла – несмотря на две жаровни, температура не поднималась сильно выше уличной.

Ветер трепал матерчатые стенки. С каждым порывом в щели полога влетали снежинки и таяли там же, у входа.

В палатке собрались лишь хирурги, которые будут проводить операцию, их помощники, двое офицеров, которых я уже видела на дуэли, и священник.

Судя по тому, что он стоял в углу, теребя потрёпанную епитрахиль и испуганно косясь на Катукова, привезли батюшку едва ли не силой.

– Отец Георгий, мы готовы, – кивнул ему офицер.

– Неможно это, – неожиданно звучным для сухонького старичка голосом заговорил священник. – Место неосвящённое, жених с невестой без исповеди и причастия.

– Батюшка, то моя последняя воля, исполните, – попросил Андрей хриплым шёпотом.

Отец Георгий иначе оглядел палатку, похоже, только сейчас понимая, почему находится именно здесь. Выражение из испуганного стало неодобрительным, он покачал головой. Я была с ним согласна, стоило потратить пару минут и объяснить человеку, чего от него хотят.

– Свечи горят, хорошо, – выходя из угла, произнёс батюшка другим тоном, – венцы ещё надобны.

Что за венцы? На венчаниях я прежде не бывала, почти не представляла, как они проходят. Хотя если исходить из логики, венец – это то, что венчает голову. Может, отсюда и название? Тогда у нас проблемы, ни одной короны или даже обруча в поле видимости не наблюдалось.

– Один венец есть, – сообщил Петухов, вынимая из ворота серебряный крестик на шнурке.

– И второй, – хрипло добавил Лисовский, протягивая ему орден в виде креста на чёрно-жёлтой ленте.

– Я не опоздал? – полог снова откинулся, и в палатку вошёл Михаил Данилович.

Я было скривилась, вот уж кого не ожидала увидеть на своей свадьбе. Однако сама просила у Петухова провести сложную операцию, на которую были способны только лучшие хирурги. А этот, несмотря на то, что отрицал пользу стерилизации, был лучшим. К тому же на одном из столов я заметила знакомый тазик, накрытый белой холстиной. Мешок соли рядом с кувшином, а ещё бутылку вина (видимо, мучимый совестью Николенька добыл из матушкиных запасов). Так что Лисовского будут оперировать при максимальной стерильности.

– Чего вы ждёте? – возмутился Михаил Данилович. – Начинайте. У вас не более получаса.

И встал у стенки, сложив руки на груди. Будто таинство обряда его не касалось, и он лишь готовился вытерпеть скучное ожидание.

– Господи, помилуй, – прошептал священник, осеняя себя крестом, и начал молитву.

Речь его поначалу звучала сбивчиво. Я даже слышала хриплое дыхание Андрея и завывание ветра снаружи. Затем голос батюшки окреп, обрёл уверенность и полился ладным речитативом. Мною овладело то трепетное чувство, что бывает лишь на службе в храме.

– Имеешь ли ты произволение благое и непринуждённое и крепкую мысль взять себе в жёны девицу Екатерину Повалишину, которую здесь перед собою видишь? – обратился священник к Лисовскому.

– Имею, – кивнул тот.

Я задрожала. Нет, это не обычная служба. Это моё венчание. Моя свадьба. Самая настоящая. Ведь если Андрей перенесёт операцию, мы будем мужем и женой. Нам придётся жить вместе, делить быт, постель и всё остальное. Готова ли я к этому?

– Раба божия? – по голосу отца Георгия я поняла, что он обращается ко мне уже не в первый раз.

Испугавшись осознания ответственности и масштаба события, я пропустила вопрос. Все взгляды были устремлены на меня. Даже Лисовский смотрел, и кроме боли в его взгляде читалась обеспокоенность. Неужели, он боится, что я не соглашусь?

Соглашусь, ведь это всё ради Машки. Умрёт Андрей сегодня или нет, у малявки должна быть настоящая семья. А с совместным бытом будет разбираться потом. Пусть сначала выживет.

– Да, – закивала я, отвечая в первую очередь самой себе, затем поправилась: – То есть имею.

Отец Георгий взял из руки Петухова орден и занёс над головой Андрея, не касаясь волос.

– Венчается раб божий Андрей рабе божией Екатерине во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, аминь.

Затем взял крестик и повторил со мной. После чего я надела Лисовскому на палец его же печатку, а он мне – Василисино колечко. Сил у Андрея оставалось немного. Мне пришлось почти положить ладонь на стол, чтобы он смог надеть кольцо.

Мы дали друг другу обещания, которых я не запомнила, глядя сквозь пелену слёз на наши переплетённые пальцы.

«Лисовский, выживи, пожалуйста, я стану тебе хорошей женой, не буду пилить тебя без дела и даже постараюсь терпеливо сносить твоё баранье упрямство», – пообещала я мысленно. И увидела, как дрогнул уголок его губ, словно Андрей в этот момент проделывал то же самое.

Закончив обряд, батюшка вздохнул с чувством удовлетворения от выполненного долга, положил в сумку свой требник и попрощался, осенив нас размашистым крестом. Офицеры ушли вместе с ним. Остались только врачи и я.

Не в силах двинуться с места, я продолжала держать Андрея за руку, сжимая его холодные пальцы.

– Катерина Павловна, – мягко произнёс Петухов, – теперь наша очередь. Позвольте спасти жизнь вашему супругу.

Я кивнула. Смахнула слёзы и велела:

– Борись! Ради Машки, борись!

Почувствовала ответное пожатие, которое приняла за согласие. И всхлипнув, выбежала из палатки.

Держись, Лисовский! Ты ведь такой упрямый баран, ты должен ещё побороться!

Глава 16

Вашему супругу…

Как это звучало. Вашему супругу…

И тут до меня дошло: я так перенервничала, так переживала за Андрея, что даже не додумалась поцеловать его. Это ведь была наша свадьба. И без поцелуя. Батюшка не дал команды, у Лисовского нет сил, а я не сообразила.

Вдруг нам больше не выдастся возможности? Что если я прозевала последний шанс?

Мы ведь так толком и не поцеловались тогда, в Дорогобуже. Разве можно назвать поцелуем касание губ, длящееся две секунды? И если он умрёт…

Стоп!

Я остановилась, стянула с головы шаль и подняла лицо вверх, позволяя ветру и снегу заморозить эти глупые мысли. Андрей справится. А мы будем ждать и молиться.

– Катерина Павловна, – в передней меня поджидал Николенька, – как здоровье ротмистра?

– Мой муж на операции, – я намеренно назвала Лисовского мужем, чтобы избежать объяснений.

Подействовало.

Гедеонов скис и, поклонившись, пропустил меня дальше. Я забежала в свою комнату, закрыла дверь, прислонившись к ней спиной.

– Кати! – малявка с Василисой снова вскочили при виде меня.

Я словно переживала дежа вю.

– Как папа´? – Маша усилила это чувство.

– Он на операции, – ответила я, пытаясь найти в себе силы, чтобы отклеиться от двери, раздеться и привести себя в порядок.

Вася подошла и молча начала снимать с меня одежду. Затем подвела к кушетке, усадила и стянула сапожки. Её молчаливая помощь прорвала плотину. Я рыдала громко, некрасиво, всхлипывая и брызгая слюной. Не думая о Машке, которая наверняка испугалась. Мне было больно, очень больно, а ещё страшно. И этот страх извергался из меня волной цунами.

Когда я более-менее пришла в себя и смогла осознавать происходящее, обнаружила, что малявка сидит рядом, прижимаясь к моему боку. Её маленькое тёплое тельце согревало меня, не позволяя провалиться в черноту отчаяния.

Я обняла её, стиснула крепко-крепко, зарылась лицом в мягкие волосы. Мой якорь, моё убежище.

– Ты теперь моя мама? – спросила она, когда я чуть ослабила объятья.

– Да, маленькая, я теперь твоя мама.

– Настоящая?

– Самая настоящая, – подтвердила я.

Она вырвалась из моих объятий, вскочила, наступив мне на бедро и потеряв равновесие. Мне пришлось подхватить её, чтобы не упала.

А она схватила меня за плечи и закричала:

– Мама! Мамочка! Мамулечка!

И тоже заплакала, упав на меня и уткнувшись лицом в живот. Это мгновенно привело меня в чувство. Вот ведь, довела ребёнка до истерики.

– Прости, маленькая, – я нежно гладила её по голове, успокаивая. – Прости, что напугала тебя.

Василиса вернулась с подносом и свежими новостями. На нас с Машкой, так и продолжающих сидеть в обнимку, она намеренно не смотрела, делая вид, что всё в порядке.

– Там к обеду накрывают, – сообщила горничная, ставя поднос на стол. – Я сказала, что барыня и барышня не выйдут, сильно за папеньку свово переживают. Но покушать вам на кухне взяла. Вы б умылись, да за стол садились, пока горяченькое.

Теперь она посмотрела на меня, ожидая реакции на свои слова.

– Спасибо, Вася, ты молодец, всё правильно сделала.

Она улыбнулась, радуясь своей сообразительности.

Есть не хотелось, но я уже и так натворила дел. Нужно покормить малявку.

– Идём умываться, а то мы с тобой будем как царевны-несмеяны.

– Это кто? – заинтересовалась Машка.

Я воспользовалась её любопытством.

– Давай умоемся, и я тебе расскажу.

Когда мы вышли из ванной, Василиса уже вернулась со вторым подносом и теперь расставляла тарелки.

– Ты сама-то ела? – спросила я.

– Не успела ещё, Катерина Павловна, сейчас на кухню пойду, перекушу.

– Садись с нами, – предложила как раньше, когда мы жили втроём в одной комнате.

– Благодарствую, – Вася склонила голову, – но мне на кухне сподручнее. Да и послушать хочется, как кухонные девки сплетничают.

Она была права. То время, когда мы могли не замечать сословных различий, минуло. Как бы я ни сожалела об этом. Всё вернулось на свои места. И Василиса – теперь снова лишь моя горничная, с которой я не могу дружить, разве что мягче относиться.

Однако я уже знала, первое, что сделаю, восстановив Васильевское и свои права – подпишу Василисе вольную. Пусть сама решает, как и где хочет жить. Останется с нами – буду рада. Надумает уехать – дам всё, что ей понадобится в самостоятельной жизни.

Мы слишком многое пережили вместе, чтобы ничего не изменить.

– Кто такие царевны-несмеяны? – спросила Машка, когда Вася ушла, а мы приступили к еде.

– Это девочки из одной сказки. Они никогда не смеялись, только плакали, поэтому их так и прозвали.

В той сказке была одна царевна, но мне для примера требовались двое. И я уже привыкла менять историю.

Спустя минут двадцать Василиса вернулась, переполняемая эмоциями.

– Барышня, вся усадьба о вас гудит. Любовью вашей восхищаются. Говорят, вы под пулю бросились, чтоб Андрея Викторовича спасти. Да молодой господин промахнулися. А Андрей Викторович так сразу жениться надумал, как чувства ваши разглядел.

Я закатила глаза. Женщины в любую эпоху всюду видят романтику. Даже там, где её нет. И вовсе я не закрывала собой Лисовского, просто не ожидала, что Николенька выстрелит. Иначе держалась бы от них подальше.

В дверь постучали. Я напряжённо застыла. Это наверняка новости об Андрее.

– Вась, открой, пожалуйста, – у меня ноги приросли к полу.

Горничная только успела поставить тарелку на поднос. Машка вскочила и бросилась к двери. Надо будет отучить её от этой привычки. Мне хотелось думать, о чём угодно, только не о том, что ждало меня за дверью.

В коридоре стоял Снегирёв.

Я забыла, что нужно дышать и двигаться, только смотрела на него.

– Госпожа Лисовская, позвольте войти?

– Проходите, – пропищала Маша с интонацией благовоспитанной леди.

Снегирёв опустил взгляд. Поначалу он вовсе её не заметил.

– Прошу прощения, барышня, – поклонился малявке. – Мы не были представлены. Фельдшер Снегирёв Григорий Афанасьевич. А вы, стало быть, барышня Лисовская, Марья Андреевна?

– Да, это я, – разулыбалась малявка взрослому отношению и протянула ручку, которую Снегирёв поцеловал со всей серьёзностью.

– Вы позволите войти?

– Позволяю, – она снисходительно кивнула.

В другое время я бы рассмеялась от её изящных манер, но сейчас мне было не до смеха.

– Он… жив? – выдавила из себя, комкая подол платья.

– Да, Катерина Павловна, – Снегирёв выпрямился передо мной, словно на докладе командиру. – Жив, но пока без сознания. Мирон Потапович спрашивает, как вы распорядитесь: во флигель супруга определить на выздоровление или ещё куда?

– Сюда несите, – решила я. – Вась, подготовишь постель?

– Папа´ не умрёт? – малявка осторожно взяла меня за руку.

– Нет, маленькая, не умрёт, – по крайней мере, не сейчас.

Пользуясь тем, что мы остались одни, я снова сгребла её в охапку. Прикосновения к Машке, её детский запах удерживали меня в реальности. Позволяли проходить испытания, которые снова и снова подкидывала жизнь.

Лисовского принесли полчаса спустя. В одной рубашке, испачканной кровью. С разводами на ногах и широкой повязкой, закрывающей всё бедро и даже колено.

– Вася, принеси, пожалуйста, горячей воды, чистую холстину и исподнее, чтоб переодеть его. А потом вы погуляете, хорошо, Маш?

Я спрашивала Марусю, но откликнулась Василиса.

– Помогу вам, Катерина Павловна, – решительно заявила она.

– Спасибо, милая, – я мягко улыбнулась, – но будет лучше, если ты погуляешь с Машей. Тут я сама управлюсь.

Вряд ли Василиса забыла то, что с ней случилось. И вид мужского тела только разбередит рану. К тому же протереть Лисовского от крови я могу и сама. Всё-таки он теперь мой муж.

– Можно я останусь с тобой и папа´? – жалобно попросила малявка.

– Маш, ты сегодня весь со мной в комнате сидишь, надо на улицу сходить, подышать воздухом.

– Ты тоже сидишь, – упрямо заявила она.

– Я взрослая, мне уже можно, а ты расти не будешь, если перестанешь гулять каждый день. К тому же я теперь твоя мама, а маму нужно слушаться.

Последний аргумент оказался самым действенным. Марусе сразу перехотелось спорить.

– Да, мамочка, – она подошла и поцеловала меня в щёку.

От этого «мамочка» по телу разлилось тепло.

– Ты самая лучшая дочь в мире, – не удержавшись, я снова её обняла.

– Вась, до сумерек полчаса, не задерживайтесь дольше.

– Да, Катерина Павловна.

Василисе я полностью доверяла. Но им обеим нужно проветриться, а мне привести Андрея в порядок.

Я осторожно и бережно стирала кровь с его кожи, обходя повязку. Слабость Лисовского, его беззащитность меня пугала. Слишком непривычно видеть его таким – тихим, неподвижным, без вечных шуточек и бараньего упрямства.

– Я знаю, что ты выкарабкаешься и ещё успеешь попортить мне жизнь, – сообщила ему шёпотом. Потому что даже звук собственного голоса ощущался наждачкой оголёнными нервами.

Я стянула с Андрея рубаху и собралась надеть чистую, когда он проснулся.

– Готовишь меня к первой брачной ночи? – поинтересовался слабым голосом.

Я всхлипнула и рассмеялась сквозь слёзы.

– Да, хотела воспользоваться твоей беспомощностью, но ты так не во время проснулся.

– Ничего, я сейчас даже с комаром не управлюсь, так что можешь пользоваться, сколько угодно.

Я заплакала, утыкаясь ему в грудь. Сила духа этого человека восхищала меня, но телесная слабость внушала ужас.

– Ну, Кать, чего ты? – Лисовский нашёл силы обнять меня одной рукой и с пару секунд молча держал. Затем продолжил: – Зальёшь мне повязку, Мирон ругаться станет.

Я снова засмеялась сквозь слёзы. Вытерла щёки, наконец надела на Андрея чистую рубашку и укрыла одеялом.

– Не расстроилась, что вдовой не стала? – вдруг спросил он со странной интонацией и вглядываясь мне в лицо.

– А ты что, настолько богат? – попыталась отшутиться.

– Васильевское твоё отстроить хватит, – проворчал Лисовский.

Ему явно хотелось продолжить тему, но я уже думала о другом.

– А твоя усадьба как называется? Она ведь по соседству с нашей?

– Белково, только там от усадьбы одно название, – отмахнулся Андрей. – Дом, флигели да сада немного. Как деда не стало, отец распродал земли соседям. Ещё пруды с карпами были, если не выловили.

Да, звучало не очень.

– Андрей, – начала я, не зная, как спросить о моих финансах. Может, и я не так бедна, как привыкла? Однако сказала совсем иное: – Значит, ты не против восстановить Васильевское и жить там?

Лисовский долго молчал, а потом поинтересовался нарочито равнодушным тоном:

– Думаешь, я выживу?

– Я очень на это надеюсь, – ответила ему.

А потом поцеловала Лисовского в губы, чтобы замолчал. Ну и потому что, сколько можно увиливать от супружеских обязанностей?

Глава 17

На ужин пришлось идти. Нужно помириться с Гедеоновой. Я знала, что дворянские понятия гостеприимства не позволят ей выкинуть меня на улицу, пока ухаживаю за раненым мужем. Однако мне хотелось мира.

Андрей поддержал моё намерение. Он обещал лежать, выздоравливать и не влипать в неприятности.

Моё замужество не осталось незамеченным. Место, где я прежде сидела, было занято. Стул для меня поставили в самом конце стола, и Машу разместили рядом. К ней у хозяйки тоже пропал интерес. Спасибо, что вообще пустили на ужин к взрослым.

Зато Александра Владимировича «повысили». Он теперь сидел рядом с Натальей и мог ухаживать за ней. Девушка краснела, смущалась и была абсолютно счастлива. Чего не скажешь о её маменьке, до которой поздно дошло, что рокировка прошла не слишком удачно.

Мы с Машкой поздоровались и заняли отведённые нам места. Если малявка и заметила, что сидит теперь в отдалённой части стола, она этого никак не показала.

Даже здесь я вызывала внимание. Гости старались его сдерживать, но шёпотки и косые взгляды только усиливали эффект.

Принесли закуски. Наконец появилось, чем занять руки и мысли. За столом потёк разговор об ухудшении погоды. Усилившийся ветер завывал в трубе, поддерживая беседу.

– Катерина Павловна, – вдруг обратилась ко мне хозяйка, в один момент заставив всех умолкнуть, – я должна поблагодарить вас. Вы спасли жизнь моему сыну.

Что?

Я перевела взгляд на Гедеонова, который густо покраснел, но как обычно не смел возражать маменьке.

– Простите, вас, кажется, неверно информировали. Жизни Николая Дмитриевича ничего не грозило. Дуэль не состоялась.

– Потому и не грозило, что вы предотвратили эту дуэль. Сегодня мне стало известно, что ротмистр Лисовский бьёт без промаха. Николенька, разумеется, тоже отлично стреляет, – после этих слов Гедеонов покраснел ещё сильнее, – тем не менее, его жизнь подвергалась опасности. Потому я выражаю вам свою признательность, Катерина Павловна, и хочу узнать, как могу отблагодарить за спасение сына.

Перестаньте унижать его прилюдно, хотела я сказать, но не стала. Мне ведь нужен мир с хозяйкой, а это как раз его предложение.

– Позвольте нам с супругом остаться в Беззаботах до его выздоровления, этого более чем достаточно.

– Разумеется, вы можете оставаться, сколько необходимо, – Надежда Фёдоровна нахмурилась.

Кажется, желание выставить меня вон всё же её посещало. Хорошо, что воспитание и благоразумие взяли верх над низменными эмоциями.

Ужин пошёл своим чередом. Снова центральной темой стала завывающая за окном метель. У меня слегка подрагивали руки от напряжения. Разговор с Гедеоновой дался мне нелегко. Зато я поняла, что она вовсе не желала унизить меня или держаться подальше. Просто изменился мой статус. Из невесты сына, пусть и нежеланной, я стала женой одного из раненых офицеров. Обычной гостьей, которая даже в госпитале теперь не сможет работать – ведь замужним такое не положено.

Незамужним, впрочем, тоже. И если бы не путаница с Машкой, из-за которой меня принимали за вдову, работу я б не получила.

После ужина я проводила малявку в её комнату, уложила в постель и рассказала сказку. Маруся капризничала, потому что хотела спать со мной. К счастью, радость от обретения настоящей мамы пока была сильна, и её хватало для убеждения.

В комнату я вернулась ближе к полуночи. Лисовский распластался на постели, цветом лица почти сливаясь с рубашкой. Он что-то говорил вполголоса, русские слова мешались с французскими. Речь была невнятной и отрывистой. У Андрея начался бред.

Я подошла ближе и склонилась над ним. Кожу усеивали капельки пота. Я огляделась. Гедеонова обещала мне помощь в уходе за мужем. И не обманула. Служанки принесли сменное бельё, одежду для Лисовского. А на столе стоял фаянсовый кувшин с тазом и чистые полотенца.

Я смочила одно из них, собираясь стереть пот. Но стоило коснуться лба Андрея, как он застонал, стиснув зубы. Я тут же отдёрнула руку, решив, что сделала ему больно. Но это не я. Боль причиняла рана. Ужасную, невыносимую боль, которую я ничем не могла усмирить. Да и вообще ощущала себя почти такой же беспомощной, как и сам Лисовский.

Вся надежда была на его молодой, сильный организм, который должен справиться без антибиотиков, обезболивающих и нормального медицинского ухода.

Я всё-таки отёрла лицо и шею Андрея влажной тканью. Он продолжал неразборчиво бредить по-французски и по-русски. Я понимала лишь отдельные слова. Лисовский снова был на войне. Устраивал засады, шёл в атаку.

Он ещё не знал, что для него война закончилась. Зато моя битва – за жизнь мужа – только началась.

От прохладной воды Андрея начал бить озноб. Я накрыла его вторым одеялом. Спустя несколько минут пришёл жар. Я знала, что первая неделя после такой сложной операции будет критической. Знала, что его состояние является нормой. Я много раз видела такое в госпитале. Почти спокойно протирала, промывала, и дренировала раны, поила и ворочала с боку на бок, чтобы не было пролежней.

Но там были просто раненые. Почти незнакомые, чужие люди, которым я сочувствовала в меру, желала помочь, но и только. Я даже имена мало кого запоминала.

Но сейчас, когда на месте безликого раненого находился Андрей, мой Лисовский, глупый упрямый баран, я познала всю глубину чёрного отчаяния, перемешанного с безумной надеждой.

Первые две недели выдались просто кошмарными.

Лисовского поочерёдно пробирал то жар, то озноб. Беспрестанно мучила боль. Большую часть времени он проводил в полубреду, который иногда сменялся сном. Каждый раз я надеялась на улучшение, но, казалось, что Андрей просыпается ещё более слабым и усталым, чем засыпает.

Он почти не ел. Зато жажда мучила его почище боли. За день Лисовский мог выпить несколько кувшинов морса, отвара малины или разбавленного мёда. В перерывах иногда мне удавалось его покормить бульоном, жидкой кашей, а то и мякотью печёных яблок.

Я заметила, что лучше всего Андрей ест в присутствии Машки. Первое желание – держать её подальше от немощного отца – сменилось частым пребыванием в комнате. При малявке он старался держаться молодцом, в меру своих сил. Даже улыбался и шутил.

Все процедуры проводились в её отсутствие. Я старалась сберечь остатки самоуважения Лисовского и психику ребёнка.

Каждые два-три часа приходилось переворачивать его то на один, то на другой бок, подставляя подушки под спину. Андрей ругался на меня, требовал прекратить, оставить его в покое, убираться прочь. И это лишь литературные синонимы того, что мне приходилось выслушивать.

Наверное, стоило отступить, попросить Надежду Фёдоровну, чтоб выделила ему сиделку из прислуги. Но я не могла. Не могла допустить, чтобы кто-то видел Лисовского таким.

Поэтому продолжала его ворочать, протирать прохладной водой или укрывать вторым одеялом, менять пропотевшее бельё.

Дважды в день приходил Петухов. Он открывал рану, убирал дренаж и промывал солёным раствором. Каждый раз я пристально следила за мимикой лекаря, стараясь не пропустить тот момент, когда что-то изменится. В лучшую сторону или худшую.

Зато рана на голове, и вправду, оказалась не слишком серьёзной. Она прекрасно заживала, Мирон Потапович снял швы и пообещал, что скоро за волосами шрама почти не будет видно.

Однако за голову Лисовского я и прежде не сильно переживала. Он же как баран – может биться в закрытые ворота и даже сотрясения не будет.

Я пряталась за сарказмом, чтобы окончательно не отчаяться.

Всё это время к нам доносились хорошие вести. Наши побеждают, гонят французов во весь опор. Но были и другие: отступая, наполеоновская армия разрушала и сжигала всё, до чего могла дотянуться.

Раненых меньше не становилось. И желание многих – вернуться обратно в Дорогобуж – оказалось несбыточным. Город стоял в руинах, покрытых чёрной сажей и белыми шапками снега.

