"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-25

Глава 1

– Помрёт она. Точно тебе говорю.

– Не каркай, Спиридоновна.

– Каркай, не каркай, пустое всё… Ты глянь, как личико ейное распанахали. А така хорошенька барышня была.

– Выкарабкается. Она сильная.

– А коли нет? Говорю тебе, Лукея, уходить надо!

– Воды лучше чистой принеси. И потише там. А ну как вернутся.

Голоса жужжали, то поднимаясь в верхний регистр, то опускаясь до басов. Басила та, кого называли Лукеей. Писклявая Спиридоновна вызывала головную боль. Но едва она замолкла, я поняла, что дело не в ней.

Моя голова пылала болью. Особенно левая сторона лица, от носа до уха. Я никогда не испытывала ничего подобного. Даже когда наступила на гвоздь в детстве.

Вдохнула, и лицо обожгло новой порцией боли. Я захныкала, обиженная такой несправедливостью.

– Тише-тише, барышня, – раздался голос Лукеи совсем рядом. – Сейчас Грипка водицы свежей принесёт. Сразу полегчает.

Кто такая Грипка и почему полегчает от водицы, я не поняла. Это был бессмысленный набор слов. Вообще всё происходящее не имело смысла, а значит, я сплю. Только во сне могут происходить лишённые логики события.

И я бы спала дальше, если б не эта боль. Она впилась в лицо хищным зверем. Грызла. Рвала. Терзала.

– Ну где тебя носит, Спиридоновна?! Худо ей, не видишь? – в голосе Лукеи слышалась паника.

– Бегу ужо, – Спиридоновна запыхалась, словно и правда бежала.

Затем раздался звук воды, разбивающейся о землю. И моего горящего лица коснулась блаженная прохлада. Я протяжно выдохнула, чувствуя, как угасает пламя и уходит боль.

– Помирает она, – всхлипнула Спиридоновна.

– Да помолчи ты! – прикрикнула на неё Лукея.

И тут я открыла глаза.

В помещении, где я находилась, царил полумрак. Пахло животными и соломой. Свет поступал из распахнутой настежь двери, а ещё оттуда тянуло дымом костра.

– Это тоже сон? – поинтересовалась вслух.

– Очнулась! – воскликнула Лукея. – Жива наша барышня!

– Счастье-то какое! – Спиридоновна всхлипнула.

Обе женщины склонились надо мной. Я сразу поняла, кто из них кто.

– Ты, – указала на дородную женщину лет пятидесяти, чьи тёмные кудри с проседью были коротко и неровно острижены, словно ребёнок баловался с ножницами, – Лукея.

Я вспомнила её низкий, грудной голос.

– А ты, – эта женщина была старше, а ещё меньше и изящнее, круглолицая, с острым носиком и тёплыми глазами. Из-под платка выбивались тонкие пепельные пряди и падали на лицо. – Ты – Спиридовна.

Женщины переглянулись.

– Перепутали вы, барышня, – стриженая покачала головой, отчего её кудри заколыхались, и стало ещё более заметно, что они откромсаны. – Это я Агриппина Спиридоновна, то есть Грипка. А она – Лукея, но Лушей её никто не кличет. Лушка у нас другая. То есть была… Нету больше Лушки…

Спиридоновна разрыдалась. Махнула рукой и отошла в угол.

Рядом со мной осталась Лукея.

– Ничего, барышня, после такого немудрено путаться. Главное, что живы остались. А память – дело наживное. Вернётся память. И личико заживёт, – она вздохнула и бросила в угол, где всхлипывала Спиридоновна, скорбный взгляд.

Снаружи донёсся вопль, полный отчаяния и боли. Я приподнялась на локтях. Да что за сон такой? Нельзя сменить на что-нибудь повеселее?

– Лягте, барышня, не след вам ещё вставать, – Лукея аккуратным, но твёрдым движением уложила меня обратно. – Давайте-ка повязку вам сменим. Коли рану в чистоте держать, так и заживёт быстрей.

Её голос действовал успокаивающе. А ещё тёплый взгляд и мягкие руки. Я даже не сразу поняла, о какой повязке идёт речь. Боль, ещё недавно сжигавшая моё лицо, исчезла без следа.

Впрочем, во сне такое случается.

Лукея осторожно приподняла тряпицу, прикрывавшую левую сторону моего лица, и, вскрикнув, уронила обратно.

– Что?! Опять? Идут?! – Спиридоновна бодро вскочила и бросилась к выходу.

Правым глазом я смотрела, как она застыла в проёме, ухватившись за боковины расставленными руками. Мой левый глаз прикрыла упавшая тряпица. Теперь она мешала, и я убрала её. А затем села, осознав, что всё это время лежала на кучке соломы.

Лукея попятилась, глядя на меня расширенными от испуга глазами.

– Нету никого, – сообщила Спиридоновна, поворачиваясь. – Чего кричала-то?

Когда её взгляд остановился на мне, женщина пошатнулась, опершись плечом о косяк. Рот открылся буквой «О». Брови поднялись так высоко, что, казалось, ещё чуть-чуть и коснутся волос.

– Батюшки святы, – Спиридоновна широко перекрестилась, не отрывая взгляда от моего лица.

Мне надоели эти непонятные гляделки. Я поднялась на ноги, чувствуя себя странно и непривычно. Такое ощущение, что стала выше ростом. А ещё, я коснулась волос – густых, длинных, заплетённых в косу и тоже не моих. Да и одежда…

Я сделала шаг и запуталась в длинной многослойной юбке. Никогда такие не носила. К тому же подол и рукава были густо заляпаны кровью. Я опустила взгляд – верх платья тоже перепачкан. Сейчас я ощутила насыщенный железистый запах.

Очень странный сон.

И эти женщины, которые смотрели на меня как на привидение и отступали, стоило мне сделать шаг вперёд.

Я решила, что с меня хватит их общества и направилась к выходу. Глядишь, там новый сон начнётся, получше этого.

Выбившиеся из косы волосы защекотали лицо. Я смахнула их и почувствовала на коже нечто чужеродное. Болезненно реагирующее на прикосновения. То, чего не должно там быть.

У двери, на границе света и тени, стояло ведро. Я направилась к нему и угадала – оно было доверху наполнено водой.

Собрав волосы, чтобы не лезли в глаза, я склонилась и тоже чуть не отпрыгнула. Из отражения на меня смотрела незнакомка с огромным багровым рубцом, пересекавшим лицо от переносицы до левого уха.

– Что это такое? – вырвалось у меня испуганное.

Сон из просто неприятного перешёл в разряд кошмаров.

Это было не моё отражение. Уж себя бы я узнала. Почти тридцать лет каждое утро в зеркало смотрю. Глаза у меня голубые, слегка прищуренные из-за близорукости. Лицо округлое, нос картошкой. Волосы по совету коллеги я постригла и покрасилась в блондинку. Не скажу, что стала супермоделью, но без очков была вполне ничего.

И я не понимала, куда делось моё лицо. Привычное, родное и потому любимое.

Эта девушка из отражения была моложе и привлекательнее. По крайней мере, с правой стороны. Глаза зелёно-карие, с красивым разрезом. Изящный профиль. Волосы длинные и густые, с рыжеватым отливом.

Правда, этот ужасный шрам всё портил.

Но больше всего мне не нравилось, что, когда я касалась пальцами рубца, девушка в отражении в точности повторяла мой жест. И чем больше я его трогала, тем сильнее он зудел.

– Что происходит? – я повернулась к женщинам.

– Хранцузы эти проклятущие постреляли всех да порубали… – всхлипнула Спиридоновна и снова разрыдалась.

Хранцузы – это французы? Мой кошмар превращался в горячечный бред.

Лукея покачала головой и спросила:

– Вы совсем ничего не помните?

– Не помню, – я не стала спорить.

В детстве у нас была такая присказка: не знал, не знал, да и забыл. Вот примерно так я себя сейчас ощущала.

– Войско-то главное мимо прошло. К Москве торопятся. Но мародёров в округе полно рыскает. Папенька ваш пистоли при себе держал, чтоб, значит, спугнуть, коли сунутся к нам.

– Папенька? – перебила я. То, как Лукея произнесла это слово, мне не понравилось.

– Нету у вас папеньки боле, – выкрикнула из угла Спиридоновна. – Порубили его хранцузы окаянные.

Я перевела взгляд обратно на Лукею. Она смотрела с сочувствием.

– Они перед рассветом пришли. Почти два десятка, – вздохнула она. – С пистолями, ружьями и саблями. Нас-то поболе было, но спали ещё. Врасплох застали, ироды. Часовые крик поднять лишь и успели. Мужики повыскакивали, кто с топором, кто с вилами. А хранцузы по ним как давай с ружей палить… Почти все и полегли. Потом саблями добивать стали. Никого не жалели, ни баб, ни детей малых...

Звучало просто чудовищно. Хорошо, что всё это не по-настоящему. Хотя для сна тоже было слишком жестоко, прежде мне такие не снились.

– Как погиб мой отец? – кажется, я начинала принимать правила игры.

В мыслях возник непрошенный образ – высокий мужчина со строгим лицом и тёплым взглядом карих глаз. Мой настоящий отец тоже погиб. И этот вопрос словно бы вернул меня в те дни, когда мама бесконечно плакала, а я не понимала, как может быть, что папа не вернётся. Ведь он всегда возвращался домой.

– В кабинете своём, – ответила Лукея. – Так за столом и сидел. Только с одного пистоля стрельнуть и успел папенька ваш. Хранцуза застрелил, а другой его самого…

– Что было потом?

– Так вы, Катерина Пална, на шум прибежали. Как папеньку увидали, бросились к нему. А хранцузы по кабинету шастали, ценности искали. Ну и… – она сделала паузу, но затем всё же продолжила: – Ну и порубили они вас.

Чем больше рассказывала Лукея, тем более личной для меня становилась эта история.

Может, потому, что она говорила обо мне. Той мне, которой я была и не была одновременно. Впрочем, для сна это вполне нормально.

Только одно меня смутило. Я потрогала шрам на щеке.

– Когда, вы говорите, произошло нападение?

– Дык сегодня и произошло, – Спиридоновна перестала рыдать в углу и присоединилась к нам. Я решила, что она не может долго находиться в одиночестве. Компания ей жизненно необходима. – Ровнёхонько перед рассветом ироды явилися.

Я глянула на дверной проём. Солнце стояло высоко. Сейчас примерно середина дня. Я снова потрогала рубец и перевела взгляд на женщин.

– То есть меня ранили сегодня утром? Несколько часов назад? И рана почти зажила за это время?

Звучало ещё невероятнее, чем напавшие на рассвете «хранцузы» и застреленный из «пистоля» папенька.

Судя по вытянувшимся лицам, обе дамы думали точно так же.

– Когда мы вас сюда притащили, – поведала Спиридоновна, – на вас и личика-то не было. В кровище всё и зубы торчат…

– Грипка! – одёрнула её Лукея.

– Что Грипка? – огрызнулась на неё Спиридоновна и продолжила для меня: – Ей-богу, барышня, правду говорю. Я испужалась страх как. Думала, помрёте, как ваш батюшка…

Её лицо сморщилось. Раздался всхлип. И эмоциональная Агриппина Спиридоновна снова отошла в угол, чтобы поплакать.

А я поймала взгляд Лукеи.

– Не знаю, как так может статься, Катерина Паловна, – она пожала плечами. – Перетащили мы вас сюда едва живую. И лица у вас не было – рана одна. Грипка не лгёт, зубы видать было. Вы всё стонали, стонали, а потом раз – и будто не было ничего. Только это вот…

Она провела по своей щеке, изображая мой шрам.

Я устала стоять без движения, что для сна было странно. А ещё запёкшаяся кровь неприятно стягивала кожу. Вспомнив о ведре с водой, я попыталась вымыть руки.

Кровь отходила с трудом. Кожа чуть посветлела, но не более. Зато вода обрела розовый оттенок.

– Зачем вы вытащили меня из дома? – спросила у Лукеи, думая, что там наверняка нашёлся бы кусочек мыла. – Разве внутри не удобнее оказывать помощь?

– Так это… – теперь уже всхлипнула Лукея. – Сожгли дом-то.

– Всю усадьбу нашу сожгли, – донеслось из угла. – Всё наше Васильевское…

Глава 2

Я бросилась к проёму. Выглянула наружу и застыла, не решаясь двинуться дальше. Ибо то, что передо мной предстало, я не могла даже назвать человеческим словом.

Сейчас действительно была примерно середина дня. По ярко-голубому небу проплывали белые ватные облака. Светило солнце, лаская лучами сочную зелёную траву, на которой в неестественных позах лежали люди – мужчины, женщины, дети.

Возле кого-то рыдала жена или мать, другим перевязывали раны. Босоногий мальчишка с встопорщенными вихрами и перемазанным сажей лицом грыз краюху хлеба, отщипывая кусочки для такой же лохматой собачонки.

Усадьба пропахла дымом. Большинство зданий превратились в чёрные остовы, из которых торчали обгоревшие печные трубы. Уцелел лишь пустой хлев, откуда я вышла, и пара деревянных домиков.

Я почувствовала, как закружилась голова. От запаха дыма и крови, от вида людских страданий.

Мне не нравится этот сон. Он слишком жесток. Хочу проснуться. Я хочу проснуться!

Ущипнула себя за руку, затем ещё раз – сильнее. Зажмурилась и сосчитала до десяти, прежде чем снова открыть глаза.

Всё осталось прежним. Тёплый солнечный день, кровь и плач по погибшим.

Я услышала, как сзади подошли Лукея со Спиридоновной.

– Это не сон? – спросила я, не оборачиваясь.

– Явь это, Катерина Паловна, явь, но такая, что лучше б сон, – голос Лукеи пропитался скорбью.

– Барышня! Живая! Барышня наша жива!

Кто-то заметил меня и сообщил остальным. На меня показывали пальцем. Ахали, смотрели и улыбались. А ещё шли, оставляя своих умерших, помогая раненым. Шли ко мне. В голосах звучала радость. На лицах появилась надежда.

– Чудо это! Божий промысел! – мой шрам тоже не остался без внимания.

Меня пугали эти люди. То, как они смотрели. Словно у меня были ответы на все вопросы. Словно я сейчас скажу, что делать. Как им быть.

Их было четырнадцать. Тех, кто мог держаться на ногах. Многие легко ранены. Две женщины прижимали к груди младенцев. Ещё шестеро детей примерно от пяти до пятнадцати лет стояли между взрослых. И только двое держались за одежду матерей. Остальные выглядели потерянными и одинокими среди людей.

Большинство было в ночных рубахах, испачканных кровью, землёй и сажей. Волосы растрёпаны или, как у Спиридоновны, откромсаны. Теперь я знала, что произошло. Не могла лишь понять – почему?

У кого может подняться рука на пожилую женщину? Старика? Ребёнка? Кем нужно быть, чтобы прийти в сумерках, разграбить и сжечь усадьбу, оставив горстку выживших на произвол судьбы?

– Какой сейчас год? – спросила я охрипшим голосом.

– Тысяча осьмсот двенадцатый от рождества Христова, – сообщила Спиридоновна, вставшая за моим правым плечом.

Что?

Тысяча восемьсот двенадцатый год и напавшие на усадьбу французы? В голове сразу возникла единственная ассоциация, связанная одновременно с двумя этими фактами.

– Где мы находимся? – уточнила я, чтобы убедиться, что угадала верно.

– На Смоленщине, – подтвердила Лукея, стоявшая слева. – До Москвы четыреста вёрст. Три дня пути. Вот они и идут, ироды.

Летом тысяча восемьсот двенадцатого года к Москве двигалась армия Наполеона. Французские солдаты мародёрствовали в деревнях и усадьбах, проявляя нечеловеческую жестокость.

Это я помнила из уроков истории.

Однако было очень сложно поверить в то, что я оказалась в прошлом. Пусть и во сне. Но очень необычном сне – детальном, хорошо продуманном, слишком реалистичном.

Мои ступни чувствовали мелкие камешки. Ноздри различали запах дыма. Кожу стягивала засохшая кровь, так и не отмывшаяся до конца.

Я опять ущипнула себя за руку. В том же месте, которое ещё болело после первого щипка. И снова ничего не изменилось.

Неужели я не сплю? Неужели я действительно оказалась в прошлом? Вокруг меня творится история, которая стала моей реальностью.

Голова опять закружилась. Я почувствовала, как Спиридоновна справа подхватила меня под руку. Слева плечо подставила Лукея.

Люди направлялись ко мне. Подойдя, они образовали полукруг. Все взгляды обращены на меня. В них плещется боль, страх и надежда. Надежда, что я исправлю то, что сотворили французские солдаты. Что верну их близких, исправлю искорёженные жизни, залечу раны и сотворю иные чудеса.

Я не могла сказать им, что произошла ошибка. Что я не их барышня, чудом оставшаяся в живых. Что я попала сюда из далёкого будущего и всё ещё не до конца уверена, что это не сон.

Вокруг меня стояли живые люди. Испытывали боль и страх. Надеялись на меня. У меня просто не осталось иного выбора. Мне пришлось стать Екатериной Павловной (или как там теперь меня зовут?) и сказать…

Я должна была что-то сказать. Они все этого ждали. Сказать им, что теперь делать.

У меня не было опыта выживания в сожжённой французами усадьбе, но логика подсказывала, что здесь могут появиться и другие мародёры. А значит, оставаться небезопасно. Нам нужно уйти подальше от дороги на Москву, по которой движется наполеоновская армия, и найти убежище.

И пока я решу, куда нам отправиться, нужно занять людей полезным делом. Чтобы они думали не о том, чего лишились в прошлом, а о том, что ждёт их в будущем.

– Здесь, – горло сжалось от волнения. Мне пришлось откашляться, прежде чем продолжить. – Здесь оставаться опасно. Нам нужно уходить. Но сначала мы должны собраться и оценить свои возможности. Я прошу детей проверить всё, куда не добрались мародёры и огонь.

Я решила, что детям, особенно тем, кто остался без родителей, будет полезно отвлечься от своих потерь и заняться важным делом.

– Собирайте всё, что найдёте, и несите сюда. Продукты, одежду, инструменты – всё-всё, что может быть хоть немного полезным. Понятно?

Дети вразнобой закивали.

– Тогда бегите. Пункт сбора будет здесь! – последнее я выкрикивала уже им вслед.

– Теперь раненые… Кто знает, как оказывать помощь? Поднимите руки.

Одна рука взметнулась вверх. Вперёд вышла худая высокая женщина с узким лицом и светлыми волосами.

– Я травница. Могу остановить кровь и зашить рану.

– Очень хорошо, – обрадовалась я, что у нас есть тот, кто не растеряется при виде крови. – Как вас зовут?

– Верея, – женщина, а следом и остальные смотрели удивлённо, начали перешёптываться.

– После ранения я ничего не помню, – пояснила сразу, чтобы вопросов больше не было. – Поэтому вам придётся заново называть мне свои имена и подсказывать то, что я забыла. Верея, возьмите двух или трёх помощников и соберите раненых в одном месте. Нам нужно оценить их состояние, чтобы знать, с какой скоростью мы сможем передвигаться.

– Как прикажете, Катерина Паловна, – Верея склонила голову. Коснулась рукой двух женщин и увела за собой.

Я окинула взглядом оставшихся. Их взгляды переменились, из угрюмых стали сосредоточенными. Давая каждому простое задание, я словно бы возвращала им смысл жизни. Людям необходимо занятие, чтобы отвлечься от боли и страха. Нужно что-то понятное, доступное, то, что принесёт пользу.

– Как вас зовут? – я обратилась к женщинам с младенцами.

– Я – Марфа, – ответила молодка лет двадцати с растрепавшейся пшеничной косой. – А она – Василиса.

Вторая молчала. На вид она была совсем юной, лет восемнадцати, не больше. Голубые глаза, курносый носик и волосы совсем светлые, выгоревшие на солнце до золотого блеска.

– Марфа и Василиса, вы – матери, поэтому возьмите на себя заботу о малышах. Я пока не знаю, где мы укроемся, но в любом случае придётся идти. Вы должны приглядывать за детьми, чтобы никто не потерялся. И ещё пройдитесь опытным взглядом по усадьбе. Может, найдёте то, что пригодится младенцам. Вы должны знать, что нужно вашим детям.

– Как прикажете, Катерина Паловна, – поклонилась Марфа. – Токмо Васька не мать. Энто братик ейный. А мамку ихнюю с папкой и старшими братья´ми хранцузы порубали.

Кто-то невидимый сдавил когтистой рукой моё горло. Сдавил так сильно, что я не могла дышать.

Ненавижу этот сон. Ненавижу тех, кто сотворил всё это. Ненавижу!

Воздух не проходил в лёгкие. Я начала задыхаться. Кажется, у меня случился приступ паники. Вот только я не могла вспомнить, что нужно делать.

От недостатка кислорода закружилась голова, я пошатнулась и шагнула назад. С двух сторон меня подхватили.

– Барышня, миленькая, что случилось?

– Не видишь, худо ей. Слаба ещё! Сама ж едва с того свету выбралась.

– Дыши, дыши, Катерина Пална, нам без тебя не жить!

Я почувствовала, как меня гладят по спине. Сначала аккуратно, затем сильнее, растирая её. Наклоняют вперёд, заставляют разогнуться и снова сгибают.

Когда лёгкие заработали, и я наконец смогла набрать полную грудь воздуха, это показалось мне истинным счастьем. Самое главное, что я жива. И эти люди живы. Вместе мы выкарабкаемся.

– Передохнуть бы вам, барышня, – наткнулась на обеспокоенный взгляд Лукеи. И улыбнулась.

– Всё прошло, спасибо за помощь. Мне уже лучше.

– Это не ей спасибо, – поправила Спиридоновна, – это вон, Васька вас раскачала. Она за матушкой вашей ухаживала, когда бедняжка слегла. Доктору далече кататься было, он Ваську нашу и учил, как приступы останавливать.

– Спасибо, Василиса, – я всё ещё дышала глубоко и жадно, радуясь и наслаждаясь этой возможностью.

Всё-таки как мало человеку нужно для счастья.

Вася коротко поклонилась, не поднимая на меня взгляда, и забрала ребёнка, которого сунула в руки другой женщины, чтобы спасти меня от удушья.

К этой Василисе стоит приглядеться. Уверена, она тоже может заниматься ранами и болезнями. По крайней мере, окажет первую помощь, не растерявшись в трудной ситуации. Но сейчас помощь была нужна ей самой. И девушка искала утешение в выжившем братике, прижимая его к себе и словно бы прячась за ним от реальности.

Так что Василису пока трогать не будем. Пусть придёт в себя.

К тому же рядом стояли ещё женщины. Двоих я отправила собирать одежду и любые ткани. Нам всё пригодится. Остальные должны искать еду, вернуть разбежавшихся кур и другой уцелевший скот.

С ранеными с младенцами нас получалось больше двадцати. Я надеялась, что будет ещё больше. Ведь кто-то мог убежать в лес, и вернётся позже.

– А нам что делать, барышня? Нам-то вы задания не дали, – удивилась Лукея, когда мы остались втроём.

– Мы будем делать самое трудное, – ответила я, собираясь с духом.

– Что? – спросила Спиридоновна.

– Мы должны собрать тела умерших и устроить им погребение, – вздохнула я.

– Да разве ж мы управимся вдвоём-то? Копать до завтра придётся, – Спиридоновна хоть и ворчала, но взглядом уже проходилась по телам, словно бы подсчитывая и оценивая фронт работ.

– Нас трое, и мы не будем копать, – успокоила её. – Мы устроим огненное погребение.

– Не по-христиански это, – Лукея тоже высказала свои сомнения. – Надо бы могилку и чтоб крест стоял…

– У нас сейчас нет ресурсов, чтобы устроить погибшим достойные похороны. Поэтому мы позаботимся о том, чтобы до них не добрались звери и следующие банды мародёров. А потом, когда станет спокойнее, вернёмся и похороним прах по всем правилам. Согласны?

Они согласились, потому что логика была за мной. Однако, подойдя к первому умершему, я почувствовала, как у меня дрожат руки. Стараясь не смотреть на лицо молодого парня с забавными ушами, похожими на лопухи, я коснулась пальцами шеи, надеясь нащупать пульс.