Как-то за обедом лекари заговорили о большом количестве пострадавших и просто больных среди крестьян.

– Им нужна наша помощь, – убеждал Александр Владимирович. – Мы можем сообщить по деревням место и день приёма. Выбираться раз-два в неделю на пару часов. И спасти многих людей.

– Крестьян, – перебил его пламенную речь Михаил Данилович. – Всего лишь крестьян, у которых есть свои знахарки. Они собирают травы и делают из них отвары.

– Вы прекрасно знаете, Михаил Данилович, сколь многое невозможно вылечить травами! – вспылил молодой доктор.

– Знаю, дорогой Александр Владимирович, – хирург как ни в чём не бывало отрезал кусочек мяса и положил в рот. Прожевав, он продолжил: – Однако не вижу для них иной альтернативы. Отправлять лекарей к крестьянам и при этом на весь день ослаблять госпиталь, где постоянно нужны руки, это блажь.

– Михаил Данилович прав, – вдруг подал голос Петухов.

Я с удивлением взглянула на него. Не ожидала, что Мирон Потапович присоединится к мнению неприятного хирурга. Прежде мне казалось, что Петухов не делает различий в спасении жизни аристократа или крестьянина. Однако он продолжил.

– Парой часов тут не отделаешься. Раз пострадавших среди крестьян много, их и придёт много. Приём может затянуться до вечера.

Александр Владимирович сник. Петухов обладал авторитетом, может, чуть меньшим, чем возглавляющий госпиталь хирург. Без его поддержки шансов собрать команду помощи крестьянам почти не оставалось.

Вопрос можно было считать закрытым. Все вернулись к обеду. И тут Мирон Потапович продолжил.

– Есть у меня одна мыслишка, как и приём для крестьян организовать, и госпиталь без рук не оставить. Однако тут потребуется благословение нашей хозяйки.

Лекари удивлённо уставились на Гедеонову, а сама она вперила взгляд в Петухова.

– О чём вы говорите, Мирон Потапович?

– Дорога к Беззаботам одна и ведёт она мимо деревеньки. Зуево, кажется.

– Зуёво, – поправила его Надежда Фёдоровна.

– Зуёво, – Петухов согласно кивнул. – Деревня совсем рядом с усадьбой расположена. Коли вы, Надежда Фёдоровна, позволите один из домов под приём занять, то никакой обоз мимо нас не проскочит. И благое дело сделаем.

– Надежда Фёдоровна – добрейшая женщина из всех, кого я встречал, – Александр Владимирович засветился надеждой после слов Петухова. – А спасённые души век Господа за ваше здоровье и благополучие молить будут.

– Да, маменька, это благое дело, Александр Владимирович правду говорит, – вдруг неожиданно для всех подала голос обычно молчавшая Наталья.

Она тут же смутилась пристального внимания, замолчала и со рвением принялась жевать кислую капусту.

– Что ж, – Гедеонова явно не испытывала восторга от вмешательства дочери, понимая, чем оно вызвано, но и препятствовать благому делу не желала. – Если Михаил Данилович не станет возражать, я и подавно не буду.

Неприятный хирург равнодушно пожал плечами.

– Вам решать, чем занимать себя в свободное время. Главное, чтобы это не вредило работе госпиталя.

Александр Владимирович от восторга был готов расцеловать всех вокруг. Но только один человек за столом отвечал ему взаимностью.

После обеда я оставила Машу с Василисой и нашла Петухова.

– Мирон Потапыч, возьмите и меня с собой в деревню. Вы знаете, я буду полезной.

– Голубушка, но как же ваш супруг? – доктор в удивлении воззрился на меня. – Разве допустимо подобное?

– Прошу вас, – я почувствовала, что на глазах у меня выступают слёзы. – Мне необходимо отвлечься, иначе я скоро сойду с ума.

Петухов посмотрел на меня внимательно и кивнул.

– Хорошо, я сообщу, когда будет приём.

Глава 18

Бригаду собрали через два дня.

Андрей с утра пребывал в дурном настроении. Боль грызла моего супруга, а он – меня. В переносном, к счастью, смысле.

Поэтому я сообщила ему в самый последний момент.

– Андрей, я сегодня уйду на весь день. Скорее всего.

Он вскинул на меня удивлённый взгляд. Не ожидал, что после двух недель бессменного дежурства у его постели я вдруг куда-то уйду. Я приготовилась к расспросам и всплеску раздражительности. Однако Лисовский лишь устало прикрыл глаза,

Во мне шевельнулось чувство вины. Может, остаться? Что там без меня не справятся? Но я вспомнила, почему так сильно хотела пойти. Мне необходимо немного воздуха, пространства, где не будет Андрея и постоянного беспокойства о нём.

– За тобой присмотрит Василиса, не обижай её, пожалуйста.

– Не надо за мной присматривать, я не ребёнок, – рыкнул он.

– А капризничаешь очень по-детски, – возразила я мягко, понимая в эту минуту, что точно пойду. И не только сегодня.

Мои чувства к нему подвергались серьёзному испытанию. Ещё не вкусив радостей супружества, я уже с головой окунулась в его тёмные глубины.

Дождалась, когда придут девочки с завтраком. Машка сразу забралась на кровать, расспрашивая о папином самочувствии. Я смотрела, как меняется выражение его лица. Как уходит раздражение. И на короткое мгновение Лисовский забывает о боли.

– Вась, – подошла к столу, куда горничная поставила поднос с жидкой кашей, сдобренной молоком, – Андрей Викторовича необходимо переворачивать на бок каждые три часа. Под спину подложи подушки, чтоб держали. Если не справишься, зови Мирона Потаповича. Он остаётся в госпитале.

Василиса вскинула на меня испуганный взгляд. Она побаивалась Лисовского и ещё ни разу не оставалась с ним наедине.

– Да, Катерина Павловна, – однако высказать свои опасения вслух не посмела.

Поэтому я подбодрила её.

– Не бойся, он тебя не обидит. А что ругается, так это от боли. Выздоровеет, увидишь, как изменится.

Вася робко улыбнулась. И с опаской понесла тарелку. А я направилась к двери под пристальным взглядом Андрея. Оборачиваться не стала, чтобы чувство вины не заставило остаться.

Зато на улице вдохнула полной грудью, чувствуя, как отступает, растворяется тяжесть.

В деревню мы отправились вчетвером. Александр Владимирович – как зачинатель этого мероприятия. Снегирёв, у которого оказалось красивое имя – Януарий. Пожилой помощник лекаря, прежде работавший цирюльником. Его звали Осип Аристархович, но все, экономя время, называли Осип Стахович или просто Стахович. Трудно сказать, сколько времени при этом экономилось, но Стахович нисколько не возражал. Он вообще был добродушным дядькой.

Мы шли по протоптанной дорожке. В деревне жила большая часть усадебной прислуги и проходила здесь дважды в день.

Нам выделили просторное помещение в избе старосты. Здесь было чисто, но не слишком уютно. Может, потому, что всё лишнее перенесли в другую комнату, скрытую занавеской. Нам оставили только лавки, большой обеденный стол и несколько грубо сколоченных табуретов.

Мы решили разделиться. Я и Стахович встречаем людей на входе, определяем степень сложности. Если дело серьёзное, отправляем дальше, к фельдшеру или врачу, которые заняли по углу. На столе мы разместили перевязочный аппарат и несколько баночек с мазями.

Михаил Данилович дал, что не жалко. Так что я не ожидала от них хороших лечебных качеств.

Сына старосты, смышлёного мальчишку лет десяти, попросили стоять на дверях и приглашать больных.

– Никитка, зови двух первых, – велел Осип Стахович, когда мы приготовились.

Судя по солнцу, сейчас было около девяти утра. Мальчишка открыл дверь. В сенях толпились пациенты, заполняя всё свободное пространство. Прежде я не думала, что такое количество людей может сохранять абсолютное молчание. Однако из сеней не доносилось ни звука.

– Первый кто, заходи, – звонко крикнул Никитка, гордый порученной ему обязанностью.

В дверь просочилась полная женщина лет сорока пяти. Она перекрестилась, глядя на иконы, затем поклонилась нам со Стаховичем и осторожно спросила:

– Хто тута лечит?

– Иди ко мне, голубушка, – ласково позвал старый помощник и выговорил мальчишке: – Никитка, тебе ж сказали, по двое запускай. Али счёту не обучен?

Мальчик покачал головой, подтверждая догадку Стаховича.

– Никит, ты запускай одного и сразу ещё одного, – посоветовала я.

Он послушно открыл дверь и позвал:

– Ещё первый заходи, – и впустил женщину с годовалым ребёнком на руках.

– Идите сюда, – я указала на стоящий передо мной табурет, – садитесь и рассказывайте.

Сесть она не успела, малыш начал сильно кашлять.

– Александр Владимирович, к вам, – решила я, провожая женщину в правый угол. – Никит, следующего.

Я не ожидала, что больных окажется настолько много. Они шли нескончаемым потоком. Только я успевала осмотреть одного, промыть рану, забинтовать, дать подробные инструкции, что делать дальше, как заходил следующий.

В основном приводили больных детей, но были и раны – резаные и огнестрельные.

У одного огромного бородатого мужика в плече застряла пуля.

– Чесаться неудобно, – пожаловался он басом, – царапается.

У девочки-подростка через всё лицо шёл шрам, похожий на мой. Я даже провела ладонью по щеке, где он когда-то находился. В отличие от моей, рана девочки не заживала. Похоже, она отковыривала корочку, ещё и грязными пальцами. Девочку было жаль, шрам она углубила, позволив загноиться, и теперь вряд ли сможет считаться красавицей.

Мы работали без перерывов. Только пару раз за день приходила жена старосты. Подбрасывала дров в печь и заваривала нам травяной чай с душистым ароматом летнего луга.

И всё равно всех принять не сумели. Когда сумерки загустели, напоминая, что уже вечер, Александр Владимирович отпустил очередного пациента и скомандовал:

– Этот последний.

Осип Аристархович вышел в сени и сообщил оставшимся больным:

– Темно уже, ничего не видно. Идите по домам.

И снова меня поразила тишина, с которой расходились люди, прождавшие в очереди на морозе несколько часов. Никто не ругался, не требовал принять его. Им сказали, что приём окончен, и они послушно разошлись.

– Мы должны прийти ещё, – с дрожью в голосе произнесла я, чувствуя едва ли не большую тяжесть, чем сегодня утром.

– Мы придём, – пообещал Александр Владимирович, – позже. А теперь нам тоже пора домой.

Лисовский спал, когда я вернулась. Но стоило зажечь свечу, он открыл глаза, заблестевшие в дрожащем свете. Больше ни одним движением Андрей не выдал, что бодрствует. Если бы я не взглянула на него в этот момент, так бы и не заметила.

Подумав, я решила всё же «не замечать». Если Лисовский хочет притворяться спящим, пусть притворяется. Разговаривать мне тоже не хотелось, наговорилась за весь день.

Прикрывая свечу ладонью, я прошла в ванную. Как могла, сполоснулась холодной водой, смывая с себя запах лечебницы. Надела халат и вернулась в комнату. На столе, накрытый холстиной, меня ждал ужин. Я улыбнулась. Так приятно, когда о тебе заботятся. А Василиса никогда не забывала о таких важных мелочах.

Она знала, что я вернусь уставшей и вряд ли пойду ужинать в столовую. Разогревать в кухне тоже не буду. А суп вечером я и вовсе ела, только если была очень голодна, и другой еды не предвиделось.

Значит, на ужин Вася оставила мне то, что сама неодобрительно называла «сухомяткой», а я предпочитала в такие моменты самым изысканным блюдам.

Я сняла полотенце. Угадала! На блюде лежали куски варёного мяса, ломти хлеба и два солёных огурчика. В большой кружке был налит хлебный квас – сладковатый, прохладный, отлично утоляющий жажду.

После еды меня разморило, поклонив в сон. Я с тоской посмотрела на кровать, которую занимал Лисовский, заставив меня ютиться на кушетке.

Ничего, вот выздоровеет…

О том, что будет, когда Андрей выздоровеет, я пока не решалась даже задумываться. Между нами всё слишком сложно. И на этот брак мы оба пошли, думая, что Лисовский умрёт. А если нет? Что будет тогда?

Его состояние всё ещё было тяжёлым. Петухов не давал прогнозов и продолжала ставить дренажи, каждый день промывая рану. Однако я наблюдала крохотные, едва различимые улучшения. И теперь думала, что Андрей, скорее, выживет. И окажется перед осознанием того, что совершил ужасную ошибку, которую уже не исправить.

– Катерина, – его голос прервал мои мысли.

Я вздрогнула от неожиданности, едва не уронив свечу, с которой пробиралась к кушетке.

– Я тебя разбудила? – поинтересовалась с деланым легкомыслием.

– Подойди ко мне, – попросил он.

Я сразу запереживала.

– Чего ты хочешь? Попить? Или горшок принести?

– Нет, подойди, – он приподнял ладонь и опустил на одеяло. Было похоже, что хочет похлопать, только сил у него нет.

Я подошла, поставила свечу и опустилась на край кровати.

– Не ходи больше лечить, – произнёс Лисовский и замолчал.

Я тоже молчала, ожидая продолжения, какого-то объяснения или даже признания, что он скучает без меня. Но не дождалась, поэтому спросила сама.

– Почему?

– Ты моя жена, – ответил он таким тоном, будто это всё объясняло.

– Да, а ещё я помощница лекаря, мой долг – помогать людям.

– Твой долг – быть хорошей женой, – возразил Андрей и устало прикрыл глаза, показывая, что всё сказал.

И тут до меня дошло – я теперь несвободна. Более того – ничего не решаю. За меня будет решать муж. А мне позволено лишь кивать и соглашаться. Неужели такая жизнь меня ждёт?

Ну уж нет.

Я знала, что Лисовский слаб, что у него нет сил, и не думала устраивать первую супружескую ссору. Однако и подчиняться его приказу не собиралась. Постараюсь объяснить, как мне это нужно. Я ведь и так посвящаю ему почти всё своё время. Один раз выбралась, и сразу – запрет.

– Андрей, послушай, для меня очень важна эта работа. Я помогаю людям, а ещё отвлекаюсь от постоянного переживания о твоём здоровье. Это непросто, всё время переживать и волноваться, пойми. Мне необходимо переключаться на что-то другое.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни капли понимания.

– Нет, – произнёс Лисовский, – это неприлично, и я запрещаю.

– Раньше ты не возражал, – я всё ещё надеялась его убедить.

– Раньше ты не была моей женой, – объяснил он сужение своих взглядов.

Ну разумеется, посторонняя женщина может заниматься чем угодно, а жена должна сидеть дома и не отсвечивать.

– Сейчас идёт война, и нормы приличия сильно изменились, – я заметила, что повышаю голос, и встала с кровати. – Доброй ночи.

Кричать на едва живого Лисовского я не собиралась. Вот ведь баран, говорит с трудом, рукой двинуть не может, а туда же, права качает.

Очень хотелось уйти и хлопнуть дверью, но уйти было некуда. Ещё не настолько поздно, чтобы никого не встретить в коридорах. Значит, придётся одеваться, а это то ещё испытание.

Я схватила с полки первую попавшуюся книгу и легла на кушетку, придвинув свечу поближе. Пламя прыгало, создавая тени. Текст был едва различим. Приходилось вглядываться, напрягая зрение, чтобы что-то прочитать. И когда мне это удалось, я едва слышно хмыкнула – книга оказалась написана латиницей. Кажется, по-французски.

Однако я слишком рассердилась, чтобы отложить её, признавая свою ошибку. Поэтому продолжила держать перед собой, делая вид, что читаю. Даже страницы изредка переворачивала, на случай, если Лисовский ещё не уснул.

На него я больше не смотрела. Не могла. Осознание свершившейся катастрофы накрыло меня с головой. Я теперь замужем. Я законная жена умирающего, который передумал умирать.

Что Лисовский уснул, я поняла, когда он застонал. Во сне Андрей не мог скрывать боли. Он очень страдал. Я тут же устыдилась своих мыслей.

Положила книгу на пол, поднялась. Смочила полотенце холодной водой в ванной и подошла к кровати. Присела на край, глядя на осунувшееся лицо, заострившийся подбородок, покрытый неопрятной щетиной. Я не позволяла его брить в таком состоянии. Боялась, что Андрей, не отдавая себе отчёта, непроизвольно дёрнется. А опасная бритва потому так и называется – она слишком острая, и любое неверное движение обернётся новой раной. В лучшем случае.

Я осторожно протёрла лицо и шею Андрея, с облегчением наблюдая, как он расслабляется, перестаёт стонать и погружается в сон.

– Я так сильно хочу, чтобы ты выздоровел, – слышным только мне шёпотом сообщила ему, – и ужасно этого боюсь.

Глава 19

После третьей недели Лисовскому стало заметно лучше. Лихорадка спала. Температура если и поднималась, то совсем немного. Он перестал стонать во сне, а утром вдруг поинтересовался, когда будет завтрак.

Пришедший на перевязку Петухов, оглядев пациента, заметил:

– Смотрю, вы сегодня в ясном уме, Андрей Викторович.

Лисовский задумался, прислушиваясь к себе. Казалось, он и сам того не замечал.

– Да, похоже на то, – и посмотрел на меня, ожидая реакции.

В последнее время это стало случаться часто. Будто Лисовский хотел, чтобы я разделила его эмоции. После того разговора между нами выросла стена. Точнее это я её построила, отгородившись от мужа. Стена была прозрачной, но непроницаемой для чувств. Я собиралась удерживать её до тех пор, пока мой супруг не выздоровеет, и мы с ним не установим общие правила и границы.

Я не ожидала, что будет легко. Андрей упрям, в его понимании жена не может иметь собственного мнения – это придаток мужа. Та, кто полностью зависит от его воли и подчиняется первому слову.

Я так не смогу. Когда меня пытаются подчинить, я подсознательно воспринимаю это как насилие и противостою ему всеми доступными способами. Мы с Лисовским сделаем жизнь друг друга невыносимой.

Может, существует какая-то возможность расторгнуть этот брак? Вроде бы в истории были примеры. Только я не помнила детали. Возможно, это происходило в более поздний период.

В любом случае нам с супругом придётся поговорить и обсудить наши взгляды на дальнейшую жизнь. Но это позже, когда Андрей достаточно поправится. А сейчас я улыбнулась и подошла ближе.

– Хорошие новости, Мирон Потапович? – я заинтересованно наблюдала, как он разматывает бинт.

– Прекрасные, – Петухов глядел на ногу моего мужа, как художник смотрит на будущую картину.

Она ещё не закончена. Полотно лишь частично заполнено красками. Однако творец уже видит пейзаж или натюрморт, который вскоре появится здесь.

– Сами полюбуйтесь на эту красоту, – доктор сделал приглашающий жест.

Я склонилась над раной. Выглядела она, надо сказать, не столь красиво, как утверждал Петухов. По-прежнему воспалённые края и ярко-красная середина, заполненная чем-то вроде гранул.

– Что вы видите, Катерина Павловна? – с довольным видом поинтересовался лекарь.

Я усиленно смотрела на рану, но ощущала внимательный взгляд Лисовского, поэтому мне понадобилось с полминуты, чтобы сообразить.

– Гноя нет, – улыбнулась я.

– В яблочко! – художник в Петухове ликовал, желая поделиться процессом творения. – Гноя больше нет, теперь будет расти «дикое мясо».

Прежде я не слышала такого словосочетания, но поняла, что он имеет в виду эти красные гранулы. Значит, они будут расти и заполнять рану.

– И как много времени понадобится этому «дикому мясу», чтобы заживить ногу моего мужа? – даже не глядя на Андрея, я почувствовала его реакцию.

Прежде я не называла его своим мужем вслух. Только про себя. Не знаю, что он почувствовал, услышав эти слова, я так и не решилась поднять на него взгляд. Зато точно знала, что у меня они радости не вызывали.

– Сложно сказать точно, – Петухов задумчиво потёр подбородок. – У каждого по-разному. Андрей Викторович у нас молодой и здоровый мужчина, думаю, не дольше трёх-четырёх месяцев. В крайнем случае – полгода.

– Что?! – выдохнула я.

– Это в самом крайнем случае, – поспешил успокоить меня Мирон Потапович. – Обычно всё происходит гораздо быстрее.

Но это меня не успокоило. Даже три месяца – это слишком долгий срок для меня. Ведь всё это время я буду прикована к постели больного мужа, который не желает выпускать меня из виду.

– А вот будь Андрей Викторович ответственнее и не запусти он до такой степени рану, она бы давно уже зажила, – произнесла я раздражённо и посмотрела наконец в глаза Лисовскому. – И вы могли бы заниматься сейчас своим любимым делом – гнать врага из России.

По его выражению было сложно понять, как Андрей воспринял мои слова. Зато Петухов откровенно смутился.

– Теперь такие частые промывания не требуются, поэтому мои визиты сократим до раза в два-три дня. А вы, Катерина Павловна, смазывайте «дикое мясо» несолёным салом или барсучим жиром. Впрочем, я сам узнаю, что у нас есть, и приготовлю мазь.

Он откланялся и поспешил удалиться.

Я собиралась извиниться перед Андреем за свою резкость. Однако не успела.

– Не смей говорить со мной в таком тоне, – пригрозил он.

Не будь Лисовский так слаб, что не мог даже приподняться, оставаясь распростёртым на подушках, я бы вспылила. Но ругаться с беспомощным человеком, который полностью от меня зависит, это низко.

– Как прикажете, господин ротмистр, – я всё же не удержалась от язвительности.

Зато старалась сдерживать резкие движения, поправляя подушки и помогая мужу принять более удобное положение для завтрака.

Лисовский ничего не ответил. Только смотрел на меня. Пристально. Нечитаемым взглядом.

Мне стало неуютно. Я собрала бинты, бросила в таз и унесла в ванную. Там подошла к окну и уткнулась лбом в холодное стекло, унимая всколыхнувшиеся чувства.

Вот это я попала. Не зря Беззаботы показались мне ловушкой, только не той, что я думала. От Лисовского теперь никуда не деться. Он нужен мне, чтобы разобраться с моим финансовым положением, чтобы отстроить Васильевское.

И чтобы оставаться матерью Маши.

Из комнаты донеслись голоса. Значит, Машка с Василисой пришли. Я плеснула холодной водой в лицо, промокнула полотенцем и вышла из ванной.

Вася составляла с подноса тарелки. Увидев меня, она поклонилась и собралась уходить.

– Василиса, – решение пришло мгновенно, – пожалуйста, покорми Андрея Викторовича.

Удивление длилось секунду, затем Вася снова поклонилась и взяла тарелку.

– Маш, ты хочешь позавтракать с папой?

– Да! – обрадовалась малявка, уже забравшаяся на кровать и сидевшая рядом с Лисовским.

– Вась, разберёшься?

– Да, Катерина Павловна.

– Мне с тобой очень повезло, – улыбнулась я и вышла из комнаты, провожаемая взглядом Андрея, который чувствовала, даже не оборачиваясь.

Решение пришло внезапно, но виделось самым логичным в этой ситуации. Я даже удивлялась, почему не догадалась раньше.

В столовой меня не ждали. Однако Степан, повинуясь знаку хозяйки, сразу принёс стул.

– Доброго утра, – улыбнулась я сразу всем.

Уйдя от Лисовского, почувствовала, будто скинула камень с плеч.

– Мы рады, что вы выбрались к нам, Катерина Павловна, – благосклонно кивнула мне Гедеонова. – Как здоровье вашего супруга?

– Благодарю вас, Надежда Фёдоровна, гораздо лучше. Даже Мирон Потапович это отметил, – я повернулась к Петухову, желая перевести разговор и насладиться едой.

– Так и есть, Андрей Викторович идёт на поправку. Это всё благодаря внимательной заботе супруги, – лекарь тоже хотел поесть и вернул мне подачу.

– Александр Владимирович, как ваши выходы в деревню? Продолжаются? – надеюсь, молодой врач не подведёт. Он увлечён своей работой и любит о ней говорить.

Он не подвёл.

– Мы теперь ходим регулярно. Пациентов стало чуть меньше. Многие уже выздоровели. Зато начали приходить из дальних деревень. Слух далеко разнёсся, – он сделал паузу, отпивая кваса, а затем продолжил: – Как раз завтра снова идём. Не желаете к нам присоединиться, Катерина Павловна? Нам вас очень не хватало.

– С радостью присоединюсь, – улыбнулась я, испытывая ни с чем не сравнимое чувство лёгкости.

Знаю, что это недопустимо. Что замужняя женщина не должна работать. Однако сейчас мне было глубоко плевать на все эти правила приличного общества. И если Лисовского не устраивает такая жена, что ж, я ему сочувствую. Нечего было жениться, мог бы просто назначить опекуном Машки.

После завтрака я подошла к Надежде Фёдоровне и попросила о помощи.

– Моему супругу лучше, он уже не нуждается в моём постоянном присутствии. Вы не могли бы предоставить слугу для ухода за ним? Кого-то покрепче и порасторопнее.

Я надеялась, что она не откажет. Нагружать Васю не хотелось, ей тяжело с ним возиться. К тому же Лисовский её пугает.