Жизнь уже давно покинула этого юношу. Кожа была холодна. Однако я проверила ещё и запястье. Было слишком тяжело признать действительность. Я не лукавила – нам троим досталась самая трудная работа.

Чтобы отвлечь помощниц, я приобняла их и велела:

– Пока работаем, вы должны придумать, куда мы пойдём. Такое место, чтобы не слишком далеко отсюда, при этом тихое, подальше от жилья и дорог. Я ничего не помню, поэтому вся надежда на вас.

Женщины задумались.

Мы переносили тела в хлев, в котором я очнулась. Раскидали по полу солому и укладывали, стараясь, чтобы нашим мёртвым было удобно лежать. Может, это и глупо, но обходиться с ними иначе я не могла. И мои помощницы тоже.

Дело шло медленно. Спешить не получалось. Сначала к нам присоединились раненые и травница. Затем дети. А потом и все остальные.

Над усадьбой воцарилась тишина. Мы работали молча. Слышался только шелест травы, скрип песка и сбившееся дыхание.

Закончили уже на закате. Женщины укладывали последние вещи и завязывали узлы. От хлева все старались держаться в стороне. Мёртвые теперь были не с нами. Они покинули нас и отправились на ту сторону. А мы всё ещё живы и будем бороться за своё будущее.

Дедушка, имя которого я не запомнила, раскладывал солому вокруг строения.

Когда на усадьбу опустились сумерки, наш скорбный караван тронулся в путь. Я оглянулась. Старичок поджёг солому. Огонь быстро перебрался на крышу и охватил весь хлев.

Глава 3

Шли медленно.

Большинство сгибалось под тяжестью вещей. Несмотря на мои попытки организовать процесс, собирались впопыхах. Похватали больше, чем пригодится. Но как бросить наживаемое долгие годы? Особенно если оно уцелело от мародёров и огня.

Один мальчишка нёс на голове большой медный таз, в который мог бы забраться целиком. Когда голова уставала, ребёнок спускал таз на плечи, горбился и изображал черепаху.

На единственную телегу уложили тяжелораненых. Остальные шли пешком, по очереди впрягаясь в оглобли или толкая сзади.

Я убедилась, что наш караван движется правильным курсом. Назначила замыкающего, велев подать сигнал, если кто-то отстанет. И вернулась в голову процессии, чтобы выяснить планы своих помощниц.

– Куда мы идём? – поинтересовалась, догнав Спиридоновну и Лукею, шедших впереди.

– Пока к старой мельнице, там сарай есть. Большой. Места всем хватит, – охотно откликнулась Агриппина.

– Далеко он?

– Коли быстро – полчаса, а как мы… – Лукея обернулась. – Ну с час точно идти будем.

Я посмотрела на небо. Сумерки быстро спускались. В темноте идти опасно, можно кого-то потерять. И огонь зажигать нельзя – нас могут увидеть.

Значит, нужно поторопиться.

– Спиридоновна, – я решила, что более эмоциональная и шумная Агриппина лучше справится с заданием, – пройдитесь вдоль наших, скажите, чтоб прибавили шагу. Мы должны дойти к мельнице до того, как совсем стемнеет. По крайней мере, постараться дойти.

– Дело говорите, барышня, – согласилась Спиридоновна и отправилась подгонять народ.

Мы с Лукеей остались вдвоём.

– Там надёжное место? У мельницы, – спросила её.

К обеим женщинам я испытывала доверие.

Когда-то давно я смотрела документальный фильм о птицах. Там говорилось, что, вылупившись из гнезда, птенец считает родителями тех, кого увидит первыми. Если дикую птицу вырастят люди, она проникнется к ним доверием и будет считать за родных.

Кажется, то же произошло и со мной. Первыми, кого я увидела в этом похожем на реальность сне, были Агриппина и Лукея. Возможно, именно потому они были мне ближе остальных. Потому я доверялась их суждениям.

– Сложно сказать, – Лукея пожала плечами. Однако в густеющих сумерках я, скорее, уловила это по интонации, чем увидела движение. – Батюшка ваш о прошлом годе велел новую построить. Поближе к усадьбе. Раньше-то на старую ещё с деревень наезжали. И наших, и соседских. Так ещё дед ваш Алексей Палыч, царствие ему небесное, распорядился. А как Лисовские земли свои продали, так и простаивала мельница. Вот батюшка ваш и решил, что незачем кататься на озеро, можно поближе мельницу устроить.

– Почему усадьба называется Васильевское? – мне хотелось немного отвлечься от ситуации.

Наезженная дорога превратилась в широкую тропу. По обеим сторонам густо росли деревья. Не скажу, что это был лес, но ночь здесь казалась гораздо ближе.

– Её прапрадед ваш построил, Василий Палыч. Больно себя он любил, бабка моя сказывала, – в голосе Лукеи послышалась усмешка. – Всё живописцев из столицы выписывал, чтоб, значит, портреты его рисовали. Целый коридор портретами теми завешан был. А меж ими – зеркала, чтоб на себя смотреть и сравнивать.

Я тоже усмехнулась и на краткую долю мгновения даже забыла о том, где мы и что происходит. Поэтому продолжила разговор.

– Это правда?

– Да кто ж то знает, – Лукея пожала плечами. – Бабка моя – знатная сказочница была. Как сядет ввечеру шерсть сучить, так вся детвора сбегалась небылицы послушать. Много всего она сказывала. И о духах лесных, и о русалках, что в мельничном озере водятся. Сейчас-то думаю – пугала, чтоб без пригляду мы не совались.

– И как? Получалось у неё?

– О-о, – протянула Лукея, рассмеявшись. – Получалось ещё как. Наоборот только. Мы тогда три ночи на озеро бегали караулить. Чтоб, значит, русалок не прозевать.

Мы обе рассмеялись.

И вдруг сквозь смех послышался тоненький голосок. Нет, не голосок – плач. В лесу плакал ребёнок.

– Накликала! – перепугано ахнула догнавшая нас Спиридоновна и начала размашисто креститься, приговаривая с одышкой: – Господи Иисусе Христе, сыне Божий, Царица небесная, спаси и сохрани мя…

– Тише! – я перебила её причитания.

Звуков в тёмном лесу и так было предостаточно. За спиной скрипели колёса телеги, постанывали раненые, негромко переговаривались люди.

А впереди тоненько плакал напуганный ребёнок.

– Барышня, Катерина Павловна, не губите! Дух лесной это. Мавка! Не след с ней встречаться. Назад идти надо, пока не завела нас в трясину болотную да не погубила всех! – высокий голос Агриппины обрёл панические нотки.

Казалось, ещё чуть-чуть, и она сорвётся с места, умчится назад в сгоревшее Васильевское. Или, что вероятнее, заблудится в ночном лесу.

– Стойте! – скомандовала я.

«Голова» процессии остановилась сразу, а «хвост» ещё подтягивался, пока все не сбились в плотную массу ничего не понимающих, перепуганных людей.

– Вы их напугали, вам их и успокаивать! – сказала я Спиридоновне.

Однако женщина и сама была близка к панике. Она застыла изваянием посреди дороги и мелко тряслась. Даже в полутьме леса я слышала, как клацают её зубы.

– Лукея, пожалуйста, успокойте Спиридоновну и остальных. Сообщите, что стоянка на пару минут, пусть передохнут, но не расслабляются. Я только ребёнка отыщу и вернусь.

Отдав распоряжение, я двинулась вперёд.

– Барышня, куда вы?! Не ходите! Сгинете! – надрывно выкрикнула мне вслед Спиридоновна.

– Не каркай! – привычно огрызнулась на неё Лукея.

У меня за спиной завязалась негромкая перепалка. Ругаться в полный голос они не решались – вдруг услышит лесной дух, но и молчать не выходило.

Я постаралась не слушать то, что происходило позади. Чем дальше я удалялась от людей, тем явственнее становился плач. Спустя десяток шагов посреди дороги я разглядела светлое пятно. А подойдя ближе, увидела, что это девочка лет пяти в белой рубахе до пят.

Я подошла к ней. Присела, чтобы сравняться в росте и не пугать ещё больше, нависая над ней.

– Привет, меня зовут… – пауза вышла неловкой, но мне было сложно сходу назваться чужим именем. Впрочем, если я назовусь Настей, а потом ко мне станут обращаться Катерина Паловна, это будет ещё более неловко. – Меня зовут Катерина. Можно Катя. А тебя?

Девочка подняла голову и посмотрела на меня. Черт её лица было не разобрать. Только бледный овал, который то и дело закрывали пряди длинных распущенных волос.

– Ты потерялась? Где твои папа и мама?

Девочка по-прежнему молчала. Но плакать перестала, и я сочла это прогрессом.

– Малышка, – не зная имени, я решила пока называть её так, – в лесу холодно и страшно. А мы идём к старой мельнице. Там мы разожжём костёр и приготовим горячую еду. Пойдём с нами?

Я была готова, что девочка снова не отреагирует, и думала, как забрать её отсюда, чтобы не испугать ребёнка. Если у неё начнётся истерика, это не слишком позитивно скажется на настрое моих людей. Мы все с трудом держимся на ногах. Ещё одно испытание может оказаться нам не по плечу. Но и оставить малявку тут я не могу.

И вдруг она протянула свою маленькую ладошку и взяла меня за руку, обхватив указательный палец.

– Хорошо, малышка, – я улыбнулась, чувствуя, как к горлу подступают слёзы от этого простого и доверчивого жеста. – Пойдём, скажем остальным, что ты теперь с нами.

Нас встретило напряжённое молчание. Спиридоновна неистово крестилась, шепча молитвы. Несколько женщин за её спиной тоже осеняли себя крестами.

– Это маленькая девочка, – сообщила я очевидное, правда не для всех. – Она потерялась и заблудилась. Возможно, она из соседней деревни, на которую так же напали французские солдаты. Мы не знаем, что стало с её семьёй. Поэтому она побудет с нами, пока не найдутся родители или другие родственники. Надеюсь на ваше благоразумие.

Последнее я говорила, глядя на Агриппину. Однако уже стемнело настолько, что лиц почти не было видно. Вряд ли она поняла. По крайней мере, бормотание не прекратилось.

– Лукея, как зовут старичка, который поджёг хлев? – у него было простое имя, но оно не отложилось в памяти.

– Евсей, – подсказала моя помощница.

– Хорошо, – я кивнула и повысила голос: – Спиридоновна! Сходите к Евсею, скажите, чтоб запалил факелы. Я видела, что он много сделал.

– Разумно ли это, Катерина Паловна? А ну как хранцузы завидят?

– Будем надеяться, что поблизости их нет. Нам нужен огонь, без него мы можем не добраться до мельницы.

Лукея не ответила. И я поняла, что уже не вижу даже её очертаний. Ночь окончательно накрыла лес чёрным непроницаемым покрывалом. Лишь у нас над головами сверкали маленькие и далёкие искорки множества звёзд.

– Пошла я, барышня, – поспешно сообщила Спиридоновна и, толкнув кого-то, исчезла в темноте.

– Вы уверены, что это благоразумно? – спросила Лукея, наверняка имея в виду малышку.

– А что вы предлагаете? Бросить ребёнка ночью в лесу на произвол судьбы?

Я почувствовала, как маленькие пальчики резко сжали мой указательный. Пусть девочка и не говорила, но она слышала и понимала. И боялась снова остаться одна.

Я снова присела перед ней, теперь уже, зная, что она не испугается моего прикосновения, взяла её за плечи.

– Я тебя не брошу! – произнесла со всей серьёзностью. – Обещаю! Всё будет хорошо.

Девочка промолчала. Однако слова не были нужны. Когда я поднялась, она прижалась ко мне, обхватив теперь уже за ногу.

Вскоре нам принесли факел. При его неровном свете я смогла немного рассмотреть малышку. У неё оказалось прелестное личико красивой формы сердечком. Огромные распахнутые глаза, кажется, голубые. И светлые, слегка вьющиеся волосы ниже лопаток.

Она была похожа на маленькую Белоснежку в тот миг, когда та сбежала от злобной королевы. Или та сбежала уже взрослой?

Сказки я давно не читала, поэтому подробности стёрлись из памяти. В любом случае малышка была прелестна. И не похожа на крестьянских детей, с которыми я провела несколько часов.

Впрочем, света факела недоставало, чтобы делать какие-то выводы.

Спиридоновна возвращаться ко мне отказалась наотрез, рассказывая каждому, кто был готов слушать, что мой разум пленил лесной дух. Эти новости вместе с факелом принёс Евсей.

Думаю, ему было интересно взглянуть на мавку.

Зато малышке становилось не по себе от любопытных взглядов.

– Евсей, вы знаете дорогу к мельнице?

– Знаю, барышня, как не знать, – откликнулся он.

– Тогда идите впереди и освещайте путь остальным, – велела я.

Старик поклонился и двинулся вперёд по тропе. А мы пошли за ним. Снова малышка обхватила мой палец своей ручонкой и семенила рядом, стараясь не отставать.

За спиной слышался недовольный ропот, предводительствуемый Спиридоновной. Однако догнать меня и открыто выступить никто не решался.

Поэтому процессия продолжала путь. Вскоре ропот стих, сменившись уже привычными звуками. Скрипом тележных колёс. Пением цикад. И тяжёлым дыханием уставших людей.

К счастью, дорога оказалась не так уж длинна. Просто мы шли слишком медленно. Но вскоре стена леса оборвалась, и впереди показалось большое озеро, в тихой поверхности которого отражались мириады звёзд. Рядом виднелся силуэт старой мельницы.

Я выдохнула с облегчением. Наконец-то добрались.

Глава 4

Люди тоже обрадовались. День был тяжёлым, долгим и полным испытаний. Большинство держалось только лишь на том, что нужно достичь безопасного места. Теперь, когда оно достигнуто, силы оставляли и накатывала безысходность.

Мне снова пришлось браться за организацию.

Телегу поставить вплотную к стене мельницы. Раненых, у которых начался жар, оставить на ночь на свежем воздухе. Здесь прохладнее, а на телеге до них не доберутся мелкие хищники. Будем надеяться, крупные тут не водятся.

Лёгких – разместить в сарае. Там действительно оказалось просторно. Пахло пылью и сыростью. К стене были пристроены большие полки для мешков с мукой. Если дерево не прогнило, выйдут отличные лежанки.

Евсея я отправила разводить костёр. Он уже ассоциировался у меня с пламенем.

– Старик-огневик, – хмыкнула ему вслед.

Кто-то из детей повторил. Прозвище разнеслось по лагерю. И неожиданно прижилось. Люди искали мельчайший повод, чтобы улыбнуться.

Серьёзную, рассудительную Лукею я назначила своей заместительницей. Хотела и Спиридоновну, но выходка с мавкой заставила передумать. Агриппина оказалась чересчур эмоциональной и подверженной предрассудкам. Я не могла ей всецело доверять.

Спиридоновна обиделась на моё решение. В сердцах швырнула ветку, которую собиралась положить в костёр, и ушла в сарай. Кажется, я начинаю терять авторитет. Похоже, настоящая Катерина Павловна вела себя иначе.

– Пусть идёт, – Лукея заметила, как я провожаю Агриппину задумчивым взглядом. – Она всегда такой была: чих-пых и убежала. Потом одумается. Нам всем сейчас нелегко.

Лукея права. Легко сейчас не было.

Разместив раненых и сложив вещи в сарай, люди постепенно разошлись, так и не дождавшись ужина.

– К утру как раз настоится, – сказала Верея и, зевнув, перекрестив рот. А затем ушла спать.

У костра мы остались вчетвером. Сидевший на вросшем в землю бревне Евсей дремал, слегка присвистывая на выдохе. Лукея помешивала пустую кашу.

Соли у нас не было. Мяса тоже. Собранное зерно сгорело, значит, и хлеба не будет. Оставалась небольшая надежда, что огород уцелел, и на днях мы устроим вылазку в Васильевское. А ещё – погреб, правда, где ключ от него, знала только Катерина Павловна. То есть не знал никто.

Но обо всём этом я подумаю завтра. Сейчас мне больше всего хотелось смыть пот и кровь с усталого тела.

– Лукея, – отвлекла её от невесёлых дум, – я хочу искупаться. Где озеро помельче?

– В само озеро ночью не лезьте, барышня. Не ровён час потонете, до утра доставать некому будет, – откликнулась помощница и вдруг замерла. – Прощения просим, барышня, – заговорила она совсем другим испуганным тоном. – Не серчайте. Хотела я сказать, опасно ночью купаться.

– Всё в порядке, Лукея, я не сержусь, – меня удивила реакция женщины.

Да, её тон был не слишком уважительным, но она устала и забылась. Спиридоновна забылась сильнее, однако я не собиралась сердиться.

Мне понадобилось с полминуты, чтобы понять, что больше всех забылась здесь я. В тысяча восемьсот двенадцатом году с крепостными не было принято уважительно разговаривать, да и вообще церемониться. А я весь день вела себя с ними, как с равными. Даже обращалась на «вы».

Конечно, у меня есть оправдание – меня порубали хранцузы, и я ещё не оправилась. Однако следует изменить своё поведение. Может быть, проявлять больше твёрдости. Или капризничать. Или ещё что.

Сейчас я слишком устала, чтобы придумывать. Мне хотелось вымыться, поесть несолёной каши и лечь спать. Этот сон становился всё больше похожим на явь. И у меня оставалась последняя надежда: уснуть – и проснуться утром в своей кровати, своём теле и своей жизни. А ещё в своём времени, которое, хоть и не было лишено жестокости, нравилось мне гораздо больше.

– Посидишь с дедушкой Евсеем и бабушкой Лукеей у костра? – спросила малышку, не отходившую от меня ни на шаг.

Не хотелось тащить ребёнка с собой. Там темно и страшно. К тому же малявка клевала носом. Тайком зевала и тёрла глаза кулачком.

Остальные дети давно уже спали. Забрались проверить «полати», как они назвали полки, там и уснули. Малышка отказалась ложиться в сарае с остальными. Она вообще не отпускала подол моего платья, если мне приходилось забирать у неё руку.

И на предложение остаться у костра отреагировала ожидаемо. Закачала головой, глядя на меня перепуганными глазами, и крепче вцепилась в ткань.

– Хорошо, – согласилась я. А что оставалось, если подождать с людьми у костра для неё страшнее, чем идти со мной на берег тёмного озера?

– Погодите, Катерина Паловна, лампу вам запалю. Не след без огня ходить, – остановила меня Лукея и, положив черпак на крышку котла, отправилась на поиски фонаря.

Я хотела взять один из факелов, заготовленных Евсеем. Но, пожалуй, с лампой будет удобнее.

Лукея скоро вернулась. Её освещал жёлтый круг масляного фонаря на тонкой изогнутой ручке. Вручив его мне вместе с широкой холстиной, женщина вернулась к каше, которая сейчас не была нужна никому, кроме неё.

Наверное, и мне стоило лечь спать, а не тащить ребёнка на озеро, где сама я прежде не была. Однако слишком хотелось смыть с себя кровь. Казалось, она впиталась в саму кожу. А ещё запах, он преследовал меня всюду, и я почти переставала его замечать. Но стоило забыться на мгновение и сделать глубокий вдох, как запах крови забивал ноздри, поселялся на нёбе, наполнял слюну и проникал внутрь, заставляя меня дышать поверхностно и исключительно носом. И вкус крови не мог смыть даже целый ковш воды.

Поэтому в одну руку я взяла дужку фонаря, другой – сжала ладошку девочки и двинулась к мельничному колесу.

Глава 5

Едва мы отошли от костра, нас окружила ночь. Будто с головой накрылись тёмным покрывалом.

Звуки стали ярче и отчётливее. Поскрипывание фонаря. Крик ночной птицы. Шелест травы под ногами.

Люди словно исчезли, растворились в непроницаемой тьме. Лишь запах костра напоминал, что мы с малышкой не одни в этом мире. Она доверчиво шла рядом, крепко держась за мою руку.

Мельница выделялась на фоне звёздного неба особой непроницаемой чернотой. Будто чёрная дыра в виде здания с покатой крышей и огромным колесом сбоку. Я двигалась на этот ориентир, светя под ноги, чтобы девочка не запнулась о густую траву.

Берег зарос рогозом и камышом. Далеко по окрестностям разносилось кваканье лягушек, радующихся хорошей погоде. А может, обилию комаров, которые явно уродились этим летом. Мне то и дело приходилось сдувать их с лица, поскольку обе руки были заняты.

Наконец мы добрались до колеса. Для него была вырыта протока. Постоянное движение воды вымыло рядом небольшой пруд. Он тоже зарос, но меня это даже порадовало – вода чище будет.

Я подняла фонарь повыше и осветила колесо. Оно намертво вросло в забитую илом протоку. Нижние лопасти покрывало нечто, похожее на мох или плесень. А верхние – пыль и паутина.

Я поставила лампу, которая залила берег пруда желтоватым светом, делая его сказочным.

– Малышка, – я склонилась к девочке. – У меня для тебя важное и ответственное задание. Мне нужно, чтобы ты подержала мою одежду, пока я купаюсь. И отгоняла от меня лягушек. Справишься?

Несколько секунд она смотрела на меня. На её лице отражались страх и сомнение.

– Я буду рядом, вот прямо здесь, – я указала на берег пруда. – Но мне нужно вымыться. Обещаю, что сразу после опять стану держать тебя за руку. Хорошо?

Она неуверенно кивнула. Однако свою ладонь мне пришлось вытаскивать из её захвата. Я сунула в её пальчики чистую холстину и заметила, как малявка судорожно сжала ткань.

Что же с тобой случилось, детка? Я ведь не твоя мама. Просто первый человек, который встретился тебе в тёмном лесу. Почему ты хватаешься за меня, словно я твоё единственное спасение?

– О-о, спасибо за помощь! Я уже не знала, куда деть это полотенце. Как хорошо, что у меня есть ты, – преувеличенно восхитилась я.

Однако девочка поверила. И даже перехватила холстину так, чтобы её край не стелился по траве. На траву немедленно опустился другой край, но это было неважно. Главное, она осознала, что выполняет важное и полезное дело.

Я выдохнула и уже обеими руками принялась за платье. К счастью, оно оказалось домашним. То есть было похоже на халат, но с большим запасом ткани, которая оборачивалась вокруг тела. А в небольшие петли продевался пояс, удерживая всю конструкцию.

Если бы это было платье для выхода с рядом крючков или пуговиц на спине, снять его самостоятельно я бы не сумела. А о корсете вообще страшно подумать. Наверное, будь я в него засунута, не пережила бы сегодняшний день.

Хотела бросить платье в воду у берега, чтобы размочить засохшую кровь. Но девочка протянула за ним руку. Пришлось отдать, я же просила её о помощи. Потом постираю.

Сорочку снимать не стала. Так и ступила в воду. Прохлада окутала уставшие ноги, оказавшись даже приятной. Сделав несколько осторожных шагов, убедилась, что глубина доходит лишь до колена, и присела.

Холод выбил дух из утомлённого тела. Адреналин подскочил до невероятных высот. Я вылетела из воды, резко выдохнув и ошалело уставившись на малявку.

До моего слуха донёсся странный звук. Мне понадобилось время, чтобы понять – девочка смеётся. Это было до того замечательно, что я могла обсыпаться льдом, лишь бы это мгновение длилось подольше.

Чудесный смех. Просто невероятно чудесный смех.

Я и сама улыбнулась.

– Тебе смешно, да? А если я тебя схвачу и тоже искупаю в холодной водичке?

Малявка покачала головой и сделала шаг назад. Смеяться она перестала. Однако затравленное выражение ушло с её лица. И это было уже немало.

Я стянула мокрую сорочку, бросила в воду и как следует потопталась по ней, изображая пантомимы. Вряд ли она поняла, что именно я пытаюсь показать, но смотрела с любопытством, хотя больше и не смеялась.

– Ты точно не хочешь искупаться? Водичка волшебная, – я соединила подушечки пальцев и изобразила поцелуй. – Холоднющая, как жаба.

Малявка снова покачала головой.

– Хорошо тебе, а я грязная, мне нужно вымыться, – я демонстративно вздохнула.

Оставив в покое сорочку, сорвала пучок травы и начала тереть кожу. Особенно шею, плечо и грудь, куда натекла кровь из раны на лице. Пришлось зайти чуть глубже, чтобы промыть волосы. Устав наклоняться вперёд, я набрала воздуха и присела, полностью скрывшись под водой.

С полминуты, пока хватало дыхания, тёрла кожу головы и волосы, смывая с них кровь и пыль. А затем встала, набрать ещё воздуха.

Поднимаясь, я услышала протяжный скрип. Следом за ним испуганный вскрик и тонкий детский голосок, который спросил:

– Qui est là?[1]

Девочка тут же обернулась ко мне. Глядела на меня огромными напуганными глазищами, пытаясь понять – слышала я или нет. Это был французский. Я не сильна в произношении. Однако то, что, перепугавшись, она заговорила не по-русски, многое объясняло.

– Ты француженка? – спросила я.

Малявка уронила вещи и, скрыв лицо в ладонях, расплакалась.

– Всё хорошо, маленькая, не плачь, я тебя не обижу, – выбралась из воды и, опустившись на колени, обняла её.

Она доверчиво уткнулась мне в грудь и заплакала. Слёз накопилось немало. Они всё лились и лились, а я аккуратно поглаживала ребёнка по волосам, тихонько напевая. Это помогло. Через несколько минут она начала всхлипывать и шмыгать носом.

Я подняла с травы упавшие вещи и подставила малышке.

– Нужно высморкаться. Умеешь?

Она удивлённо посмотрела на меня, а затем кивнула.

– Тогда покажи.

И лишь когда девочка это сделала, я поняла, почему она удивилась. В качестве носового платка я предложила ей подол своего платья. Хорошо хоть там не было крови.

Лёгкий ночной ветерок ласкал обнажённую кожу, гоняя по ней волны мурашек. Я отыскала в траве холстину и обернула вокруг тела. Не скажу, что стало намного теплее, но надеть обратно платье я не могла. Попрошу у Лукеи что-нибудь накинуть. Или в одеяло завернусь, пока одежду не выстираю.

Сорочка бледной утопленницей плавала посреди пруда. Мысль, что придётся за ней лезть, не слишком грела. Однако в моём положении не стоит разбрасываться одеждой. Тем более уже выстиранной.

– Как тебя зовут? – спросила я малявку. Раз она может говорить, пусть и по-французски, значит, может назвать своё имя.

– Мари, – тихо ответила она, снова замыкаясь в себе.

– Мари, – протянула я. – Мария. Красиво. Можно я буду звать тебя Машенька? Это имя девочки из одной сказки, я обязательно тебе её расскажу. Договорились?

Малышка кивнула. Я слегка схитрила, спрятав первый вопрос за вторым. Но сейчас не время использовать иностранное имя. Не после того как французские солдаты наведались в Васильевское, уничтожая всё и вся на своём пути.

А с девочкой сначала нужно разобраться. Возможно, она дочь какого-нибудь князя или графа. В начале девятнадцатого века русская аристократия говорила на французском языке. По крайней мере, высшая знать.

Провинциальные дворяне в основном использовали «смесь французского с нижегородским», как метко выразился Александр Сергеевич, который Грибоедов. А мы – на Смоленщине. Откуда здесь могла взяться маленькая девочка, говорящая по-французски – тот ещё вопрос.

В общем, малышке лучше и полезнее побыть пока Машей. Или даже Марусей.

– Постой тут ещё немного, я выловлю свою сорочку, ладно?

Она снова кивнула, подбирая с земли моё платье и прижимая к себе. Я вздохнула. Надеюсь, этот кошмар скоро закончится. Хочу проснуться дома, в своей кровати, а не вот это вот всё.

Скрывать крестьян от французов. Скрывать девочку от крестьян. Надеюсь, моё подсознание больше не подкинет мне неожиданностей. Можно уже перейти к другой фазе? Без постоянного страха за чьи-нибудь жизни.

Бурча про себя, я задрала холстину повыше, чтобы не замочить, и побрела на середину пруда. Вода больше не казалась приятно прохладной. Она была неприятно холодной. Мне хотелось скорее отсюда выбраться и согреться у костра.

Едва я ухватила сорочку, как со стороны мельницы раздался скрип дерева. Последовательный, будто кто-то шёл по рассохшимся доскам.

Маруся тоненько вскрикнула и обернулась ко мне.

За мельницей что-то грохнуло. То ли сорвался кусок черепицы. То ли кто-то споткнулся.

Малявка попятилась. Мне показалось, она собирается бежать.

– Стой там! – велела я громким шёпотом. – Жди меня!

А сама, взбивая волны, помчалась к ней. Так быстро, насколько могла. Возможно, это Лукея или Евсей пошли нас искать. Если Мари заговорит, все узнают её секрет. И я не могу спрогнозировать, как поступят мои крестьяне. Испуганный голос Спиридоновны, предупреждавший, что в лесу меня поджидает мавка, всё ещё стоял в ушах.

– Машуня, – я присела перед ней и зашептала. – Только ни с кем не разговаривай, хорошо? Даже со мной. Ты правильно делала, что молчала всё это время. Никто не должен знать. Продолжай молчать, ладно?

Кажется, я напугала её ещё сильнее. Но у меня не было выбора. Как иначе донести до неё опасность?

Я наскоро отжала сорочку и натянула на себя прямо поверх холстины. А затем надела платье. Всё сразу промокло. Было холодно и неприятно. Однако встречать незваного гостя полуголой я не собиралась.

Одной рукой схватила фонарь, другой – стиснула ладошку Мари. Двинулась вдоль мельницы, собираясь посмотреть, кто тут ходит среди ночи.

Когда мы добрались до места, где была примята трава и просматривалась тропинка, протоптанная нами, Маша потянула меня к лагерю.

– Хочу посмотреть, кто прячется за мельницей, – прошептала я. – Ты можешь подождать здесь. Или пойти к костру. Там бабушка Лукея сварила кашу.

Огонь озарял поляну перед сараем и был хорошо виден отсюда. Не заблудишься.

Мари замотала головой. Оставлять меня она не собиралась.

– Тогда идём.

Мы проделали с полсотни шагов, дойдя до угла мельницы. Я остановилась. Обернулась к малявке, приложив палец ко рту. А затем резко выглянула из-за угла, выставив перед собой фонарь.

Мне открылось душераздирающее зрелище – лисица, держащая в пасти обвисшую тушку дикой утки. Услышав движение, хищница бросилась наутёк. Однако добычу не выпустила.

От облегчения я рассмеялась.

– Это лиса, Маруся, представляешь? Обычная лиса. Она ходила по скрипучим сходням, а потом поймала утку. Больше здесь никого нет.

А я от испуга напялила на себя мокрую одежду. И теперь дрожу от холода и пережитого страха.

– Пойдём к костру. Нам с тобой нужно поесть и ложиться спать.

Глава 6

Лукея всплеснула руками, завидев меня в мокром платье, по которому стекали ручейки с растрёпанных волос.

– Барышня, миленькая, что ж вы мокрая по холоду бегаете? Так и знала, что надо с вами идти.

Она сокрушалась, одновременно разворачивая одеяло и накидывая мне на плечи.

– Погодите маленько, сейчас сухое вам разыщу.

Я потянула Мари на бревно и укрыла краем одеяла. От костра шло тепло, сильно клонило в сон. Чтобы не уснуть, я поднялась, обернув малявку одеялом. Она вскинулась, даже во сне почувствовав, что осталась одна.

– Я никуда не уйду. Хочу кашки нам положить. Сиди, грейся.

Маруся послушалась, но продолжала следить за мной соловеющим взглядом. Бедняга. Ей давно спать пора, а я таскаю малышку за собой.

Котёл стоял у костра, на прогретой огнём земле. Мои босые ноги радостно впитывали тепло. И отправляли вверх по телу сонмы мурашек, напоминая, что пора переодеться в сухое.

Я сняла крышку. В нос ударил запах горячей каши. Желудок тут же отозвался жалобным урчанием. Наполнив две глиняных миски, оставленных у костра, я вернулась к малявке.

– Машенька, – позвала тихонько. Ребёнок так сидя и уснул, завернувшись в тёплое одеяло и нахохлившись, как воробышек на ветке. – Ты кушать будешь?

– Oui[2], – не открывая глаз, ответила она.

Я заледенела, но теперь уже не от холода – от страха. И прислушалась. Дыхание Евсея оставалось ровным, с тем же похрапыванием на выдохе. Трава шелестела в такт дуновениям ветра. Сверчки притихли, но они смолкли, ещё когда мы с Машей пришли.

Кажется, никто не слышал, как она проговорилась.

Я обернулась, проводя внимательным взглядом по границе отбрасываемого костром света. Ни движения, ни звука, ничего, что указывало бы на постороннее присутствие.

Кажется, никто не слышал.

Лишь убедившись, что всё в порядке, я перевела дух. Поставила на землю порцию Мари и принялась за свою. Будить девочку я передумала. Пусть проснётся, тогда и поест. В груди ещё не растаял ледяной ком от страха разоблачения.

Каша оказалась не просто пресной, а практически несъедобной. Раньше я не думала, что соль настолько важна, и без неё получится гадость. Однако выбора у меня не было, как и другой еды. Пришлось есть, что есть.

От сарая спешила Лукея с охапкой вещей.

– Уф, – она скинула одежду на траву и, отдуваясь, принялась разбирать. – Не обессудьте, Катерина Паловна, темень такая, хоть глаз выколи, уж что отыскала.

Она начала выбирать и разворачивать одежду. Сорочку из грубой ткани, юбку и блузу необъятных размеров – для меня. И штанишки с рубашонкой – для Мари.

– По видному ещё раз схожу, – пообещала Лукея. – Ваша-то одёжа есть точно. Видела, как девки с верёвок сымали. Ночь только переспите.

– Спасибо, Лукея, за вашу помощь и заботу, – я забрала вещи и скользнула за границу света, пользуясь тем, что малышка спит.

Быстро переоделась, радуясь ощущению сухости и приходящему с ним теплу. В другое время, может, и посмеялась бы непомерно большой одежде, но сейчас для меня имело значение лишь то, что ночевать я буду с большим комфортом, чем могла бы.

Когда вернулась, Мари по-прежнему спала. Только сползла с бревна на землю.

– Умаялась бедолага, – вздохнула Лукея, проследив за моим взглядом, обращённым к малышке. – И кто ж такую кроху посреди леса-то бросил?

Я промолчала. Делиться своими догадками не собиралась даже с Лукеей, которой доверяла больше остальных. Меньше знает – крепче спит. К тому же я знакома с этой женщиной лишь один день и не могу предсказать её реакцию на происхождение девочки.

– Давайте сюда, с утречка простирну, чтоб было вам, во что переодеться. – Лукея забрала у меня мокрую одежду и указала на расстеленное недалеко от костра одеяло. – И ложитесь-ка вы уже спать, Катерина Паловна, едва на ногах держитесь.

– Спасибо, Лукея, – повторила я в который раз.

Может, для неё забота о своей барышне и была привычной обязанностью, но у меня она вызывала тепло в груди. Обо мне уже давно никто не заботился.

Проснулась я от пронзительного визга, раздавшегося над самым ухом. Откатилась в сторону, ещё не успев открыть глаза, и вскочила на ноги.

Что? Кто? Снова нападение? Мысли проносились в голове, пока я, часто моргая, осматривалась и пыталась сообразить, что происходит.

Вроде всё спокойно. У костра сидят люди с застывшими у ртов ложками. Те, кто подальше, непонимающе смотрят. На меня и Мари, которая стоит на коленях за пределами одеяла. В глазах у неё слёзы, лицо искажено ужасом.

И глядит она прямо на меня.

– Что… – едва начав задавать вопрос, я опомнилась и замолкла. Если спрошу, она ведь ответит. При всех. И кто знает, к чему это приведёт.

Улыбнулась и, обращаясь ко всем, произнесла:

– Доброе утро. Девочке кошмар приснился, вот и кричит во сне.

На лицах проступило понимание. Я заметила, что люди кивают, соглашаясь с моими доводами, и возвращаются к своим делам. Мы с малявкой очень скоро перестали быть центром внимания.

Только Спиридоновна не отводила от Мари взгляда, хмурясь и шепча что-то про себя. Я сделала себе мысленную заметку поговорить с женщиной. Нужно её успокоить, чтобы не нервничала сама и других не настраивала против ребёнка.

А пока улыбнулась малышке.

– Доброе утро. Что-то я разоспалась после вчерашнего.

Однако реагировала она странно. Смотрела по-прежнему испуганно. Ещё и слёзы снова выступили и потекли по щекам. Во взгляде застыл ужас. И тут до меня дошло, куда она смотрит.

На моё лицо.

Точнее на багровый рубец, пересекающий левую щёку. Я о нём почти забыла, привыкнув к тянущему ощущению. Зеркал, которые напоминали бы об увечье, не сохранилось. Да и не до того вчера было ни мне, ни моим людям. Мы спасали свои жизни.

А Мари видела меня только в темноте или при свете фонаря. Зато утром её ошеломило безобразное уродство моего лица.

У маленьких детей всё просто. Красивый – хороший и добрый, уродливый – злой. Для натерпевшейся малявки мой внешний вид стал потрясением. Она ведь мне доверилась.

Я тоже испугалась. Того, что она сейчас заговорит и выдаст себя.

– Малышка, Машенька, не бойся, это я, – старалась говорить спокойным, ласковым голосом, каким обратилась бы к бездомному щенку или котёнку, напуганному и готовому защищаться. – Со мной случилось несчастье. На мою усадьбу напали нехорошие люди. Они ранили меня и многих других. Посмотри.

Я указала на телегу, где на ночь оставили самых тяжёлых. Сейчас там лежали лишь двое, почти не подавая признаков жизни. Остальные поднялись к завтраку. Я заскользила по ним взглядом, стараясь отыскать следы травм.

– Вот, смотри, у тёти болит ручка, – кивнула на крестьянку с перевязанным запястьем.

Маша повернула голову. Женщина неловко придерживала миску больной правой рукой, держать ложку ей приходилось левой.

– Это заживёт. Мне уже почти не больно, – я коснулась рубца подушечками пальцев. – И я снова стану красивой. Обещаю. Иди ко мне.

Я протянула руки. Малышка замерла, раздумывая, что делать, а затем решилась и поднялась. Я тоже пошла ей навстречу, схватила, прижала и держала так долго-долго, шепча на ухо:

– Всё будет хорошо, маленькая. У нас с тобой всё будет хорошо.

– Доброго утречка, Катерина Паловна, – прервала наши объятья Лукея. – Вот, привела вам новую горничную вместо Нюрки, царствие ей небесное.

Я отпустила Мари и обернулась. Рядом с Лукеей стояла Василиса. Младенца с ней не было, наверное, за ним приглядывала вторая женщина. Я забыла её имя.

– Горничную?

Среди импровизированного лагеря это слово прозвучало странно. После ночёвки в старом мельничном сарае или вовсе на земле, несолёной каши и мытья в озере?

– Не хотите Ваську? – Лукея поняла это по-своему. – Назначьте другую.

А ведь она права – у барышни должна быть горничная. Если откажусь, то сама буду выглядеть странно.

– Пусть будет Васька, – согласилась я, размышляя про себя, какие задачи поручают горничным. Вроде они должны заниматься одеждой и волосами?

Услышав моё согласие, Василиса просияла. И тут же бросилась собирать одеяла, служившие нам с Мари постелью.

– Вася, найди, пожалуйста, мою одежду. Лукея говорит, что она точно сохранилась. А ещё помоги Маше переодеться, – я кивнула на девочку, а потом обратилась к ней: – Ты не будешь против, чтобы Василиса помогла тебе?

Малявка обхватила меня и вжалась лицом в юбку.

– Ладно, я сама.

Переодевалась Мари в камышах у озера. Ещё мы там умывались, распугивая лягушек, и заплетали друг другу косы. Мальчишеская одежда смотрелась на Марусе на удивление гармонично. Если бы не длинные волосы, она легко сошла б за сорванца.

Когда мы вернулись к костру, там уже никого не было. Люди собрались вокруг Лукеи, которая стояла у сарая и активно жестикулировала, раздавая задания. Она права – всех нужно занять делом, тогда не до горя будет. К тому же крепостные привыкли к работе, их скорее удивит бездействие, когда барышня сама возится с ребёнком и накладывает себе еду.

На завтрак для меня нашёлся хлеб и несколько ломтей ветчины. Не знаю, Василиса ли поскребла по сусекам или Лукея, от особого отношения я отказываться не стала. К тому же рядом голодными глазами смотрела Мари, оставшаяся накануне без ужина.

Ветчина была вкусной. Я показала малявке, открытие кота Матроскина, который утверждал, что бутерброд нужно есть колбасой вниз. Маруся оценила и тут же применила на практике.

Однако мысль, что остальные ели пресную кашу, не давала мне покоя.

Я всё понимала. Они крепостные, собственность господина, и не знают другой жизни. Для них, наоборот, естественно, что барышня питается лучше. Вот только я не была их барышней. Я – человек двадцать первого века, для меня все люди одинаково значимы. Они не должны давиться одной кашей без соли.

Нам нужно больше еды.

Если я правильно помню историю наполеоновского нашествия, то сейчас должен стоять август. Судя по жёсткой траве и припылённой листве на деревьях, я не ошибаюсь.

В августе ведь большая часть овощей и фруктов уже созрела? Я жила в крупном городе, где в супермаркете круглый год можно купить самые экзотические продукты. А если лень идти, вообще заказать доставку, нажав пару кнопок на телефоне. Поэтому знания об огородных работах у меня были поверхностные.

Я больше исходила из логики.

И логика мне подсказывала, что огород в Васильевском мог уцелеть. Вчера мы спешили убраться подальше. Нам было не до сбора урожая.

Но, если вернуться и осторожно пройтись по грядкам, можно весьма разнообразить наше меню.

Я дождалась возвращения Лукеи и поделилась своим планом.

– У вас всегда был ясный ум, Катерина Паловна, – похвалила она. – Сейчас отправлю девок репы накопать, да паданки собрать. Может, и ещё чего отыщут.

– Я сама пойду. Нам соль нужна. А вы со Спиридоновной говорили, что только я знаю, где ключ от погреба.

– Барышня, дак вы ж не помните ничего! Как откроете? – Лукея вздохнула. Затем её лицо озарила догадка: – Или вернулась память?

– Не вернулась, – расстроила я её. – Но, может, на месте вспомню. Поэтому я должна идти. И с собой ещё пару человек возьму, продукты нести. Если найдём…

Мысль, что в Васильевском могло ничего не остаться, я гнала. Нужно оставаться оптимисткой, им жить проще.

– Лукея, позовите ко мне Евсея и детей, – я глянула на Мари и уточнила: – Тех, что старше пяти лет. У меня для них есть особое задание.

Рассуждала я просто: мясо в огороде не растёт, а нам оно нужно. Усадебный скот разбежался или погиб под пулями мародёров. Оставшиеся две курицы выглядели жалко. Значит, придётся добывать.

Когда Евсей и старшие ребята собрались у костра, я озвучила свой вопрос.

– Кто умеет охотиться?

Те или иные навыки охоты оказались у всех. Кто-то ловил лягушек в пруду, кто-то карасей в речке. Ещё ставили ловушки на мышей в подполе, если коты не справлялись.

Перечисленная дичь меня не слишком прельстила, хотелось чего-то более традиционного.

– А если утку или гуся? Вчера лиса на озере удачно поохотилась, – я смотрела на Евсея, ожидая его ответа.

Старик пошевелил губами, посмотрел на озеро, на лес.

– Можно и гуся попробовать, а коли сетку сплести расстараемся, так и рыбёшки на жарёху, даст бог, наловим.

– Отлично! – просияла я. – Тогда вы все сегодня занимаетесь рыбалкой и охотой. Надеюсь, к обеду будет рыба, а к ужину – дичь.

– Коль прикажете, барышня, то и будет, чего б не быть, – Евсей философски пожал плечами.

Я оставила команду строить планы захвата дичи, а сама уже привычным жестом взяла Машу за руку и отправилась искать нам компанию.

Первым делом подумала о Василисе, однако дёргать её не стала. Новоявленная горничная возилась с моим платьем, то ли замачивая, то ли отбивая от него кровь. Раз её обязанность – следить за моим гардеробом, то придётся стирать после похода в Васильевское. Даже если вернёмся поздно и уставшие. Пусть занимается чем-то одним.

Спиридоновну брать не слишком хотелось. Теперь она меня немного пугала непредсказуемостью своей реакции. Однако нам нужно поговорить. Если в спокойной обстановке и наедине объяснить ей, что Маша – обычный потерявшийся ребёнок, который нуждается в нашей помощи, Агриппина перестанет шептать молитвы и пугать остальных.

Хоть она и странная, но я заметила, что к ней многие прислушиваются. Значит, Спиридоновну стоит иметь на своей стороне.

Да, я как бы хозяйка всем этим людям и могу просто приказать. Однако в такой тревожный момент лучше заручиться доверием, а не раздавать приказы. Их могут и не исполнить, если страх затмит разум.

– Агриппина Спиридоновна, пойдёте с нами? – поинтересовалась я, подходя к женщине, нарезавшей чистую ткань на ровные полосы для бинтов.

– Доброго утра, барышня, – Спиридоновна сделала вид, что до этого меня не видела. Хотя вместе со всеми наблюдала за моим пробуждением от крика Мари. – Пойду, куда прикажете.

Изображая исполнительность, она тут же отложила бинты в сторону, собираясь подниматься. Всё ясно, ещё обижалась на решение назначить Лукею моим заместителем.

– Я не приказываю, я предлагаю пойти с нами в Васильевское. Хочу посмотреть, что уцелело после пожара. И наведаться в огород, – сообщила миролюбиво. – Если хотите, пойдём. Не хотите – оставайтесь.

Спиридоновна вскинула на меня внимательный взгляд, словно ожидала подвоха. Затем её лицо прояснилось.

– Благодарствую, Катерина Пална, что вспомнили обо мне, – у неё и тон сменился. Вновь стал серьёзным и почтительным. – Коли обождёте с минутку, бинты смотаю, да Верее отдам. Не справляется она, помощь нужна.

– Конечно, думаю, Васильевское нас дождётся, – улыбнулась я и предложила: – Давайте мы с Машей поможем бинты сворачивать.

Я вопросительно глянула на Марусю, она согласно кивнула. Спиридоновна сначала напряглась, когда к ленте потянулись маленькие ручки, но отпустила. И продолжила нарезать, стараясь держать ровную линию.

Вместе мы справились быстро. Агриппина понесла бинты травнице, пообещав по пути найти кого-нибудь посвободнее, чтобы пойти с нами. А я присела на корточки перед Мари, делая вид, что поправляю ворот рубашки.

– Ты помнишь, о чём мы говорили? – зашептала ей на ухо. – Молчи, даже если будут спрашивать – не отвечай. Хорошо?

Девочка закивала.

Я улыбнулась.

– Ты молодец, очень сообразительная мадемуазель.

И только произнеся это слово, поняла, что не стоило его использовать. Сама Мари, услышав его, посмурнела. Однако тут подошла Спиридоновна и с ней ещё две женщины – Марфа и Прасковья. Они несли мешки и корзины. Не только я надеялась найти в усадьбе еду. После несолёной каши будешь рад любому огурчику с морковкой.

– Барышня, погодите! – донеслось до меня. – Катерина Пална!

Я обернулась. Ко мне со всех ног неслась Василиса.

– Платье вам нашла, вот, – сообщила она, отдуваясь. – Не след в этом ходить, запнётесь ещё.

Вася была права. Вчера Лукея принесла то, что сумела достать в темноте. Я глянула на свой наряд и усмехнулась. Одежда скорей подошла бы Спиридоновне. Или крупной Марфе.

Однако я уже привыкла принимать за данность этот сон со всеми его странностями. Поэтому огромная блузка и безразмерная юбка меня не смущали.

Тем не менее, Василиса была права. Подол чересчур длинный, сантиметров на десять ниже моих стоп. В лагере мне это не слишком мешало, но в лесу можно запнуться о торчащую ветку или корень.