– А я всё ждала, когда вы придёте с этой просьбой, – Гедеонова снисходительно улыбнулась и вдруг добавила: – Однако думала, что это случится намного раньше. Вы очень стойкая женщина, Катерина Павловна.

– Благодарю вас, – комплимент от хозяйки Беззабот? Какие ещё сюрпризы ждут меня сегодня? Надеюсь, они будут приятными.

– Не беспокойтесь, я велю Агате подобрать слугу для вашего мужа. Вам следовало обратиться ко мне с самого начала. Ухаживать за господином Лисовским должен кто-то покрепче вас.

– Я об этом не думала, слишком боялась, что он умрёт, – раз уж у нас выдалась откровенная беседа, можно и признаться.

– Ну и как? Супруг оценил вашу заботу? – поинтересовалась она.

– А вы очень проницательная женщина, Надежда Фёдоровна, – я вернула ей комплимент.

– Всем нам сложно быть объективными, когда дело касается нас и наших близких. Со стороны всегда виднее, слышали такую поговорку?

– Слышала, – я хмыкнула, вспоминая, как Гедеонова хлопочет вокруг своего сына.

Николеньку оберегают от всего, что может ему навредить. Только в одном случае Надежда Фёдоровна не остановила его – когда Лисовский вызвал на дуэль. Ведь это долг чести. А здесь только я не понимаю его ценности и считаю глупостью, когда два взрослых мужика палят друг в друга из-за пары слов.

Ну подеритесь, если уж вам так приспичило. Разбейте носы или выбейте зубы. Без стоматологов их потеря будет безвозвратной и очень неприятной, но человек останется жив. Пусть больше и не сможет очаровывать девушек красивой улыбкой.

– Позвольте дать вам совет, Катерина Павловна?

– С удовольствием выслушаю, – когда Гедеонова не защищала своего Николеньку, как мама-медведица, она оказалась вполне вменяемым человеком.

– Мужчины не ценят то, что достаётся им без усилий. Завоевание заложено в их природе. Тем они отличаются от нас. А наша задача – блистать и манить, вдохновляя на подвиги.

Надежда Фёдоровна озвучила мои собственные мысли. И укрепила моё намерение возводить границы.

Я ведь совсем потеряла себя. Превратилась в сиделку, прислугу для больного мужа. Когда я в последний раз расслаблялась? Выходила на прогулку без цели? Нежилась в ванне? Да я сплю на неудобной кушетке, укрываясь пледом.

У меня словно раскрылись глаза. Прежде я всё делала неправильно и сейчас была полна желанием это изменить.

– Благодарю, Надежда Фёдоровна, и за помощь, и за совет. Я его услышала, уверяю вас.

– Вот и ладненько, – кивнула Гедеонова, тоже подхватившая это словечко.

Я нашла Петухова, ещё не успевшего уйти из дома.

– Мирон Потапович, уделите мне минутку, пожалуйста. Это касается моего супруга.

– Что с ним? – доктор напрягся.

– Нет-нет, всё хорошо, как и было. Я попросила Надежду Фёдоровну выделить слугу для ухода за Андреем. Вы не могли бы его проконсультировать?

Выслушав меня, Петухов одобрительно кивнул. Похоже, в этом доме только я не понимала, что не должна сама выполнять работу прислуги.

– Я как раз хотел говорить с вами о смене питания Андрея Викторовича и необходимости массажа. Но со слугой будет даже лучше. Вы себя совсем не жалели всё это время.

– Спасибо, Мирон Потапович, – я улыбнулась.

Стоит только принять решение, как всё вокруг начинает подтверждать его правильность.

Первым делом я отправилась в Машкину комнату. Она оказалась чуть меньше моей, зато обставлена специально для ребёнка и в приятных тонах. Кровать достаточно большая, чтобы поместиться на ней вдвоём. Общежитская была куда как уже, но мы с Марусей прекрасно высыпались.

Решено! Я сегодня же переезжаю.

Возвращаться к Лисовскому не пришлось. Вскоре появилась Василиса.

– Катерина Павловна? – удивилась она.

Прежде я почти не заходила, разве что ненадолго или позвать Машу.

– Вася, перенеси, пожалуйста, мою одежду сюда. Верхнюю – прямо сейчас. Погулять хочу.

– А коли Андрей Викторович спросят, что сказать? – горничная напряглась, заподозрив неладное.

– Скажи, я приказала, ему будет достаточно, – я улыбнулась. – Да, и сообщи мне, когда слуга к нему придёт.

– Так пришёл уже, – охотно поведала она, – строгий такой дядька. Игнатием зовут. Говорит, за барином покойным ухаживал, батюшкой теперешнего. Упокой Господи его душу.

Василиса нашла взглядом образа и перекрестилась.

– Вот и хорошо, – обрадовалась я, – иди.

Машку звать не стала, не желая отвлекать от папы, который прежде не слишком баловал её вниманием. И теперь малявка брала от него сполна.

Однако Василиса вернулась вместе с ней.

– Кати, ты идёшь гулять?

– Да, маленькая, теперь за твоим отцом будет присматривать Игнатий. И я решила, что давно не дышала свежим воздухом.

– Можно с тобой? – спросила она робко.

– Конечно, и Васю можем взять, если она хочет.

Вася хотела. Поэтому мы пошли втроём. Дом покинули через террасу, чтобы обойти госпиталь, и сразу оказались в саду. Цветы и куртины были занесены снегом, но дорожки расчищены – можно идти рядом.

У девчонок не хватило терпения чинно прогуливаться, и они устроили догонялки, используя меня как прикрытие. Я снисходительно наблюдала за их вознёй, чувствуя себя удивительно легко. Наверное, подобное в последний раз я испытывала в Дорогобуже, когда мы жили втроём в маленькой комнатке при больнице.

Девчонки чересчур расшалились. Я только хотела сделать им замечание, как вдруг кто-то из них толкнул меня.

– Ой, Катерина Павловна, простите! Мы нечаянно! – вскрикнула Василиса, пытаясь меня ухватить.

Но было уже поздно – я полетела в снег.

– Кати! Ты ударилась? – они испуганно замерли, глядя на меня.

Первый шок прошёл быстро. Пушистый сугроб смягчил падение. А я задумала страшную месть. Прикрыла глаза, тихонько застонала и дождалась, когда девчонки склонятся надо мной. Затем с грозным рыком поднялась, схватила обеих и дёрнула к себе.

Василиса отплёвывалась от снега. Машка заливисто смеялась, раскинув руки в стороны.

– Я не помешаю? – робкий голос прервал веселье.

Увлёкшись, никто из нас не заметил, как подошла Наталья Дмитриевна.

– Присоединяйтесь, – я махнула ей рукой, поставила Машку на ноги. – Нам, пожалуй, пора выбираться. Снег холодный.

Василиса встала и начала отряхивать малявку. Я справилась сама.

– Никто не замёрз? – поинтересовалась у девчонок.

Те дружно закачали головами. У Маруси было такое счастливое выражение, что я решила продолжать прогулку. Мне и самой не хотелось возвращаться в дом.

– Вы гуляете одна? – спросила у Натальи, которая пошла по правую руку от меня.

Васе с малявкой пришлось приотстать, для четверых ширины дорожки уже не хватало. Девчонки с полминуты шли тихо, а затем снова затеяли догонялки, радостно смеясь.

– Да, увидела вас из окна, – мне показалось, что девушка с тоской смотрит на весёлую беготню. Словно ей хотелось бы участвовать, но не решается.

Она ведь почти ровесница Василисы, ещё девчонка. А ведёт себя так степенно, двигается плавно, никаких резких движений. Такой должна быть воспитанная барышня? Спокойной, серьёзной не по годам, чтобы не доставлять хлопот маменьке и будущему супругу? Наверное, этому учат сызмальства. И Гедеонова хотела помочь малявке, сделать из неё воспитанную барышню. Такую же степенную, тихую и с печальным взором.

Мне не нравилось, что женщин с юных лет учат быть послушными тенями. Сначала девочку подавляют родители, потом – супруг. Она лишь придаток, удобный механизм, исполняющий заложенные в него функции.

Может, это и правильно, но я не хочу, чтобы Машка становилась такой. У ребёнка должно быть детство, когда можно баловаться, озорничать. Моя малявка вырастет личностью, а не механизмом.

Наталья Дмитриевна оказалась приятной собеседницей. Она увлекалась живописью и рисовала неплохие акварели.

– Иногда я дарю пейзажи или портреты нашим соседям, – похвасталась она. – Мне приятно, что они не стыдятся вывешивать их у себя дома.

– О-о, значит, у вас несомненный талант, Наталья Дмитриевна. Я бы с радостью взглянула на ваши работы.

– А хотите, я нарисую ваш портрет, Катерина Павловна? – предложила она и тут же смутилась.

Мне не хотелось отказывать, но я знала, что портрет – дело долгое и трудоёмкое. Придётся по несколько часов сидеть без движения в комнате с художницей, а у меня были совсем другие планы.

– Боюсь, я не смогу позировать вам. Ведь завтра обещалась пойти в деревню с лекарями. И в следующий раз тоже.

Наталья даже не столько расстроилась, сколько удивилась.

– А ваш супруг, Андрей Викторович, он разве не возражает против таких занятий?

– У моего супруга весьма продвинутые взгляды, он одобряет и полностью поддерживает необходимость помогать простым людям, – солгала я с улыбкой.

– Вам очень повезло, Катерина Павловна, – в ответной улыбке проскальзывала грусть.

Похоже, Наталья Дмитриевна думала об одном человеке с продвинутыми взглядами, но не верила, что и ей так повезёт.

– Может, вы нарисуете портрет Маши? – предложила я. – Ей будет полезен этот опыт, она совсем не умеет сидеть на месте.

Мы одновременно посмотрели вперёд, где малявка гналась за уворачивающейся от неё Василисой.

– С радостью, – согласилась Наталья. – Мари – очень милая девочка.

Глава 20

После прогулки мы вернулись в Машкину комнату. Я начала раздеваться. Маруся смирно стояла, позволяя Васе разматывать шерстяную шаль, и наблюдала за мной.

– Ты будешь жить со мной? – поинтересовалась она со смесью неверия и робкой надежды.

– Если ты не возражаешь, – улыбнулась я.

– Не возражаю! – малявка вывернулась из рукавов красивой шубейки, прежде принадлежавшей Наталье Дмитриевне, и бросилась ко мне.

Обхватила своими маленькими ручонками, привычно уткнулась лицом в подол. А потом подняла голову. В её глазах появилась растерянность.

– А как же папа´?

– За папа´ будет присматривать Игнатий. Он умеет ухаживать за больными и поможет папе быстрее встать на ноги.

– Папа´ не обижается, что ты от него ушла жить ко мне? – иногда малявка бывает чересчур проницательной для пятилетней девочки.

– Конечно, не обижается, даже наоборот, – я присела перед ней и словно бы по секрету поделилась: – Они же мальчики, будут разговаривать на свои мальчишеские темы. А мы с тобой и Васей будем играть в «Цветы».

– Потому что мы девочки? – уточнила Маруся.

– Потому что мы девочки, – улыбнулась я.

Машка порывисто меня обняла.

– Маш, – позвала я, заставляя поглядеть на меня, – кажется, ты выросла.

– Правда? – обрадовалась малявка.

– Точно, раньше мне до носа едва доставала, а сейчас до глаз.

Пока в ванну набирали горячую воду, я рассказывала ей сказку. Затем искупала, поручив Василисе за это время перенести мои вещи.

– Катерина Павловна, Андрей Викторович вас зовут, – сообщила Василиса, когда я уже собралась понежиться в ванне.

– Скажи, что я занята, позже зайду, – попросила, испытывая непередаваемое чувство лёгкости.

Вот что мне мешало раньше снять с себя хотя бы часть заботы о Лисовском? Я не видела его несколько часов и уже становлюсь собой прежней.

Вася посмотрела на меня неодобрительно, но высказаться не осмелилась. А я решила не замечать. О моём болезном супруге есть кому позаботиться, сегодня к нему точно не пойду. Завтра, скорее всего, тоже. Ну а потом посмотрим.

Я добавила горячей воды в ванну, не желая дёргать Василису. Ладно, не хотела, чтобы она смотрела на меня укоряющим взглядом. Мне сейчас слишком хорошо.

Расслабившись и совершенно забывшись, я полностью погрузилась в воду. Тут же вынырнула, но было поздно – волосы намокли. Придётся мыть. А ведь я не предупредила Васю, чтобы подготовила маску и травяной отвар. Значит, придётся её звать.

Ладно, воспользуюсь обычным мылом без дополнительных ухищрений. От одного раза ничего не будет. Надеюсь.

– Барышня, ну что ж вы не предупредили! – увидев меня с полотенцем на голове, Василиса всплеснула руками. – Я б вам яичек взбила для мягкости.

– Да я случайно, – отмахнулась от её переживаний.

– И уложить к обеду не успеем, не высохнут волосики ваши, густые больно да длинные.

Точно, обед. Раньше я почти не показывалась в столовой, потому что не отходила от Андрея. Теперь у меня нет отговорки, будет невежливо по-прежнему игнорировать общество. Да и Надежда Фёдоровна может обидеться. Она вообще женщина экспрессивная. Не хочется с ней снова ссориться. Особенно сейчас, когда мы так мило побеседовали и нашли общий язык.

– Вась, извинись за меня перед хозяйкой, скажи, нагулялись мы с Машкой, да сон сморил. А к ужину непременно будем.

Тем более я действительно собиралась немного вздремнуть. Пока Лисовский находился на грани, мне редко удавалось выспаться. Да и спала чутко, прислушиваясь к каждому звуку. Или просыпалась от тишины.

Зато теперь не надо переживать, можно смело отсыпаться.

Сначала я подсушила волосы полотенцем, расчесала и заплела нетугую косу. А потом забралась под одеяло к сладко сопевшей малявке. Не просыпаясь, она устроилась у меня подмышкой, щекоча дыханием.

Мне казалось, я так вымоталась, что сразу усну. Однако сон не шёл. Вместо него меня одолевали разные мысли, сводившиеся по большей части к Лисовскому. Как это ни глупо звучит, но я скучала по нему.

Нет, не по желчному супругу, снедаемому слабостью и болью. По прежнему Лисовскому – бравому гусару, смелому и бесшабашному, в которого я влюбилась.

Вслед за воспоминаниями пришло чувство вины. Я ведь бросила его, ушла. Пришлось включить логику и напомнить себе о фактах. Андрей под присмотром, с ним всё хорошо, и он постепенно выздоравливает. А я тоже живой человек, и мне нужно своё пространство, чтобы не свихнуться.

В общем, уснуть так и не удалось. Я осторожно выбралась из кровати и устроилась в кресле у окна, листая детскую книгу со вставками вручную раскрашенных иллюстраций.

Перед ужином в дверь постучали. Думая, что Гедеонова послала узнать, приду ли я в столовую, отправилась открывать.

В коридоре стоял крупный плечистый мужчина с военной выправкой. Его усы и бакенбарды густо усеивала седина.

– Доброго вечера, госпожа, – поклонился он. – Я Игнатий, ухаживаю за вашим супругом.

– Что-то случилось, Игнатий? – я заволновалась. Мало ли что могло произойти с Лисовским. Зря я его оставила.

– Андрей Викторович требуют к себе супругу.

Ах, они требуют. Какая прелесть.

– Передайте Андрею Викторовичу, что супруга идёт ужинать и зайти к ним никак не может.

Игнатий снова поклонился и ушёл. А я закрыла дверь, едва сдержавшись, чтоб не хлопнуть ею.

Требуют они.

Чувство вины мгновенно рассосалось, будто и не было. Вместо него пришло чёткое осознание, что в первую очередь я должна думать о себе. Беречь своё здоровье и нервы.

А Андрей Викторович пускай требуют, чего им угодно. Только не от меня.

Утром я ушла в деревню. Мы снова провозились до темноты и вернулись за полчаса до ужина. Успела только быстро ополоснуться, переодеться, и уже настало время идти.

– Папа´ спрашивал, где ты, – сообщила Маша по пути в столовую.

– И что ты сказала? – заинтересованно спросила я.

– Что ты лечишь людей, потому что ты добрая и хорошая.

Значит, Андрей знает, что я его не послушалась. Тогда после ужина к нему точно не пойду. Слишком устала, чтобы выслушивать возмущение деспотичного мужа.

А утром к нам пришла служанка с приглашением в мастерскую Натальи Дмитриевны. Я пошла вместе с Машей. Не отправлять же её одну.

Мастерская оказалась пристроенной сбоку полукруглой верандой с панорамными окнами. А я всё смотрела на неё снаружи и думала, для чего эта пристройка. Ведь она выбивается из общей архитектуры. Несмотря на строгое воспитание, родители должны очень любить Наталью, раз позволили ей изменить облик дома.

Внутри было просторно и светло. Девушка, в перепачканном разноцветными пятнами халате, стояла у стола. Подойдя ближе, я увидела, что она перебирает баночки с красками.

– Доброго утра, – пожелала она, словно мы и не виделись недавно за завтраком.

– Доброго утра, у вас чудесная мастерская, – откликнулась я, наблюдая, как Маша ходит вдоль расставленных у стены полотен. – А я думала, вы рисуете только акварели.

– Не только, – Наталья бросила быстрый взгляд на картины и смутилась.

Я уже почти привыкла, что она замыкается сразу, едва что-то скажет о себе, но, видимо, ей хотелось поделиться.

– Маменька говорит, писать маслом – это для мужчин, для настоящих художников. Барышне полагается более лёгкая живопись. Акварель.

Признавшись, она посмотрела на меня. Во взгляде читалась надежда на поддержку. И что я могла ей сказать? Поддержать подростковый бунт против родителей, которые её любят и желают добра? Да, женщине сложно самовыражаться в патриархальном обществе. Но понадобятся столетия борьбы за свои права, чтобы что-то изменилось. А жизнь, меж тем, будет проходить мимо.

– Вам нравится рисовать масляными красками? – спросила я.

– Ужасно, – с жаром ответила Наталья. – Я хочу написать маслом портрет вашей дочери. Уверяю вас, это будет лучше, чем акварельный.

– Хорошо, я поговорю с вашей матушкой, спрошу её разрешения. Позволите совет?

Раз она со мной откровенничает, значит, не должна возражать.

– Конечно.

– Вы тоже поговорите с матушкой. Поймайте момент, когда она будет в добром здравии и настроении. Расскажите, как много для вас значит живопись. Что она делает вас счастливой. И что после нашей победы над французами, а я не сомневаюсь, что мы её одержим, вы хотите отправиться с ней в путешествие, побывать в местах, вдохновлявших художников, посетить картинные галереи. Именно с ней. Думаю, она оценит ваше желание разделить с матерью эти впечатления. Ну и ещё одна хитрость: если выскажете две просьбы, Надежде Фёдоровне будет сложно отказать сразу в обеих. Что-то из этого она точно одобрит. И это касается не только вашей матушки, вообще любого человека.

– Благодарю за совет, – Наталья смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Похоже, я казалась ей чрезвычайно хитроумной. Я не стала говорить, что через двести лет образование женщин станет таким же всесторонним, как у мужчин. И нам будут доступны любые знания, в том числе и по психологии. Было бы желание учиться.

В мастерской мы провели несколько часов. Наталья делала первые наброски будущего портрета. Машка старалась сидеть, не двигаясь, но это ей удавалось на пару минут, потом она отвлекалась и меняла позу. Мы много разговаривали, смеялись. По очереди ловили Марусю, чтобы усадить обратно.

Время пролетело незаметно. Я опомнилась, лишь когда служанка пришла звать госпожу на обед. После мы снова отправились на прогулку. Потом я купала Машу и укладывала для дневного сна.

Игнатий подстерегал меня под дверью спальни, когда мы возвращались с ужина.

– Катерина Павловна, ваш супруг очень просит навестить его, – проникновенно начал слуга, – и коли позволите…

– Не надо, – я вздохнула, – сейчас приду.

– Я с тобой, – обрадовалась Машка, которая сегодня провела весь день со мной и не видела отца.

– Маш, лучше ты навестишь папу утром, сейчас нам с ним нужно поговорить вдвоём.

– Про взрослое? – с пониманием отнеслась Маруся.

– Да, маленькая, про взрослое, – я снова вздохнула.

Проще было взять с собой малявку. При ней Лисовский не станет меня отчитывать или ругаться. Однако я решила не поддаваться трусливому малодушию. Думаю, Андрей уже созрел, чтобы поговорить по-взрослому. Без всех этих патриархальных приказов и запретов.

И всё равно ужасно волновалась. У двери своей бывшей комнаты застыла, собираясь с духом, чтобы постучать. Если бы он для меня ничего не значил, было бы проще сохранить ясный рассудок. А так я не знала, чем закончится наша беседа.

Спустя полминуты поняла, что ещё немного, и я вовсе не решусь туда зайти. Поэтому занесла руку и тихонько стукнула костяшками пальцев.

Игнатий открыл дверь, поклонился и вышел, оставив меня внутри. Я нервно вдохнула. Здесь всё было по-прежнему. На тумбочке у кровати кувшин с морсом и два стакана, в одном – широкие тростниковые соломинки. У Лисовского от слабости не всегда выходило держать голову, чтобы сделать глоток. На столе – медный таз с водой и тряпицы для обтираний. На стуле – стопка чистых рубашек для быстрой смены.

Спёртый запах больничной палаты, который не выветривается никакими открываниями окон. Пока жила здесь, почти перестала замечать, а сейчас он сразу шибанул в нос.

Я отвлекалась на всякие мелочи, страшась посмотреть на Андрея.

– Ты меня наказываешь? – глухо спросил Лисовский.

Я подняла на него взгляд. Он по-прежнему лежал, откинувшись на подушки, не в силах самостоятельно подняться. Бледное лицо, запавшие глаза с тёмной обводкой, заросший щетиной подбородок.

Все слова, которые я подбирала и, кажется, даже подобрала, вылетели из головы. Осталась только правда.

– Да.

– Я так и думал, – он усмехнулся одним уголком губ.

Так знакомо.

Я подошла. Присела на край кровати ближе к изножью, разглядывая рисунок на покрывале.

– Андрей…

– Прости меня, Катя, – он первым нашёл слова.

– И ты меня прости, – сейчас всё это выглядело глупым ребячеством.

– Я сразу понял, что с тобой будет непросто, – Андрей протянул руку.

Движение было медленным, нерешительным, но дарило надежду, что мы сумеем найти общий язык. Однако я не спешила тянуться в ответ. Его ладонь замерла на покрывале в десятке сантиметров от меня. И больше не двигалась.

– Ты не вернёшься? – понял он.

– Не сейчас, – я покачала головой. – Нам стоит побыть раздельно, чтобы подумать и решить, как мы будем жить дальше.

– Что? – он не понимал.

– Мы поженились лишь потому, что оба считали, ты умрёшь во время операции, – Андрей хотел что-то возразить, но я выставила перед собой ладонь. – Подожди, дай мне сказать. Мы оба оказались не готовы к браку, к совместной жизни. Сейчас ты слаб и нуждаешься в помощи, но что будет, когда ты выздоровеешь, Андрей? Ты думал об этом?

– Зачем об этом думать? – Лисовский удивился. – Будем жить. Как все.

– Как все? – я усмехнулась. – То есть ты будешь принимать решения, а я слепо им подчиняться? Не смогу работать, помогать больным, потому что это неприлично для твоей жены? А что для неё прилично? Сидеть дома и солить огурцы?

Я не собиралась кричать, но голос повышался под воздействием эмоций. С каждым словом я распалялась всё больше и не могла это остановить.

– Ты не можешь постоянно мне запрещать, обосновывая это лишь тем, что ты так сказал. Ты не можешь всё решать за меня. Это моя жизнь, и я имею право на собственное мнение.

Я вскочила, негодуя. На себя, что сорвалась. На Лисовского, что он лежит здесь, слабый, беспомощный, и смотрит на меня, вместо того чтобы кричать в ответ.

Отвернулась, пытаясь взять себя в руки. От частого, сбивчивого дыхания кружилась голова. Я чувствовала, как содрогаются мои плечи. Почему у нас всё так выходит? Нет, почему у нас не выходит даже спокойно поговорить? Почему опять заканчивается тем, что я кричу на него?

– Прости, я не хотела, прости меня, – проговорила, не оборачиваясь. Была уверена, что, если посмотрю на него, точно расплачусь.

– Катя, – одно это слово заставило меня застыть, вслушиваясь. – Чего ты хочешь, Кать?

Я повернулась. Такое следует говорить в лицо.

– Может, нам не стоит пытаться? Может, пора признать, что это была ошибка, и развестись?

– Развестись? – растерянное выражение сошло с его лица, стало нечитаемым. – Ты хочешь развода?

– А это возможно?

– Возможно, – медленно, будто нехотя произнёс он, поясняя: – Но ты должна понимать, что развод уничтожит нас. Он может длиться многие годы, да и причина должна быть уважительной. А их не так много.

– Какие причины считаются уважительными? – мне стало любопытно.

– Доказанное прелюбодеяние – в присутствии двух свидетелей.

– Что? – я попыталась это представить.

Лисовский хмыкнул, но смешно ему не было.

– Ещё монашеский постриг, отсутствие супруга вроде дольше пяти лет и неспособность к брачному сожительству. Выбирай любую.

От кривой ухмылки Андрея мне сделалось больно. Что я творю? Зачем затеяла этот разговор?

– Кстати, я ведь сейчас неспособен к брачному сожительству. Ты можешь использовать эту причину. Петухов подтвердит.

– Андрей…

– Не бойся, я всё подпишу и дам денег на стряпчих, – его голос тоже повышался, становился твёрже. – Если ты решилась на развод и готова погубить нас троих, я не стану тебе препятствовать.

– Почему троих? – этого я не ожидала.

– Потому что Мари это тоже затронет. Я думал, мы с тобой сможем выправить документы, удочерить её, чтобы в будущем она могла сделать хорошую партию. Но после развода родителей её не пустят на порог приличного дома.

Я почувствовала себя чудовищем. Всхлипнув, выскочила из комнаты. Пробежала, ничего не замечая до задней двери, рывком распахнула её. Судорожно вдохнула морозный воздух, который обжёг холодом. Но это мне и было нужно – заморозить боль, клокотавшую внутри.

Я облокотилась на перила, покрытые тонким слоем снега. В вечерней мгле белели лохматые кусты и клумбы. Звёзды ровно мерцали на чёрном небосводе.

Никому и ничему не было дело до того, что творится в моей душе. Я почувствовала, как по щекам катятся горячие слёзы, но даже не стала их смахивать.

За спиной скрипнули доски крыльца. Я обернулась. На пороге стояла Маша в домашнем платьице с накинутой на плечи кружевной шалью.

– Мамочка, почему ты плачешь? – спросила она тонким, испуганным голоском.

Я не смогла ответить. Подхватила малявку на руки, прижала и уткнулась, одновременно пряча заплаканное лицо и вдыхая её запах.

Мне понадобилось полминуты, чтобы прийти в себя и ответить.

– Я не плачу, мне снежинка в глаз попала.

– Как в той сказке? – напряглась Маруся, которая не так давно узнала о снежной королеве.

– Почти, – я улыбнулась.

– Пойдём скорей в дом, пока твоё сердце не стало куском льда, – забеспокоилась она.

Я поставила её в сенях, закрыла двери. Мы взялись за руки и пошли в свою комнату.

– Как ты узнала, где я?

Она насупилась и промолчала.

– Маш?

– Я хотела к вам с папой, – наконец выдала она.

– К нам с папой? Ты пошла в папину комнату? Одна? А где Вася? – каждый заданный вопрос порождал новые.

Маруся молчала как партизан.

– Маша! – не выдержала я. – Мне что, нужно из тебя каждое слово вытаскивать?

– Ты не будешь ругаться на Васю? – спросила она робко.

– Пока не знаю, смотря, что случилось.

– Совсем ничего не случилось, – сообщила она, сделав «честные глаза». Однако, наткнувшись на мой строгий взгляд, призналась: – Вася просила сидеть тихо и не баловаться, но я соскучилась и захотела к вам с папой.

Мы завернули за угол и едва не столкнулись с запыхавшейся Василисой.

– Вот ты где! – первой она заметила малявку, а потом – меня. – Барышня, простите Христа ради!

Горничная собралась бухнуться на колени, но вспомнила, как я к этому отношусь.

– Я ж думала, на минуточку отлучусь, дитё в спаленке сидит, картинки глядит, что стрястись может? А Марья Андревна вон, бежать изволили.

Мы уже находились рядом с комнатой, поэтому я решила не продолжать разговор в коридоре. Ни к чему посторонним знать подробности нашей жизни.

И только когда Василиса закрыла дверь, велела:

– Теперь рассказывайте.

Всё дело оказалось в беззаботинской кухарке, у которой сегодня были именины. Она созвала домашнюю прислугу, пообещав господское лакомство – бланманже.

– Я этой бланманжи в жизни не видала. Хоть одним глазком глянуть захотелось, – с жаром рассказывала Вася.

– Ну и какое оно? – я тоже об этом популярном в пушкинскую эпоху десерте только читала, а попробовать как-то не случилось.

– Белое, – с восхищением поделилась горничная, – и трясётся, как от холода.

– Я тоже хочу такое, – заканючила Маша.

– Хорошо, мы попросим, чтобы кухарка и нам приготовила, – пообещала я. А потом вспомнила, что вообще-то они обе меня ослушались и заслуживают наказания: – Если будешь себя хорошо вести и слушаться. Кстати, Вася, тебя это тоже касается. Надо было мне сказать, что ты хочешь уйти. Я бы взяла Марусю с собой. Я ведь тебе доверяю, а ты меня подводишь.

– Катерина Павловна, жизнью клянусь, не подведу больше! – девушка всё же бросилась на колени, но тут же поднялась.

– Давайте ко сну готовиться, поздно уже, – вздохнула я.

Ругать девчонок не было сил. Они же обе ещё дети. Только и остаётся надеяться, что когда-нибудь повзрослеют. Хоть бы сейчас сделали верные выводы. По крайней мере, Василиса.

Мне хотелось побыть в тишине и подумать о том ужасе, который я наговорила Андрею. Сама не понимаю, зачем упомянула этот клятый развод? В присутствии Лисовского я не способна здраво соображать. Делаю не так, говорю невпопад.

И как теперь выбираться из той каши, что сама же заварила, не имею ни малейшего понятия.

Уснуть не могла долго. Ворочалась с боку на бок, вздыхала. И всё думала, думала…

Так ничего и не придумав, погрузилась в беспокойный сон. А утром поняла, что не хочу больше думать и переживать. Буду жить. Пусть оно само как-то рассосётся.

Глава 21

Я вернулась к работе в госпитале. Лисовского навещала в свободное время и только вместе с Машей. При ней мы не затрагивали серьёзных тем, да и вообще между собой мало говорили. Иногда я ловила на себе внимательные взгляды Андрея. Наверное, он ждал извинений. Но я пока была не готова к повторному разговору.

Да и за что извиняться? Я ведь только спросила о разводе, а не настаивала на нём. Разве моя вина, что мы с ним из разных эпох? По-разному мыслим, и нормы для нас тоже разнятся.

А затем до Беззабот дошли радостные вести. Русская армия выдавила французов с нашей земли и погнала дальше. Мы радовались и поздравляли друг друга. В честь нашей победы Надежда Фёдоровна задумала устроить праздничный обед для всех обитателей усадьбы. Из погребов достали запасы. Кухарке помогала большая часть дворни. Я отпустила Василису, которой не терпелось приобщиться к таинству приготовления бланманже.

Десерт подали к концу обеда. Передо мной оказалось блюдце с белым дрожащим желе, конусообразной формы. Я взяла ложечку и отщипнула кусочек. Оно было холодным, сладким, со вкусом ванили.

Я почувствовала разочарование. Сливочный крем, который предшествовал бланманже, показался мне куда как вкуснее.

Зато на лице у Маруси было написано искреннее блаженство. Видимо, некоторые вкусности нужно пробовать в детстве, чтобы открывать их для себя.

Через неделю в столовой появилась большая пушистая ель. Аромат хвои я почувствовала ещё в коридоре. И всё равно встреча с зелёной красавицей вышла неожиданной.

– Матушка сказала, праздничное настроение нам всем не помешает, и велела в этом году пораньше ёлку принести, – Наталья Дмитриевна остановилась рядом со мной и присоединилась к любованию. – Для госпиталя тоже веток нарезали, чтоб рождественский дух витал.

– А не осыплется до Рождества?

Я начала про себя подсчитывать дни и вспомнила, что в начале девятнадцатого века у нас встречали праздник по юлианскому календарю или по старому стилю. То есть двадцать пятого декабря.

– Не успеет, тут неделя всего, – улыбнулась Наталья, подтверждая, и спросила: – Вы с Мари придёте украшать ёлку?

– Придём, – я улыбнулась в ответ.

Наталья Дмитриевна оказалась очень приятной девушкой. Я с удовольствием проводила время в её компании, пока она писала портрет Маруси. К тому же новых раненых в госпитале уже несколько дней не появлялось. Многие из старых выздоровели и покинули Беззаботы. Несмотря на то, что здесь ещё оставалось немало народу, усадьба казалась опустевшей.

Поэтому в деревню мы стали ходить три раза в неделю, установив дежурства, поскольку свободных лекарей и помощников теперь прибавилось.

Моя смена была вчера, сегодня я свободна и как раз думала, чем бы заняться. Праздничного настроения мне очень не хватало, а значит, украшение ёлки – это именно то, что нужно.

Маруся радостно поддержала инициативу. Василиса молчала, но в её глазах застыла вселенская тоска, перемежаемая надеждой.

– Вася, ты идёшь с нами, поможешь, – велела я.

– Благодарствую, Катерина Павловна, – на лице девчонки расцвела улыбка. Я ж говорю – дитё, ничем от Машки не отличается.

В столовой уже шли приготовления. Со стола убрали скатерть и жирандоли. Их место заняли коробки, корзинки, вата, бумага, ножницы и ещё много всяких приспособлений для кружка рукоделия.

К моему удивлению, Надежды Фёдоровны среди собравшихся не было. Процессом руководила её дочь. Сейчас молодая хозяйка проводила ревизию коробок, довольно кивая и улыбаясь, будто содержимое вызывало у неё тёплые воспоминания. Впрочем, уверена, именно так и было.

– Мари, я тебя ждала, – обрадовалась Наталья, увидев нас. – Мне нужна твоя помощь.

Малявка отпустила мою руку и быстро пошла к столу, едва сдерживаясь, чтобы не побежать. Я последовала за ней.

– Наталья Дмитриевна, чем моя горничная может помочь? – я слышала за спиной тяжёлые вздохи Василисы, которой не терпелось чем-нибудь заняться.

– Пусть бусы вяжет, – решила молодая хозяйка, – Настя одна не справляется.

За столом служанка нанизывала на толстую нитку сушёные ягоды, кусочки фруктов и орехи. Услышав своё имя, она кивнула Васе, и та заняла место подле, сначала наблюдая, а затем начала свои бусы.

Ещё пара девушек вырезала из золочёной и серебряной бумаги звёзды и месяц. Другие – споро делали фигурки снегирей из похожего на вату материала, окрашивая грудки свекольным соком.

Наталья с Машей склонились над открытой коробкой. Лица обеих светились таким восторгом, что я тоже заинтересовалась содержимым. Внутри, переложенные толстыми слоями корпии, лежали длинные стеклянные бусы.

Наталья Дмитриевна вместе с Машей взялась за край. Повинуясь жесту, я перехватила украшение в полуметре от них. Следом в хоровод включилась Агата, за ней – другие служанки. Длины стеклянной гирлянды хватило, чтобы трижды обернуть вокруг ёлки.

Следующими на ветвях развесили мелкие яблочки. Их оборачивали золотой бумагой, а к плодоножке привязывали разноцветные ленты.

Вскоре в столовой появилась кухарка с подносом пряничных фигурок. Я разглядела ангелочков, петушков, лошадок. Они благоухали мёдом и корицей. В пряниках прокалывали отверстия, продевали ленточки и тоже вешали на ёлку.

Напоследок оставили толстые и короткие восковые свечи на плоских подставках. Наталья сама крепила их к выдающимся вперёд ветвям, чтобы от огня не вспыхнула хвоя.

Обычная ель превратилась в диковинное дерево из сказки. Все, причастные к этому чуду, не сговариваясь, замерли на несколько секунд и молча любовались своим творением.

– Благодарю за помощь, – улыбнулась Наталья Дмитриевна, кивнув служанкам, чтобы убирали со стола.

– Натали, – скромно, как воспитанная барышня, напомнила о себе Маша, – надо зажечь свечи.

– Свечи мы зажжём в канун Рождества, – пообещала Наталья.

Она выглядела очень гордой собой, ведь ей доверили такое важное дело. Уверена, матушка будет довольна.

– Кати, – малявка коснулась моей руки. Она продолжала чередовать обращение по имени с «мамой».

– Да, – я склонилась к ней.

– Давай сделаем для папа´ маленькую красивую ёлочку, – попросила она.

– Это ты хорошо придумала, папа´ очень обрадуется.

Мне понравилась мысль порадовать Андрея. В последние дни его настроение прыгало от надежды к унынию. Мне хотелось сделать для него что-нибудь приятное, подбодрить. Однако я не могла придумать, что его порадует. А малявка подала отличную идею.

Я попросила у Натальи немного золотой и серебряной бумаги, цветных лент и маленьких яблочек. Узнав, что мы собираемся делать, она велела принести в мою комнату еловых веток и всё необходимое для украшения.

После обеда мы с Марусей и Василисой принялись мастерить праздничное дерево. Сначала поставили ветки в тяжёлую вазу, перевязав их для надёжности. Затем повесили золотые яблочки, пряник и две конфеты.

Окинув творение взглядом, Маша заявила, что нужен снегирь. Я сразу призналась, что не умею. Поэтому птицу они мастерили вместе с Васей. На мой взгляд, снегирь больше походил на толстую лошадь с бордовым животом. Однако когда спросили моё мнение, я уверенно ответила, что папа придёт в восторг.

Наконец настал самый ответственный момент – отнести праздничное дерево Лисовскому. Я подхватила вазу, оказавшуюся весьма тяжёлой. И мы с Марусей отправились радовать папу.

На стук никто не отозвался.

– Открывай, – велела я Маше. Малявка послушно толкнула дверь.

Кровать была пуста. Одеяло откинуто в сторону. Вообще, казалось, что в комнате никого нет.

– Где папа´? – удивилась Маруся.

– Хотела бы я знать.

Я снова и снова окидывала комнату взглядом. Кровать, кушетка, окно, книжные полки, стол, окружённый стульями. Дверь ванной была приоткрыта. Но ведь там Лисовский не может находиться. Мирон Потапович ясно сказал, что сейчас можно садиться в кровати, разминать здоровые конечности. Вставать Андрею разрешит к концу декабря. Не раньше. Да и тогда только с сопровождающим.

Из ванной донёсся глухой стон. Я, выругавшись про себя, почти бросила вазу с деревом на пол и помчалась туда.

Андрей лежал на полу, неловко подвернув ногу. Рубашка задралась, оголив повязку, которая густо пропиталась красным.

– Маруся, – я вышла из ванной и едва не столкнулась с перепуганной малявкой.

– Папа´ там? – тонким голоском спросила она.

– Машенька, ты же помнишь, где наша комната? – мой голос был нарочито ласковым. Однако испуганная малышка не заметила фальши.

– Помню.

– Тогда иди туда и позови Васю, скажи… – я запнулась, придумывая что-то нейтральное. – Скажи, надо помочь убраться в папиной ванной. Мальчишки такой беспорядок тут навели.

Маруся кивнула и помчалась к двери. Я в который раз порадовалась, что она ещё маленькая и так легко отвлекается.

– Андрей, – позвала, возвращаясь в ванную и склоняясь над Лисовским.

Он открыл затуманенные болью глаза. Посмотрел на меня.

– Ты идиот, Лисовский, – не сдержала эмоций. – Где Игнатий?

– Поесть пошёл, – он ответил на вопрос, проигнорировав «идиота».

– И ты сразу же помчался к «чёрному» ходу? Сбежать решил?

– Смешно, – хмыкнул Андрей. Попробовал пошевелиться и с присвистом втянул воздух сквозь зубы.

– Не двигайся, хуже сделаешь.

Я опустилась на колени, осторожно распрямила подогнутую ногу. Лисовский молчал, только щёку изнутри закусил, чтоб не выдать боли.

– Катерина Павловна, звали? – в ванную заглянула Василиса. Увидев лежащего Андрея, она испуганно ахнула.

– Беги на кухню, – приказала я. – Найди Игнатия. Пусть мчится сюда. И ещё, Вась, смотри, чтоб Машка сидела в комнате.

– Сию минуту, барышня, – она бросилась прочь.

Я собралась подняться, но меня остановил тихий голос Лисовского.

– Посиди со мной.

– Конечно, посижу, – я тоже закусила щёку по его примеру. Чтобы не разрыдаться.

Эта слабость, неспособность контролировать своё тело у молодого сильного мужчины не просто приводила меня в растерянность – пугала до дрожи.

Я села вплотную к Андрею, вытянула ноги. Он устроил голову и вздохнул.

– Я выгляжу жалко? – вдруг спросил.

– Нет, – я всхлипнула.

– Тогда почему ты плачешь?

– Потому что ты идиот и напугал меня, – выдала беззлобно.

– Ты ведь хотела развода, Кать. Тебе же лучше, если я навернусь и сломаю шею.

– Я не хочу развода.

– Да?

– Да.

– Тогда чего ты хочешь?

– Порадовать тебя, – я вспомнила праздничное дерево. Надеюсь, оно выжило.

– Порадовать? – переспросил Андрей и тут же предложил вариант: – Поцелуй меня.

Ну разве могла я отказать истекающему кровью мужу?

Запыхавшийся Игнатий застал нас целующимися. Я даже не сразу заметила пожилого слугу. Ему пришлось смущённо кашлянуть. Лишь тогда я подняла голову. Однако в отличие от Игнатия не испытывала смущения. Ничего страшного ведь не произошло. Подумаешь, муж и жена поцеловались. Может, это в качестве обезболивающего? Тем более Лисовский не жалуется, значит, помогло.

– Игнатий, Андрея Викторовича нужно поднять и позвать лекаря Петухова.

– Будет сделано, госпожа.

– Не смотри, – попросил Андрей.

– Я ещё и помогать буду, – возразила упрямо. Видимо, у этого барана нахваталась.

Принесла стул, поставила рядом. Вместе с Игнатием подняла Лисовского, не давая опираться на больную ногу. Усадив его, заметила, что все трое учащённо дышим.

– А вы тяжёлый товарищ, Андрей Викторович.

– Да, кормят тут хорошо, – поддержал он шутку, несмотря на то, что едва дышал от боли.

– Игнатий, позовите лекаря, со мной вы его не донесёте без травм, – и пусть Лисовский немного отдохнёт.

Судя по выступившей крови, он себе порядком навредил падением. Не хватало ещё раз его уронить.

Я прислонилась к стене, чтобы отдышаться. Лисовский сгорбился на стуле. Вдруг плечи его задрожали. Я услышала всхлип.

– Андрей, – бросилась к нему, но он замотал головой, закрылся, не позволяя заглянуть в лицо.

Я опустилась перед ним на колени. Осторожно коснулась запястий, отнимая руки от лица.

– Не смотри, – простонал он, – я жалок. Я больше не мужчина, я…

– Баран, – закончила я, пока Лисовский подбирал нужное слово.

Сработало. От неожиданности он поднял голову.

– Андрей, – я бережно обхватила его ладони, потянула к себе, поцеловала каждую, глядя в глаза, – ты самый лучший, самый достойный, самый сильный мужчина из всех, кого я знаю. К тому же упрямый баранище, поэтому ты не сдашься. Ты будешь бороться и встанешь на ноги. А я буду рядом, чтобы поддерживать тебя.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– И никакого развода?

– Прости меня, – я вздохнула. – Я не должна была даже произносить это слово.

Момент слабости прошёл. Отчаяние уходило из его взгляда. Лисовский кивнул, но ответить мне не успел. В ванную зашёл Петухов.

Глава 22

– Так, что тут у нас? – поинтересовался доктор, оглядывая нас и сразу подмечая окровавленную повязку.

– Пациент был застигнут при попытке к бегству, сопротивлялся задержанию, – неловко пошутила я, поднимаясь и закрывая Андрея, чтобы он успел вытереть лицо. Ни к чему другим знать, что господин ротмистр тоже человек и способен плакать от отчаяния.

– Это вы, Катерина Павловна, правильно побег пресекли. Я ведь говорил, что рано вам вставать, Андрей Викторович, – с укором заметил Петухов.

Лисовский молчал. Знал, что сглупил. Это победителей не судят, а у него не вышло, поэтому ругаться мы все имели право. И любое оправдание обратили бы против него же.

– Ну, давайте вернём нашего тигра в клетку? – судя по легкомысленному тону, Мирон Потапович всё же заметил моральное состояние Андрея.

Вдвоём мужчины справились быстро. Уложили Лисовского в кровать. Петухов сразу же взялся за повязку.

– Наделали вы дел, Андрей Викторович, – лекарь досадливо крякнул.

Ещё бы, пациент шёл на поправку, радовал восстановлением. И вот на тебе – устроил диверсию собственному организму.

«Дикое мясо», которым заполнялась рана, лопнуло и сильно кровило.

– Неделю минимум постельного режима себе прибавили, а то и две, – печалился Петухов.

Андрей молчал, стиснув зубы. Ему было больно, его отчитывали, как нашкодившего ребёнка. Но самое ужасное для него – Лисовский понимал, что сам виноват в своём состоянии. Только он и никто более.

Мирон Потапович промыл рану, положил заживляющую мазь и забинтовал.

– Утром проведаю вас, Андрей Викторович. Вы уж лежите, будьте так милостивы, не пугайте больше супругу. А то ведь на Катерине Павловне до сих пор лица нет.

Петухов ушёл. Игнатия, который так и не успел поесть, я тоже отпустила, пообещав, что пригляжу за мужем в его отсутствие.

Забралась на кровать, отодвинула подушки и устроила голову Лисовского у себя на коленях. Медленно перебирала пальцами отросшие волосы и думала, как у нас всё складывается наоборот.

– Прости меня, Кать, я дурак, – произнёс Андрей через пару минут тишины.

– Я знаю, – откликнулась машинально и усмехнулась, когда поняла, что сказала.

Лисовский тоже хмыкнул, хотя ему сейчас было совсем не до смеха.

– Устал лежать, скучно без дела, – продолжил он. – Думал, лекари всегда перестраховываются, потому Мирон Потапыч и не пускает ходить. Да и чего тут до уборной идти – два шага. А оно вон как вышло.

– Мышцы атрофировались, – кивнула я, продолжая гладить его по голове.

– Что?

– Пока ты лежал мышцы не работали, стали слабыми и забыли, как держать твоё тело, а оно ведь ещё и тяжёлое, – пояснила я.

– Ты иногда так говоришь, вроде и по-русски, а непонятно. Слова ещё такие учёные, будто с Петуховым вместе в академии курс слушала.

Я похолодела. О том, что было до того, как очнулась в сожжённом Васильевском, я вспоминала всё реже. Эта жизнь уже стала моей. И я не желала возврата назад. Однако выдавала себя – поведением, знаниями, словами, тем, что не могла знать обычная русская женщина в начале девятнадцатого века.

– Ты мне и запомнилась этой необычностью. Никто другой не решился бы коснуться моего оружия, а ты тогда схватила саблю и давай колотить по двери, – вспомнил Андрей с улыбкой.

– Не придумала, как ещё привлечь внимание лекарей, – я тоже момент нашего знакомства вряд ли когда-то забуду.

– Я сразу понял, что ты не такая, как другие. Искал встречи с тобой.

– Значит, на рынок ты пришёл не за дровами? – делано удивилась я.

– За тобой, – признался Лисовский.

Я снова его поцеловала. Не смогла удержаться. Андрей не протестовал, всё-таки поцелуи помогали. Почти как обезболивающее.

Когда вернулся Игнатий, я засобиралась уходить. Надо проверить Машку. Малявка должно быть здорово напугалась.

– Когда ты вернёшься? – спросил Лисовский, внимательно глядя на меня.

– Андрей…

Ну вот, приехали. На колу – мочало, начинай сначала.

– Понял, не напирать на тебя, а то сбежишь ещё дальше.

– Как же мне повезло, что у меня такой понимающий муж, – улыбнулась я, прежде чем уйти.

В коридоре улыбка тоже не сходила с моих губ. Может, не всё так плохо? Может, у нас что-то и получится? Ведь всего-то и нужно, что слышать друг друга и не давить, если другой не готов.

Я старалась проводить с Андреем больше времени. Это было несложно, к тому же атмосфера наших встреч изменилась. Исчезла натянутость, ушла неловкость. Нам нравилось проводить время вместе.

Почти каждый день после обеда я читала вслух. Наталья Дмитриевна отдала нам в пользование свои детские книги. Машка устраивалась на кровати рядом с отцом, со стороны здоровой ноги. И они слушали сказки, весёлые и поучительные истории. Часто оба и засыпали, причём Андрей иногда даже раньше Маруси.

А ещё мы целовались, сладко, упоённо, забывая обо всём. Использовали каждую минуту наедине. Впрочем, этих минут было не так много. Рядом постоянно кто-то находился.

Лисовский уже не раз намекал, чтобы я вернулась в его комнату. Тогда ночи будут полностью в нашем распоряжении. Но я боялась спешить. Один раз мы уже поторопились, не хочу, чтобы это повторилось.

Рождественским утром в усадьбу вернулся хозяин. С его появлением атмосфера в Беззаботах изменилась. Исчезло спокойное размеренное существование.

Вместо обычного, почти незаметного приготовления в столовой царила суета под руководством Надежды Фёдоровны. Она в третий раз меняла рассадку гостей, не в силах решить, кто достоин сидеть ближе к её супругу.

Само возвращение генерала Гедеонова мы с Машей пропустили, проведя утро Рождества с Андреем. И позавтракали вместе с ним. Потом прибежала взволнованная Вася, сообщила, что обед будет позже из-за приезда хозяина. Вся прислуга нервничает, барыня суетится и не даёт никому покоя.