– Подождите меня на развилке, – велела женщинам.

А сама, не выпуская ладошки Мари, двинулась к ближайшим кустам. Наличие собственной горничной нравилось мне всё больше. Так можно и привыкнуть. Василиса отыскала ещё одно домашнее платье, которое оказалось мне в пору и при этом было чистым. Даже не сильно мятым. Не удивительно, что крепостное право так долго не хотели отменять. Очень удобно, когда не нужно самому заботиться о бытовых мелочах.

– Спасибо, Вася, ты молодец, – похвалила я девчонку, которая расцвела от моих слов.

– Я ещё то ваше платье подготовлю. Как раз к вечеру высохнет, прореху заштопаю, где, значит, вас это… – девушка смутилась, покраснела. Затем неловко поклонилась и бросилась прочь.

Под прорехой она имела в виду разрез от французской сабли на левом плече. Он был небольшим. Основной удар пришёлся на лицо. По коже побежали холодные мурашки. Кем надо быть, чтобы рубануть саблей беззащитную девушку?

Хорошо, что это лишь сон.

Глава 7

Пока мы собирались, солнце поднялось достаточно высоко. Прогрело воздух и землю после ночной прохлады. Из нор повылезали всякие букашки и бабочки, радостно перелетая с цветка на цветок или с травинки на травинку. Цикады оглушали своим пением, перекрикивая даже птиц. При нашем приближении все певуны замолкали, но, как только мы проходили мимо, вновь начинала звучать лесная музыка.

Сам воздух был наполнен звуками.

И это давало ощущение безопасности. Если кто-то появится у нас на пути, лес предупредит тишиной. Нужно только внимательно её слушать.

Сейчас, озарённая солнечным светом, тропинка выглядела совсем иначе. В темноте, когда мы шли здесь, уставшие и напуганные, немудрено было шарахаться от каждого движения ветки. Или увидеть в маленькой девочке злого духа, желающего завести в трясину.

Мари неожиданно осмелела или забылась. То и дело выпускала мою руку, чтобы сорвать цветок. А затем несла его мне. Очень скоро я держала уже целый букет.

Спиридоновна украдкой поглядывала на девочку. На её лице отражалась работа мысли, а ещё смущение. И это меня порадовало. Однако я не спешила начинать разговор первой. Ждала, когда сама решится.

Она решилась, когда мы проделали почти половину пути до Васильевского.

– Катерина Пална, виноватая я перед вами шибко, – начала она, тяжело вздохнув. – Вчерась сдуру наговорила всякого недоброго. Да и на сиротку безвинную напраслину наводила. Прощения просим, барышня.

– Почему ты думаешь, что она сиротка?

Извинений я ждала, а выводы Спиридоновны нуждались в обосновании. А может, дело было в том, что в моей душе что-то откликалось, когда Мари брала меня за руку. Кажется, я даже не буду против, если у неё не окажется родителей, и Маша останется со мной.

– Дык среди лесу тёмного кто ещё встретиться может? – Агриппина пожала плечами. – Только мавки да сиротки.

Звучало логично. Однако мне этих доказательств не доставало. Мне совесть не позволит оставить всё, как есть. Я себя знаю. Когда всё поутихнет, буду искать родню девочки.

Если не проснусь раньше.

Мари нашла очередной цветок, вернулась с ним, но на этот раз вручила не мне. Протянула Спиридоновне. Та даже остановилась от удивления.

– Это ты мне?

Маша кивнула и улыбнулась, продолжая тянуть ей цветок. У Агриппины мелко задрожала нижняя губа и пальцы, когда она ухватила стебель. Похоже, эмоциональная Спиридоновна готовилась заплакать от избытка чувств и раскаяния.

Я не вмешивалась. Малявка и сама прекрасно умела находить подход к людям. Однако когда Агриппина потянулась к ней, желая обнять, Мари коротко вскрикнула и отпрыгнула в сторону. Затем подбежала ко мне, уткнулась лицом в подол платья и застыла, испуганная.

– Видно, натерпелась от людей, бедняжка, раз боится так сильно, – пояснила я, встретив взгляд Спиридоновны.

Судя по вытянувшемуся лицу, она как раз собиралась обидеться на реакцию малявки. Но, обдумав мои слова, кивнула.

– Ироды, – вздохнула она. – Наплодили сирот и радуются. Скорей бы хранцузов этих прогнали с земли русской.

Агриппина эмоционально сплюнула на тропинку, выражая своё отношение к «хранцузам».

Я тоже вздохнула. Скоро не выгонят. Придётся продержаться ещё несколько месяцев. А потом восстанавливать разрушенное и сожжённое.

Васильевское открылось сразу, единой панорамой. Пусть это был и не мой дом, но сердце заныло.

Дерево горело быстро. Огонь уже сошёл, оставив обугленные остовы печей, окружённые чёрными угольными горами.

Не сговариваясь, мы затихли на границе усадьбы. Спиридоновна всхлипнула, приводя меня в чувство. Нельзя раскисать. У меня толпа голодных людей, о которых нужно заботиться.

Из малинника, вопросительно кокоча, вышел петух с ободранным хвостом и отсечённым краем гребня. Увидев, что пришли свои, он радостно закудахтал. Словно услышав разрешающий сигнал, из кустов выглянули ещё две напуганные курицы, тоже весьма подранного вида. Нам они обрадовались как родным, решив, что все беды позади, жизнь наладится, и ночевать они снова будут в тёплом курятнике.

– Хорошая примета, – подала голос Марфа, глядя на птиц.

И я была с ней согласна. Любые невзгоды рано или поздно заканчиваются. Нужно только выжить и выстоять.

Васильевское выглядело именно таким, как и должно – вымершим. Однако я продолжала вглядываться в посечённые розовые кусты, стволы обгоревших деревьев, увитый плющом декоративный заборчик, сломанный в нескольких местах.

Было тихо. Ни малейшего следа человеческого присутствия. Только ветер, неугомонные цикады и запах костровища, прежде напоминающий о школьных походах. Но сейчас от него становилось дурно, потому что теперь, вдыхая этот запах, я буду вспоминать тела, которые мы стаскивали в сарай, чтобы предать огню.

Я помотала головой, прогоняя навязчивые картины. Мы пришли сюда, чтобы найти еду. Не нужно отвлекаться.

Снова окинула взглядом сожжённую усадьбу, вслушиваясь в тишину. Она мне не нравилась. Я ей больше не доверяла.

– Спиридоновна, где огород? – спросила, жалея, что нет никакого бинокля. Или хотя бы подзорной трубы, раз уж мы в девятнадцатом веке.

– Вона там, перед рекой, – Агриппина махнула рукой влево. – Видите, теплица сверкает?

Действительно, вдалеке солнечные лучи отражались от чего-то стеклянного.

– Теплица – это хорошо, – в последний раз проходясь взглядом по окрестностям, проговорила я. А вот что идти придётся по открытому пространству – плохо.

Местность вокруг была холмистой. И с любого пригорка мы будем видны как на ладони.

Однако особого выбора у нас не было. Не идти же назад с пустыми руками лишь потому, что барышня испугалась тишины.

– Старайтесь не шуметь, они могут быть недалеко, – попросила я свою команду, прежде чем двинуться к усадьбе.

Впрочем, предупреждение было излишним. Женщины сохраняли траурное молчание. Не у одной меня сожжённые дома вызывали тоску. К счастью, мы обойдём их слева. Бродить среди пепла – то ещё удовольствие.

Вдоль усадьбы вела нахоженная тропинка. По ней можно было идти по двое, но мы выстроились гуськом. Каждая из женщин боялась, что другая захочет заговорить с ней, нарушая внутренний диалог. Они прощались – с домом, с прошлым, с родными.

Здесь не было места посторонним разговорам.

Раздумывая об этом, я не сразу заметила отсутствие Мари. Девочка не держала меня за руку, хотя прежде не отходила ни на шаг. И даже по пути сюда, собирая цветы, постоянно подходила ко мне и касалась, словно моё присутствие давало ей чувство безопасности.

И вдруг она исчезла.

Я резко остановилась. Идущая следом Спиридоновна, не заметив, врезалась мне в спину.

– Что такое, Катерина Пална? Хранцузы? – испуганно вскинулась она.

– Маша пропала, – выдохнула я и двинулась назад по тропинке.

Как только обошла остановившихся в недоумении Марфу и Прасковью, едва не расплакалась от облегчения.

Маруся шла за нами и вела за собой свою маленькую компанию. Кококая своим тонким голоском, она изображала пальцами сыплющееся зерно. Петух доверчиво следовал за девочкой, а куры – за ним.

– Маша, – я подошла к ней и присела.

Птицы тут же отошли, соблюдая дистанцию. Я не вызывала у них того же доверия.

– Пожалуйста, не отходи от меня. Здесь может быть небезопасно.

Мари набрала воздуха, чтобы ответить, но перевела взгляд на женщин, ожидающих в нескольких шагах, и кивнула. Я почти физически чувствовала огорчение малявки, сумевшей приручить птичью стаю и лишённой возможности поделиться этим.

– Ты очень смелая девочка и сильная. Петух признал тебя вожаком, потому и пошёл за тобой, – я попыталась немного смягчить её разочарование.

Она молча ухватилась за мою руку. Спустя несколько шагов бросила печальный взгляд назад. Птицы выдерживали дистанцию, однако двигались следом.

Малявка просияла, бросая на меня довольный взгляд и безмолвно спрашивая, мол, ты это видишь?

– Ты укротительница петухов! – восхитилась я, вызывая у Мари ещё большую радость.

Теперь она постоянно оборачивалась, чтобы проверить, идут ли птицы следом. Они порядком отстали, однако следовали за нами, не выпуская из виду.

Наконец мы миновали усадьбу и вышли на пологий берег реки. Водная гладь искрилась солнечными зайчиками. На поверхность выскакивали, играясь, рыбёшки. Длинноногий аист стоял на мелководье, поджидая добычу.

Казалось, ничто в мире не знает, что идёт война, гибнут люди, дети остаются сиротами. Природу не интересовали человеческие дрязги, она оставалась спокойной и безмятежной.

Ружейный выстрел в тишине раздался как гром среди ясного неба. Он нарушил идиллию. Аист взмыл вверх, резко взмахивая крыльями. Мари вскрикнула. Я рефлекторно присела, увлекая её за собой. Напуганные женщины последовали моему примеру.

Мы застыли в траве, слишком короткой, чтобы скрыть нас от стрелка, если он смотрит с пригорка в нашу сторону. Однако другого укрытия всё равно не было.

Я легла на землю, жестом призывая своих спутниц сделать то же самое. Помчались секунды, отбиваемые заполошными ударами сердца. Сбившееся дыхание казалось слишком громким в наступившей тишине и мешало прислушиваться.

Секунды сменялись минутами, а те собирались в десятки. Напряжение постепенно слабело, вызывая желание узнать, что происходит.

Я приподнялась и осмотрелась. За лесом в небо устремлялся густой столб дыма. Больше ничего не было видно.

– Ну что? – шёпотом поинтересовалась Спиридоновна. – Есть хранцузы али нету? Поясницу прихватило у меня, ещё чуток полежу, так и не встану.

Её слова заставили меня решиться. Лежать тут дальше было бессмысленно – есть поблизости французы или нет. Нам нужно укрытие понадёжнее.

Ближе всего находилась та самая теплица, к которой мы шли. Только вблизи стало видно, что стеклянные стены разбиты пулями. Осталось лишь деревянное основание с небольшими осколками, которые и бликовали на солнце.

Но даже такое укрытие было лучше, чем ничего. Внутри темнели растения, среди которых наши фигуры станут не так заметны.

– Кажется, всё тихо, – прошептала я. – Но нам лучше перейти в теплицу. На счёт «три» дружно встаём и бежим к ней. Один, два, три!

Я вскочила и бросилась через луг, увлекая за собой Мари.

Глава 8

Малявка не успевала, ноги путались в траве. Пришлось подхватить её на руки. Из-за сбившегося дыхания и стучавшей в висках крови я ничего не слышала. Не знала, что с другими.

Рванула на себя дверь, прыснувшую под ноги осколками. Забежала под стеклянный свод – запыхавшаяся, с ребёнком на руках – и лишь тогда обернулась. Растянувшись длинной цепочкой, женщины спешили к нам. Прасковья отстала от меня на десяток шагов, Марфа настолько же от неё. А Спиридоновна, пыхтя и отдуваясь, зашла в теплицу через несколько минут.

Бухнулась на скамеечку у распахнутой двери и выдохнула:

– Старая я ужо от хранцузов этих бегать. Пускай стреляют, коли хотят.

Агриппина была права. Если бы стрелок хотел, он легко мог убить нас по очереди. Так что он либо не желал стрелять в нас, либо вообще не видел. Я не умела определять расстояние по выстрелу. Тем более из ружей и пистолетов девятнадцатого века.

Думаю, выстрел был связан с тем дымом за лесом. Скорее всего, я зря заставила своих спутниц лежать в траве, а затем бежать через луг. Однако в нашей ситуации лучше перестраховаться с безопасностью, чем угодить в лапы наполеоновских солдат.

В Васильевском они уже доказали, что способны на любые зверства. Убивая женщин и детей, французы продемонстрировали полное отсутствие человечности. С такими нельзя договориться, их бесполезно молить о пощаде. Они хуже зверей, потому что те убивают из-за голода, а этим – просто нравится убивать.

Женщины испуганно мялись, хрупая стеклом под ногами. И с надеждой смотрели на меня. Ведь я единственная из них, кто не растерялся, услышав выстрел.

Мне хотелось их успокоить.

– Возможно, стреляли за лесом. Я видела дым. Не знаете, что там находится?

– Так это, – у Марфы расшились глаза, – обитель тама Святого Димитрия. Неужто матушек пожгли?

Женщина ахнула, прикрыв ладонью рот.

Спиридоновна широко перекрестилась.

– Ироды они и есть, ничего святого у энтих хранцузов, – и зашептала молитвы.

– Город там, Дорогобуж, – вставила Прасковья. – Может, и не монастырь горит.

– Город не видно отсель, что ты выдумала.

Оставив их гадать, что могли сжечь хранцузские ироды, я принялась осматривать теплицу.

Она была довольно большой и основательно сделанной. Конструкция держалась на восьми брёвнах, врытых глубоко в землю. К ним крепились длинные жерди, а на них – рамы со стёклами.

Правда, уцелел лишь стеклянный свод, не иначе – чудом.

Вдоль стены, смотревшей на реку, где была солнечная сторона, шёл ряд томатов. Тяжёлые красные плоды на привязанных к столбикам стеблях чередовались с зеленоватыми. Помидорам я обрадовалась как родным. Наедимся вдоволь, ещё и через недельку вернуться можно за добавкой.

Напротив росли перцы и баклажаны. И, кажется, в дальнем углу я разглядела зелёные пупырки огурцов. Над ними разместились полки, уставленные горшками. От них шёл пряный запах трав.

Представляю, как красиво и аккуратно было здесь несколько дней назад. Кто-то явно увлекался выращиванием овощей и специй.

Однако сейчас в теплице царил хаос. Всё было засыпано стеклянным крошевом, меж которого встречались крупные осколки с острыми краями, перемежаясь с черепками разбитых горшков. Часть растений, срезанная пулями или стеклом, печально лежала на земле.

И всё же у нас получится собрать неплохой урожай. Наша вылазка не была бесполезной. И даже если у Евсея с ребятами не удастся охота, пустую кашу сегодня есть не придётся.

Я потянулась за сочным розовым помидором, маняще свисающим с ветки рядом со мной. И поняла, что складывать овощи не во что. Корзины женщины бросили на лугу. Когда раздался выстрел, все слишком перепугались, чтобы беспокоиться о том, куда собирать урожай.

Значит, кому-то придётся вернуться и забрать их.

Я сорвала помидор, обтёрла подолом, думая, что вряд ли это сделает его чище. Затем разломила пополам. По пальцам потёк сок, распространяя вокруг запах спелого томата.

– Держи, – протянула половинку малявке.

Она охотно взяла и сразу откусила, втягивая губами сок, чтобы не растёкся. Я последовала её примеру.

– Стойте, барышня! Не ешьте это! – испуганно взвизгнула Спиридоновна.

– Почему? – я оглядела свою половину томата.

Выглядела она весьма аппетитной. Однако лица крестьянок были испуганными. Казалось, они за малым не решаются вырвать помидор у меня из руки.

– Что не так? – удивилась. – Я его обтёрла.

Может, им не нравится, что сама немытое ем и ребёнку дала?

Прасковья с Марфой сразу опустили взгляды в пол. И только осмелевшая Спиридоновна высказалась.

– Ядовитые это плоды и греховные, нельзя их вкушать, – она была очень серьёзна.

Наверное, поэтому я не рассмеялась. Ладно, ядовитые. Томат относится к паслёновым. В этом семействе почти все содержат свою долю ядовитых веществ. Правда, от картофеля или помидоров максимум, что может случиться – это пищевое расстройство. И то, помидоры придётся есть зелёными, а картошку – сырой и вместе с кожурой.

Конечно, если вы не аллергик, тут уже другая история.

Кстати, об истории. Я читала, что в России поначалу сильно сопротивлялись посадке картофеля. А Пётр I очень хотел внедрить его в рацион своих подданных и заставлял засаживать поля.

Когда картофель отцветал, на стеблях появлялись ягоды. Их собирали и ели, не зная, что они ядовиты. О том, что съедобен клубень, крестьяне сообразили не сразу, а просвещать на этот счёт жителей империи Пётр I, видимо, не догадался.

В общем, хотел как лучше, а получилось как всегда, выражаясь словами одного политика.

– И почему же помидоры греховные? – задала я главный вопрос, не спеша откусывать.

Мари тоже заинтересовалась дискуссией и перестала есть свою половину.

– Потому как Ева сорвала этот плод с древа великого, вкусила сама и дала вкусить супругу своему Адаму, – Спиридоновна вещала как заправский пастырь на воскресной службе.

Однако меня смутил один момент.

– Ева ж яблоко сорвала, а это томат, – поправила я.

– Одно и то же это, греховный плод, – Агриппина насупилась, но стояла на своём.

– В смысле одно и то же? – я поразилась такому поверхностному знанию ботаники. – Они вообще из разных семейств. Яблоки растут на яблоне, которая – дерево. А это…

Я окинула взглядом помидорный ряд, подбирая название. Не кустарник, не лиана. Вот как его назвать?

– В общем, совсем не дерево! – закончила, продемонстрировав тоже не самое отличное знание ботаники.

Спиридоновна надулась, но промолчала. Кажется, её аргументы закончились. Поэтому я наконец откусила сочную мякоть и тихонько промычала от удовольствия. Ещё бы соли…

– Скажите-ка мне, Агриппина Спиридоновна, кто этой теплицей занимался?

– Будто вы не знаете, барышня, – обиженно фыркнула она.

– Я по-прежнему ничего не помню. Как очнулась вчера в сарае, так словно заново жизнь начала. Пожалуйста, делайте на это скидку.

– Вы придумали теплицу эту, Катерина Павловна, – ответила вместо Спиридоновны Прасковья. – Сами тут и возились. Мы вам только воды таскали на полив, да полоть иногда помогали.

– А что я после делала с этими плодами?

– Кушали вы их, – снова ответила Прасковья. – И вы, и батюшка ваш, царствие ему небесное, и гости, коли приезжали.

Я посмотрела на Спиридоновну, укоризненно подняв брови.

– Вы ж не помните ничего, сами сказали, – насупилась она. – Вот я и думала наставить вас на путь истинный, пока не поздно.

– Спасибо за желание помочь, – улыбнулась я.

На Спиридоновну даже не сердилась, хотя она и попыталась схитрить, воспользовавшись моей потерей памяти. Она не виновата, что родилась человеком ограниченным и при этом упрямым. Да и верит она искренне. И меня пытается на путь истинный вернуть.

Однако помидоры я люблю, греховные они или нет. И Агриппине придётся с этим смириться.

– Прасковья, Марфа, сходите, пожалуйста, за корзинами, будем урожай собирать.

– А коли там хранцуз палить опять начнёт? – Спиридоновна никак не могла оставить свою жажду противоречия.

Женщины повернулись ко мне с немым вопросом на лицах, готовые испугаться, но подчиниться приказу.

– Если бы нас хотели застрелить, нас бы застрелили. По очереди, когда мы бежали к теплице. Я думаю, что вы правы, и стреляли за лесом, в монастыре или в городе, не знаю. Но точно не здесь.

Женщины согласно кивнули, однако покидали теплицу с опаской. Но не может же барышня сама выполнять всю работу. К тому же я хотела поговорить с Агриппиной наедине.

– Спиридоновна.

– Ась? – она сосредоточенно рассматривала томатный ряд.

Но при звуке своего имени встрепенулась и отвела взгляд. Кажется, кто-то надумал под шумок сорвать запретный плод.

– Вот скажите мне, прежде, до потери памяти, когда я была самой собой, как бы поступила, если бы кто-то из прислуги стал оспаривать мои решения, науськивать против меня других крестьян, обманывать, пользуясь моим нездоровьем… – сделала долгую паузу, чтобы Спиридоновна поняла, о ком именно говорю. – Чтобы прежняя Катерина Павловна сделала с таким человеком?

Лицо Агриппины вытянулось и побледнело. Она вскочила со скамеечки, чтобы тут же бухнуться мне в ноги. Захрустели стёкла у неё под коленями. Однако Спиридоновна этого даже не заметила. Я испуганно ахнула, думая, что переборщила.

– Барышня, миленькая, прости дуру старую, бес меня попутал! – она обхватила мои ноги с явным намерением поцеловать носки туфель.

Я от испуга отшатнулась и чуть не упала. Маруся смотрела на эту сцену расширенными глазами, готовясь заплакать. Малявка тоже перепугалась экспрессивности пожилой женщины.

– Сама не знаю, что на меня нашло. Будто нашёптывал кто поперечничать вам.

Спиридоновна тянула ко мне руки. И я сделала ещё шаг назад, чтобы она точно не дотянулась.

– Вы так и не ответили, что бы сделала прежняя Катерина Павловна?

Агриппина вздохнула и, будто ныряя в прорубь, призналась:

– Велели б высечь. Десяток плетей, а то и два, чтоб неповадно было.

– Спасибо за ответ, Агриппина Спиридоновна. Я хочу, чтобы вы помнили об этом, когда в следующий раз начнёте мне поперечничать. Память может вернуться в любой момент, и я стану прежней. И буду делать то, что делала прежде. Это понятно?

Спиридоновна покаянно склонила голову. Однако молчала.

– Я не слышу ответа, – произнесла жёстко.

Лучше разобраться с этим раз и навсегда. Пряник я уже пробовала, значит, пора перейти к кнуту. В аллегорическом смысле. Разумеется, пороть я никого не собиралась.

– Да, Катерина Паловна, я вас поняла. Услышала и запомнила на весь век.

Я только надеялась, что «весь век» продлится достаточно долго.

– Ну тогда поднимайтесь, и давайте начнём уже наконец собирать урожай.

Я приподняла подол, собрала в узел и пошла вдоль томатного ряда. Малявка снова схватила меня за край одежды и крепко держалась, всё ещё напуганная выходкой Спиридоновны. Девочка мелко дрожала, не поднимая взгляда.

– Маруся, помогай мне. Без твоей помощи я не справлюсь. У меня только одна рука свободная, а нужно две. Вот смотри, берёшь томат правой ручкой, левой придерживаешь веточку, поворачиваешь и хоп! – я сюсюкала и преувеличенно обрадовалась, когда помидор оказался у меня в руке. Что угодно, лишь бы отвлечь её и переключить.

А Спиридоновну хотелось стукнуть посильнее. Или себя за то, что решила взять её с собой. Ребёнок только-только начал отходить от потрясения. И тут опять.

К счастью, сбор томатов в мой подол увлёк Мари. Она перестала хвататься за меня и использовала обе руки. Я только держала импровизированный мешок, пока не вернулись женщины с корзинами.

Глава 9

В теплице удалось наполнить целую корзину. Томаты, перцы, баклажаны… Я уже чувствовала вкус рагу во рту. Не хватало только моркови и картофеля. Если его тут сажают. Мало ли, после помидоров уже не удивлюсь.