Мне прислали одно из нарядных платьев Натальи Дмитриевны. Гедеонова хотела, чтобы всё и все выглядели празднично. И я не собиралась её разочаровывать.

– Андрей, нам с Машей нужно подготовиться к обеду, я зайду к тебе после, – испытывая сожаление, я поднялась.

– Не волнуйся, Игнатий не даст мне скучать, – хмыкнул Лисовский, которого ожидали не слишком приятные процедуры по разминанию мышц и суставов.

Сначала мы с Василисой одели Марусю.

– Сиди спокойно, чтобы не помять платье, – велела я.

– И причёску не испортить? – добавила малявка.

– И причёску тоже. Только от тебя зависит, буду ли я тоже красивой на праздничном обеде.

– Это как? – удивилась Маша.

– Если мне придётся переживать из-за твоего вида, мои волосы потускнеют и станут некрасивыми, – это была даже не ложь, так, небольшое преувеличение.

– Мамочка, я буду сидеть спокойно, – пообещала моя умница, чтобы слезть с кресла и забраться на кровать, откуда открывался лучший обзор на меня.

Я вздохнула, но комментировать не стала. Ребёнок ведь исполняет обещание. Ну, как умеет.

Я даже позволила Васе немного завить мне локоны.

– Достаточно! – остановила процесс, почуяв запах перегретых волос. Ещё чуть-чуть, и мне придётся носить парик.

Я очень радовалась длинным густым прядям и совсем не хотела их потерять из-за глупой моды.

– Катерина Павловна, они ж должны мелко виться вдоль висков, – настаивала Василиса, прошедшая экспресс-курс у горничной молодой хозяйки.

– Ничего, собери у лица, сделай чуть свободнее, а сзади заколи, так тоже красиво будет.

Вася скептически поджала губы, но раскалённые на огне щипцы убрала. Я с облегчением выдохнула, вот уж пыточный инструмент. И как барышни на это соглашались? Я бы на их месте давно устроила моду на гладкие волосы. И никаких жжёных локонов!

По пути в столовую я нервничала. Каким окажется этот генерал Гедеонов? Как с ним себя вести?

Зато малявка излучала спокойствие и безмятежность. Ещё и напевала рождественскую песню, которую они разучивали с Натальей Дмитриевной.

Дмитрий Яковлевич Гедеонов оказался крупным и шумным мужчиной. Он громко смеялся и разговаривал. Его голос я услышала ещё на подходе.

– А вы, значит, и есть та самая Катерина Павловна, – увидев меня с малявкой в дверях, хозяин поспешил навстречу. – Безмерно рад.

Он взял мою ладонь и поцеловал тыльную сторону, по-настоящему прикоснувшись губами, даже слегка обслюнявил.

– А вы, мамзель, стало быть, Марья Андреевна?

– Это я, – Машка присела в реверансе, а затем протянула руку для поцелуя, умилив генерала.

Он едва выслушал мои слова благодарности.

– Это пустое, сударыня, люди должны помогать друг другу. На том Россия и держится. Главное, что супостата прогнали с нашей земли. Теперь жизнь мирную будем налаживать.

Ел Дмитрий Яковлевич много, говорил ещё больше. По всему выходило, что генерал рад вернуться домой. Однако он с таким восторгом рассказывал об обороне Смоленска, о доблести русского народа, давшего отпор врагу. О том, как дворяне распродавали мебель и картины, чтобы помочь армии. А барышни на его глазах вынимали из ушей серёжки.

Ещё и рассказчиком Гедеонов оказался отменным. Иногда я ловила себя на том, что слушаю его, забыв о поднесённой ко рту вилке.

– Так вы, Катерина Павловна, стало быть, выходили раненого гусара, да с ним и обвенчались тут же? – вдруг обратился ко мне Дмитрий Яковлевич.

– Ну, не совсем выходила, – я растерялась, не зная, как в двух словах пересказать нашу непростую историю. – Мирон Потапович спас ему ногу. Андрей ещё восстанавливается после операции.

– Ротмистр Лисовский – крепкий мужчина и быстро поправлялся, – подхватил Петухов, – но то, что он самостоятельно и сильно раньше времени попытался ходить, отбросило выздоровление назад

– Лисовский, вы сказали? – изумился Дмитрий Яковлевич.

Мирон Потапович, договорив, как раз отправил в рот очередной кусочек и теперь жевал, будучи не в состоянии ответить. Тогда Гедеонов обратился ко мне.

– Правда ли, что фамилия вашего супруга – Лисовский?

– Да, – я растерянно кивнула, не понимая, чему так радуется генерал.

– Ротмистр Лейб-гвардии Гусарского полка Его Величества? Тот самый, что под Ляхово наполеоновского генерала взял? Так он жив, шельма? – Дмитрий Яковлевич захохотал, хлопнув ладонью по столу, отчего звякнули приборы. – Вот так новости – живой, да ещё и у меня в Беззаботах прохлаждается. А его едва не всем полком искали, потому как – герой. Говорят, Святого Георгия тем, кто скрутил ту шельму, государь лично вручать собирается.

Что? Мой Лисовский – герой войны и ни одним словом не обмолвился?

– Сообщите супругу, Катерина Павловна, что я желаю познакомиться и лично засвидетельствовать моё почтение?

– Конечно, Дмитрий Яковлевич, уверена, Андрей с радостью вас примет.

– Кати, – малявка, забывшись, подергала меня за подол, – наш папа´ – герой?

– Да, маленькая, получается так, – я и сама всё ещё была ошеломлена. – А пойдём-ка мы у него и спросим?

На мой вопрос Лисовский отмахнулся.

– Ничего особенно, просто повезло оказаться в нужном месте.

Зато когда узнал, что Дмитрий Яковлевич желает с ним познакомиться и выразить своё почтение, нахмурился.

– Сударыни, вам не кажется, что мы уже загостились в Беззаботах? Не пора ли и честь знать?

– Мы уезжаем? – удивилась Маруся.

– Андрей, о чём ты говоришь? – я не понимала, какая муха его укусила. – Ты не хочешь знакомиться с генералом Гедеоновым? Почему?

– Дело не в Гедеонове, – Лисовский вздохнул и прикрыл глаза.

Я решила, что он ничего не объяснит. Как обычно. Я могу сколько угодно биться в эту дверь, мне не откроют. Этот бравый гусар останется самим собой – замкнутым и отстранённым.

Я просто наивная идиотка, если думала, что мы можем стать близки и доверять друг другу.

Но Лисовский вдруг продолжил.

– Точнее не только в нём. Тут меня никто не знает, поэтому я лежу спокойно. Только это ненадолго. Сейчас по госпиталю пойдёт слух о Ляхове. Все захотят посмотреть на героя, – он произнёс это слово, скривившись. – А увидят беспомощного калеку.

Всё понятно. Тут у нас опять гусарские честь, достоинство и гордость. Андрей не хочет, чтобы его видели слабым. И он имеет на это право.

– Ты ведь хотела отстроить свою усадьбу. Почему бы не начать сейчас? – Лисовский давил на моё больное место.

– Сейчас зима, Андрей, всё в снегу. А там из целых строений – только баня и погреб. Где мы будем жить?

– В моём поместье. Я же говорил, дом там ещё крепкий.

А ведь и правда. Я встретила Машу в окрестностях Васильевского и тогда ещё подумала, что она дочь соседей. Не могла же маленькая девочка далеко убежать ночью по лесу. Значит, наши земли граничат друг с другом. То есть граничили, потому что Лисовские распродали их.

Его предложение нравилось мне всё больше. Я и сама устала гостить в Беззаботах, где слишком много людей и правил, которые необходимо соблюдать. Пара месяцев тихой спокойной жизни в уединении старого дома – это звучало музыкой для моей измученной невзгодами души.

Война закончилась, по крайней мере, на нашей территории. Раненые сюда больше не прибывают. Скоро госпиталь расформируют, и мы всё равно разъедемся. Так почему бы не сейчас?

Однако были две причины, которые сдерживали мой порыв, не позволяли действовать необдуманно.

– Мы не можем уехать прямо сейчас, Андрей, – твёрдо сказала я.

– Почему? – он так изумился, будто сам не понимал.

– Из-за твоей ноги.

– С ней всё в порядке, – легкомысленно заявил он, добавляя: – К тому же предполагается ехать в санях, там я буду лежать ровно так, как и здесь.

– Это не то же самое, – я покачала головой, понимая, что сейчас он ещё обсуждает поездку со мной.

Но в процессе сам всё больше загорается этой мыслью. Если мне не удастся его убедить, мы снова поссоримся.

– Давай спросим Петухова, – предложила я, – если он разрешит, мы поедем.

Я вздохнула. Рана Андрея волновала меня даже не так сильно, как вторая причина. Машка. Её нужно подготовить.

– Мари, ты же хочешь вернуться домой? Где ты жила с мадмуазель Лебо, – чуткости у Лисовского было не больше, чем у барана.

– Андрей! – я сделала большие глаза, но было поздно.

– Мадмуазель Лебо?

Весь кошмар, который пережила маленькая девочка в ту ночь, снова всплыл в её памяти. Машка всхлипнула и уткнулась лицом мне в живот, чего не делала уже очень давно.

До Лисовского наконец дошло. Как можно забыть, что твоя дочь прошла через такое? Папа´ стоило бы проявить деликатность. Но гусарам незнакомо это слово.

– Мари, мы будем вместе, тебя больше никто не посмеет обидеть. И вообще, покажешь мне пальцем, кто учинил расправу, я их выпорю и брошу в яму.

Машка начала всхлипывать, по-прежнему уткнувшись мне в живот. Её плечики подрагивали.

– Давай поговорим позже, – предложила я Андрею, поглаживая Марусю по волосам.

В дверь постучали. Тихо сидевший на стульчике, чтобы не мешать семейной беседе, Игнатий подскочил.

– Велите открыть? – обратился он к Лисовскому.

Тот кивнул. Женщины и их тонкая натура были слишком сложны и утомительны. Андрею требовалось переключиться на что-то другое.

– Ну что там наш герой? – едва открылась дверь, громкий голос генерала Гедеонова заполнил комнату.

Я тоже обрадовалась его появлению. Лисовский слишком спешит. Он привык рубить врага на полном скаку. Мы с ним обсудим всё потом. А сейчас я поприветствовала Дмитрия Яковлевича и увела Машу из комнаты. Надо успокоить малявку, убедить, что она в безопасности.

Однако возле нашей комнаты караулил Николенька. Только его мне и не хватало!

– Позвольте переговорить с вами, Катерина Павловна! – бросился он навстречу, заметив нас.

Маруся спряталась за меня, принуждая остановиться.

– Николай Дмитриевич, ваш разговор может подождать четверть часа? – попросила я. Машку нельзя оставлять в таком состоянии.

– Разумеется, Катерина Павловна, я буду ждать, сколько потребуется, – с жаром ответил Николенька.

Я уже отвыкла от его экзальтированности. При маменьке он был куда как спокойнее.

– Тогда скажите, где мы можем поговорить?

Николенька задумался.

– В библиотеке?

– Хорошо, я приду в библиотеку через четверть часа. Ступайте.

Я дождалась, когда он уйдёт, и обернулась к Маше.

– Идём, маленькая, – подхватила её на руки и тут же делано охнула. – Да ты уже не маленькая, ты прямо довольно-таки увесистая.

– Я не увесистая, – запротестовала Маруся.

– А ты попробуй, возьми себя на ручки, сама узнаешь, какая ты увесистая.

– Кати, ты что? Как я могу взять сама себя на ручки? – запротестовала Машка

– Не можешь? Ну тогда возьми меня, я тоже увесистая.

Малявка захихикала, отвлекаясь от прошлого.

Мне потребовалось не меньше получаса, чтобы уложить Марусю. Николенька, наверное, уже ушёл. Однако я обещала, поэтому пошла в библиотеку. Просто убедиться, что его там нет.

Он был там. Стоял у окна, теребя край занавески.

– Простите, что задержалась, Николай Дмитриевич. Ребёнок, сами понимаете.

Он не понимал. И не потому, что ровным счётом ничего не знал о детях. Просто у Николеньки было иное на уме, и ни на чём другом сосредоточиться не выходило.

– Катерина Павловна, я прошу вас, не упоминайте при отце о дуэли, – он сразу начал с главного, подтверждая мою догадку. – По кодексу у нас с вашим мужем ничего не кончено. Мы должны дождаться, когда он выздоровеет, и продолжить. Ведь ротмистр Лисовский ещё не сделал своего выстрела, а я сделал. Ещё и стрелял в вас…

Ох ух эти непостоянные юноши. Чувства ко мне у него остыли, и теперь не хочется быть застреленным из-за чужой жены. Мне казалось, в усадьбе о дуэли уже забыли, слишком много событий случилось после. И офицеры, бывшие секундантами, уже покинули Беззаботы. С лекарями Николенька переговорил или поговорит сразу после меня. Матушка, разумеется, будет молчать.

Остаёмся мы с Лисовским. Надеюсь, Андрей не захочет пристрелить глупого мальчишку?

Но, если узнает отец, может потребовать возобновления дуэли, даже зная, что его сын, скорее всего, погибнет. У них тут совершенно идиотские понятия о чести и о том, как её защищать.

– Николай Дмитриевич, на мой счёт вы можете быть спокойны. Я не заинтересована в продолжении вашего поединка. Я вообще против стрельбы, если хотите знать. И с супругом тоже поговорю. Не переживайте.

Я улыбнулась ему на прощание, желая подбодрить. Однако у самой после разговора остался неприятный осадок. Что если кто-то вспомнит об этой дуэли? Лисовский тот ещё гордец. Посчитает, что его честь требует продолжения, и пристрелит Николеньку.

Значит, нам действительно пора покидать Беззаботы. Вот умеют же эти мужчины подкинуть нам, женщинам, дополнительных проблем.

Возвращаясь в спальню, я думала о том, что не стану форсировать события. Пусть чаша весов и качнулась в сторону отъезда, спешить нельзя. Андрея без разрешения Петухова я не повезу. А Машу сначала нужно подготовить.

Я настраивала себя на долгую беседу, подбирала аргументы, которые убедят пятилетнюю девочку, что в том месте её больше никто не обидит. Но, к моему удивлению, она сама затеяла разговор.

– Я хочу поехать домой с тобой и папа´, – сообщила она, когда мы уже легли в кровать.

– Ты уверена?

– Да, а ещё хочу строить усадьбу. Твою, забыла, как называется.

– Васильевское?

– Васильевское. Там красиво. И плоды эти вкусные растут.

– Какие плоды? – удивилась я.

– Красные, которые в стеклянном домике разбитом растут.

– А-а, помидоры, – я и забыла о нашем посещении теплицы.

Мы принялись фантазировать, что ещё будем выращивать в стеклянном домике. Я не заметила, в какой момент заснула, но снились мне теплицы с помидорами и мясистыми красными перцами.

Если Мирон Потапович и удивился нашему желанию уехать, отговаривать не стал. Но и отпускать не спешил.

– Через неделю будет видно, – сообщил он после очередной перевязки.

Лисовский скрипнул зубами, но спорить не стал. Ещё помнил, как лежал беспомощный в ванной. Да и договорились мы, что уедем с благословения Петухова. Поэтому Андрей не торопил с отъездом.

Даже когда к нему потянулись из госпиталя, послушать о его подвиге и похлопать по плечу, он терпел. Хотя я видела, как тяжело ему изображать бравого гусара, легкомысленно шутить и смеяться.

После таких визитов Лисовский становился сам не свой, хмурился и молчал. Однако беспрекословно исполнял предписания врача.

В канун нового года я не выдержала. Оставила Машку на попечение Василисы и отправилась к мужу. Попросила подать нам ужин на двоих. Когда я пришла, свечи уже горели, создавая романтическую обстановку.

Андрей лежал в постели, мрачный больше обыкновенного.

– Я не голоден, Кать, – буркнул он, явно желая побыть в одиночестве.

Однако у меня на сегодняшний вечер были совсем другие планы. Поэтому я отослала Игнатия, заперла дверь и сняла домашнее платье, оставшись в тонкой сорочке без рукавов. Подумав, сняла и её.

Лисовский мазнул по мне взглядом и отвернулся. Ровно на секунду. Потом приподнялся на подушках. На лице застыло ошалелое выражение. Но взгляд стал заинтересованным.

– Давай всё же поужинаем, – ровным тоном предложила я, садясь за небольшой столик, который придвигался к кровати.

Андрей весьма бодро сполз на край постели, спустил больную ногу и устроился за столом, продолжая ошеломлённо молчать.

– Позволь, поухаживаю за тобой.

Я поднялась и прихватила салфетку, чтобы расстелить у него на коленях.

– Что ты задумала? – хрипло спросил Андрей, проводя ладонью по моей спине.

– Ничего такого, – улыбнулась, – обычный ужин с моим мужем.

Я лукавила, потому что была уверена, этот ужин станет особенным для нас обоих. Впрочем, сам ужин я почти не запомнила. Даже не смогла бы точно сказать, что мы ели. А может, и не ели вовсе, потому что скопившееся в комнате напряжение, становилось всё более невыносимым.

– Иди сюда, – первым сдался Андрей.

Я послушно подошла. И, как заботливая жена, помогла ему лечь в постель и даже сняла рубашку.

Глава 23

Может, это была не самая идеальная брачная ночь, но она всё изменила. В первую очередь нас с Андреем, наше отношение друг к другу. Породила желание быть вместе. Каждую секунду.

Если бы не куча нюансов, мешающих нам запереться в комнате, наверное, так бы оно и произошло. Может, и хорошо, что моё внимание требовалось Машке, а моё присутствие – в госпитале и столовой. Потому что Лисовский был неутомим. Он желал меня постоянно, будто новогодняя ночь взорвала плотину, и всё, прежде сдерживаемое, хлынуло сквозь неё мощным потоком.

Мирон Потапович радовался бодрости пациента, которая способствует скорейшему выздоровлению. А бравый гусар, герой войны, словно подросток, подавал мне сигналы бровями, мол, видишь, и доктор говорит, что новое лечение помогает.

Мы уехали через десять дней после нового года. Накануне Андрею принесли костыли.

– Если сможете пройтись по комнате при помощи этих приспособлений, значит, моя работа закончена. И дальше всё будет зависеть от вашей воли к выздоровлению, коей я наблюдаю в последние дни предостаточно.

Петухов сел в кресло и даже заложил ногу на ногу, демонстрируя, что собирается только смотреть, но не участвовать. Я опустилась на краешек кушетки, нервно сжав пальцы.

Лисовский хмыкнул, внимательно посмотрел на костыли, словно оценивал противника. Затем уже привычно сдвинулся к краю кровати и свесил ноги. Больную с большой осторожностью.

Рана была глубокой, а при повторной чистке хирурги отрезали большую часть мышечной ткани. Надеюсь, Андрей когда-нибудь сможет ходить без костылей или трости. Однако шансов не слишком много.

Через двести лет он бы прошёл реабилитацию, у него были бы специальные врачи и тренажёры. Но сейчас мы могли рассчитывать только на выносливость молодого организма. А ещё на силу воли и баранье упрямство.

Он взял костыли и поднялся, опираясь на них. Когда уже встал, разделил их, по одному в каждую руку.

Я, почти не дыша, следила за Андреем. Когда он уронил опору, вскочила, чтобы помочь.

– Катерина Павловна, сядьте! – резкий голос Петухова заставил меня замереть. Прежде лекарь никогда со мной не разговаривал так. – Андрей Викторович должен справиться сам.

– Кать, всё в порядке, – отозвался муж.

Ему пришлось снова сесть на кровать, поднять костыль и после этого встать. Он распределил опоры, надавил на них, приноравливаясь. Я заметила, как Лисовский задержал дыхание, прежде чем сделать шаг, затем, опираясь на костыли, второй.

Дело шло медленно. Андрей не спешил. А мы с Петуховым наблюдали за ним. Я с тревогой, лекарь – с молчаливым удовлетворением. Ему было, чем гордиться. Ведь если бы не Мирон Потапович, Лисовскому ампутировали ногу.

Он дошёл до двери, постоял, отдыхая, и двинулся обратно.

– Вот и ладненько, – подытожил лекарь, когда Андрей добрался до кровати и почти упал на неё. – Можете ехать домой. Ногу берегите, рубцы ещё свежие, всякое может быть, но и двигаться не забывайте. Медленно, осторожно и пока по ровной поверхности. Через пару-тройку месяцев попробуйте перейти на трость.

– Мирон Потапович, мой муж сможет вернуться к службе? – мне казалось, Лисовского волновал этот вопрос, но сам он бы его ни за что не задал.

– Нет, не думаю, – доктор за мгновение уничтожил планы Андрея.

– Как нет?! – вскричал Лисовский. – Что ещё за нет?!

Он отбросил костыли, которые с грохотом упали на пол.

– Сожалею, Андрей Викторович, – Петухов вздохнул. Ему действительно было жаль. – Рубцовая ткань не такая эластичная, как мышечная. Ваша нога лишилась того, что – как бы это сказать? – помогало ей полноценно работать. Представьте саблю с глубокой зазубриной. Сколько б вы ни пытались её точить, ровным лезвие уже никогда не станет.

– Станет, – заявил Лисовский.

Судя по тому, как он сжал зубы, сдаваться Андрей не собирался.

– Катерина Павловна, – лекарь повернулся ко мне. – Прошу вас, проследите, чтобы супруг не делал глупостей. Это может усугубить положение. Никакой верховой езды, хотя бы до лета.

Когда мы остались одни, Лисовский дал волю эмоциям.

– Твой Петухов городит чушь! – грохотал он. – Что этот коновал понимает!

– Андрей, – я взяла его за руку, переключая внимание на себя, – ты остался жив, тебе сохранили ногу. Разве этого мало?

– Мало! – он отдёрнул руку. Посмотрел на меня, как на предательницу. – Мне этого мало, Катя, понимаешь?! Да что ты можешь понимать…

Он махнул рукой.

– Действительно, что я могу понимать, – усмехнулась.

Лисовский забрался на кровать, самостоятельно укрылся одеялом, всем своим видом показывая, что прекрасно справляется. Что ж, я решила не мешать ему, пусть оплакивает свою тяжёлую гусарскую судьбу в одиночестве. Ещё наговорит чего-нибудь лишнего, а потом нам с этим жить придётся.

Ночь мы провели порознь. И следующие тоже.

Машка обрадовалась, что я буду спать с ней, и сладко засопела, свернувшись калачиком рядом. А я долго не могла уснуть. Думала об Андрее, о том, что ему повезло остаться в живых, а он печалится о потере военной службы.

Впрочем, что я могу понимать…

Выехали ранним утром.

За ужином я со всеми попрощалась, поблагодарила хозяйку за гостеприимство и получила приглашение приезжать в гости. А сама оставила обещание непременно позвать в наше Васильевское, когда оно будет отстроено.

Я сильно жалела, что мне не удалось как следует поблагодарить казачьего урядника. Фёдор Кузьмич больше не появлялся в Беззаботах, поэтому после ужина я отвела Петухова к окну.

– Мирон Потапович, вы не могли бы кое-то передать казаку Ляху? Жаль, что не довелось с ним повидаться.

Лекарь тоже надеялся, что партизанский предводитель жив, и у них ещё будет новая встреча.

Прощаться оказалось тяжело. Несмотря на ужасы войны, в госпитале я была по-своему счастлива, потому что приносила пользу, и во мне нуждались. Да и с лекарями, фельдшерами и помощниками успела сдружиться.

Однако впереди меня ждала новая жизнь – жены, матери, а главное – помещицы. Мгновенье невозможно остановить, только запомнить его, прежде чем проститься.

Гедеоновы выдали нам свой возок – повозка вроде кареты, но на полозьях. Окна были узкими, внутри темновато, зато в щели не дуло, и во встроенной жаровне краснели угли, согревая нас.

Лисовский самостоятельно забрался внутрь, уложил свои костыли и застыл с мрачным видом, прикрыв глаза. С того вечера мы не разговаривали. Андрей молчал, я не желала навязываться. К счастью, непосредственность Маруси сглаживала напряжённость, иначе поездка стала бы совершенно невыносимой.

Если не считать семейной неурядицы, ехали мы с комфортом. Снег и мороз сделали дороги ровными. Я поняла, почему в России до появления асфальта зима считалась самым активным временем года для путешествий.

Узкие окошки были расположены неудобно. Маша некоторое время пыталась наблюдать смену пейзажа, но быстро устала и предложила играть в цветы. Я снова забывала названия, Вася пыталась мне помогать. В итоге мы обе путались и проигрывали. Малявка веселилась столь искренне, что даже Андрей иногда приоткрывал глаза, переставая притворяться спящим.

Днём пару раз останавливались на почтовых станциях, чтобы беззаботинские лошади могли передохнуть, а мы – размять ноги и перекусить. Единственную ночь провели на постоялом дворе, заняв два нумера. В первом – Лисовский, во втором – мы с Машей и Василисой.

Других постояльцев не было. Однако мы прибыли уже в сумерках, и я не придала этому значения. После быстрого омовения и ужина вытянула ноги на кровати, застеленной чистым бельём, и почти сразу заснула.