– Спиридоновна, – окликнула я, когда выходили из теплицы. – Картошку мы сажаем?

– Сажаем, – вздохнула она.

– И никто не потравился? – я делано изумилась.

– Никто, барышня, – Агриппина сделалась мрачной и громко пыхтела. Однако больше не стремилась читать лекции о пользе и вреде овощей.

– Тогда идём, выкопаем немного в рагу.

– Врагу? – ахнула Марфа, недопоняв.

– В рагу, – раздельно произнесла я. – Блюдо так называется, я раньше не готовила?

Все трое медленно покачали головами, удивлённо глядя на меня.

– Я вообще готовила? – уточнила.

– А зачем? – искренне удивилась Спиридоновна. – На то кухарка есть.

– Была, – мрачно поправила Прасковья и тяжело вздохнула.

– Да и батюшка ваш поваров столичных на пробу выписывал, то хранцуза, то немца, – добавила Марфа.

– Ещё гличанин был, – вспомнила Спиридоновна. – Токмо и с месяц не продержался.

Все трое засмеялись воспоминаниям. А потом пояснили для меня.

– Тако хрючево на стол подавал, что барин не сдержался, вытолкал взашей.

– Да, батюшка ваш, Павел Лексеич, коли что не по его, скорый на расправу был.

– Был, – вздохнула Прасковья, добавляя: – Царствие ему небесное.

Пока мы шли от теплицы к открытым грядкам, женщины вспоминали прошлую, мирную жизнь. Отдельными фрагментами, зарисовками, смешными и грустными. Однако я понемногу узнавала о себе, то есть Катерине Павловне Повалишиной, её отце, усадебном укладе.

Мне нравились их рассказы. И Васильевское нравилось. Прежнее, до набега мародёров. Я вдруг поняла, что с радостью сменила бы свою пятидневку с вечными авралами, дедлайнами и стрессом на мирную жизнь русской усадьбы.

Хотя скучала бы по благам цивилизации. Тут с ними не особо. Не изобрели пока. Пришлось бы подождать, лет так двести…

На краю картофельного поля лежали оставленные вилы. Марфа со сноровкой схватила их, воткнула в землю и наступила ногой.

Земля в Васильевском была хорошая, тёмная, жирная. И картофель уродился ей под стать – с трёх кустов мы собрали половину корзины. Я велела на этом остановиться. В нашем случае жадность недопустима – не донесём.

Ещё десяток морковин да луковиц – и почти полная набралась.

Вроде много, но, если подумать, на двадцать с лишним человек берём. Что эти две корзины на всех? День, максимум два. Потом снова идти придётся.

К счастью, урожай обещал быть хорошим. Недели через три можно собирать. Если ещё что не случится.

Третью корзину мы заполнили свёклой, репой и редькой. Я к этим овощам относилась спокойно, а репку вообще встречала только в сказке.

Однако остальные считали иначе. Прасковья, вытащив очередной клубень, обтёрла его подолом и протянула Мари.

– Попробуй репку, детонька, сладкая, – протянула она.

Маша привычно уткнулась лицом в моё платье.

– Давайте мне, спасибо, – пришлось забрать репку самой.

Внешне она была похожа на картофель, только в форме приплюснутого на полюсах шара. А сверху ботва, напоминающая листья салата. Я оторвала листья и корешки, ещё раз протёрла.

Её бы вымыть сначала. Но для этого придётся спуститься на берег реки или дойти до колодца на территории усадьбы. Оба варианта я отмела и положила репку в карман – до лучших времён.

– Мне в детстве мама рассказывала сказку про репку, – сообщила я Маше, позабыв, что у Катерины Павловны было другое детство. – Хочешь, тебе расскажу?

Мари, не отрывая лица от моего подола, кивнула. Я улыбнулась. Предсказуемый ответ, сказки все любят.

– Жили-были старик со старухой у самого синего моря, – слова царапнули слух, словно я что-то напутала.

Однако я не могла спутать, в этой сказке точно действовала пара стариков, их внучка и домашние питомцы. Поэтому продолжила рассказ.

– Посадили они репку. Выросла репка большая-пребольшая.

В какой-то момент к слушателям добавились Прасковья с Марфой, а за ними и Спиридоновна. Когда персонажи, ухватившись друг за друга, наконец вытащили репку, Агриппина покачала головой и с восхищением заметила:

– Ну вы, барышня, и мастерица придумывать. Да так складно у вас выходит.

– А про капусту сочинить можете? – спросила Прасковья, которая забывшись, так и держала кочан в руках.

А я поняла, что тоже забылась. Это для меня сказка была русская народная, что являлось синонимом древности. Возможно, фольклористы услышали и записали её позже наполеоновского нашествия. И в Васильевском такой истории ещё не слышали.

Я коснулась лица кончиками пальцев, ощущая неприятную шероховатость рубца. Пока на него можно списывать любые странности в поведении. Однако я не должна расслабляться. Опасность для меня исходит не только от французских солдат. Если повалишинские крестьяне узнают, что я не их хозяйка, как они отреагируют?

Этого я не могла предугадать. И не хотела.

А то сон окончательно превратится в кошмар.

– Про капусту можно эту же рассказывать, – улыбнулась я Прасковье. – Вообще любой овощ подставить – смысл не изменится.

Маша нащупала репку у меня в кармане и потянула наружу. После сказки её лицо прояснилось. История сделала своё дело – отвлекла ребёнка и перенаправила эмоции в другое русло.

Я наблюдала, как Мари хрустит сочным корнеплодом, и думала, ничего страшного, что не вымыла. Главное, малышка довольна.

Наполнив корзины, мы присели отдохнуть. Хотелось пить, но воды с собой захватить никто не догадался. Да и набрать её было не во что. Прасковья порывалась поискать сосуд среди руин, но я остановила. Потом вкус гари с губ долго не смоется.

– Помидоры сочные, – сообщила им, – сразу и жажду утолим, и перекусим.

Маша вскочила и потянулась к корзине. Сначала принесла мне, затем взяла для себя. Прасковья с Марфой тоже не стали сопротивляться. Раз барышня разрешает овощи из хозяйской теплицы есть, чего б не угоститься.

Зато на лице Спиридоновны отражалась внутренняя борьба. Она ведь громогласно вещала, что это греховные плоды. И кто их съест, отправится прямиком в ад. Забрать обратно слова она не могла, а может, действительно верила в них. Однако жажда её мучила наравне с нами.

Вопрос решила Мари. Она снова встала, выбрала томат посочнее и отнесла Агриппине.

– Ты ж моё дитятко, – расчувствовалась Спиридоновна. – Благодарствую.

И больше ни на что не отвлекаясь, вгрызлась в сочную мякоть. Я наблюдала за лицом Агрипины. За тем, как на нём сменяются эмоции. И поняла, что статус греховного плода с томатов снят навсегда.

Отвлёкшись, я не сразу заметила, что Мари осторожно тянет меня за рукав.

– Что, маленькая? – спросила, тут же прикусывая язык. – В кустики хочешь? Пойдём, отведу.

Другую причину для отхода я быстро не придумала. Надеюсь, Маша не слишком смутилась, что я озвучила это вслух.

До ближайших кустиков было шагов пятьдесят. Мы прошли их в молчании, затем я наклонилась к девочке.

– Что такое? – прошептала.

– Tu as bien compris. Je dois aller aux toilettes[3], – ответила она так же шёпотом.

– Малышка, я не знаю французского, – вздохнула я. – Может, ты попробуешь показать мне, чего хочешь?

– Je veux faire pipi[4], – сообщила она с таким видом, будто я была совсем дремучей. Впрочем, именно такой я себя и чувствовала. Хотя слово «пипи» показалось мне смутно знакомым.

Решив, не ждать, когда я догадаюсь, малявка спустила штанишки и присела у розового куста.

Точно! «Пипи». Удобное слово, сразу всё понятно. Ну если знаешь, о чём речь, конечно. Или имеешь опыт общения с маленькими детьми.

Я отвернулась, разглядывая живую изгородь, служившую границей огорода и сада. Тут почти не было видно разрушений. Спелые яблоки висели на ветках и густо усеивали землю. Рядом росли сливы и алыча.

В небольших зелёных плодах, растрескавшихся от верхушки к основанию, я с удивлением разглядела грецкий орех.

Не ожидала, что он растёт в России. Движимая любопытством, подошла ближе. Коснулась светлой скорлупы. Точно, орех. Удивительно.

Тут же сорвала ещё один. Соединила их в ладони и крепко сжала её второй рукой. Громкий треск оповестил об удаче.

– Montre-moi. Qu'est-ce que tu as?[5] – поинтересовалась подошедшая Мари.

Я собралась повторить, что не понимаю языка. Однако малявка взяла меня за руку, опуская её ниже.

– А-а, ты хочешь посмотреть. Это грецкий орех, – произнесла я, стараясь чётко выговаривать слова. Должна же она заговорить на русском, если понимает язык? – Очень вкусно. Хочешь попробовать?

– Veux[6], – она закивала.

Я выбрала скорлупки, оставив на ладони кусочки ядра, и протянула Мари. Орехи действительно были вкусными. Мы прошлись по саду, собирая мне в подол паданцы с пяти ореховых деревьев.

Я уже собралась повернуть обратно, чтобы вернуться к женщинам и корзинам с продуктами, как заметила странный холм. Он неожиданно вырос среди ровной поверхности сада. Довольно высокий, в полтора человеческих роста, диаметром метра три или чуть больше, с крутыми склонами, покрытыми травой.

– Как ты думаешь, что это за холм? – спросила я вслух, так и не привыкнув, что Мари только понимает, но не говорит по-русски.

– C'est une cave[7], – охотно ответила девочка.

Правда, яснее от этого не стало. Я двинулась вдоль основания холма, протягивая Марусе свободную ладонь. Однако малышка увлечённо выковыривала орех из скорлупы. Когда мы с ней были вдвоём, она вела себя как обычный ребёнок. Её пугали другие люди, заставляя меня каждый раз задаваться вопросом – что же такое ей довелось пережить? И почему она не боялась меня, выбрав своей защитницей?

Холм оказался погребом, дверь которого была обращена в сторону усадьбы.

– Je te l'avais dit![8] – воскликнула Мари, что бы это ни значило.

– Потише, пожалуйста, – осадила её я, – мы не так далеко от остальных. Они могут услышать.

Девочка послушно замолчала, вернувшись к ковырянию ореха. А я вспомнила слова Лукеи, что в погребе есть соль. Однако где ключ от него, знаю только я. Точнее Катерина Павловна, которой я в данный момент являюсь.

Значит, только от меня зависит, будет ли у нас сегодня вкусное рагу на ужин, или снова придётся есть несолёное.

Глава 10

В погреб вела массивная дубовая дверь, полускрытая аркой дёрна. По торчащим корешкам деловито ползали муравьи. В углах пестрела паутина, поджидая зазевавшуюся жертву. Я содрогнулась от омерзения. Терпеть не могу пауков.

Впрочем, у двери было чисто. Погреб вовсе не выглядел заброшенным. Толстый слой земли защищал его от солнечных лучей, а трава удерживала землю.

Наши предки умели обходиться без современных удобств или изобретали их, если становилось совсем уж невмоготу.

Косясь на паутину, я подошла к двери. Ручки на ней не было. Видимо, открывается внутрь. Я нажала на створку. Затем толкнула, навалившись всем весом. Дерево не скрипнуло, не шелохнулось, словно являлось частью каменной кладки стен.

Был бы подвесной замок, я б, наверное, решилась сбить дужки. Поискать камень или топор, или ещё что, столь же тяжёлое и твёрдое. Пусть бы звон по всей округе пошёл. Риск того стоил. Однако замок был врезан в створку и выглядел её неотъемлемой частью.

Нужен ключ.

Без него не открыть.

Стараясь краем зрения следить за обитателем ближайшей паутины, я провела ладонью по стене. Камень был шершавым на ощупь, прохладным и твёрдым. Скрепляющий раствор тоже закаменел. Я попыталась поковырять пальцем в щелях, надеясь обнаружить тайник, однако не сумела зацепить даже песчинок от него. Строители или время сделали стену монолитной.

В общем, если нет ключа, вскрыть погреб мог только экскаватор.

– Qu'est-ce que tu cherches[9]? – раздалось из-за спины.

Я вздрогнула от неожиданности, выпрямилась и угодила плечом в паутину. Липкая нить вцепилась в одежду, заставляя меня исполнять танец воинствующей брезгливости. Иными словами – крутиться волчком, пытаясь смахнуть паутину с себя и одновременно разглядывая платье на предмет лишней живности.

Экспрессивно размахивая руками, я зацепила свисающий пласт дёрна. На меня посыпались комья земли с белёсыми корнями и травой. Вскрикнув, отскочила назад, подальше от этого землепада. По коже бегали мурашки, а может, и муравьи.

– Qu'est-ce qui s'est passé ? Tu as mal[10]? – с волнением в голосе спросила Мари.

– Слушай, Маш, – я повернулась к ней. – Давай ты попробуешь говорить по-русски, а? Ты умненькая девочка, быстро научишься.

Малявка застыла. Её глаза стали огромными. А взгляд виноватым. Однако я не была уверена наверняка, Маша быстро потупилась.

– Ты что, можешь говорить по-русски? – я решила проверить догадку. И попала в точку.

Мари всхлипнула, резко закрыла лицо руками и отвернулась.

– Почему ты не хочешь говорить по-русски? Ответь! – настаивала я.

Девочка рванула прочь, быстро скрывшись за кустами крыжовника и чёрной смородины. Я собралась было вдогонку, но тут за моей спиной что-то звякнуло.

Я обернулась. Рядом с каменным порогом лежал фигурный ключ на шнурке с отшлифованной дощечкой вместо брелока.

Похоже, тайник для ключа был спрятан на стене под дёрном. Я потревожила его своей неуклюжестью. Теперь у меня есть ключ от погреба с припасами.

Однако Мари убежала. И как бы сильно мне ни хотелось открыть эту дверь, сначала нужно разыскать ребёнка. Сейчас не то время, чтобы позволить Маше прятаться где-то в сожжённой усадьбе.

Я двинулась за ней.

Сначала просто шла, обдумывая свои слова и её реакцию. Похоже, девочка не только понимает наш язык, но и говорит на нём. Точнее, говорила. Теперь она категорически не желает издать и звука по-русски, даже притворилась, что разговаривает исключительно на французском.

Ума не приложу, что такое могло произойти с пятилетней Машей, чтобы она решила стать Мари.

В любом случае давить на неё я не собираюсь. Будет готова – заговорит. Тогда и расскажет, что с ней стряслось.

Пока же нужно просто её найти.

Я прошла до конца сада, заглядывая под каждый кустик и за каждое дерево. Малышки нигде не было.

– Маша! – позвала я. – Маруся, пожалуйста, хватит прятаться. Я начинаю переживать.

Ответом мне была тишина. Даже цикады смолкли, напуганные моим голосом.

– Маруся, прости, что я на тебя давила. Я не буду ни о чём спрашивать, только вернись ко мне.

Миновав сад, я направилась дальше. По краю усадьбы. Здесь остро чувствовался запах гари, усиливая мою тревогу.

– Маша! – снова крикнула я.

– Барышня! Катерина Павловна! – звали позади меня.

Точно, женщины. Я совсем о них забыла. Вчетвером мы сможем охватить большую площадь и быстрее найдём Мари. Я пошла назад, встретив их по пути.

– Что стряслось, Катерина Паловна? – облегчение при виде меня сменилось обеспокоенностью.

– Маша пропала, – вздохнула я. – Испугалась или обиделась на меня и убежала.

– Ой тю, – Спиридоновна пренебрежительно махнула рукой, – подумаешь, дитё убёгло. Вы, барышня, кажный день от нянек бегали. Прятались да следили, как вас зовут да ищут. Хихикали себе, потом домой шли, будто так и надо. А раз, помню…

– Гриппа, – перебила я её, чувствуя нарастающий гнев. – Ты бы думала, прежде чем рот открывать. Идёт война. За любым кустом может прятаться вражеский солдат. Только вчера они убили здесь десятки людей.

Спиридоновна побледнела. Я не собиралась больше щадить её чувства. Эта женщина слишком много себе позволяла. Знать бы ещё, почему она так вольно ведёт себя с хозяйкой.

Однако сейчас меня больше волновало иное. Нужно найти Машу, пока она не попала в неприятности. А в том, что в разорённой усадьбе, окружённой лесом и французскими солдатами, это может случиться с большой долей вероятности, я не сомневалась.

Поэтому отвергла вежливое обращение, решив, что так будет доходчивее.

– Прасковья, идёшь обратно в сад, Маша могла вернуться. Спиридоновна – на тебе усадьба, чтоб прошерстила каждую кучку золы. Марфа – скотный двор, там уцелела часть построек. Кто найдёт – кричите.

Спиридоновна набрала воздуха, но под моим тяжёлым взглядом промолчала. Молодец, начинает учиться.

Раздав указания, сама направилась в парк, большой, тенистый, с массой укромных уголков, где может спрятаться вражеский отряд, не то что маленькая девочка.

Я шла по широкой еловой аллее, под ногами хрустел гравий, перемешанный с песком. Пели птицы, кричали цикады. Здесь ничто не напоминало о войне. Похоже, мародёры просто обошли парк стороной, ведь ночью тут никого не было.

– Маша, – позвала я негромко, – Маша, если ты слышишь, пожалуйста, выходи. Я волнуюсь за тебя. Тут может быть небезопасно. Вдруг здесь водятся кусачие ёжики?

Пугать ребёнка кем-то более крупным и опасным я не решилась.

Остановилась, прислушиваясь. Лёгкий ветерок шуршал листвой. Неподалёку квакали лягушки. И вдруг затихли. Я интуитивно двинулась в том направлении.

Зелёные лужайки перемежались цветущими розовыми кустами. Меж цветов деловито летали пчёлы. Будь сейчас другое время, я бы обязательно остановилась, чтобы понюхать цветы. Обожаю розы. А здесь, кажется, росли всевозможные сорта.

Вскоре показался пруд с деревянным горбатым мостиком, выкрашенным в белый цвет. Одна из балясин в перилах была переломлена в центре, щерясь острыми щепками и напоминая выбитый зуб в грустной улыбке.

Видимо, и сюда долетела случайная пуля.

Я опустила взгляд ниже, и сердце сжалось от увиденной картины. Под мостиком, на самой границе воды, обхватив руками колени и съёжившись, сидела Мари, похожая на нахохлившуюся птичку. Очень грустную, обиженную птичку.

– Машенька… – выдохнула я, одновременно с облегчением и болезненным чувством беспомощности.

Девочка подняла голову. Увидела меня и закричала.

– Pars! Je ne veux pas te voir! Tu es comme eux[11]!

Одновременно она вскочила, намереваясь бежать. Но забыла, что села у основания мостика. Ударилась головой и шлёпнулась обратно на землю.

– Мари! – я бросилась к ней.

Упала на колени, собираясь заползти под деревянный настил моста. Однако не успела. Малышка выбралась сама, обхватила меня за шею и разрыдалась. А я снова только и могла, что гладить её по спине и шептать на ухо всякие глупости.

– Представляешь, я нашла ключ от погреба. Он был спрятан под дёрном, прямо там, где паутина. Брр. Терпеть не могу пауков, они такие противные. А паутина липкая, потом долго кажется, что кто-то ползёт по коже.

Наконец рыдания начали стихать, сменившись продолжительными всхлипами. Когда Маша зашмыгала носом, я предложила:

– Ну что, хочешь опять высморкаться мне в подол?

Она отстранилась и посмотрела на меня. Очень серьёзно. Как взрослая. Шмыгнула в очередной раз и кивнула.

– Хочу.

Я опешила. Девочка очень чисто произнесла этого слово. Без малейшего акцента. Но тут же поправилась.

– Veux.

Я подняла верхнюю юбку, перевернула внутренней стороной и подставила Мари.

– Почему ты не хочешь говорить по-русски? – спросила негромко.

Одной рукой я продолжала обнимать девочку, поэтому не боялась, что она убежит. Однако знать ответ было необходимо. Её жизнь сильно упростится, если Маша откажется от французской речи. Хотя бы на какое-то время.

Малявка среагировала так же, как и в прошлый раз. Отвернулась, закрыв лицо ладонями, и замотала головой.

– Ладно, я тебя поняла. Только не убегай больше, пожалуйста. Хорошо?

Она кивнула, продолжая стоять спиной ко мне и закрывать лицо.

– Как насчёт того, чтобы умыться? – предложила я, пытаясь перевести тему в безопасное русло. – Ты не боишься лягушек?

Мари заинтересовалась, как это лягушки и умывание могут быть связаны, и повернулась ко мне, опуская ладони.

– Идём, – я протянула руку.

Чуть помедлив, малявка схватилась за мои пальцы. Меня наполнило непередаваемое чувство. В нём смешались торжество, счастье и нежность. Прежде я такого не испытывала.

Мы подошли к кромке воды. Несколько лягушек, гревшихся на берегу, прыгнули в воду. Спустя полминуты на нас гневно заквакали с противоположного края пруда.

– Возмущаются, – я кинула на тот берег. А потом попросила: – Закрывай глазки. Сейчас тебя умоем.

Маша послушно прикрыла веки. Я набрала воды в ладонь, стараясь не слишком её тревожить, и плеснула в лицо малявке.

Она резко выдохнула от неожиданности. А затем распахнула глаза и несколько мгновений ошарашенно смотрела на меня.

– Лягушки отомстили? – с деланным удивлением предположила я.

Мари посмотрела на пруд, хитро улыбнулась. Я сразу поняла, что она задумала, однако не двинулась с места. Лишь когда в меня полетели брызги вместе с мокрым илом, вскочила и отпрыгнула в сторону. Хотя было уже поздно, платье расцветили влажные пятна. Лицо малявки светилось торжеством.

Мы поиграли с пару минут, пока не запыхались. Потом тихонько сидели рядом на берегу, наблюдая, как осмелевшие от нашей неподвижности лягушки снова выбираются на берег. А цикады начинают своё оглушительное пение.

– Пойдём, зайка, нам пора, – я поднялась, понимая, что время уходит. День уже перевалил за середину.

Пока откроем погреб и наберём соли. Пока дойдём обратно. Нагруженные тяжёлыми корзинами, мы не сможем быстро передвигаться. А застать ещё один вечер в лесу мне не хотелось.

Кто знает, кого мы встретим на тропинке в этот раз.

Мари послушно поднялась и взяла меня за руку. Больше она не говорила ни на русском, ни на французском языке, предпочитая молчание. Я решила отступиться. Наверное, я слишком давлю. Девочка многое пережила. Особенно за последние дни. Ей нужно время, и она его получит.

Женщины уже ждали в условленном месте. Спиридоновна активно жестикулировала, стоя спиной и не видя нашего с Мари приближения. Зато Прасковья с Марфой углядели нас почти сразу. Не знаю, кто подал Агриппине знак, но та замолчала и обернулась.

– Нашлась, значит, наша пропажа, – неискренне улыбнулась она, когда мы подошли. – Где была?

– В парке, – я не стала вдаваться в подробности. – Марфа и Агриппа, возьмите наполненные корзины и отнесите к началу лесной тропинки. Прасковья, я видела, что одна корзина вроде оставалась пустой. Да?

– Да, барышня, – женщина кивнула.

– Тогда принеси её к погребу. Только по пути набери воды из колодца. Пить очень хочется. И, пожалуйста, во что-нибудь чистое, чтобы два раза не ходить.

– Вы вспомнили, где ключ от погреба, Катерина Паловна? – с опасением поинтересовалась Спиридоновна.

– Да, вспомнила, – солгала я.

– Вот и славно. Значит, память возвращается, – неискренне улыбнулась она.

Нет, память Катерины Павловны вряд ли вернётся, но вам об этом знать не нужно. Интуиция советовала опасаться Спиридоновны. И я собиралась прислушаться к совету.

Ключ подошёл идеально. Я провернула его и толкнула тяжёлую створку. Слегка скрипнув, она поддалась. Радуясь, что сумела так просто разрешить проблему с солью, я открыла дверь до конца.