Зато утром в глаза мне бросились следы прошедшей здесь войны. Щербины от пуль в стенах, разрубленный киот, заплаканная хозяйка в траурном платье.

Зима лишь прикрыла страдания снежным покровом. Но весной чёрные остовы вновь покажутся на свет, чтобы мы помнили о том, что было, и ценили то, что у нас есть.

Лисовский прошёлся взглядом по отметинам, оставленным французами. Его лицо закаменело, но он ничего не сказал. Позавтракав, мы забрались в наш возок и отправились дальше.

В усадьбу Белково прибыли после обеда. От прежнего имения, принадлежавшего деду Андрея, остался старый господский дом, флигели и несколько соток земли.

Выглядело всё довольно неплохо. По крайне мере, снаружи. Краска кое-где облупилась, окна бы следовало помыть, расчистить дорожки и убрать конский навоз. А так вполне можно перезимовать.

Нас не ждали. То ли письмо не дошло, то ли читать здесь не умели, а беззаботинский гонец не сообразил спросить.

На крыльцо вышла дородная женщина в накинутой на голову шали. Следом выскочил сухонький мужичонка в распахнутом тулупе. Оба хмуро смотрели на нас, не двигаясь с места.

Андрей первым пошёл к крыльцу, тяжело опираясь на костыли, проминавшие снег. Когда до нижней ступеньки оставалась пара шагов, женщина всплеснула руками.

– Барин! Андрей Викторович, прощения просим, не признала сразу.

Вместе с мужичонкой они бросились вниз, кланяясь Лисовскому чуть не на каждой ступеньке.

Машка, едва выбравшись из возка, спряталась за меня. Несмотря на её уверения, что хочет вернуться, этот дом вызывал у малявки страх. Я обернулась к ней и подхватила на руки.

– Ты не замёрзла, увесистая моя?

– Это ты увесистая, – ответила Маруся неуверенно.

– Авдотья, это моя супруга, Екатерина Павловна, и дочь Мария, которую вы, уверен, помните.

Я оглянулась, услышав слова Андрея. Хотела посмотреть, как слуги отреагируют на Машку. И она на них. Если это те самые, кто убил её гувернантку и заставил ребёнка бежать в лес, я должна знать. Этих людей не должно быть в доме. А дальше пусть Лисовский сам с ними разбирается.

– Маленькая мамзель, – лицо Авдотьи скривилось, будто она собиралась плакать, – живёхонька, хвала Господу.

Она всхлипнула.

– Вот мамзель Лебо порадовалась, кабы не уехала.

– Мадмуазель Лебо? – удивилась я. – Она жива?

– Должно быть, госпожа, – служанка поклонилась. – Когда уезжала, живая была, а как теперь, не могу знать. Летом ещё уехала, как маленькую мамзель бросили искать, так и собралась. Говорит, больше тут делать нечего мне. А я так думаю, что сбежала, чтоб ответ перед барином не держать.

– Но разве… – я переводила взгляд с Маши на Андрея, который тоже не понимал, как такое может быть. – Разве её не забили до смерти? Мари сказала, что мадмуазель Лебо велела ей бежать в лес, когда на неё набросились.

– А, то… – Авдотья слегка смутилась, но не настолько, как если бы покрывала убийство. – Ну, помяли её мужики маленько, было дело. Хранцуженка всё ж, а мы натерпелись от ихнего брата. Но чтоб до смертоубийства дошло, того не было. А вот маленькую мамзель мы сгинувшей почитали. Слава Богородице и святым угодникам, что живой сыскалась.

Женщина повернулась влево, широко перекрестилась и поклонилась в пояс. Я решила, что в той стороне находилась церковь.

– Слышишь, Маш, твоя мадмуазель Лебо жива, – улыбнулась я ей.

– Она ещё приедет? – поинтересовалась малявка.

– Вряд ли, – хмуро бросил Лисовский, добавляя: – Авдотья, что ты хозяев на крыльце держишь? Веди в дом.

Глава 24

Из прислуги в доме жили двое, остальные – во флигелях. Авдотья послала за ними мужа.

Посыльный действительно не догадался прочитать письмо, оно так и лежало нераспечатанным. Ключница вручила послание Лисовскому, даже не догадываясь, что там сообщалось о скором приезде господ.

Для нас спешно протапливали дом, готовили комнаты и обед.

Андрей скрылся в кабинете, а мы с Машкой и Василисой отправились на экскурсию. Малявка выступала в роли гида.

– Тут моя классная, – она открыла дверь светлой комнаты с большими окнами. – Мы здесь с мадмуазель Лебо учились.

Судя по количеству пыли, после исчезновения «маленькой мамзели» сюда никто не заходил. В остальных комнатах тоже убирали нечасто. Да и зачем? Хозяев всё равно нет. Ключница с мужем занимали небольшую комнатку рядом с кухней, в остальных топили иногда, чтоб не появилась сырость – и хватит.

Сейчас же в Белково случился переполох. Испуганная прислуга суетилась с вёдрами и тряпками, старательно наводя чистоту.

Осмотрев после классной такую же пыльную библиотеку, мы остановились в гостиной. Здесь как раз успели снять чехлы с мебели.

Я с облегчением опустилась на удобный диван. После деревянных сидений возка, пусть и снабжённых подушечками, некоторым частям моего тела требовался дополнительный комфорт.

Машка носилась по гостиной, рассказывала, что изображено на картинах, махала маленькой ручкой на акварели, нарисованные мадмуазель Лебо. И вообще, чувствовала себя как дома. Словно и не отсутствовала несколько месяцев, словно и не было той жуткой ночи. Да, выяснилось, что с гувернанткой всё в порядке, но Маруся будто и вовсе забыла о ней, начав новую жизнь на старом месте.

Василиса порывалась пойти к прислуге, чтобы помочь по дому, но я её остановила.

– Сиди, тебе тоже нужно отдохнуть с дороги. К тому же ты сейчас – Машина няня и моя горничная. У тебя будет достаточно работы. Чуть позже.

Вскоре в гостиную просочился запах жареного мяса. Я почувствовала, как сильно проголодалась. Меня бы устроила яичница по-быстрому, но, похоже, кухарка расстарается, чтобы смягчить впечатление господ от запущенности дома.

Когда нас наконец позвали в столовую, я была готова съесть что угодно, лишь бы наполнить урчащий от голода желудок. Андрей уже сидел за столом, костыли он прислонил к соседнему стулу.

Я посчитала это намёком и заняла место подальше. Зато не понимающая намёков Маруся подвинула стул, отчего костыли с грохотом опрокинулись на пол. Машка только обернулась, но и не подумала слезать.

Появившаяся в дверях Авдотья молча подняла опоры и прислонила к стулу по другую сторону от Лисовского.

Словно по сигналу в столовой появились служанки. На стол водрузили фарфоровую супницу с поистёршимся рисунком. На первое подали куриный суп.

– Дуня наша, кухарка, прощения просит, Андрей Викторович, что по-простому потчевать приходится. На ночь заготовки сделает и уж завтра вас побалует.

– Спасибо, Авдотья, мы тоже слишком устали для долгого обеда. Хочется скорее в постель, – отозвался Лисовский.

И посмотрел на меня. Меня обожгло этим взглядом. Чтобы не показать своих чувств, я увлеклась содержимым тарелки. Тем более супчик оказался хорош, а я голодна.

Атмосферу за столом, как повелось, разряжала Маша. Она рассказывала, как рада вернуться в свою комнату. Потому что в Дорогобуже комната была маленькой и единственной, а мы жили в ней втроём. В Беззаботах, наоборот, большой, но не такой, как нравится Марусе. А менять ничего в ней было нельзя. Зато сейчас она вернётся в свою комнату, где всё устроено по её вкусу.

Только об одном малявка сожалела и не преминула об этом сообщить.

– Жалко, что у нас тут много комнат. Если бы Кати не хватило своей, ты б жила со мной. И иногда с папа´, когда ему грустно и надо рассказать сказку. Кати рассказывает интересные сказки.

Я снова наткнулась на взгляд Андрея. Кажется, именно о сказках он сейчас и думал.

К концу обеда вернулась Авдотья и сообщила, что наши комнаты готовы.

– Катя, ты можешь прийти ко мне сегодня? – спросил Лисовский, когда я собралась вставать из-за стола.

Вот так просто? Ни «извини, что я был груб», ни «давай поговорим и всё обсудим».

Если бы не его взгляды, я б наивно думала, что извинения и разговор ждут меня в его комнате. Однако я уже достаточно изучила Андрея, чтобы понимать, для чего он меня зовёт.

Лисовский вовсе не чувствовал себя в чём-то виноватым, чтобы извиняться. Да и тогда в Беззаботах он всё сказал – я ничего не понимаю в его жизни и приоритетах. И менять своё мнение не собирался.

Меня в очередной раз возмутило его отношение. Этот дурацкий мужской шовинизм. Ты всего лишь глупая баба и ничего не понимаешь, дорогая, но ночью приходи, согреть мне постель как раз сгодишься.

– Извини, я устала с дороги, пойду спать, – даже не постаралась скрыть раздражение.

Не глядя на Андрея, вышла из столовой. Маруся увязалась за мной. Пришлось сначала отвести её. Василиса уже ждала внутри, разбирая вещи в шкафу.

– Тебя накормили? – поинтересовалась я.

– Да, барышня, – Вася довольно кивнула, – от пуза наелась. Тут так рады, что барин женился. Спрашивали меня про вас, да кусочки лакомые подкладывали, чтоб рассказывала побольше.

Я улыбнулась. Надеюсь, Василиса сумеет найти общий язык с этими людьми. Ведь все её знакомые и родные погибли. Теперь я и Маша – самые близкие для неё люди. Я бы хотела, чтоб она встретила когда-нибудь мужчину, которому поверит и с которым захочет создать семью. Но это её жизнь и её решение, неволить не стану.

Я поцеловала Машку и оставила засыпать под Васину колыбельную. А сама пошла в свою комнату. Наши три спальни соседствовали друг с другом, моя располагалась посередине.

В смежной стене находилась дверь, чтобы супругам не пришлось ходить по коридору. Очень удобно. Из моей комнаты дверь запиралась на засов. Интересно, у Лисовского тоже есть возможность от меня закрыться? Или только я обладаю такой привилегией?

Раздеваясь, я всё посматривала на дверь. И когда задула свечу и легла в кровать, продолжила о ней думать.

Что я делаю? Я ведь хочу пойти к нему. Так почему себя останавливаю? Ну и пусть мы не разговариваем, за той дверью нам будет не до разговоров.

Я решительно откинула одеяло и прошагала на цыпочках до двери. Засов не был задвинут. Я толкнула створку, которая оглушительно заскрипела.

Андрей сидел на кровати в одной рубашке. Судя по одышке, он только что стянул штаны. Это давалось ему не просто, больная нога не могла сгибаться.

– Катя? – удивился он. – Что ты…?

Я подошла и коснулась пальцами его губ. Мы вообще-то не разговариваем. Задула свечу и опрокинула мужа на кровать.

После я ушла в свою комнату. Потому что всё сразу вернулось – молчание, отчуждение, недоверие. У двери я чуть замедлила шаг, надеясь, что Андрей позовёт.

Он промолчал.

А когда утром мы с Машей вышли к завтраку, Лисовского не было.

Авдотья сообщила, что Андрей Викторович досветла велел Трошке запрягать сани и уехал. Куда – она не знала, когда вернётся – тоже.

Я не подала виду, что меня это задело. Ну уехал и уехал. Кто я такая, чтобы меня предупреждать?

Тем более ключница желала посвятить госпожу в хозяйственные вопросы. И, чтобы не думать о Лисовском, я переключилась на его усадьбу.

Белково само себя не обеспечивало. Не осталось ни полей, чтобы что-то выращивать, ни лугов, чтобы пасти скотину. Андрей присылал ежемесячное содержание, которым распоряжалась Авдотья. Счёт она, в отличие от грамоты, знала.

Дела шли неплохо, пока не пропала «маленькая мамзель». Потом сбежала её горничная, из-за войны перестали доходить деньги, а следом в Белково пришли французы. Их командир был русскоговорящим, и я решила, это тот же отряд, что уничтожил наш лагерь у мельницы, убив моих людей.

Авдотья оказалась более подготовленной к приходу врага. Она оставила в усадьбе стариков, а молодёжи велела прятаться в ближайшем леске. Ночи стояли тёплые, дождей не было. А Трошка ходил по грибы и оставлял за камнем в лощине провиант.

Когда французы ворвались в Белково, они застали трёх стариков и двух бабок, к которым Авдотья относила и себя. Ей было чуть за пятьдесят, по современным меркам она даже не достигла пенсионного возраста. Однако двести лет назад считалась уже старухой.

Обмирая от страха, ключница приняла врагов как дорогих гостей.

– Прости, Господи, рабу твою грешную, – она перекрестилась, повернувшись к иконам, и с возмущением добавила: – А что было делать? Их двадцать морд прискакало, злющие, глазюками сверкают. Я уж думала, порешат нас всех, не посмотрят, что старичьё одно.

– Что они сделали? – перед глазами всплывали жуткие картины бойни у мельницы.

– Нам – ничего, – покачала головой Авдотья. – Сказали, купят фураж и скот. Зерно забрали, порося, что мы в зиму думали резать, курей с гусями. А лошадку вон оставили, побрезговали.

– Французы заплатили? – удивилась я.

– Заплатили, – ключница усмехнулась. – Сполна! Вона там, в шкатулке лежат бумажки ихние. Я ж поначалу думала, взаправду рублями дают. Подивилась, что хранцузов этих хулят, нехристями кличут. Уже когда за другого порося сторговалась, мужик расплевался с моих фальшивок. Дворника грозился звать. Как я сообразила ещё не сказать, что хранцузкие бумажки. А то б намяли бока нам с Трошкой. Коли не чего хужее. Народ-то больно у нас злобен нонче на хранцузов. А нам куда деваться было?

– У вас не было выбора, Авдотья, вы всё правильно сделали, – я мягко коснулась её предплечья. – Вам повезло, что остались живы. Если б вы отказались, вас бы расстреляли и взяли, что им нужно.

– Повезло, – она горько усмехнулась, – выгребли всё из закрома, ироды. Мы только урожай с огородика собрать успели. И сено, и овёс для лошадки закупили. И по цене сходной. А то ж война, всё дорожает. Да порадоваться я не успела. Что на месте не съели, то с собой позабирали.

– Они жили здесь? В доме? – ужаснулась я.

– Ночь одну провели, – призналась Авдотья. – Поутру уехали. Намусорили, натоптали, благо, окна не побили.

– Главное, что вас не тронули, – успокоила её я.

Обвела гостиную более внимательным взглядом. Следов от пуль или сабель не нашла, но всё равно ощутила брезгливость. Они были здесь. Даже ночевали. И пусть затем прислуга навела порядок, этот дом казался мне опороченным.

– Дак мы сбежали, как они за стол сели. В леске хоронились. А эти, как стемнело, факела´ засветили, на воротах морду страшенную углём нарисовали и давай по ней палить. И по бутылкам пустым ещё. Потом столько стекла вымели – с ведро.

– А продукты? – я вспомнила вчерашний обед, да и омлет на завтрак приготовили из свежих яиц. – Откуда вы их берёте?

– Курочек в лесу изловили, шесть штучек, все несушки, – похвасталась Авдотья. – Овощи по брошенным участкам промышлять пришлось. Много где в округе дома пустые стоят, а то и вовсе угольки одни остались. Коли б мы не собрали урожай, зверьё погрызло б, иль вовсе морозом побило.

– А мясо? – которое, кстати, было очень вкусным, но я даже не задумалась, откуда оно.

– Так что Антипка силки ставит. Он у нас мастак, то зайчишку принесёт, то птицы наловит. Не голодали, слава те господи, но и жировать не приходилось. Думала, до весны дотянем всемером, а там и травы пойдут, и коренья. А теперь уж не знаю. Зимой-то где довольствия взять? Особливо после как война прошлась. Это в Смоленск ехать надобно.

– Не надо ехать в Смоленск, – остановила я её рассуждения. – Здесь рядом моя усадьба – Васильевское.

– Кое спалили? – ахнула Авдотья.

Я кивнула, спалили.

– Говорили, что и старого барина, и барышню порешили изуверы, – ключница смотрела на меня, будто я вернулась с того света.

– Моего отца убили, а я жива, как видите. Но из людей моих спаслась только Василиса. Надеюсь, здесь её не станут обижать?

– Что вы, барыня, как можно? – искренне удивилась Авдотья, и я решила ей поверить.

– Там в усадьбе погреб остался, а в нём – половина нашего урожая. До весны точно хватит.

Ключница едва не расплакалась от радости. Если б можно было, бросилась меня обнимать. Я видела, как женщину переполняют эмоции.

– Можем отправляться в любой день, хоть завтра, – предложила я.

– Катерина Павловна, спасительница вы наша. Барин вернётся на Звёздочке, так сразу и поедем. Лошадка одна у нас. Но, коли прикажете, я Антипку отправлю. Он на лыжах быстро по снегу бегает.

– Я тоже хочу поехать, – решила я, – поэтому дождёмся Андрея Викторовича.

Глава 25

Лисовский вернулся лишь через неделю.

В первые дни я ещё сердилась на этого дурака. Потом забеспокоилась. А на утро седьмого дня и вовсе решила идти на поиски.

– Куда вы пойдёте, Катерина Павловна? – уговаривала меня Авдотья. – Лошади нет, по сугробам много не набегаетесь. Ждать надобно, авось бог даст, и вернётся наш Андрей Викторович.

– Я ждала, сколько могла, – отмела возражения. – Возьму Антипку, пойдём на лыжах.

Ключница подключила Василису с Машкой. В три голоса они бросились убеждать меня, что Андрей вернётся. Что ничего с ним не случится. И я согласилась подождать ещё.

Сутки.

Если не приедет, утром отправлюсь на поиски. Жить в неизвестности больше нет сил. Внутри я была почти уверена, что он лежит где-нибудь в сугробе, обглоданный волками. Точнее то, что от него осталось.

От мысли о косточках Лисовского на глазах выступили слёзы, и я закрылась в библиотеке, чтобы ходить из угла в угол, не травмируя малявку.

А вечером он вернулся. Живой, здоровый, уставший, но улыбающийся. С румяными от мороза щеками. Пышущий холодом от заиндевевшей у ворота шубы.

Подошёл ко мне, замершей на пороге, не в силах двинуться с места. Поцеловал в щёку.

– Аж в Смоленск ехать пришлось, ближе ничего не решается, – произнёс довольно.

Я отвесила ему пощёчину. Коротко, без замаха и даже намерения. Будто рука сама дёрнулась. А потом бросилась прочь, чтобы не разрыдаться при всех.

– Кать, – спустя несколько минут смежная дверь приоткрылась. Я не задвигала засов, вставала ночью, проверяя, не вернулся ли Андрей.

Лисовский опасливо заглянул внутрь. Однако увидев, что я плашмя лежу на кровати и плачу, подошёл. Присел рядом.

– Кать, прости меня, я не думал, что ты будешь так переживать, – Андрей осторожно коснулся моей спины.

Я дёрнулась, скидывая руку. Сейчас его прикосновения были мне неприятны.

– Я должен был сказать тебе, что уезжаю, – повинился он.

– Да! Должен, – я поднялась, устремляя на него взгляд.

Плевать, что заплаканная и глаза красные. В этот момент мне не было важно, как я выгляжу. Эмоции требовали выплеснуть накопившееся. А накопиться за эту неделю успело много.

– Ты должен перестать вести себя как маленький обиженный мальчик. Я не виновата, что ты не можешь вернуться на военную службу. Если уж откровенно, виноват лишь ты сам, потому что пренебрёг своим здоровьем. Так что и винить можешь только себя.

Я вздохнула, набирая воздуха.

– Я понимаю, что…

– Подожди, я ещё не закончила, – перебила его. – Я обещала не заговаривать о разводе, но муж ты просто ужасный. И сам делаешь жизнь с тобой невыносимой для меня. Поэтому хочу, чтобы ты знал, если продолжишь вести себя в том же духе, я отстрою Васильевское и уеду туда. Одна.

– Даже Мари не возьмёшь? – он попытался перевести всё в шутку.

– Машку оставлю тебе, чтоб ты учился нести ответственность, – не поддалась я на провокацию.

– Кать, я привык быть один, и для меня семейная жизнь – это новая территория, неизведанная.

Я фыркнула. Как будто для меня это легко и просто.

– Я не молчал в пику тебе, – продолжил он. – Мне требовалось побыть в тишине и поразмыслить над будущим. Думал, ты не лезешь, потому что понимаешь это.

Я закатила глаза.

– А вот сразу сказать это нельзя было? Не игнорируя меня, не закрываясь в свою скорлупу. Я не умею читать мысли, поэтому не знаю, что ты думаешь и чего ты хочешь, до тех пор, пока ты сам об этом не скажешь.

– Я буду говорить, – пообещал он, проникновенно глядя мне в глаза.

– Уверен? – я усмехнулась, хотя очень хотелось поверить.

– Напоминай мне, если забуду, – попросил он, склоняясь к моему лицу.

Я хотела отпрянуть, но решила, что мы оба заслужили награду за этот разговор. Оказывается, понимать друг друга не так и сложно.

Недельная поездка в Смоленск не обошлась без последствий. Нога, которую не следовало перенапрягать, разболелась так, что у Лисовского подскочила температура. Я боялась, что снова началось воспаление. Однако всё обошлось, хотя два дня Андрей почти не мог вставать с постели, мучаясь от боли.

Я переживала на него и ругала за легкомыслие.

– Когда ты повзрослеешь, Андрей? Ты один раз уже сделал себе хуже своим бараньим упрямством. Хочешь повторить? У тебя – жена и дочь, ты должен думать о нас.

Да, он ездил не просто так. Лисовский нанял стряпчего для восстановления моих документов. Нашёл архитектора, который будет строить усадьбу. Но всё это прекрасно подождало бы до конца зимы, когда рубцы подживут и не станут взрываться от боли при каждом неловком движении.

– Ты слишком порывистый, тебе нужно научиться оценивать свои силы, – пыталась до него достучаться.

– Кать, как ты не понимаешь, не могу я сидеть без дела. Я от этого хирею, как будто зарастаю мхом.

Я понимала, что он привык к другой жизни. Ему трудно перестроиться. Но придётся, потому что дороги обратно уже нет. Из военного ведомства пришло письмо с благодарностью за службу и сообщением о выходе ротмистра Лисовского в отставку.

Я боялась, он снова закроется. Однако Андрей сделал правильные выводы из нашего разговора и начал строить планы на будущее. Правда, пока в виде вопросов, и лишь когда мы оставались в тишине его комнаты.

А я выбрала день, когда ему стало лучше, велела Машке присматривать за папа´ и отправилась в Васильевское.

Сердце билось в предвкушении. Я уже и не вспоминала, что впервые увидела усадьбу несколько месяцев назад. Уже разорённой. В душе я считала её домом. Туда хотела вернуться, там жить и стать счастливой.

Трошка сидел впереди, правя Звёздочкой. Мужу Авдотьи было под шестьдесят, с седой лохматой бородой и вечно встрёпанными редкими волосами, сейчас прикрытыми ушастой шапкой.

Я тоже оделась потеплее, в крестьянскую одежду, за неимением своей. Платья и шубка из Беззабот не годились для поездки на открытых ветру и морозу дровнях.

Трофим хорошо знал округу, часто сворачивал с дороги, сокращая путь. Правда, лошадка вязла в снегу, и приходилось слезать с саней, чтобы облегчить вес. Однако я даже радовалась возможности пройтись по протоптанному копытами и полозьями снегу.

Мы подошли к Васильевскому со стороны реки. Усадьба была занесена снегом, скрывавшим разруху. И выглядела даже миленько. Пока в глаза не бросалось пустое место на высоком берегу, где стоял господский дом.

Сердце кольнуло острой иголкой.

Ничего, мы всё отстроим. Будет лучше, чем раньше. Скоро приедет архитектор, предложит свои варианты.

Я загнала тяжёлые мысли подальше и указала Трофиму в сторону сада, за которым прятался погреб.

Когда мы подошли ближе, стали видны частые цепочки следов. Иногда они перекрывали друг друга. Здесь кто-то ходил. И весьма часто.

Я насторожилась, указала Трошке на следы. Он остановил лошадь.

– Может, туточки обождёте, Катерина Пална? А я гляну, чего там? – предложил.

Я кивнула. Конечно, от безоружного старика немного проку. Однако он мужчина, ему логичнее идти на разведку. Стиснув в руке поводья, я провожала взглядом Трошкину спину. На фоне заснеженного сада тёмный тулуп смотрелся мрачно и навевал тревогу.

Только бы не французы. В Беззаботах говорили, немало осталось на нашей земле тех, кто не успел уехать вместе с армией. Они бродили от дома к дому, на смеси французского и ломаного русского языков просили подаяние. Обращались к людям «cher ami» (дорогой друг), за что их прозвали «шаромыжниками».