И мысленно застонала.

Ничего я не решила. Света из дверного проёма хватало лишь на небольшой участок сразу за порогом. Я разглядела ещё две каменные ступеньки. А дальше – стояла непроглядная темень.

И что делать?

Выключатель искать бесполезно – электричества ещё нет. Его откроют много позже. Свечу поискать, может? Только где искать?

Пока я раздумывала, Мари выпустила мою руку и бесстрашно проскользнула в дверь.

– Маша, стой! Куда ты?! – крикнула я.

Однако было поздно. Малявка скрылась в темноте. Я попыталась её догнать, но успела лишь спуститься на первую ступеньку. Мари уже вернулась. В руках она держала свечной огарок на блюдце и увесистый мешочек.

Всё это с довольным видом Маруся вручила мне, явно ожидая похвалы.

– Спасибо, – я улыбнулась.

Свечка – это уже половина дела. Осталось придумать, как её зажечь. Может, в мешочке есть зажигалка?

Я развязала шнурок и вытряхнула содержимое на ступеньку.

Тёмный камень с острыми гранями, железяка, загнутая в виде закрученных усов и кусок верёвки.

Ну и что это за набор юного следопыта?

Я вопросительно посмотрела на Мари. Раз она нашла, может, объяснит. Однако малявка не собиралась делиться со мной тайным знанием, даже если и обладала им.

Только ответила с видом воспитательницы, терпеливо поучающей неразумное дитя:

– Les enfants ne peuvent pas se livrer au feu[12], – что бы это ни значило. И снова замолчала, оставив меня в недоумении.

– Принесла, барышня, – Прасковья поставила корзину на землю и тут же потянулась к содержимому мешочка. – Давайте-ка я, Катерина Павловна, мне сподручней будет.

Я отошла в сторону, радуясь, что нашёлся знающий человек. И с интересом наблюдала за сноровистыми действиями крестьянки.

Прасковья взяла железяку и ударила ею по камню, одновременно подсовывая край верёвки. После нескольких ударов искры перекинулись на распушённый край. Верёвка затлела. Прасковья сунула её к свече, и на фитиле расцвёл маленький язычок пламени.

Потрясающе!

Весь процесс занял несколько секунд.

– Что вы, барышня, так чудно смотрите, будто огниво никогда не видели? – Прасковья поймала мой взгляд, когда я наблюдала, как она укладывает предметы обратно в мешочек.

– Получилось у тебя ловко, – похвалила я, уходя от ответа.

Ведь действительно видела впервые. Так вот как выглядит это самое огниво. А камень, значит – кремень.

При должном опыте и сноровке зажечь огонь выходит недолго. Прасковья со свечой зашла в погреб. Спустя пару минут внутреннее пространство наполнил желтоватый свет лампы. А я наконец смогла зайти внутрь.

Погреб был высоким, просторным и на удивление сухим. Запаха сырости в воздухе почти не ощущалось. Пахло соленьями и травами.

Две стены занимали длинные полки, которые шли от пола и до потолка. На них стояли залитые воском горшочки, кринки и даже прозрачные банки с заготовками. На глиняных стенках кое-где встречались надписи, выведенные неверной рукой. Я разобрала не всё.

«Мѣдъ грѣчишный», «Клюква въ мѣду», «Грузди въ марiнадѣ».

Вспомнила, что в девятнадцатом веке после многих согласных писали «ъ». Ещё некоторые буквы выглядели иначе. Часто вместо «и» встречалось «i», вместо «е» – «ѣ». Наверняка были и другие отличия, но я их забыла.

В полу вдоль третьей стены были устроены деревянные перегородки для овощей, по большей части пустые. В одной лежала горка моркови, во второй – свёклы. Видимо, урожай только начали собирать.

Слева и справа от двери стояли бочки с соленьями, а также ларь с солью. Я открывала всё по очереди, а Прасковья высоко поднимала лампу, позволяя оценить остаток.

Запасы меня порадовали. На овощах, фруктах и заготовках мы сумеем продержаться до весны. При условии, что удастся наладить добычу рыбы и дичи. Одну из бочек на треть заполняли засоленные куски свинины, но я решила пока их не трогать, надеясь, что Евсею и мальчишкам удастся что-то поймать.

Да и вообще с собой взяла только горшочек, который наполнила солью и обвязала платком Прасковьи, чтобы не рассыпать. Пока идёт сезон овощей и фруктов, нет смысла открывать консервацию. Лучше приберечь на зиму.

Поскольку последняя корзина так и осталась пустой, я велела набрать в неё орехов и яблок – порадовать ребятишек.

Обратно мы двинулись загруженные и молчаливые. Притихшая Мари больше не рвалась исследовать яркие цветы вдоль тропинки. Она шла рядом со мной, держала за руку, но словно находилась далеко отсюда.

Даже следовавшие за нами куры не радовали малявку. Хотя я и пыталась привлечь её внимание. Говорила, что петушок выбрал её своей хозяйкой. А значит, ей теперь придётся ухаживать за своими питомцами. Она согласно кивнула и снова погрузилась в невесёлые мысли.

И я не знала, как выдернуть её из этого состояния.

Спиридоновна плелась в самом хвосте. Пару раз оглянувшись, я ловила её взгляды, направленные то на меня, то на Машу. Не представляю, почему она смотрела на нас и о чём думала. Мне виделась какая-то недосказанность между нами. И я решила, вернувшись, расспросить Лукею. Уверена, она знает, почему Спиридоновна так странно себя ведёт.

День уже давно перевалил за середину. Тени стали длиннее и пересекали тропинку широкими полосами.

Все мы устали и проголодались. Съеденные мной помидор и несколько орехов давно стали воспоминанием. Поэтому я думала лишь о том, чтобы скорее вернуться в наш лагерь и нормально пообедать. В фантазиях я видела то большой котёл наваристой ухи, то зажаренную на костре утку. Ещё к ним хорошо бы добавить запечённых на углях овощей.

Из расслабленного состояния меня вырвал заполошный крик петуха. Следом за ним раздался вопль Спиридоновны.

А затем начался хаос.

Глава 11

Пальба и крики раздались почти одновременно и сразу со всех сторон.

Я едва успела отскочить в сторону, дёрнув за собой Машу. Мимо проскакал обезумевший конь. За собой он тащил одетого в военную форму мертвеца, который застрял сапогом в стремени.

Вместо того чтобы бежать и прятаться, я смотрела на тело, мотыляющееся по тропинке, и никак не могла сообразить – чья это форма? Наша или французская?

Следом за первой лошадью показалась вторая. Эта была без всадника. Ошалелый взгляд, на губах – пена. Лошадь проскакала мимо и скрылась за деревьями.

– Katie! – малышка дёргала меня за рукав. – Katie!

Я перевела взгляд на неё. Бледное личико, испуганные глаза, кривящиеся губы, словно она готовится расплакаться. Это привело меня в чувство.

Я потянула её в сторону, подальше от тропы. Мари не успевала за мной. Споткнулась. От падения её удержали лишь мои стиснутые пальцы. Не раздумывая, я подхватила девочку на руки и продолжила бежать.

Собственное тяжёлое дыхание не заглушало звуков сражения. Казалось, оно идёт прямо у меня за спиной. Выстрелы смешались с криками, истошным ржанием лошадей и звоном железа. При очередном вдохе я ощутила запах порохового дыма. Он наполнил горечью рот, проник в лёгкие. Я раскашлялась. Но продолжала бежать, петляя меж деревьями. Мелкий кустарник с острыми сучьями, цеплялся за платье, царапал руки, оставляя красные бороздки. Я этого даже не замечала. Страх, нет, ужас гнал меня вперёд.

Что-то просвистело рядом с моей головой. И тут же впереди толстый сук разлетелся мелкой щепой. Тонко взвизгнула Мари.

Я обернулась.

Как раз вовремя, чтобы увидеть преследующего нас всадника. В шлеме с плюмажем и тёмно-зелёном мундире с красной грудью он был похож на чудовищного снегиря из фильма ужасов. Выругавшись сквозь зубы из-за промаха, преследователь отбросил пистолет в сторону, достал саблю и пришпорил коня.

– Arrêtez, maudits guérilleros![13] – выкрикнул всадник.

Француз.

Мы пропали.

Бежать больше не было смысла. Да и силы закончились. Сердце билось где-то в горле, пропуская воздух с перебоями.

Ещё никогда в жизни мне не было так страшно, как сейчас. Когда смерть неслась на меня во весь опор, размахивая саблей.

И вдруг всё словно застыло.

Мир заслонило коконом тишины. Таким непроницаемым, будто звуки исчезли вовсе. Лишь море тихонько шелестело, обещая покой и безмятежность. Потом, когда всё закончится.

Страх исчез.

Вместо него пришло ясное понимание – сейчас я умру. И ещё, что вовсе не обязательно умирать нам обеим. Машка маленькая. Одной ей легче будет спрятаться.

А я постараюсь задержать смерть, несущуюся на нас в облике французского кавалериста.

Я спустила Мари на землю и задвинула себе за спину.

– Маша, беги! Беги и прячься! Я его задержу!

Я толкнула девочку назад, а сама двинулась прямо на француза. Если он и удивился моему манёвру, то никак этого не показал. Да и к чему? Ему ли, вооружённому и на коне, бояться маленькой слабой женщины?

Я решила подпустить его поближе и затем – резко присесть. Тогда враг не достанет меня саблей. А лошадь споткнётся. Животное было жалко. Оно ни в чём не виновато.

Но и я тоже. А значит, мы невинные жертвы беспощадной войны.

Главное, чтобы Мари успела убежать как можно дальше. На случай, если француз не свернёт шею при падении. Или за ним следует кто-то ещё.

Я мысленно отметила растение с сочным стеблем и крупными жёлтыми цветами. Когда передние ноги лошади минуют этот цветок, я должна присесть.

Один, два, три, четыре…

Я отсчитывала удары своего заполошного сердца. Последние мгновения моей жизни.

Семь, восемь…

Набрала воздуха, готовясь. Осталось чуть-чуть.

Мари выскочила вперёд, закрывая меня собой.

– Attendez! Nous ne sommes pas des guérilleros! Ne nous tuez pas, s'il vous plait![14] – закричала она что есть мочи своим тоненьким голоском.

Глупенькая, ну зачем ты влезла? У меня ведь почти получилось спасти тебя. А теперь всё было зря. Мы умрём вместе.

Зажмурившись, я прижала Мари к себе. Нащупала тонкую ручку с ледяными пальчиками и сжала их. Согрею напоследок.

Не знаю, можно ли приготовиться к смерти, но я постаралась.

Пульс частил, отсчитывая краткие доли мгновений. Каждое из них могло стать последним. Но не становилось.

Смерть тянула время, будто издеваясь.

Не выдержав неизвестности, я открыла глаза. И с трудом удержалась, чтобы вновь не зажмуриться.

Лошадь стояла в паре шагов от нас, косила взглядом и нервно переступала с ноги на ногу, вороша прошлогодние листья. Всадник навис над нами, внимательно разглядывая.

Я с удивлением отметила, что он очень молод. Совсем юноша. Лет восемнадцати или чуть больше. Тонкие усики едва пробивались над полной верхней губой. Курносый нос и круглое лицо.

Француз вовсе не походил на убийцу.

Ни зверского оскала. Ни печати зла на лице. Ничего, что выдавало бы склонность к жестокости и потребность забирать человеческие жизни.

Он был самым обыкновенным.

И при этом пришёл в нашу страну, чтобы убивать нас. Это не укладывалось у меня в голове.

– Si vous n'êtes pas des guérilleros, alors qui?[15] – спросил враг.

– Je m'appelle Marie. C'Est Kati. Nous sommes arrivés par hasard ici[16], – затараторила малышка.

Я увидела, как лицо француза разгладилось. На нём проступило облегчение, словно он не хотел нас убивать.

Я хмыкнула про себя. Стало бы мне легче, знай я, что враг зарубит нас без удовольствия?

Однако внутри появилась робкая надежда, что всё обойдётся.

Мальчишка выдохнул и подобрался. Левая рука натянула поводья, разворачивая лошадь.

Я едва не заплакала от облегчения. Он собирался уезжать.

Выстрел был негромким, почти не различимым в какофонии боя, идущего на лесной тропе.

– Dégagez tout de suite! Ils tirent ici...[17] – француз не договорил.

Он дёрнулся и замер. Нижняя губа искривилась. Лицо приняло удивлённо-обиженное выражение. Розовая вставка на мундире начала менять цвет, будто красное пятно расплывалось.

Француз выронил саблю, а затем и сам съехал с лошади, упав на землю с таким звуком, словно свалился мешок с мукой.

Лошадь заржала. Встала на дыбы, помахав копытами у моего лица. И ускакала прочь.

Всё произошло очень быстро, почти мгновенно. Я не успела даже осознать события, не то что убежать или спрятаться. Мы с Машей так и стояли, прижимаясь друг к другу и обескураженно глядя на мёртвое тело французского кавалериста. Врага, который собирался убить нас. Мальчишки, только что говорившего с Мари.

– Фух, успел! – к нам, прихрамывая, спешил пожилой мужчина с обвислыми седыми усами.

Одетый в синие форменные штаны, сапоги и крестьянскую рубаху. В руке он нёс ружьё, а на поясе я разглядела кривую саблю в ножнах.

Он подошёл к лежащему на боку французу, перевернул его носком сапога и удовлетворённо хмыкнул, подкрутив усы.

– Подох, собака, – резюмировал. После чего перевёл взгляд на нас, остолбеневших от ужаса, и с улыбкой сообщил: – Дядько Фёдор не промажет. Дядько Фёдор крачуна в полёте бьёт без промаха.

Я почувствовала, что Мари мелко дрожит. Развернула её лицом к себе. Она уткнулась мне в ногу и тоненько заскулила.

– Всё, девоньки, не боись! С нами правда, потому и бог бережёт. Кончилось всё, идёмте.

В горле застрял комок из сухих розовых шипов. В голове стучали барабаны. Они постоянно меняли ритм и не позволяли собрать разлетевшиеся мысли. Поэтому я озвучила первую же.

– Кто вы?

– Пардоньте, девчата, забыл представиться, – он снова поправил усы, словно они были самым важным элементом его облика. – Урядник Черноморской казачьей сотни Фёдор Кузьмич Лях. В отпуске по ранению. Бью треклятого француза туточки пока.

Он вздохнул.

Я ничего не поняла, кроме того что это казак, и он спас нам с Машей жизнь. По крайней мере, Фёдор Кузьмич так думал, не зная, что француз решил нас пощадить.

Мари по-прежнему плакала. Я чувствовала, как платье намокает от слёз. Только бы она не заговорила!

Я слишком медленно отходила от шока. Никак не могла сообразить, что делать. Как нужно поступить.

Поэтому сделала то, что должен был ожидать от спасённой любой спаситель.

– Спасибо вам, Фёдор Кузьмич, – хотела продолжить, однако не нашлась, что ещё сказать.

В голове было гулко и пусто. Лишь одна мысль билась в висок: только бы Маша молчала.

– Спасибо не булькает, – хохотнул казак, подкручивая усы.

Я вымученно улыбнулась, мечтая остаться наедине с Мари и успокоить её.

– Кузьмич! – закричали со стороны дороги. – Кузьмич, ты где?!

– Наши зовут, – пояснил казак, добавляя со смешком: – Кончился, значит, неприятель. А что делать теперь с ним, не знают, не обучены ещё. Пойду, гляну.

Он вопросительно посмотрел на меня. Я кивнула.

– Мы сейчас вас догоним. Машенька испугалась очень. Дайте минутку.

– Это да, француз страшен, когда на коне, а когда не земле – можно не бояться, – старый урядник сплюнул в сторону мертвеца и двинулся к тропинке. – Сильно не отставайте, барышня, время неспокойное. Не след девахам одним по лесу ходить.

Он бросил это предупреждение через плечо, не останавливаясь. Словно бы между делом. Но я вздрогнула как от озноба. И огляделась по сторонам, прежде чем слегка отстранить Машу и присесть перед ней.

– Мари, всё уже кончилось. Всё позади, маленькая.

Я утирала ей слёзы, которые никак не останавливались. Поэтому просто обняла крепко, не только успокаивая девочку, но и сама цепляясь за неё, словно за якорь в этой жестокой реальности.

Я уже перестала верить, что этот кошмар когда-нибудь закончится. Да и вообще не была уверена, что это сон. Слишком уж реалистичный, слишком подробный, жестокий и беспощадный. Такой бывает лишь жизнь.

Это не укладывалось у меня в голове. Просто потому, что такого не могло быть. Хотя оно и было.

Я сходила с ума, и лишь присутствие Мари, тепло её маленького тела, позволяло мне удерживать ясность сознания.

Не знаю, сколько мы так стояли. Явно дольше отпущенной нам минутки. Однако я не торопила Машу. Смерть французского кавалериста потрясла её. Ведь он говорил с ней на одном языке. Хотя, наверное, это неважно.

Я не понимала слов этого мальчишки. Но меня тоже до сих пор лихорадит. Прежде никто не умирал у меня на глазах. Даже в Васильевском, где я таскала в сарай тела, они были мертвы до моего появления.

А тут человек, только что полный жизни, вдруг лежит без дыхания.

Можно ли привыкнуть к такому и реагировать спокойно? Наверное, можно. Но я не хотела бы такой участи для маленькой девочки, потому постараюсь ограждать её от ужасов войны по мере своих сил.

Мы возвращались к тропе, держась за руки. Каждая погружена в свои невесёлые мысли.

В прежде тихом лесу царила сумятица. Мужчины, подростки и даже женщины в крестьянской одежде споро стаскивали тела в канаву, сначала забрав их форму.

– Вот хранцуз диву дастся, когда я такой выскочу и лопатой – на! – по башке, – хохотнул молодой крестьянин, кидая в кучу вещей сапоги.

– Штаны запасные не забудь! – посоветовали ему. Вокруг засмеялись.

– Да вода это была! Вода! – огрызнулся крестьянин, вызывая новый взрыв хохота.

Я стиснула ладошку Мари и помогла ей выбраться на тропу. В нескольких шагах спиной к нам стояла Спиридоновна и, жестикулируя, убеждала казака:

– Говорю вам, подосланная она. Хоть и мелкая. Шпиёнка хранцузкая! А наша барышня её покрывает!

Глава 12

– Ты сошла с ума, Агрипка! – я бросилась к ним, ведомая лишь одним желанием – предотвратить катастрофу.

Спиридоновна перешла все возможные черты. Если она хотела прежнюю Катерину Павловну, она её получит.

– Я больше не собираюсь терпеть твои выходки и велю дать плетей, как только вернёмся в лагерь!

Агриппина вжала голову в плечи и шагнула к уряднику в поисках защиты от разгневанной барышни.

– Не слушайте её, Фёдор Кузьмич, – обратилась я к нему. – Дура она, сама не понимает, что языком мелет.

Спрятавшаяся было за широкой спиной казака, Спиридоновна выглянула и бросила мне в лицо:

– Дура – не дура, барышня, токмо слыхала я, как девчонка эта по-хранцузски бает. Спроси её сам, Кузьмич.

Я похолодела. Урядник не скрывал ненависти к французам. Если Мари заговорит…

Я не знала, что делать. Бежать? Куда? Да и поздно уже. Стоило бы сделать это, пока мы находились в лесу. Там у нас был шанс. А сейчас, окружённые крестьянами, мы даже с тропы сойти не успеем.

И всё равно инстинктивно задвинула её себе за спину.

Урядник молчал, переводил взгляд с меня на Машу, заставляя нервничать всё сильнее. От того, что он сейчас решит, зависят наши жизни.

Могла ли я подумать, испытывая облегчение, когда француз опустил саблю, что чуть позже меня разорвут свои же, русские? Меня тоже, потому что Машку без боя не отдам.

Казак вздохнул, покачал головой и повернулся к Спиридоновне.

– И правда, дура баба, дворянчики-то все нынче по-хранцузски балакают. И барышня ваша, поди. Так ведь, Катерина Павловна?

Я замялась. Пальцы будто сами вскинулись к шраму. Чего я боюсь? Моя травма всё объясняет. У Кузьмича нет причин мне не верить, раз уж мои собственные люди поверили.

– Не говорит она, – буркнула Спиридоновна, покидая своё убежище. Как будто была убеждена, что меня теперь можно не бояться. – Батюшка покойный, Пал Лексеич, по-аглицки разрешал токмо. И то, пока повара ихнего не выписал. Там уж расплевался сильно и запретил.

– А ты чего за Катерину Павловну отвечаешь? – вдруг поинтересовался урядник строго. – Али она тебя в толмачи назначила?

Старый казак определённо начинал мне нравиться. Он оказался не так прост, каким выглядел на первый взгляд.

– Памяти она лишилась, – Спиридоновна попятилась, договаривая на ходу, – не помнит ничего.

А затем пошла к другим крестьянам и начала помогать с телами.

– Не помните, значит? – поинтересовался Кузьмич. – Совсем?

– Совсем, – я кивнула. – Чудом жива осталась, и на том спасибо.

– Ваша правда, Катерина Павловна, – серьёзно ответил урядник. – Господь вам жизнь сохранил, не след гневить его неблагодарностью.

И я с ним согласилась. Мы с Мари второй раз за полчаса избежали опасности. Тут есть за что благодарить.

– А вы, значит, барышня, по-хранцузски балакаете? – Кузьмич обратился к девочке.

Маша несмело выглянула из-за меня, цепляясь за юбку, кивнула и снова спряталась.

– И по-нашему могёте?

Малявка повторила кивок.

– Так то само провидение вас послало! – обрадовался казак. – Мы тут хранцуза одного живьём взяли, а толмача-то и нет. И никто по-ихнему не понимает. А тут счастье такое. Позволите, Катерина Павловна, дочке-то побалакать с хранцузом?

Я не стала поправлять урядника, принявшего Машу за мою дочь. Само слово наполнило меня теплом.

– Это безопасно для неё? – спросила о главном.

– Связанный сидит, не рыпнется, – успокоил меня Кузьмич.

Значит, можно спросить саму Мари. Я снова присела перед ней на корточки.

– Маш, дяде Кузьмичу нужно задать французскому солдату несколько вопросов, ты поможешь перевести? Если не хочешь, то не надо.

Заставлять ребёнка я не собиралась. Да и вообще не уверена, что ей стоит говорить с пленным. Малышка и так натерпелась. Может, стоит послать этого Кузьмича лесом и отправиться в лагерь?

Принять решение я не успела. Мари согласно кивнула.

– Ты уверена? Тебя никто не станет принуждать. Мы можем уйти отсюда, вернуться к мельнице.

Мари покачала головой. Возвращаться в лагерь она не хотела.

– Вот и славно! – просиял Кузьмич. – Благодарствую, девоньки. Идём, поговорим с хранцузом, пока не окочурился. Или мои его не того.

Я почувствовала, как вдоль позвоночника пробежал холодок. Урядник так легко рассуждал о жизни и смерти, словно они ничего не стоили. Будто человеческая жизнь была чем-то незначительным, что можно отнять с той же лёгкостью, как выпить чашку чая.

И от этого становилось жутко.

Мы шли за Кузьмичом. Я наблюдала за его отрядом. Крестьяне уже управились с телами и теперь расселись на тропинке – передохнуть. Радость от победы сменилась усталостью. У большинства были осунувшиеся лица, растерянные взгляды. Им нелегко давалась партизанская жизнь.

Однако никто не роптал.

Пленного охраняли двое мрачных мужчин среднего возраста. Судя по схожим чертам, это были братья. В руках оба держали ружья.

И вообще, я заметила, что для партизанского отряда люди Кузьмича хорошо вооружены. У них даже была небольшая мортира.

Француз сидел на земле, криво, полубоком. Подойдя ближе, я заметила, что он морщится при малейшем движении. Пленный был ранен, а ещё напуган. Он не ожидал от нас ничего хорошего, потому что и сам не стал бы церемониться с нами.

Мы остановились в нескольких шагах от него. Француз ожёг нас ненавидящим взглядом. Я крепче сжала Машину ладонь, сожалея, что согласилась.

– Спроси-ка его, девонька, кто он такой?

– Qui es-tu?[18] – послушно повторила малявка своим тоненьким голоском.

Француз вперил в неё удивлённый взгляд.

– Qui suis-je? Qui es-tu?[19] – произнёс он и расхохотался: – On a déjà tué tous les nobles adultes? Il n'y a plus que des paysans stupides et des enfants?[20]

Пленный посмотрел мне в глаза, презрительно искривил губы и, сплюнув нам под ноги, отчётливо произнёс:

– Merde russe!

– Что он сказал? – нетерпеливо спросил Кузьмич.

Маша показала мне, чтобы я нагнулась, и зашептала на ухо.

– Дядя сказал, что умных они убили, а мы глупые. И ещё… – она замялась, а потом спросила: – Можно сказать плохое слово?

Я покачала головой.

– Не надо.

– А дядя сказал…

Урядник выжидающе смотрел на меня.

– Думаю, ничего важного он не сказал, – немного поразмыслив, решила я. – Угрозы, оскорбления и прочая ерунда, которую в пятилетнем возрасте не стоит слушать.

– Вот вражина! – Кузьмич выругался сквозь зубы и кивнул братьям.

Один из них ударил француза в грудь прикладом. Тот захрипел, закашлялся, заваливаясь на бок. Братья схватили его за связанные за спиной руки и дёрнули вверх. Он тонко вскрикнул, во рту показались окровавленные зубы.

Мари резко отвернулась, снова уткнувшись лицом мне в подол. Я покачала головой.

– Хватит с неё. Маша – ещё ребёнок, она не должна видеть подобное, тем более участвовать в этом.

– Дык война идёт, Катерина Павловна, – сам Кузьмич наблюдал за пленным равнодушно, его не волновала кровь. – Мы энтих хранцузов к себе не звали. Нападать на нас не просили. Они сами пришли, баб с дитями режут направо и налево. А я должен с этим нехристем панькаться?

Казак был прав. Тысячу раз прав.

Но нельзя требовать от пятилетнего ребёнка допрашивать окровавленного пленного. Иначе, чем мы будем отличаться от французов?

– Нельзя мучить ребёнка! – уверенно заявила я, добавляя: – Неужели в вашей казачьей сотне нет ни одного человека, который может перевести слова француза?

– Да нет у меня никакой сотни, – Кузьмич с досадой махнул рукой. – Дальше ушли, а я остался под сосёнкой лежать у деревни ихней.

Он кивнул на братьев, пытающихся усадить пленного. Француз, похоже, потерял сознание и валился обратно на траву.

– По голове меня поганец хранцузский жахнул. Все думали помёр, я и сам думал. Пока в землянке не очухался. Деревню ихнюю пожгли, они партизанить вздумали, токмо не умеючи особо не напартизанишься. Ну я их подучил маленько. Мы уж, считай, месяц партизаним. Сначала вестовых ловили, потом засады стали устраивать. Мародёров давеча потрепали. Оружием разжились. Теперь думаем переодевание устроить, чтоб, значит, хранцузы поближе нас подпустили. Сейчас вот одёжу ихнюю в порядок приведём, лошадок подловим и двинемся.

Я слушала рассказ Кузьмича и наблюдала за действиями братьев, которые в очередной раз прислонили француза спиной к дереву, но он снова начал заваливаться.

– Да куда вы его...! – выругался урядник. – Помер наш язык, хватит его чухать. В канаву тащите!

Мне хотелось убежать, спрятаться, залезть с головой под одеяло и крепко закрыть глаза. Так не должно быть. Это неправильно. Люди не должны убивать людей просто так, походя, основываясь лишь на иной национальности, языке или вере – неважно.

Люди не должны убивать людей!

Однако всю свою историю мы убиваем друг друга. И, похоже, не собираемся останавливаться.

Я подхватила Машу на руки и пошла прочь.

– Катерина Павловна! – окликнул меня урядник.

Мне хотелось остаться одной, переварить всё это, однако я обернулась.

– Вы сказали, у вас лагерь недалече? – я кивнула. – Пустите переночевать. У нас раненые. Помощь нужна.

– Конечно, идёмте, – я и не сомневалась. – Если найдёте наши корзины с продуктами, ещё и ужином накормим.

– Это мы запросто! От сытного ужина никогда не откажемся! – урядник хмыкнул в усы. Затем позвал: – Степан! Фрол!

Подошли те самые братья.

– Помогите барышне корзинки ейные найти, да подберите, коли что рассыпалось.

Поиски оказались недолгими. Две опрокинутые корзины лежали у тропинки. Овощи и фрукты выкатились в траву. Степан и Фрол принялись собирать.

Я поставила Мари на землю, думая найти остальные корзины чуть дальше в траве. Сделала пару шагов и застыла.

Ну как же так…

Я их почти не знала. Однако почувствовала, как глаза наполняются слезами. Я взяла на себя ответственность за их жизни. И не справилась.

Марфа и Прасковья, окровавленные, лежали в траве почти у самой тропы. Вокруг были разбросаны томаты, будто безумному художнику не хватило красного цвета.

Я отвернулась. Не могу. Я просто не могу.

Отыскала взглядом Спиридоновну.

– Агриппина, подойди!

Даже голос особо не повышала. То ли по губам прочитала, то ли выражение лица подсказало не испытывать сейчас моё терпение.

– Дождись, пока бойцы Фёдора Кузьмича соберутся, и проводи их к мельнице.

– А вы куда? – недовольно поинтересовалась она.

– Не твоё дело, – обронила я без толики эмоций и пошла прочь.

Глава 13

Я двинулась в сторону мельницы. Но стремилась попасть к озеру и свернула, как только впереди мелькнула вода. Прошлась немного по берегу и набрела на хороший спуск к воде. Похоже, здесь когда-то насыпали песок, устроив уединённый пляж. Не знаю, кто и зачем это сделал, но место идеально подходило под моё настроение.

Если бы не голоса, доносившиеся из лагеря, вообще казалось бы, что мы с Мари остались одни в этом мире. Девочка молча проделала весь путь от места сражения и сейчас, ни о чём не спрашивая, опустилась рядом со мной на песок. Как и я, подобрала под себя ноги, уткнувшись в колени подбородком.

Так мы и сидели. Смотрели на воду, слушали кваканье лягушек и назойливый писк комаров.

У воды холодало раньше. Солнце ещё только клонилось к закату, а озеро уже веяло прохладой.

– Ты не замёрзла? – я повернулась к Мари. – Иди ко мне.

Она послушно поднялась и села мне на колени.

– Ох, какие у тебя холодные ручки! – ругая себя за невнимательность к ребёнку, я прижала её и начала растирать ладони, грея их своими. – Пойдём в лагерь, закутаю тебя в одеяло.

– Нет, – вдруг возразила малявка.

– Что нет? Не хочешь в лагерь или в одеяло? – я всё ещё была рассеяна из-за случившегося сегодня, поэтому не обратила внимания на язык.

– Можно рассказать тебе секрет?

– Конечно, – произнесла я настороженно, ещё не понимая, что происходит.

Мари обхватила меня за шею и быстро зашептала в ухо.

– Я думала, русские злые, а французские хорошие, потому что мадмуазель Лебо никогда не кричала. Она меня учила. Мы говорили французский, чтобы я знала хорошо. Чтобы папА был доволен. А потом слуги кричали русский, а ещё били мадмуазель Лебо. Она сказала: «Cours dans les bois et cache-toi, Marie»[21]. Я не хотела бежать без мадмуазель Лебо. Я хотела с мадмуазель Лебо бежать. Но папА сказал, слушаться мадмуазель Лебо. Я слушалась и побежала. А она кричала громко-громко. Так страшно было.

Где-то на середине рассказа Маша начала всхлипывать, ей не хватало дыхания, чтобы продолжить это чудовищное повествование. Я прижала её к себе. Бедная малышка. Собственная прислуга взбунтовалась против её няни, и сама Мари только чудом не осталась навсегда в лесу.

Зато становится понятно, почему она отказывалась говорить по-русски. Слишком перепугалась носителей языка и стала ассоциировать его с опасностью.

Спустя несколько минут она спросила.

– Мадмуазель Лебо теперь на небе?

– Я не знаю, маленькая, – я вздохнула. – Но постараюсь выяснить, обещаю тебе, Мари.

– Французские тоже плохие, как русские? – вдруг прозвучало неожиданное.

– Почему ты так решила? – спросила я осторожно.

– Тот дядя говорил плохие слова про нас и ещё смеялся. Он тоже злой. И ещё другой, на лошадке, хотел сделать нам больно.

– Зайка, – подбирать слова было очень сложно, но я постаралась объяснить то, что и сама не всегда понимала: – Язык, на котором говорят люди, здесь ни при чём. Просто есть хорошие, есть плохие, а есть те, кто испугался и поэтому сделал что-то плохое.

– Как ты знаешь, кто хороший, кто плохой? – Мари отодвинулась, чтобы заглянуть мне в лицо. Это был очень важный вопрос. И ответа на него у меня не было.

– Я не знаю, – призналась со вздохом. – Я стараюсь смотреть на поступки. Если человек помогает другим, заботится о них – он хороший, а если думает только о своём благе – с таким стоит быть осторожнее.

– Ты хорошая, – сообщила она с таким серьёзным видом, что захотелось улыбнуться.

– Почему ты так думаешь?

Продолжая сохранять невероятно серьёзный тон, Мари сжала кулачок и начала разгибать пальцы.

– Ты добрая, ты мне дала свою ветчину, ты не кричишь…

Я не выдержала и рассмеялась:

– Железные аргументы.

Смущённая моим смехом Маша снова меня обняла. Так крепко, что мне пришлось разжать её руки.

– Ты меня задушишь, потому что я не кричу? – попыталась пошутить я.

– Не задушу, – улыбнулась малышка и призналась: – Я тебя люблю.

А потом быстро поцеловала меня в щёку.

– Я тебя тоже люблю, – ответила совершенно искренне и, чтобы окончательно прогнать минорный настрой, направила на малявку ладони с растопыренными пальцами и сообщила грубым голосом: – А ещё я люблю щекотаться.

После первой же щекотки Маша захихикала и отбежала в сторону. Я направилась за ней, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу и позволяя зайти мне за спину. Теперь уже Мари стала щекотателем, а я убегала от неё, причитая нарочито испуганным голосом.

– Барышня? – донеслось из камышовых зарослей, скрытых серыми сумерками. – Это вы туточки шумите?

Я узнала голос Лукеи и откликнулась:

– Мы.

Маша испуганно застыла. Весёлое выражение мгновенно покинуло её лицо.

– Это Лукея, я думаю, что она хорошая. Смотри, – я тоже сжала кулак и принялась разгибать пальцы. – Она помогла, когда меня ранили. Она заботится обо мне и о тебе – нашла одежду. А ещё сварила вечером кашу. Правда, ужасно невкусную.

Я сморщила нос, и малявка снова улыбнулась.

Чтобы закрепить успех, я скорчила рожу. Маша ответила своей.

Когда Лукея вышла на пляж, малышка осталась стоять рядом со мной, не делая попытки спрятаться. И я поздравила себя с маленькой, но победой.

– Ужин готов, а вас всё нет, – сообщила Лукея, слегка запыхавшись. – Хорошо, Васька сказала, что ей Прошка сказал, что голоса ваши с озера слышно. Ну я и пошла звать.

– Мы тут играли, – сообщила Маша и всё-таки зашла мне за спину, когда Лукея изумлённо приподняла брови.

– Неужто по-нашему говорит дитё?

– Спиридоновна уже успела всем сообщить свои домыслы? – я досадливо покачала головой. – Лукея, вы знаете, почему она себя так ведёт со мной, словно мстит за что-то.

– Знаю, Катерина Павловна, – вздохнула служанка и с кряхтением опустилась на песок в паре шагов от меня. – Ох, старость не радость, – выдохнула она, пытаясь устроиться удобнее, а потом сообщила: – Она вам и мстит. Думает, пока вы в беспамятстве – слабая и не ответите. Вы ж даже выкаете нам всем, где такое видано? Вот Агриппке и втемяшилось гордыню свою вволю натешить. Пока вы прежней не стали.

– Но за что?

– Считает, жизнь вы ей порушили, – Лукея покачала головой. И вздохнула, словно собираясь с духом. А затем удивила: – Вы, Катерина Павловна, не серчайте на меня, коли что не то скажу, иль вам не по нраву придётся. Потом, как вспомните, так и знать будете, что не соврала ни словом. Так и было.

– Обещаю, что не буду сердиться, – заинтригованная, я села удобнее, вытянула ноги на песке и усадила Машу на колени.

– Батюшка ваш, Павел Лексеич, после смерти вашей матушки о новой женитьбе не помышлял. Так и сказал, мол, лучше Надежды своей не найду, а хуже мне не надо. Надежда Сергевна, матушка ваша, после родов и полгода не прожила. Всё слабела, бедная, чахла, а как горячку подхватила, в три дня её не стало, болезной. Пал Лексеич в вас души не чаял. Всё самое лучшее для вас выписывал. Гличанка сызмальства учила вас по-ихнему. Учителя разные приезжали. Вы стрелять захотели – ружьё вам дамское, значит, лёгкое. Верхом – Звёздочка вам, пожалуйста. Теплицу загадали – вместе там и возились, выращивали небывальщину разную, семена по журналам выписывали.

Я поняла, что Катерина с отцом были очень близки. Неудивительно, что она бросилась ему на помощь, не думая о последствиях.

– Агриппку взяли в дом, когда вам десять стукнуло. Хороша она была и знала об этом. Хвостом вертела перед мужиками, игралась. Поманит и бросит. К барину косяками ходили, чтобы дозволения на женитьбу просить. Но у Пал Лексеича строго с этим было, девок он не неволил. Коли сама пожелала – совет да любовь. Коли нет – не обессудьте. Но Гриппка от мужичья нос воротила. Смеялась только. Она выше метила. Барина задумала на себе женить.

Я удивилась. Неужели тот человек, которого описывала Лукея, и которого я представляла умным, благородным, справедливым, мог повестись на такую, как Агриппина? Она была не просто нехороша собой, но и глупа, сварлива, да и вообще – что он мог в ней найти?

– Не смотрите так, барышня, это сейчас Агриппка обрюзгла да обабилась, а в ту пору только картины с ней писать, так хороша была. А смех какой – будто колокольцы хрустальные звенят.

Мне сложно было представить, поэтому я просто поверила Лукее.

– Сначала Гриппка стала полюбовницей. Потом потребовала, чтоб Пал Лексеич дозволил ей прислугой командовать домашней. Потом и усадебной. И всё больше власть она забирала. А барин как потускнел. Ничем не интересовался, кроме сада вашего с теплицей. Всё там и возился. Зато Гриппка…

– Подождите, – перебила её, – а как же Катерина… то есть я? Почему я не вмешалась?

– Дык не было вас дома-то. Вы как до тётки своей в столицу уехали, так и не стремились назад. Вроде по Европам в путешествие отправились. Потом учиться надумали. Домой только письма ваши приходили. Павел Лексеич хранил их все в кабинете, да перечитывал, как тоска найдёт.

Всё ясно. Барышне, выросшей в деревне, захотелось повидать мир. А почему нет? В средствах она не нуждалась. Тётка сопровождала. Всё чинно-благородно. И выбор женихов побольше, чем тут.

Интересно, почему она вернулась.

– Что было потом?

– Агриппка забрюхатела. И совсем тогда вожжи попустила. Стала требовать у барина, чтоб венчаться её скорей вёл. Ибо сын их во грехе родится.

– Откуда она знала, что будет сын? – удивилась я.

– К бабке ходила, та на клубок шептала, – ответила Лукея и только на мой недоумённый взгляд добавила пояснение: – Баба на сносях должна полежать пупом на заговорённом клубке. Потом его на пол кинуть. Коли порожно покатится – значит, девка родится. А коли нитка потянется – значит, сын – продолжатель рода.

Надо же, какая интересная альтернатива ультразвуковому исследованию. И зачем его изобретали?

– Значит, у Агриппины был клубок с ниткой, – стараясь не рассмеяться, уточнила я.

– Зря вы, барышня, смеётесь, – Лукея всё же уловила иронию. – У знающей бабки клубок никогда не ошибается.

– Хорошо, – согласилась я. Уж очень не терпелось дослушать историю.

Неужели мой сводный брат тоже погиб от рук мародёров? То есть, конечно, не мой, а Катерины Павловны. Хотя теперь, наверное, всё-таки уже мой.

Но Лукея молчала с полминуты, а потом с досадой выдохнула.

– Забыла, что говорила.

– Это я вас сбила, – повинилась я, напоминая, на чём она остановилась: – Агриппина требовала венчания, чтобы сын родился в законном браке.

– Да, требовала, – подтвердила Лукея. – Но не вышло у ей. Видно, кто написал вам, что дома-то происходит. Вы и примчались. И едва не у церкви батюшку отговорили. Мол, коли мальчик родится – Пал Лексеич его признает сыном и наследником по закону. Тогда и венчаться можно, коли не передумает ещё. А коли девочка, то и совсем женитьба не нужна будет.

Похоже, прежняя Катерина Павловна тоже не верила всяким клубочкам с бабками. И не желала делить наследство с Агриппиной.

– Гриппка тогда серчала больно на вас. Что вы не только венчание ей расстроили, а ещё и уговорили батюшку отселить её во флигель. Мол, он окнами на реку да на лес выходит, там ей полезнее будет ребёночка донашивать. Батюшка ваш повеселел почти сразу. В стену перед собой смотреть перестал, за дела взялся. Да к Агриппке во флигель-то почти и не ходил. Как заговор с него сняли.

Может, и не заговор, решила я, но что-то Спиридоновна могла ему подсыпать или подливать.

– А потом разродилась она мёртвым ребёночком. Стала требовать, чтоб снова барин в опочивальню к себе пустил. Мол, она снова понесёт и родит здоровенького. Только Пал Лексеич будто ото сна очнулся и больше Агриппину к себе не подпускал. Делами сам заниматься стал, да вас в помощь брать. Мы так с облегчением вздохнули. Больно Гриппка сурова была с нами. С барином-то нашим всяко легче, царствие ему небесное, – Лукея перекрестилась и закончила. – Агриппина зло затаила. Ей малого не хватило, чтоб барыней стать. А вы приехали и всё испортили.

У меня мурашки побежали по коже. То ли от ночной прохлады, то ли от рассказа Лукеи. Одно я знала точно: от Спиридоновны нужно держаться подальше.

И почему её не отослали куда-нибудь? Не принимали в расчёт, потому что она была крепостной? Видно, она опасалась своих господ и держалась тихо. Но появилась я – мягкая, вежливая, слабая, по мнению Агриппины. Вот она и решила жалить меня побольнее, пока не вернулась память.

Лишь бы не надумала совсем от меня избавиться.

Глава 14

– Замёрзла я, Катерина Павловна, а вы с Машенькой и подавно. Идёмте к костру, накормлю вас и одёжу тёплую дам. Васька отыскала.

Лукея прервала мои раздумья.

– Да, идёмте, – я подняла Мари и встала сама.

Малышка была совсем сонная. Зевала, тёрла глаза кулачками, ещё и начала капризничать.

– Сейчас, маленькая, потерпи чуть-чуть, вернёмся в лагерь, покушаем и ляжем спать.

Но она захныкала, отказываясь идти, пришлось подхватить её на руки.

Лукея, наблюдавшая за мной, изрекла:

– Сильно вы переменились, барышня. Не зря Гриппка противу вас стала выступать.

– Что вы имеете в виду? – я насторожилась.

– Вот то и имею, – Лукея остановилась передо мной, преграждая путь. – Вы, Катерина Павловна, мне, крепостной вашей, уважение выказываете. И не мне одной. Воля ваша, барышня, но Агриппка так это не оставит. С маленькой барышней не вышло, так она супротив вас людей будет настраивать.

– И как у неё это получится? – я нарочито удивилась, продолжая делать вид, что не понимаю, о чём она говорит. – Я ведь ваша госпожа. Хозяйка.

Лукея усмехнулась.

– Наша хозяйка нам не выкала и помыкать собой не позволяла. А вы не только память потеряли, Катерина Павловна, вы так переменились, будто совсем другим человеком стали. Помяните мои слова, барышня, коли назад не переменитесь, беды не оберёмся.

Она заступала мне дорогу и смотрела в глаза, пока я не кивнула.

– Я поняла, спасибо.

– Надеюсь, – Лукея отошла в сторону, наконец пропуская меня.

От её предупреждения у меня мурашки побежали по спине. Я-то думала, что этот рубец, уродующий моё лицо, всё объясняет. Что все странности можно списать на потерю памяти.

Поначалу так и было. Пока Спиридоновна не решила, что сейчас я достаточно слаба, чтобы поквитаться со мной за свою погубленную жизнь.

Что ж, мне придётся стать жёсткой. Забыть о гуманистических взглядах моего времени и думать о людях из Васильевского, как о крепостных. То есть моей собственности.

Как, например, о собаках. Или кошках.

Хотя нет, к животным я тоже отношусь уважительно.

Но придётся меняться, если хочу спокойно жить среди этих людей и не ожидать ножа в спину. Или что там задумала Спиридоновна.

По пути Маша уснула у меня на руках. Лукея предложила забрать её, но мне не хотелось тревожить ребёнка. И так ни распорядка нормального, ни питания. Опять заснула без ужина. Да и днём перехватила пару томатов с орехами.

Когда мы добрались до лагеря, у меня уже отваливались руки.

– Вася, расстели постель, – велела я кинувшейся навстречу горничной.

Она понятливо бросила:

– Да, барышня, – и умчалась.

Лукея удовлетворённо кивнула, словно я наконец правильно выполнила домашнее задание.

Народу в лагере заметно прибавилось. И шумели сильнее, чем вчера вечером. Похоже, партизан окрылила сегодняшняя победа, и они не боялись быть услышанными неприятелем.

Я уложила Машу на устроенную Василисой постель и попросила:

– Посиди с ней, пока не вернусь. Чужаков много у нас.

– Да, барышня, – только и ответила она, устраиваясь прямо на землю рядом с одеялами.

Я уже хотела сказать, что ей не стоит сидеть на холодной земле, когда можно с удобством устроиться на постели, но вспомнила предупреждение Лукеи и промолчала. Мне предстоит научиться быть менее человечной, как бы ужасно это ни звучало.

Я подошла к костру. Вокруг него сидели мои крестьянки, окружённые парнями казачьего урядника. Разгорячённые, весёлые, все хохотали над чем-то, рассказанным до моего прихода.

Моё появление чуть снизило градус веселья, однако не прекратило его. Лукея подала мне тарелку.

– Вот, барышня, откушайте ушное.

– Спасибо, – привычно ответила я, принимая заботу, и наткнулась на взгляды. Внимательные, задумчивые, оценивающие.

Спиридоновна успела посеять сомнения в умы людей. Я вздохнула. Придётся начинать прямо сейчас.

С тарелкой в руках подошла к бревну, остановилась в паре шагов и приказала:

– Всем спать.

Во взглядах зародилось удивление, затем понимание, сменившееся испугом. После чего мои люди начали подниматься и, обходя меня, как завуча на школьной дискотеке, покидать поляну.

– И вы, хлопцы, давайте на боковую. Завтра далече идти, – поддержал меня урядник.

Его люди послушались без промедления. Дисциплина в партизанском отряде была получше нашей. Похоже, Лях со своими крестьянами не панькался, как он выразился сам.

– Куда это вы? Рано ж ещё, – громкий голос Спиридоновны раздался за пределами освещённого костром пространства.

– Барышня спать велела ложиться, – ответили ей.

– И пущай велит, чего её слушать, – при этом возражении урядник перевёл на меня взгляд. Любопытствующий, оценивающий. Казаку было интересно, как я отреагирую.

Я спокойно достала ложку, погрузившуюся в содержимое тарелки, и поддев кусочек отправила его в рот. Мм, вкусно и похоже на курятину.

– Лукея, откуда мясо? – окликнула я служанку, накрывающую котёл крышкой.

– Да хлопцы мои в лесу изловили петуха бесхозного и пару куриц, как раз на всех хватило, – похвастался казак.