Но при случае французы промышляли разбоем, не брезговали насилием. И я поняла, как опрометчиво поступила, уехав рано утром, до того, как проснулся Андрей. Он говорил, что даст мне с собой пистолет. А я отмахнулась, не желая иметь дела с оружием. Мне и в голову не приходило, что кто-то может бродить в разорённом поместье.

Трофим скрылся между деревьями. Я почувствовала, как замёрзаю, стоя без движения. Тихо фыркнула Звёздочка, ткнувшись носом мне в рукав. Мол, не дрейфь, прорвёмся.

А затем зашагала вперёд, дёрнув повод из моей ладони. Я не ожидала такого манёвра, поэтому не слишком сильно сжимала пальцы.

– Стой, куда ты пошла? – позвала глупую лошадь.

Она не обращала внимания на мой неуверенный голос и продолжала шагать в том направлении, куда ушёл Трошка.

– Звёздочка, стой! – я побежала за ней, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь.

Это оказалось бессмысленным. Лошадь не останавливалась, а моей силы не хватало, чтобы её удержать. Поднять поводья с земли я не решилась, слишком близко от копыт. До морды не доставала. Лошадь видела, что я тяну руку, и дёргала головой.

С пару минут я ещё гналась за ней, а затем отстала.

– Пусть тебя шаромыжники съедят, глупая скотина, – с досадой пожелала ей вслед. И сама двинулась за санями.

Звёздочка обогнула сад и остановилась у теплицы. Сквозь разбитое стекло виднелись печально обвисшие стебли томатов. Лошадь заинтересованно потянула к ним голову.

Но я уже на неё не смотрела. Потому что у бани рядышком стояли две фигурки, а напротив застыл Трофим. Они разговаривают, значит, не французы. Да и фигурки не выглядели опасными. Скорее, наоборот – тонкие, мелкие, закутанные в тряпьё.

Я прошла мимо Звёздочки, всё ускоряя шаг. Если поначалу одна из фигур казалась смутно знакомой, то теперь, когда я подошла ближе, вовсе не поверила своим глазам. Хотелось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что не сплю.

И только когда Лукея, услышав шаги, повернулась ко мне и растерянно пробормотала:

– Барышня? – я всхлипнула – не померещилось.

А потом бросилась к ней. Обняла, чувствуя, как она исхудала. От лёгкой округлости здорового тела не осталось и следа. Лукея затихла, казалось, у неё нет сил, чтобы обнять меня в ответ.

Я отпустила её, разглядывая. Осунувшееся лицо, на котором прибавилось морщин, заострившийся нос, запавшие глаза. Рядом с ней стоял мальчишка лет десяти. Я его видела прежде у мельницы, но не помнила имени. Он тоже ужасно выглядел.

– Я так рада, что вы живы! – мне всё ещё было сложно поверить.

Однако этим двоим нужна помощь и быстро.

– Лукея, ещё кто-нибудь выжил?

Она медленно покачала головой.

– Дружок, – ответил мальчишка, потом тихо добавил: – Мы хотели его съесть.

И вдруг разрыдался.

– Всё-всё, Потя, ну всё. Не придётся есть твоего дружка. Наша барышня приехала.

Дружком оказался лохматый пёс. Его я тоже помнила, он бегал за мальчишкой. Только сейчас шерсть у Дружка свалялась клочьями. И он больше напоминал собачий скелет, с трудом переставляющий лапы. Сил у пса не хватило даже на лай. Он вышел из бани и стоял, широко расставив лапы.

– Всё будет хорошо, – пообещала я им.

Дальше мы не медлили. Отправились прямиком к погребу. Лукея попросила сладкий компот для них с Потей. Наверное, это был лучший вариант, учитывая имеющиеся продукты. А Дружку я выдала морковь. Глядя, как он медленно, с усилием пытается её грызть, сама чуть не разрыдалась. Мальчишка достал нож, спокойно вытащил морковку из пасти собаки и начал отрезать маленькие кусочки, которые питомцу будет легко жевать.

Мы с Трофимом загрузили на подводу два мешка овощей, несколько банок с мёдом и вареньем. Больше не поместилось. Ничего, приедем снова через пару дней. Главное, что Лукея, Потя и Дружок выжили и теперь вместе с нами.

В Белково наше возвращение вызвало переполох.

Увидев Лукею живой, Василиса разрыдалась. Машка подхватила, но её больше впечатлило жуткое состояние пёсика.

Я велела пока всех троих разместить в гостевой комнате и подготовить пустующий флигель. Авдотья хотела возразить при виде собаки, но Андрей поддержал. Он понимал, что для меня сейчас все трое были своими, васильевскими. Они сумели выжить в аду, устроенном французами у мельницы. А значит, заслуживали особого отношения.

Лукея плакала и порывалась целовать мне руки. Мальчишка вцепился в пса, не в силах поверить, что Дружок останется с ним.

Первые пару дней всех троих часто, но понемногу поили куриным бульоном с подсушенным хлебом. Попав в тепло, они почти всё время спали, просыпаясь лишь для еды.

Затем затопили баню и привели их в порядок. Я бы позвала врача, но где его искать? К счастью, ран или болезней ни у Лукеи, ни у Потьки не обнаружилось. Только сильное истощение.

На четвёртый день я решила, что наши выжившие набрались достаточно сил, чтобы рассказать свою историю. Она была жуткой и состояла из череды случайностей и везения.

Потапа разбудил Дружок и увёл в лес за несколько минут до нападения. То ли почуял грозящую опасность, то ли захотел погонять белок. Мальчишка услышал выстрелы, сопровождаемые французской речью, и догадался спрятаться. Как и мы с Марусей.

Лукею сбила с ног лошадь. На удачу, моя помощница упала не на дорогу, где её бы затоптали. Она отлетела в высокую траву, потеряла сознание и пролежала там несколько часов. Пока Потька не решился вернуться в лагерь и поискать выживших.

– Мне стоило смотреть внимательнее, – повинилась я.

– Всё к лучшему, Катерина Павловна, – попыталась успокоить меня Лукея. – Как бы Потька с Дружком без меня?

Может, и так. Больше мне нечем было себя утешать.

Если бы эта троица двинулась к усадьбе, дальше история стала общей. Однако они несколько дней прятались в лесу близ мельницы. Боялись наткнуться на французов и надеялись, что ещё кто-нибудь мог выжить и вернуться в лагерь.

В усадьбу они пришли, когда мы уже были по пути в Дорогобуж. Куда податься, не представляли. А в Васильевском осталась целая баня, колодец, сад с фруктами, которые мы не успели собрать. И погреб с запасами.

В общем, зимовать решили там.

Поначалу всё шло неплохо. Пару раз ходили в разорённый лагерь, забрали более-менее целые вещи. Дружок отыскал даже немного сушки, которую французы рассыпали и второпях не стали собирать. На третий раз их встретили волки, повезло убраться целыми, но больше к мельнице не совались.

Оказалось, что в усадьбе тоже кое-что осталось. Особенно, если хорошо поискать – посуда, немного одежды. Спать на голых лавках не пришлось, соорудили тюфяки и одеяла. В поленнице было полно дров, ночами не мёрзли.

Сложнее приходилось с едой. Открыть погреб так и не удалось. Перекопали ещё раз огород, сумели собрать немного овощей. Когда закончилась сушка, ловили любую живность, жарили и ели. А потом остались только яблоки. Яблоки на завтрак. Яблоки на обед. Яблоки на ужин.

Их было много, но ничего кроме. А затем закончились и они.

Сил почти не осталось. Охота не ладилась. Из еды был только снег. И тогда они решились на крайность – съесть такого же оголодавшего пса. Тянули, сколько могли, потому что убить Дружка оказалось ещё труднее, чем решиться на это.

Под конец истории рыдали и рассказчики, и слушатели. Потька прижимал к себе худого, но приободрившегося собакена, который словно бы понимал, что речь идёт о нём, и приподнимал голову.

– Дружок – настоящий герой, – я выразила вслух то, что думали и остальные. Пёс не только спас своего хозяина, но и сохранил в нём человечность.

Машка влюбилась в Дружка. Когда свободный флигель подготовили, и Лукея с Потапом перебрались туда, Маруся зачастила в гости. На мои слова, что им нужно набираться сил и выздоравливать, она отвечала:

– Мамочка, я помогаю выздоравливать. Ношу вкусности и радую.

Малявка теперь часто называла меня мамочкой или мамулей. Я таяла и ничего не могла ей запретить. И она вила из меня верёвки.

Андрей всё увереннее пользовался костылями. Для нас расчистили широкие дорожки, чтобы мы могли идти рядом. Я каждый день вытаскивала мужа на улицу. Поначалу приходилось едва не силой и шантажом, но постепенно Лисовский втянулся и начал получать удовольствие от этих прогулок.

Он учился неспешности и степенности, привыкая к мысли, что больше никогда не сможет бегать. Теперь целью для него стало избавиться от костылей. Но мы оба понимали, что до этого ещё далеко.

В конце февраля приехал нанятый Андреем стряпчий. Он восстановил мою метрику и выправил документы для Маруси. Теперь она по закону стала нашей дочерью.

Ещё юрист привёз бумаги, подтверждающие моё наследное право на владение Васильевским, землями и деревнями с крепостными душами. Немалая сумма хранилась в банке, положенная Павлом Алексеевичем Повалишиным на имя своей дочери.

Работа стряпчего стоила баснословных денег, но он отработал каждый рубль.

Я больше не была нищенкой, лишившейся всего из-за войны. У меня есть состояние. Я могла отстроить усадьбу, даже не привлекая мужа. Но Андрей хотел участвовать.

– Это наш дом, – сказал он. – Наш и наших детей. Ты же не станешь одна принимать решения?

Разумеется, я не стала с ним спорить. Вслух. А про себя подумала: посмотрим ещё, что он нарешает.

Глава 26

Архитектор приехал в конце апреля. Весна выдалась ранней, снег давно растаял, и дороги успели просохнуть. Самое то для начала строительства.

Алексей Вениаминович Григорьев на вид был немногим старше Лисовского. Высок, худ и нескладен. Зато взор его горел вдохновением. С собой архитектор привёз эскизы будущей усадьбы. Едва взглянув, я сразу поняла, что мы не сработаемся. Уж слишком вычурно – башенки, балкончики, арочки. Только купидонов с розами не хватало.

Однако Алексей Вениаминович привык к недовольным клиентам. Мою реакцию он угадал исключительно по молчанию, продлившемуся чуть дольше, чем ожидалось.

– Екатерина Павловна, вижу, вы предпочитаете классический стиль. У меня есть и такое, – он быстро сориентировался и сунул мне другие рисунки, более похожие на усадьбу, которую я хотела видеть.

Я передала первую партию Андрею. Судя по взлетевшим на лоб бровям, Лисовский тоже не питал особой любви к башенкам. Зато ампир его полностью устроил.

– Это гораздо лучше, – кивнул он на дом с белыми колоннами и просторной террасой.

Я улыбнулась, хорошо, когда вкусы с мужем совпадают.

– Я уловил ваши предпочтения, Андрей Викторович, – архитектор кивнул.

Понурое выражение он быстро убрал с лица, ведь клиент всегда прав. Я решила, что господину Григорьеву ещё не удалось построить ни одного дома в его собственном вкусе. Помещики предпочитали скучное однообразие и не давали архитекторскому таланту развернуться.

А вот Машке, напротив, понравились башенки с арочками. Я пообещала, что мы построим ей маленький игрушечный замок. Маруся засияла. И даже архитектор улыбнулся. Наконец-то ему удастся создать нечто по-настоящему красивое, а не всякие унылые глупости.

Авдотья позвала ужинать, и мы прервали обсуждение. Точнее перенесли его за стол.

Алексей Вениаминович оказался въедливым и неплохо знающим своё дело. Он задал нам кучу вопросов. Мы обсудили будущий парк, хозяйственные службы и флигели. Материалы.

С Лисовским мы не сошлись лишь в одном. Я хотела одноэтажный дом с невысоким крыльцом, думая о муже, которому тяжело будет подниматься по ступенькам. Однако Андрей то ли понял, почему я на этом настаиваю, то ли проявилось его баранье упрямство. Он желал два этажа и красивую парадную лестницу.

Осмотр места назначили на следующий день. Архитектор отправился отдыхать, а мы продолжили спор в нашей спальне.

Дверь давно стояла открытой, соединяя комнаты. Обычно мы спали на кровати Андрея. Для него изготовили жёсткий матрас, чтобы не тревожить раненую ногу.

Я присела с привычной осторожностью, которой научилась, пару раз плюхнувшись со всего маху. Лисовский снял сюртук и начал стягивать рубашку.

– Андрей… – начала я.

– Кать, вот скажи, – перебил он меня, – ты считаешь своего мужа инвалидом?

– Конечно, нет! – возразила я с жаром. И лишь затем поняла, что это была ловушка.

– Ну значит, тут и обсуждать нечего, – подтвердил Лисовский.

На том и остановились.

Весь следующий день мы провели в Васильевском. Погода не подкачала. Яркое солнце уже неделю прогревало землю, и теперь из неё показалась щёточка зелёной травы.

Коляска двигалась осторожно, чтобы не слишком трясло на кочках. Передвигавшиеся во время распутицы экипажи и телеги превратили дорогу в ухабистого монстра. После грязь засохла, но дорога состояла из одних ухабов и колдобин, заставляя не раз вспоминать добрым словом асфальтированное покрытие.

В усадьбе уже кипела работа. Мои люди разбирали завалы, оставшиеся после пожара.

Когда выяснилось, что мне принадлежит ещё несколько деревень, мы с Андреем проехались по ним. В той или иной степени французское нашествие сказалось на всех, оставило следы от пуль, сабель и огня.

Мрачные лица встречавших нас крестьян расцветали, когда я говорила, что помогу. Едой, зерном для посева – чем нужно. А ещё мне нужны работники на стройку, им буду платить деньги.

Я не знала, могу ли выдать сразу всем вольные, для этого нужно посоветоваться с Андреем и проконсультироваться с юристом. Зато я могла помочь здесь и сейчас.

– Они тебя обманут, – выдал Лисовский, когда мы покидали очередную деревню.

– Почему ты так думаешь?

– Добрая барыня – глупая, её надо обманывать, потому что она это позволяет.

– То есть в человеческую честность ты не веришь? – усмехнулась я.

Андрей только хмыкнул в ответ.

– Значит, нам нужен хороший управляющий, который будет заниматься делами и не станет обманывать.

– Осталось найти такого, – судя по тону, в существование честного управляющего он верил ещё меньше.

Зато я отказывалась терять оптимизм. Мы пережили войну, уж с мирной жизнью как-нибудь управимся.

Сейчас на разборе завалов трудилось около двадцати человек. Они не слишком верили, что я сдержу обещание и заплачу. Однако я собиралась их удивить. Только пусть сначала расчистят территорию, а то выйдет, что барыня и правда глупая, бросается деньгами направо и налево. Тем более распоряжалась я средствами мужа, мои так и оставались в банке.

Алексей Вениаминович проникся Васильевским и открывающимся с высокого берега видом. Кажется, он даже простил нам отсутствие вкуса и желание построить простенький дом, ничем не выделяющийся среди других.

Архитектор бегал по участку, проводил замеры. Обошёл весь парк, умудрившись найти грязь и поскользнуться на ней, испачкал новенькое пальто.

Мы с Андреем ему не мешали. Брели по сухим дорожкам. Я держала мужа под руку и радовалась, что он оставил костыли и перешёл на трость.

Строительство шло полным ходом, когда в Белково прискакал гонец. На красивой бумаге с государственным гербом Андрею сообщали, что через две недели его ждут в Петербурге для вручения награды.

Он хотел взять и нас с Машкой, чтобы мы погуляли по столице, но решили, что не стоит бросать стройку. К тому же у меня был разгар огородных саженцев. Запасы из погреба спасли нас этой зимой. Кто знает, что будет дальше?

В общем, решили, что все вместе съездим в следующем году. А сейчас Андрей поехал один. Он уже неплохо управлялся с тростью, и я не переживала, что мой муж свалится под ноги императору.

Всё будет хорошо. Страшные месяцы войны позади. Впереди нас ждёт благоденствие и процветание.

Я с головой погрузилась в помещичьи будни. Управляющий пока не нашёлся, поэтому мне помогала Авдотья, которую я уже решила забрать с собой в Васильевское. Она оказалась толковой и обладала той уверенностью в правоте своих действий, с которой невозможно спорить. И я пользовалась этим при торге.

Зерна для сева пришлось закупать много – своего запаса не было. Цены кусались, потому что спрос ощутимо превышал предложение. Но благодаря Авдотье мы сумели добиться у продавца хорошей скидки.

Как и обещала, мои крестьяне получили зерно бесплатно. А за посев на моих полях я решила снова заплатить. Тут Авдотье не удалось меня переспорить.

– Катерина Пална, – терпеливо, будто Машке, объясняла мне ключница, – вы уже им зерна поставили. За то они ваши поля и засадят. Нельзя ещё плату предлагать – забалуют.

Но тут я была непреклонна.

– Авдотья, прояви сострадание, люди пострадали от войны. Им помощь нужна, поддержка. Зерно – это самое малое, что я могу сделать.

Она отступила, но осталась при своём мнении. Как и я.

Мы с Машей тоже принимали активное участие в весенних работах. Взяли на себя теплицу. Заново застеклённая, со вскопанной тёмной землёй она так и манила скорее высадить саженцы.

Маруся копала ямки с таким усердием, что теперь были перепачканы не только ладошки, но и лицо, волосы, платье.

– Моя ж ты помощница, – умилилась я, радуясь, что отмывать её придётся не мне, а Василисе, которая по-прежнему служила горничной и няней малявки.

Брать Васю сегодня я не планировала, но она напросилась. В последнее время это случалось часто. Выйдя из теплицы за очередным ящиком рассады, я увидела, как она улыбается одному из строителей, подавая инструмент.

Вот и причина.

Запомнила парня, после поговорю с ним. Пусть знает, если обидит Василису, будет иметь дело со мной. Может, и стоило предоставить ей самой решать свои сердечные дела. Но после того, что она пережила, я не могла не вмешаться. Повторения Вася точно не вынесет.

– Хватит уже ямок? – спросила Маруся, вытирая нос испачканной ладошкой.

– У тебя усики выросли, – улыбнулась я. И тут же вскрикнула: – Стой! Подожди, не трогай.

Но не успела. Малявка добавила к усам роскошную бороду.

– Чумазая моя, пойдём, умоемся, – вздохнула я.

Носовой платок у меня с собой был, но здесь он уже не справится. Я коснулась испачканного Машкиного носа таким же грязным пальцем и направилась к выходу.

Но выйти не успела.

В теплицу спиной вперёд кто-то заскочил, тяжело дыша, будто от бега, схватился за притолоку и осторожно выглянул наружу.

Иногда случается, что мозг не успевает за движением. Ты что-то сделал, а секунду спустя понял, что не надо было.

Вот и я тыльной стороной ладони, чтобы не испачкать, коснулась спины. А через мгновение поняла, что это не один из моих крестьян.

Сальные, свалявшиеся волосы. Грязная одежда изношена в лоскуты. Да и запах от него шёл соответствующий.

Моё прикосновение заставило незнакомца вздрогнуть и резко обернуться. Взгляд сделался испуганным, но лишь на мгновение. Чужак осмотрел теплицу и понял, что здесь только мы с Марусей.

Я задвинула малявку себе за спину и попятилась.

– Что вам угодно? – спросила я, стараясь сохранять спокойствие. – Если вы голодны, я велю своим людям накормить вас.

Он вдруг сощурился. Раздвинул тонкие губы и ощерился. Нескольких зубов не хватало, и от этого ухмылка выглядела ещё страшнее.

А потом заговорил, быстро и сбивчиво.

– Je déteste les cochons russes! Comment avez-vous réussi à détruire La grande armée? Vous n'êtes que des barbares stupides, indignes des terres et des ressources que vous avez.Vous et votre fils allez répondre de tout![45]

Я не понимала, что говорит этот оголодавший и одичавший француз, но в самом голосе, интонации ярилась неприкрытая ненависть. Под конец он уже выплёвывал слова, брызгая слюной.

И начал двигаться на нас, заставляя отступать.

– Не надо, – я закачала головой, надеясь в глубине души, что он остановится.

А потом поняла – не остановится. Этот француз – сумасшедший, он потерял разум от страха и лишений. Может, поначалу он и хотел просто украсть немного еды, но русская речь послужила триггером. Сейчас я олицетворяла для него всё то, что он ненавидел.

Он убьёт нас обеих, если я что-то не предприму. Но что я могу?

Я окинула взглядом теплицу. У прохода лежала мотыга на короткой рукояти. Она находилась ближе к французу, чем ко мне, но, если резко поднырнуть, можно успеть. Схватить её и сразу ударить. Главное, не задумываясь.

Безумец тоже заметил мотыгу. Поднял её, подкинул в ладони и снова ощерился. Ему доставлял удовольствие мой неприкрытый ужас.

–Netouchepasmamère![46]– закричала малявка, выходя вперёд.

Я прижала её к себе.

Француз остановился. Неужели то, что Машка знает его язык, поможет и в этот раз?

– Ta gueule ! Ta sale gueule n'est pas digne de parler la langue de Molière![47]– завизжал сумасшедший.

И я поняла, нет, не поможет.

Мы отступали, сколько могли. А потом упёрлись в стеклянную перегородку. Дальше отступать было некуда.

Не думала, что всё закончится так и теперь, когда война давно отгремела, и вокруг строится мирная жизнь. Для всех, кроме этого сумасшедшего француза, который всё ещё воевал и прямо сейчас собирался уничтожить двоих врагов.

Он замахнулся мотыгой. Я зажмурилась, крепко прижимая Машу к себе. Малявку было особенно жаль, она ещё совсем ребёнок. Но я даже не могла умолять безумца, чтобы он пощадил мою девочку. Ведь он не понимал русского языка.

Все чувства обострились. Я услышала свист воздуха опускаемой мотыги и вдохнула последний раз.

Невдалеке прогремел выстрел. Я успела подумать, что француз пришёл не один. Остальные сейчас убивают моих людей.

А затем рядом со мной с шумом упало тело. Не понимая, что происходит, я открыла глаза. Сумасшедший распростёрся у моих ног. В его спине зияло пулевое отверстие.

Я подняла взгляд. Шагах в десяти от входа в теплицу стоял казачий урядник. В левой руке он держал пистолет и смотрел на него с изумлением.

Я подхватила Машку на руки, осторожно переступила через тело, чтобы не испачкаться кровью. А потом побежала по проходу. Прямо к двери. Скорее на воздух. На волю.

К нам уже сбегались люди. Напуганная Василиса перехватила Марусю. Та вжалась в её шею, тихо всхлипывая.

– Хранцуз?

– Вот ироды шаромыжные, не всех ещё истребили.

– И как он скрозь нас пробрался?

– Людей много, а барыню не углядели.

– Как её глядеть, когда все делом заняты?

– Ой, что сейчас будет.

– Да не будет, барыня не самодурка.

Я отмечала негромкие слова краем слуха, почти не осознавая. Я смотрела на Фёдора Кузьмича.

Казак изменился. Осунулся и похудел. Усы обвисли и стали почти полностью седыми.

Но главное – его правый рукав был завязан узлом. Лях лишился руки.

– Фёдор Кузьмич, вы снова спасли мою жизнь. И Машину тоже, – выдохнула я, прежде чем подойти и обнять урядника. – Я никогда не перестану благодарить вас.

– Сам не ожидал, – вдруг усмехнулся казак, – левой-то я прежде не стрелял. Да и от пистоли думал избавиться, на кой мне однорукому?

– Я очень рада, что вы этого не сделали, – обернулась на теплицу и вздрогнула.

Оттуда выносили тело француза.

– Закопайте подальше в лесу, – велела мужикам Авдотья.

И я в очередной раз порадовалась, что она здесь. В такие времена сильные люди жизненно необходимы, на них можно опереться в минуту слабости.

– Фёдор Кузьмич, скажите, что вы приехали по моему приглашению, а не просто мимо путь держите? – взмолилась я.

– Ну, так-то Мирон Потапыч мне передал слова ваши, Катерина Павловна, – начал Лях неуверенно. – Та только зачем я вам однорукий? Мне даж в батюшки теперь не податься, ибо как я крест налагать буду?

Высказал он своё главное сомнение.

– В батюшки не знаю, а в управляющие себе я вас найму, – заверила его.

– Управляющим? – изумился казак. – Да куда мне?

– Вы только что застрелили угрожавшего моей жизни чужака, причём справились левой рукой, – напомнила ему. – С управлением тоже разберётесь, если согласитесь, конечно.

Я очень надеялась, что Фёдор Кузьмич не станет отказываться. Он был идеальной кандидатурой – честный, уверенный, умеющий организовать людей на общее дело. Для своих партизан он являлся непререкаемым авторитетом, значит, и с моими крестьянами справится.

– А как…? – он поднял правую культю.

Продолжать было не нужно, я и так поняла.

– Есть у меня на примете толковый мальчишка, обучите его грамоте и счёту, дрожками управлять, ну и что там ещё помощник уметь должен? – я улыбнулась. – Ну, пожалуйста, соглашайтесь. Не заставляйте уговаривать вас.

– Согласен, Катерина Павловна, – Кузьмич просиял.

– Тогда я велю отвезти вас в Белково, чтоб вы передохнули с дороги, – судя по запылённой одежде, шёл казак пешком. – А затем приступите к делу.

– Не надо мне отдыхать, – отмахнулся Лях. – Ужо наотдыхался вдосталь, как со службы уволили. Мне б водицы испить, и готов приступать.

– Авдотья, – позвала я, – дай, пожалуйста, Фёдору Кузьмичу воды и перекусить и введи его в курс дела. Он будет нашим управляющим.

Ключница окинула казака оценивающим взглядом. Мне показалось, она осталась довольна. Но размышлять об этом не стала, позже спрошу её мнение.

Сейчас я отыскала взглядом Василису с вцепившейся в её подол малявкой. Бедный ребёнок, сколько она всего перенесла.

Я подошла к ним, опустилась на колени. Машка тут же обхватила меня за шею. Прижалась крепко-крепко. Я обняла её в ответ.

– Маленькая моя, сильно испугалась?

Она кивнула.

– Я тоже. Хорошо, что Фёдор Кузьмич так вовремя появился, правда? – снова кивок. – Представляешь, он потерял правую руку на войне, а левой никогда раньше не стрелял?

Машка подняла голову, посмотрела на меня. Сквозь страх проглядывала толика любопытства. Я продолжила говорить, отвлекая её.

– Говорит, сам не думал, что попадёт. И даже пистолет собирался выбросить. Хорошо, что не выбросил, правда?

– Мама, я тоже хочу научиться стрелять, – тихим и очень серьёзным голосом произнесла малявка.

– Отличная мысль, – не стала я спорить. – Давай, папа вернётся, и мы попросим нас научить.

– Да, я научусь стрелять и буду защищать тебя, – в этот раз она отказывалась отвлекаться от случившегося.

– Хорошо, моя маленькая, хорошо, – я снова прижала её к себе.

Жаль, что я не могу защитить тебя от всех ужасов, что врываются в нашу жизнь.

На следующий день я взяла выходной от стройки и огорода. Решила остаться в Белково и провести день с Машей. Она так и ходила задумчивая, даже не всегда откликалась на своё имя.

Честно признаться, у меня самой подрагивали руки. И ночью снился ненавидящий взгляд безумца. Я до сих пор не до конца верила, что всё обошлось. Кузьмич – мой ангел-хранитель. Если бы не он, страшно подумать, как всё могло закончиться.

Мы позавтракали и вышли на улицу.

– Чем хочешь заняться? – поинтересовалась я.

– Давай посмотрим рыбок, – предложила малявка.

– Рыбок? – я удивилась.

Недалеко от усадьбы располагалось озеро, но оно у берегов всё заросло камышом. Рыбок не посмотришь.

– Да, про которых папа говорил, – настаивала Маша.

И я вдруг вспомнила, действительно Андрей упоминал, что в Белково когда-то разводили карпов. Только прудов тут не наблюдалось. От имения осталась совсем крохотная часть, сложно пропустить систему водоёмов такой площади.

– Хорошо, давай поищем, где эти рыбки могут прятаться, – решила я. Самой стало любопытно.

К нам присоединился Дружок. Его хозяин сегодня уехал в Васильевское вместе с новым управляющим, а собаку оставил дома. Пёс отдыхал в тени, пока на него не наткнулась Машка. Моя малявка не могла позволить бедной собаченьке страдать в одиночестве, как бы та ни хотела.

Маруся тут же забыла о рыбках и принялась играть с Дружком в догонялки-отнималки. За несколько месяцев пёс отъелся, повеселел и с удовольствием носился за палками и шишками.

Мы обошли (а некоторые и обежали) всю территорию, это не заняло много времени. Дом, флигели, огород, где шла работа.

Мы с Андреем пока не решили, что делать с Белково, поэтому Авдотья распорядилась, чтоб тут сажали и сеяли. Лишним точно не будет. Лукею поставили руководить, но она не смогла стоять в стороне. Я наблюдала, как ловко её руки управляются с саженцами, опуская их в лунки и присыпая жирной тёмной землёй.

Бывшая васильевская ключница тоже вернулась в прежнюю форму. Только не улыбалась.

– Доброго дня, госпожа, – завидев нашу компанию, поклонился Антипка.

Охотник слегка дичился. Остальные белковцы, здороваясь, называли меня Катериной Павловной.

– Лукея, – закричала малявка, – а мы рыбок ищем и никак не находим.

– Каких рыбок?

Я улыбнулась, всё-таки не забыла. Моя девочка ничего не забывает.

– Андрей говорил, что в Белково когда-то были пруды и там разводили карпов. Маша хочет посмотреть. Но мы вроде всё уже обошли. Видимо, они находились на проданных участках.

– Туточки они, госпожа, – Антип махнул рукой на грядки.

– Где? – не поняла Маруся, скользя взглядом по ровным рядам саженцев.

– Вон тут и есть, засыпали пруды, – пояснил охотник, – давно ужо. Годков с десять, коли не больше. Как земли не стало, кормиться нечем, так и засыпали, а сверху засадили.

– А как же рыбки? – с обидой за лишённых дома карпов спросила Маша.

– Зажарили и съели, – не стал церемониться Антипка, а затем и вовсе отошёл, начал вскапывать следующую гряду.

– Мам, – позвала Маруся.

Я ожидала, что она расстроится. Всё же бедных карпов постигла незавидная участь. Однако малявка меня удивила.

– Я тоже хочу жареную рыбку.

Мы с Лукеей засмеялись одновременно. Её лицо ненадолго преобразилось. Исчезла вечная хмурость. И я была благодарна Маше за это маленькое чудо.

– Тогда пошли к кухарке, спросим, что у неё есть, – предложила я.

Маруся, даже не заметив, что сотворила своей детской непосредственностью, поскакала на одной ноге прочь от огорода. Туда, где ждал Дружок, которому проход к грядкам был категорически запрещён.

Наверное, у человека есть предел страха. И достигнув его, уже перестаёшь бояться или долго перебирать в памяти случившееся.

И я своего предела достигла. Потому что на следующий день поехала в Васильевское. Без трепета или нервного ожидания, у меня был вполне деловой настрой.

Машка тоже попросилась со мной.

– Надо досажать помидорки, – заявила она, – а то они завянут.

И никакого ужаса в глазах. То, что было, минуло безвозвратно.

Через месяц вернулся Андрей. Он привёз столько подарков, что пришлось нанимать вторую карету.

С ним приехала немолодая женщина, в тёмном платье, с волосами, собранными в строгий пучок, но с добрым лицом. Ещё не понимая, кто это, я прониклась симпатией.

– Катя, это Прасковья Дмитриевна, – представил женщину Лисовский. – Мне рекомендовали её как одну из лучших гувернанток столицы. Если ты одобришь, Прасковья Дмитриевна будет заниматься Марией. Прасковья Дмитриевна, это моя жена Екатерина Павловна.

Андрей и сам стоял перед ней, как ученик, отвечающий заданный урок по этикету «Как правильно представить будущую гувернантку своей супруге».

– Я очень рада, Прасковья Дмитриевна, – сказала истинную правду. Думаю, у нас всё сложится. Главное, чтобы она Марусе понравилась.

Машка чинно подошла к будущей гувернантке, присела неглубоком реверансе, который всегда умилял взрослых. Думаю, малявка знала об этом и беззастенчиво пользовалась.

– Здравствуйте, меня зовут Маша, можно я не буду больше учить французский?

Улыбка, вызванная реверансом, померкла. Прасковья Дмитриевна перевела на меня вопросительный взгляд.

– Мы с Машей прошли через самое пекло войны с французами. У моей дочери есть причины отвергать их язык. Надеюсь, вы не возражаете?

Она не возражала.

Маруся к новой гувернантке прониклась уважением. Та в первый же день выиграла в «Цветы». Прежде малявка у нас была признанным чемпионом. Всё лето они с Прасковьей Дмитриевной бродили по лугу, изучая неизвестные Машке растения, а также их латинские названия.

Этот язык пришёлся малявке по вкусу. В первую очередь потому, что его носители давно исчезли и больше ни на кого не нападают.

Глава 27

Ночью мы с Андреем лежали, прижавшись друг к другу. Я куталась в его тепло, словно в мягкое, уютное одеяло.

– Как же я по тебе соскучилась, – прошептала ему.

– И я ужасно скучал, – ответ заставил прильнуть к нему ещё сильнее. – В следующий раз поедем вместе. Дом скоро построят, надёжный управляющий у нас есть. Можно позволить себе попутешествовать.

Я приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо, озаряемое неярким светом свечи.

– Андрей, следующим летом я тоже не смогу поехать, – с трудом удерживала рвущуюся наружу улыбку.

Сама поняла всего пару дней назад. И с тех пор не переставала улыбаться.

– Почему? – Лисовский глядел встревоженно.

Я не собиралась его мучить, поэтому взяла ладонь и положила себе на живот. А потом наблюдала за калейдоскопом эмоций на его лице.

Непонимание. Настороженность. Догадка. Озарение. И счастье.

– Ты…? У нас…? – кажется, будущий отец позабыл слова.

– Угу, – я кивнула, больше не в силах сдерживать улыбку.

– Катя, – выдохнул он, сгребая меня в охапку. – Катька, какая же ты у меня…

– Красотка? – подсказала я вариант.

– Не то слово! – поддержал Лисовский. И почти сразу выдал: – Ладно, хотел сберечь эту новость, пока не придут бумаги. Но после твоей молчать уже не могу.

Теперь настала моя очередь насторожиться. Не люблю сюрпризы. Пережитое за последние месяцы заставило меня ценить размеренность и предсказуемость. Их явно недооценивают.

– Говори, – выдохнула я.

Андрей глянул по сторонам и хмыкнул.

– Надо бы обстановку поторжественнее…

– Не тяни, – перебила я, замирая.

– Государь пожаловал мне титул за заслуги перед отечеством. Я теперь граф Лисовский, а ты – графиня Лисовская. Ну, как тебе новость?

Я выдохнула. Титул так титул. Это я смогу пережить.

– Отличная новость, всю жизнь мечтала стать графиней.

Я лишь слегка покривила душой. В детстве я мечтала стать принцессой, но и графиня тоже пойдёт.

– Ты обязательно должна родить мальчика, – с умным видом велел мне новоявленный граф, – роду нужен наследник.

– А если будет девочка? – поддразнила его я.

– Не страшно, к титулу прилагаются земли, прокормим и девочку, но потом будем стараться ещё.

– Слушаюсь и повинуюсь, граф Лисовский, ваше слово для меня закон.

– Мне нравится, как это звучит, ну-ка повтори ещё раз, – потребовал он.

– Граф Лисовский…

– Нет, где ты слушаешься и повинуешься, – усмехнулся он.

– Хорошего понемножку, – я тоже не удержалась от смешка.

– Ну вот, а я так надеялся, – Андрей нарочито тяжело вздохнул, а затем вновь принялся меня целовать.

Васильевское достроили в августе. Как раз к годовщине моего попаданства.

То ли беременность на меня влияла, то ли мне хотелось наконец излить душу, и чтобы между нами больше не оставалось тайн, но в один из дней я выложила Лисовскому всю правду.

Мы собирались в гости. Многие из бежавших от войны соседей теперь вернулись в свои усадьбы.

Андрей как раз завязывал галстук перед зеркалом, когда я его ошарашила. Говорить отражению казалось не так страшно, как самому мужу.

Он помолчал с полминуты и вдруг выдал.

– Ну, это многое объясняет.

– Это всё, что ты можешь сказать? – я ожидала несколько иной реакции.

Может, чуть более удивления. Или даже отрицания. Мне самой потребовалось гораздо больше времени, чтобы поверить, что это действительно со мной произошло.

– Кать, – он повернулся ко мне, – я сразу увидел, что ты не похожа ни на одну из знакомых мне женщин. В беззаботинском госпитале шептались, что твои знания медицины иногда обгоняют других лекарей. Ходил слух, что ты обучалась где-нибудь за границей.

– Но ведь женщин не принимают в слушатели медицинских академий, – увы, это была истинная правда.

– А ты прошла под чужим именем и переодевшись в мужское платье, – сообщил Андрей.

Я рассмеялась. Так глупо это звучало.

– Вот видишь, чему готовы поверить люди, чтобы объяснить необъяснимое.

– Значит, ты мне не веришь? – я расстроилась.

Даже ехать расхотелось. В последнее время настроение скакало, словно беговая лошадь.

Я опустилась на софу. С трудом сдержала предательские слёзы. Ну и чего раскисла, дурында? Разумеется, он не поверил. Ты ж и сама удивилась, чего так легко отнёсся.

Лисовский прихромал из своей комнаты. Сел рядом со мной. Взял мою ладонь в свои большие руки, слегка сжал, а затем поднёс к губам.

– Я верю тебе, Катя, хотя мне и нужно время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Всё же не каждый день узнаёшь, что твоя жена явилась из далёкого будущего.

А я вдруг увидела то, что также казалось невероятным. И на что я почти перестала надеяться.

– Андрей, ты ничего не замечаешь?

– Что такое? – удивился он.

– Посмотри на себя.

Лисовский послушно окинул себя взглядом, который стал ещё более недоумённым.

– Как ты сюда пришёл? – подсказала я.

– Как обычно, на ногах… – и тут до него дошло.

Он шёл сам, да, хромая, но не держась за стену и не опираясь на трость.

– А ты говоришь, что чудес не бывает, – я поцеловала его, ужасно гордая своим мужем, который сумел всё преодолеть. И теперь даже ходит самостоятельно. Это настоящее чудо.

– Значит, мы друг друга достойны, – откликнулся он.

В августе мой животик уже стал заметен, но не настолько, чтобы это было неприлично демонстрировать. Поэтому на новоселье мы пригласили всю округу.

Подросшая за год и ставшая ещё очаровательнее, Маша вместе с нами встречала гостей, тренируя свой коронный реверанс и приводя соседей в умиление. Андрей опирался на трость, но держал её так небрежно, словно это лишь модный аксессуар.

Гедеоновы тоже приехали, причём с новостью. У них готовилось своё торжество. Александр Владимирович всё же сумел добиться расположения генерала и получил разрешение на брак с Натальей.

Свадьбу собирались устроить в середине сентября, когда уже не так жарко, но ещё не начались дожди. Счастливая невеста сияла, освещая наш новый дом.

– Как красиво, просто великолепно, а какой вид! – Натали восхищалась едва ли не каждому креслу в доме и дереву в парке.

Я смотрела на неё с радостью, вот уж кто заслуживал понимающего мужа, который не станет препятствовать её увлечению живописью.

– После свадьбы Александр Владимирович повезёт меня в Италию, – будто расслышав мои мысли, похвасталась она по секрету. – Он нашёл там школу живописи, куда принимают женщин. Правда долго учиться не выйдет, весной ему надо возвращаться в Смоленск. Александру Владимировичу предложили место хирурга.

То, как Натали произносила имя своего жениха – восхищённо, уважительно и одновременно нежно – вызывало умиление.

– Вы просто прелестны, Наталья Дмитриевна, и заслуживаете счастья. Уверена, Александр Владимирович вам его даст.

Генерал Гедеонов снова завладел вниманием публики, рассказывая о героической обороне Смоленска и Дорогобужа, о подвигах наших воинов.

– Вот, например, наш дорогой хозяин, как ловко он взял в плен французского генерала под Ляхово. За что и был награждён вторым орденом Святого Георгия. Заметьте – из рук самого государя удостоился получить. Что ж вы, Андрей Викторович, скромничаете, ордена свои не носите? Покажите хоть гостям.

Андрей Викторович, скрипя зубами, отправился в кабинет за наградами.

– Зачем ты пригласила Гедеоновых? – прошипел, проходя мимо меня.

Но я лишь беспечно улыбалась. Это сейчас Лисовский раздражается. Вот съездим на свадьбу в Беззаботы, соберём урожай и настанет долгая скучная зима. Родится малыш и потребует всё моё внимание.

Вот тогда Андрею захочется общества. Тогда он будет готов рассказывать о своих подвигах. И я с нетерпением ждала этого момента. Да и к чему скромничать? Мой муж – герой войны с Наполеоном и его Великой армией, как самоуверенно называли себя французы.

И мне хочется, чтобы все вокруг об этом знали.

Надежда Фёдоровна выглядела тихой и задумчивой на фоне своего шумного супруга. Как всегда, дело оказалось в её сыне.

– Как поживает Николай Дмитриевич? – вежливо поинтересовалась я. – Надеялась видеть его у нас в Васильевском.

Не то чтобы очень сильно надеялась. Но увидев Гедеонову, сразу вспомнила и Николеньку.

– Николенька на службе, – вздохнула Надежда Фёдоровна и, оглянувшись на мужа, окружённого помещиками, призналась: – Дмитрий Яковлевич, как узнал, что дуэль была, и что Андрей Викторович не получил удовлетворения, а Николенька не предложил, обозвал сына трусом. Велел возвращаться на службу и заслужить Георгия от самого государя, а в противном случае Дмитрий Яковлевич за ворот его возьмёт и притащит к Андрею Викторовичу и стрелять тому велит.

Гедеонова едва не плакала, передавая слова мужа.

Я успокоила её, как могла, и пообещала поговорить с супругом, чтобы он не вздумал стрелять в беззащитного Николеньку. Надеюсь, он и правда не станет.

Гедеоновы гостили у нас почти неделю. Мы обсудили с Дмитрием Яковлевичем наше желание дать волю крестьянам, и он обещал передать договоры министру внутренних дел.

Всё оказалось не так сложно. Ещё в начале века император издал «Указ о вольных хлебопашцах», который позволял освобождать людей целыми селениями.

Поначалу Лисовский противился. Пришлось рассказать ему, что через пятьдесят лет все крестьяне станут свободными. А герой войны должен подавать пример другим. К тому же с каждым мы заключим договор о выкупе земли, то есть не просто раздадим большую часть имущества.

Сначала я уговаривала мужа, затем самих крестьян. Многие поначалу противились, боясь, что я просто выгоню их из домов. Я убеждала, объясняла, а потом решила: если кто-то желает остаться крепостным – имеет на это право.

Процесс оказался долгим и трудным. К зиме им полностью занялся Лисовский и стряпчий из Смоленска.

Василиса заартачилась освобождению. Демид, который показался мне приятным парнем и неплохим плотником, сделал нашей горничной предложение. Сначала попросил у меня разрешения построить дом для будущей семьи. Затем, узнав, что все получат волю, передумал строить дом и решил перебраться в Смоленск. Мол, там плотники всегда нужны, работу найдёт, и будут жить с Василисой припеваючи. И главное, сами по себе.

Но она не хотела покидать своих барышень. А мне призналась, что боится ехать в никуда, без особых сбережений и уверенности, что всё там сложится.

Вася привыкла полагаться на меня, вот и сейчас пришла за советом. Решать самостоятельно ей тоже было страшно.

– Ты хочешь ехать? – прямо спросила я.

Василиса замотала головой. На том и порешили. Демид сначала отправится один, найдёт работу, устроится, а через год вернётся за Васей. Она нуждалась в этой отсрочке, я видела. Полюбив Демида, она думала, что преодолела свой страх, пока жених не начал торопить.

Ничего, эта пауза пойдёт на пользу им обоим и послужит проверкой. Если чувства крепки, то никуда наши голубки не денутся. Через год сыграем свадьбу. А если нет – значит, не судьба. И ничего с этим не поделаешь.

Зато Лукея удивила. Она сразу согласилась на вольную и попросила за Потьку. Оказалось, они с Кузьмичом планируют обвенчаться и усыновить мальчишку.

А я даже и не заметила, что между ними что-то происходит. То новоселье, то поездка на свадьбу, то подготовка к рождению малыша.

Война осталась позади. Жизнь шла своим чередом. Люди влюблялись, расставались и женились, жили, кто долго, кто счастливо, а кто и то, и другое сразу.

Эпилог

Маша стояла у зеркала и примеряла фату. Малявке не нравилось, как она сидит. То волны не ложатся как надо. То западает в складки платья.

В общем, невеста ужасно нервничала.

Три младших сестры изо всех сил помогали и, разумеется, делали только хуже. Маруся ворчала на них, впрочем, без особого раздражения. Сестёр она любила.

Я смотрела на своих девочек и чувствовала привычную нежность. Тринадцать лет минуло незаметно. Вот и Маша у нас – уже невеста.

Мечта Андрея о наследнике графского рода так и не осуществилась. По крайней мере, пока. Авдотья на днях поделилась, что ей приснился вещий сон, в котором я была беременна мальчиком.

Что ж, посмотрим, насколько сбываются эти вещие сны.

Главное, что Лисовский обожал наших девчонок. Ввиду отсутствия сына, учил их скакать верхом, стрелять из пистолетов и ружей. И неожиданному хуку правой на всякий случай.

Мне часто приходилось напоминать, что они приличные барышни, а не сорванцы. Или грозить, что, если не одумаются, никто не возьмёт ни одну из них замуж.

Маша первой опровергла мои угрозы. За ней начал ухаживать граф Орлов, который увидел её на нашем первом балу в Петербурге и влюбился без памяти.

Я была уверена, что своенравная Маруся даст графу от ворот поворот. Ведь ему было уже тридцать лет – глубокий старик, по мнению моих младших девочек.

Однако Маша всех поразила, по-настоящему полюбив своего Дмитрия Ивановича. И за одну зиму превратилась из непослушного сорванца в степенную, идеально воспитанную барышню.

Жаль, что на сестёр её преображение никак не подействовало. Правда, пример старшей всё же давал мне надежду.

– Барышни, пора одеваться, а то в храм опоздаете, – в комнату вошла взволнованная Василиса.

Она тоже повзрослела, посерьёзнела, но так и не вышла замуж, осталась жить с нами. Демида в усадьбе ждали ровно год. Потом ещё один месяц и ещё один. Пока сама Вася не сказала, что хватит. Жених не вернётся, и она освобождает его от данного слова.

Я пошла за ней, думая утешить, но Василиса не плакала.

– Хорошо, что так всё обернулось, – призналась она мне смущённо. – Не вышло б из меня хорошей жены. Как представлю, что мужняя ночь приходит, так дрожь берёт.

Я обняла её, гладя по волосам. Тот француз не успел убить Василису, но уничтожил в ней нечто не менее ценное.

– Тебя никто не заставит. Ты сама вольна решать, – уверила её я.

И Вася решила остаться с нами.

В церковь мы опоздали. Потому что невеста в последний момент решила поменять фату. Я попросила Василису взять с собой все четыре. Наша Марья Андревна за время пути может ещё не раз передумать.

В карете я повернулась к окошку, любуясь улицами Петербурга. Обожаю столицу в это время года. Июльские дожди уже позади, октябрьские – ещё не начались. Потому и свадьбу назначили на начало сентября. Маша тоже любит «золотую осень».

Сегодня погода нам благоволила. Солнце припекало почти по-летнему. Лёгкий ветерок освежал, не давая вспотеть.

Идеальный день для свадьбы.

Соборная площадь, как и всегда, была полна людей. Однако мне казалось, что все они пришли, чтобы приветствовать мою старшую дочь.

Прежде чем покинуть карету, Маруся на несколько секунд сжала мою ладонь.

– Мамочка, я тебя очень люблю. Спасибо за всё! – и пошла навстречу своей новой жизни.

Неужели моя старшенькая выходит замуж? Я почувствовала, как на глазах выступают слёзы. От счастья, конечно же, но и расставаться с моей неугомонной Машкой ужасно тяжело.

Внутри пахло свечами и «кёльнской водой». Несмотря на то, что свадьбу назначили рано, когда большая часть столичной знати ещё не вернулась из своих летних резиденций, внутри собора было не протолкнуться.

Граф Орлов подавал большие надежды, ему прочили блестящую карьеру на государственной службе. Многие желали выказать своё почтение будущему министру или послу.

А я просто радовалась за свою девочку, которая любила и была любима. Наша Маруся заслужила своё счастье.

Венчальный обряд был прекрасен. Уверенный голос священника лился речитативом, заполняя собой всё пространство, уносясь вверх и замирая под сводами. Жених и невеста держали в пальцах длинные восковые свечи. Над их головами реяли свадебные венцы.

Я подняла затуманенный взгляд. С икон на меня смотрели лики святых. Они словно бы посветлели и больше не хмурились. А под куполом храма кружились и танцевали солнечные лучи, преломляясь на тысячи ярких «зайчиков». Казалось, это лепестки цветущих яблонь срываются вниз и осыпают собравшихся тут людей.

Спасибо, Господи, за мою новую жизнь. Здесь я нашла своё счастье, свою любовь, своих детей. Своё истинное место.

Здесь я могу помогать людям. Строить школы для крестьянских детей и больницы для всех нуждающихся. И всегда рядом со мной мой муж, моя опора и поддержка. Тот, в кого я верила, любила и не сдавалась. Тот, кто теперь понимает меня без лишних слов.

Я почувствовала, как Андрей сжал мою руку, и повернулась к нему. «Я люблю тебя», – прошептал он беззвучно. Слёзы всё-таки потекли по щекам, я улыбнулась и прошептала в ответ: «Я тоже тебя люблю».