Эх, не стать Маше повелительницей птиц. Хорошо, что она уже спит и не слышит этого.

– Барышня! – Спиридоновна нависла надо мной, уперев руки в боки. – Что ж вы девкам у костра посидеть не дали? Зачем разгонять-то было? И так мало у нас развлечений, а вы последнего лишаете!

Подошла она как раз вовремя. И сама её наглая, уверенная поза, и эта обвинительная тирада стали той последней каплей, которая прорвала плотину моего терпения. День был долгим, тяжёлым, и я даже обрадовалась возможности выплеснуть эмоции.

Не спеша отставила тарелку в сторону, поднялась и, резко выбросив руку, ухватила Агриппину за волосы, собранные в ком на затылке. Дёрнула вниз. Она взвизгнула от боли и неожиданности. Однако я не обратила внимания.

– Ещё раз посмеешь проявить ко мне неуважение, я самолично запорю тебя до кровавых мозолей, – прошипела ей в лицо и уже обычным голосом спросила: – Поняла?

Спиридоновна тихонько постанывала. Пришлось дёрнуть ещё раз, опуская ниже.

– Ты поняла меня? – повторила вопрос.

– Да, барышня, поняла, – простонала она и бросилась прочь, едва я отпустила её волосы.

Облегчения мне это не принесло. Напротив, внутри поселилась пустота.

Я села обратно и поставила тарелку на колени. Машиных птиц было жалко, но мне хотелось есть.

– Необычная вы барышня, Катерина Павловна, – после долгого молчания произнёс вдруг урядник. – Очень необычная.

– Какая есть, – буркнула я.

Беседовать не хотелось. Но напрасно я надеялась, что Кузьмич поймёт это по моему тону и выражению лица. А может, он и понял, только проигнорировал.

– Я вам вот что скажу, Катерина Павловна, времена сейчас тяжёлые. Опасные. Враг повсюду. И враг жестокий, не щадит ни стар, ни млад. Да вы и сами уже это знаете, – он кивнул на моё лицо.

Я рефлекторно отвернулась, чтобы левая щека оказалась в тени. Мои все знали о рубце, привыкли и не пялились. Партизаны увидели меня ещё разгорячённые после боя, им было не до шрама.

Кузьмич единственный, кто напомнил мне о нём. Не считая Мари в первое утро.

Я понимала, внимание будет. Рубец огромный и уродливый. Но до сих пор у меня не возникало желания спрятать лицо. Иногда я вообще забывала о шраме.

И бестактность урядника вызывала неприязнь.

Впрочем, моё молчание его не смутило.

– Давайте объединимся, Катерина Павловна?

– В смысле? – я подняла на него взгляд.

– Ваши люди и мои. Сегодня они неплохо поладили. У вас много женщин, у меня – мужчин. Мы будем вас защищать, а вы вносить красоту и радость в нашу жизнь.

Он бредит? Я едва не спросила это вслух. Какая ещё красота? Какая радость? Вообще-то война идёт. А он ищет женского общества для своих мужиков.

– Здесь мало места, с наступлением холодов всем придётся перебраться в сарай, – грубить не стала, всё же он спасал наши с Мари жизни.

– Здесь место неудачное, – не стал напрашиваться Кузьмич. – Лучше вы к нам перебирайтесь. У нас землянки в лесу, часа три ходу отсюда. Мы ещё накопаем, вы по-бабьи обустроите. Будем жить…

– Нет, – перебила я его.

– Почему нет? – казак удивился.

– Вы правильно заметили, среди нас в основном женщины. И они приличные, – я надеялась, что этого объяснения будет достаточно для отказа.

Ну не хотелось называть вещи своими именами. Сейчас они у нас в гостях, ведут себя вежливо. А на своей территории что начнут вытворять – неизвестно. Вернутся после сражения, самогона напьются, и разбирайся потом – сама она пошла или потащили.

Но Кузьмич аж загорелся мыслью о совместном лагере.

– Но ведь женщинам проще будет с мужчинами. Мы и дичи добудем, и защитить вас сможем.

– А кто защитит нас от вас? – я повернулась к уряднику и тоже смотрела ему в лицо, пока до него не дошло, чего именно опасаюсь.

– Нет, что вы, Катерина Павловна, как можно так думать! – обиделся он. – У меня ребята приличные. Неволить никого не будут.

Я уже поняла, что объяснить ему мою позицию невозможно. Он не женщина, поэтому не поймёт этих опасений. И я просто продолжила есть ушное, как назвала это блюдо Лукея. Вообще, оно было похоже на соте или рагу, только с курятиной.

– Ну так что, подумаете? – не унимался казак.

– Фёдор Кузьмич, – пришлось всё же отложить ложку. – Я несу ответственность за жизнь, здоровье и нравственность этих женщин. Поэтому мой ответ: нет. Надеюсь, на этом наш разговор закончен.

Я вернулась к рагу.

– Что ж, хозяин – барин, хозяйка здесь вы, вы и решаете, – отступился урядник. – Не откажите в просьбе, Катерина Павловна.

Ну что ещё? Поесть спокойно не даёт. И где все? Вчера Лукея последней покинула поляну у костра. А Евсей вообще так и уснул, сидя на бревне. Почему сейчас меня бросили с этим назойливым казаком?

– Что вы хотите? – я постаралась, чтобы голос звучал не слишком раздражённо. Но отдельные нотки всё равно проскальзывали.

– Раненых у вас оставить. Трое совсем тяжёлых, они пути по лесу не переживут. Да и лёгким надо пару-другую дней, чтобы восстановиться и до стоянки нашей дойти.

– А вы? – я уточнила: – Остальные. Что вы будете делать?

– Мы с утречка выступим, – сообщил Кузьмич. – Птичка одна напела, что за рекой отряд хранцузиков по деревням рыщет. Пытаются с крестьянами договариваться, на бунт поднимать, да фуражом закупиться. Хотим пощекотать их слегонца.

– Для этого форму снимали?

– Для этого и сымали. Пущай за своих примут. Пока разберутся, что к чему, мы их уже и постреляем.

– Хороший план, – похвалила я.

– Так что, присмотрите за ранеными? – поинтересовался Кузьмич.

– Разумеется, – кивнула я. В такой просьбе отказать нельзя. – У нас травница хорошая, Верея. Она позаботится о ваших людях.

– Благодарствую, Катерина Павловна, – старый казак поправил усы и, кряхтя, поднялся. – А теперь, если позволите, покину вас. Надо вздремнуть чуток перед выступлением.

– Доброй ночи, – пожелала я, доедая уже остывшее рагу.

А потом отправилась спать. Василиса уснула, прикорнув на самом краешке постели. Я стянула одно из одеял и накрыла свою юную горничную. Сама забралась к тёпленькой Мари, которая, словно почувствовав сквозь сон моё присутствие, повернулась и уткнулась лицом мне в грудь.

Лежать так было неудобно. Голова малявки упиралась в рёбра, а пальчики схватили рукав, не позволяя сменить положение. Но я не двигалась, чтобы не разбудить Машу. Слушала её тихое сопение, которое наполняло душу спокойствием. И уснула.

На рассвете партизаны ушли.

Глава 15

Я проснулась от странного чувства комфорта и обнаружила, что в постели одна.

– Маша! – ужас стряхнул остатки сна.

Вскочив, я зарыскала по поляне ошалелым взглядом. Девочка была там. Сидела на бревне, держа на коленях миску, и наблюдала за царившей там суетой.

От облегчения, накрывшего с головой, я покачнулась. Мари, нельзя же так пугать!

Я двинулась к костру, хотя ещё стояло раннее утро. Солнце даже не поднялось над вершинами деревьев, едва разогнав рассветную хмарь.

Оживление слегка стихло, когда я шагнула на поляну, но затем снова набрало обороты.

– Разбудили вас, Катерина Павловна? Звиняйте, – Евсей развёл руками, однако выражение лица не было виноватым. Напротив, старичок едва не светился от радости.

Я вышла вперёд и увидела источник оживления. У костра стояла большая корзина, на две трети заполненная рыбой. А в траве барахтался огромный сом.

– Ух ты! – восхитилась я. – Это вы ночью наловили?

– Ночью, барышня, – подтвердил Евсей, становясь со мной рядом и любуясь рыбиной. – Вы уж не ругайтеся, что к ужину не успели. Накладочка вышла у нас.

– Какая? – мне стало любопытно.

– Со снастями. Коли дерева ещё нарезать можно, то с бечевой ну прям беда. А что и есть, так бабы не дали. Бечева – такая штука, всем нужная. В хозяйстве не хватает. Значит, вчерась собрались мы с пацанвой думу думать, как снасть изготовить без бечевы. Не придумали и пошли ловушки на птицу ставить, под них корзины приспособили. Там полегче вышло. А пока ходили, наткнулись на схрон у озера самого. А тама сети всякие разные, бери – не хочу.

У Евсея глаза горели почти детским восторгом. Старик явно был горд собой и тем, как сумел организовать добычу еды.

– Правда, подгнили малёхо, видать, давненько лежат, – поделился он и ложкой дёгтя. – Дык мы подлатали. Провозились токмо долго, в вечеру уже управились.

– Вы все молодцы! Спасибо! – объявила я. – Сегодня у нас рыбный день.

Дети по примеру Евсея сияли довольством. Ещё бы – барышня их похвалила.

Я заметила, что занятые делом дети и старик не замечали во мне никаких перемен. А если и заметили, для них это не имело значения. Для них я осталась госпожой, хозяйкой, чьё слово не подлежит сомнению. А что вежливая и благодарю, так это ещё и лучше.

Я села на бревно рядом с Машей. На мгновение прижала к себе и поцеловала в висок. Малявка была умыта, волосы заплетены в две косички, скрученные баранками, чтобы не мешали.

– Тебя не обижали? – спросила я, уже зная ответ из поведения малышки. На стресс она реагировала иначе.

Мари покачала головой, не сводя взгляда с огромной рыбины.

– Хочешь подойти поближе и посмотреть?

Она снова покачала головой. Идти на контакт с другими детьми Маша пока не была готова.

И всё же кому-то она позволила к себе прикоснуться. И не просто прикоснуться – такая причёска требует времени.

– Кто так красиво заплёл тебе волосы?

– Васи, – Мари кивнула на убиравшую постель горничную, забавно произнеся её имя – на французский манер.

– Тебе нравится? – малявка закивала, однако продолжала увлечённо наблюдать за сомом и обступившей его ребятнёй.

– Спасибо, – я приняла из рук Лукеи миску со вчерашним ушным, разогретым на костре.

И тоже принялась наблюдать за людьми.

Дети потащили корзину к озеру, собираясь чистить рыбу. Евсей, покряхтывая, пошёл с ними. Лукея сунула ему вёдра для воды, а сама осталась возиться у костра. Василиса сложила одеяла и, свернув их в плотный ком, понесла в сарай. Верея так и ночевала при раненых, боясь оставить тяжёлых. Я разглядела у телег её цветастый платок. Ещё одна молодая женщина, имени которой я не помнила, принесла ей воды и выстиранные и высохшие за ночь бинты.

У меня возник вопрос: чем занимаются остальные?

Будто услышав мои мысли, из сарая, зевая и потягиваясь, вышла Агриппина. Следом за ней ещё две женщины. Они отправились умываться, а Спиридоновна двинулась к костру.

Заметив меня, она поклонилась.

– Доброго утра, барышня.

Я кивнула в ответ. Краем зрения наблюдая, как Агриппина берёт чистую миску, ложку и накладывает себе еды. Из сарая продолжали выходить проснувшиеся женщины. Большинство сначала шло к озеру, но некоторые по примеру Спиридоновны пропускали умывание и сразу приступали к завтраку.

Мне кланялись, желали доброго утра и неискренне улыбались. Похоже, здесь были те, кого я лишила вечерних посиделок с партизанами Кузьмича.

Хотя бревно и было самым удобным местом для еды, сесть рядом со мной никто не решился. Все подсаживались к Спиридоновне, разместившейся по другую сторону костра прямо на траве. Шагах в двадцати от меня. Женщины устроились тесным кружком, словно искали у Агриппы защиты.

Неужели от меня?

Не знаю, что Спиридоновна успела наболтать, но их настрой мне не понравился.

В воздухе веяло, нет, пока не бунтом, но уже мыслями о нём.

Я продолжала, не таясь, наблюдать за ними. Бросать на меня ответные взгляды решалась только Агриппина, и то искоса.

После завтрака одна из женщин собрала посуду и понесла мыть. Остальные ушли вслед за Спиридоновной в сторону мельницы. У меня возникло нехорошее чувство, что мои крестьянки всё же готовят восстание против жестокой рабовладелицы. То есть меня.

А ещё в голову пришла мысль, как этого можно избежать.

Завершив завтрак, я поставила тарелку за бревно, уверенная, что её уберут. Барышня я, или кто?

Подозвала Василису.

– Пусть все соберутся тут через полчаса, – подумав, добавила: – Скажи, что это мой приказ, если кто-то заартачится.

Я имела в виду Спиридоновну и решила, если она не придёт – велю выпороть. Может, демонстрация силы и серьёзности моих намерений её образумит? А если не её, то хотя бы женщин, находящихся под её влиянием.

Похоже, вчерашний разговор серьёзно улучшил дисциплину, поскольку пришли все. Хотя Агриппина и явилась последней с каменным лицом, словно делала мне великое одолжение. Да и устроилась их компания позади остальных, подальше от меня.

Однако это уже были мелочи. Главное, что все в сборе.

Я подумала, как к ним обратиться? Люди? Господа? Крепостные? Друзья или товарищи?

Ничего не подходило. Ладно, обойдутся без обращения.

– Нам всем пришлось нелегко, поэтому я была снисходительна к вам. Сделала послабление, позволила устроиться на новом месте. Мы здесь временно, но придётся продержаться до середины декабря, когда закончится война…

– Откуда вы знаете? – голос я не узнала. Однако он шёл из-за спин крестьян, как раз с той стороны, где стояла компания Спиридоновны.

Надо быть внимательнее, Катерина Павловна! Вы действительно не можете знать дату окончания войны с Наполеоном.

– Я не знаю, – решила идти в отрицание, – я надеюсь. К тому же верю в доблестную русскую армию.

Из толпы раздался одобрительный гул, негромкий, но уверенный.

И только Агриппина фыркнула.

– То-то они в Москву свою побёгли, от доблести, видать.

Кажется, я опять совершаю ту же ошибку – даю отдельным личностям слишком много воли. И они используют это во вред. Прежде всего – мне.

– Если меня ещё кто-то перебьёт, отрежу язык! – угрожать я побаивалась.

Что если придётся выполнять обещанное? У меня даже мурашки по плечам побежали, как представила этот ужас.

К счастью, воцарилась тишина. И я продолжила.

– Чтобы пережить холода, мы начнём готовиться уже сейчас. Время отдыха закончилось для всех. Теперь каждое утро я буду лично раздавать задания на день. Работы хватит всем, поэтому приступим прямо сейчас. Лукея по-прежнему занимается готовкой. Ты и ты – у неё на подхвате, – я даже не стала трудиться, вспоминая имена, просто указала пальцем на первых попавшихся женщин. – И в моё отсутствие Лукея будет главной, её приказы исполняются как мои.

Я нашла занятие для всех.

Кроме Лукеи прежним делом занималась Верея с помощницами. Молодая мать, которая приглядывала за двумя младенцами, умудряясь одновременно собирать и сушить травы.

А ещё Евсей и ребятня.

– На вас самое главное – добыча пропитания. Без вас мы все умрём с голоду, хочу, чтобы вы помнили это. Евсей – старший, остальные его слушаются.

Мальчишка в неровно подвёрнутых штанах хихикнул и что-то шепнул стоящему рядом. Спустя несколько секунд хихикала уже вся ребятня. Даже сам старик хмыкнул, прикрываясь бородой. А потом велел:

– Уймитесь ужо, барышня говорит, что я старшой, так и есть.

Дети снова захихикали. Я назначила старшим самого старшего из них. Даже из всех нас. Действительно смешно.

Я обрадовалась, что дети меня не боятся. И не относят мои угрозы на свой счёт. Они слушались, отлично исполняли свои обязанности. А значит, и у меня нет причины сердиться на смех.

Улыбнувшись, я махнула им, показывая, что они могут идти, и повернулась к оставшимся.

Часть людей я отправила собирать грибы и ягоды на зиму, часть – заготавливать дрова для костра. Прежде Лукея сама собирала сучья или просила того, кто проходил мимо. Шестерых выбрала для похода в Васильевское. Вчера мы потеряли не только Марфу и Прасковью. Большая часть собранного урожая была рассыпана и растоптана.

Для Спиридоновны и её подруг оставила стирку.

– Выстираете всю грязную одежду в лагере. И надеюсь, что перестирывать за вами не придётся.

Выражение недоумения и обиды, вспыхнувшее на секунду на лице Агриппины, меня порадовало. Как бы ещё проследить, чтобы она не отлынивала, заставив других выполнять её часть работы?

Возражений, которых я опасалась, не последовало. Эти люди привыкли подчиняться. И только Спиридоновна выбрала удачный момент, чтобы подорвать мой авторитет.

Надеюсь, у меня получилось пресечь на корню самые мысли о возможности бунта. Раздор погубит не только меня, но и всех остальных.

Велев своим помощницам собираться, я отправилась на озеро. Испугавшись за Мари, я так и не умылась. Малявка хвостиком пошла за мной.

Я выбрала место, где камыш рос не так густо, и босиком зашла в воду. Она была ещё свежей, хотя солнце поднялось над лесом. Скоро станет холодно, где тогда мыться? Этот вопрос тоже надо как-то решать.

Хотя у меня голова и так пухла от забот.

Мари была молчаливой. Она стояла на берегу и задумчиво теребила камышовую метёлку.

– Маш, – позвала я.

Девочка перевела на меня взгляд, который мне не понравился – тусклый, словно бы угасший. Заинтересовавшая было её рыбина уже забылась. Мари снова погрузилась в свои думы, слишком тяжёлые для её лет. И я не знала, как помочь.

– Может, ты останешься в лагере? С Васей?

Малышка просто смотрела, ничего не отвечая.

Поэтому я продолжила свои рассуждения:

– Я снова пойду к усадьбе, надо забрать как можно больше еды. В лесу может быть опасно, как вчера… Мне будет спокойнее, если ты останешься здесь, под присмотром. Ладно?

Я уже решила, что она согласна, и успокоилась – одной заботой меньше. Как Мари закачала головой и произнесла лишь одно слово:

– Нет.

А затем взяла меня за руку и пошла обратно к лагерю. Мне не оставалось ничего иного, как смириться с её решением.

В Васильевское мы выдвинулись ввосьмером.

В лесу остановились у небольшого холмика свежей земли. Спасибо партизанам, после своих погибших они похоронили и наших. Марфа и Прасковья лежали рядом. Над могилкой стоял импровизированный крест из сучьев.

Когда всё закончится, сделаем нормальный. Лишь бы самим выжить в этом хаосе.

Дорога прошла в молчании.

Женщины были угнетены случившимся, испытывали страх. После того как мы ушли из Васильевского, люди поверили, что опасность позади. Теперь эта вера угасла. До конца войны для нас не будет безопасных мест. И даже на старую мельницу может случайно набрести вражеский отряд.

Работали тоже молча. Я только указала, что кому собирать, и велела почаще смотреть по сторонам.

– Если что-то увидите или услышите, постарайтесь сообщить остальным, при этом не привлекая внимания.

Не хочу потерять кого-то ещё.

Мари не отходила от меня. В этот раз она не проявляла интереса к орехам. И даже не вспомнила о петушке с курочками, чего я опасалась. Малышка стала ещё более тихой и незаметной, чем два дня назад.

Мои попытки порадовать её вкусными ягодами или удивить большим зелёным кузнечиком ни к чему не приводили. Она брала угощение, смотрела на диковинку. Однако делала это машинально, не испытывая эмоций.

Чувства Мари словно бы притупились, позволяя ребёнку пережить все ужасы и при этом не сойти с ума. По крайней мере, я на это надеялась.

К счастью, с нами ничего не случилось. Загруженные корзинами и мешками, мы вернулись в лагерь, над которым витал аппетитный дух жареной рыбы.

Из мелочёвки сварили сытную уху. Куски сома запекли на углях. Я наслаждалась хрустящей корочкой и думала, что нужно радоваться вот таким маленьким приятным моментам.

Когда не знаешь, что ждёт тебя завтра, и что вообще это завтра тебя ждёт, стоит научиться жить сейчас. Не откладывать радости. Ведь они окружают нас – вкусная еда, солнечный день, объятия ребёнка. Просто мы, погрузившись в рутину жизни, их не замечаем. Откладываем возможность радоваться чему-то до выходных или до отпуска, не позволяя себе этого в настоящем.

Правда, мне удалось порадоваться только ужину. Сразу после него я уснула – слишком устала.

А утром снова отправилась за овощами, раздав указания оставшимся у мельницы. И на следующее тоже.

Почти неделю я возвращалась в Васильевское, забирая с собой всех свободных людей. Днём мы собирали урожай, а вечерами перебирали и резали, чтобы затем разложить на всех доступных поверхностях, развесить на верёвках, рассчитывая, что августовское солнце высушит продукты. И они не испортятся до зимы, позволив нам пережить холодную пору.

Дети с Евсеем так же ежедневно отправлялись на рыбалку и охоту. Рыбу солили и сушили подальше от лагеря – уж слишком сильным оказался запах. Ещё и звери – думаю, та самая лисица, встреченная в первый вечер у мельницы – повадились воровать оставленную без присмотра сушнину.

Пришлось выставлять охрану.

Для хранения запасов определили саму мельницу. После нескольких дней проветривания, забивания щелей досками и строительства настила решили, что она вполне пригодна. От диких зверей и непогоды наши продукты защитит.

Часть овощей длительного хранения я решила складывать в погреб. Во-первых, ближе носить. А во-вторых, вспомнилась поговорка о яйцах и корзинах. Два склада лучше, чем один. Если что-то случится, мы не останемся совсем без припасов. Погреб хорошо укреплён. И о том, где лежит ключ, знаем только я и Мари.

Девочка по-прежнему не желала идти на контакт ни с кем, кроме меня. Лишь Василису подпускала, чтобы помочь с одеждой и волосами. Малышка, в отличие от меня, явно привыкла к помощи горничной.

К концу августа тёплыми остались только дни. С заходом солнца начинало холодать. Мы пока продолжали спать на улице, добавив ещё одно одеяло. Но я понимала, что это последние ночи под открытым небом. Вскоре нам с Марусей придётся перебираться в общий сарай.

Когда оставались силы, я просила Лукею нагреть воды, и мы с малявкой шли на наш пляж. Сначала я мыла её, затем закутывала в одеяло, и она стояла в плотном коконе, ожидая, пока вымоюсь сама.

Однажды вечером, застав у костра дремлющего Евсея, я заговорила о постройке помывочной.

– Мыться? – старик поскрёб скрытый бородой подбородок.

Казалось, сама мысль, что кому-то надо так часто мыться, не приходила ему в голову. Кроме нас с Мари регулярной гигиеной увлекалась лишь Агриппина. Правда, ходили мы в разные стороны. За последние недели, кроме «Здрасте, барышня!» я ничего от неё не слышала.

Да и вообще Спиридоновна сделалась молчалива. Женщины, которые прежде от неё не отходили, теперь стали появляться отдельно. В лес она ходила в одиночестве, даже если получала общее с другими задание.

Наверное, мне стоило бы порадоваться, что Агриппина наконец угомонилась и перестала настраивать против меня людей.

Однако на душе было неспокойно.

Всё шло слишком ровно и ладно. И казалось, что это затишье перед бурей.

Глава 16

Всё случилось ночью, ещё до рассвета.

Накануне сильно похолодало, и я решила, что это наша последняя ночёвка на улице. Завтра попрошу Василису подготовить нам место в сарае.

А сейчас мы с малявкой легли спать в одежде и плотно закутались в одеяла. Я уже привычно обняла её, чувствуя тепло маленького тельца под боком, и сразу уснула. Слишком вымоталась за прошедшие дни

– Кати! Кати! – проник в сон взволнованный шёпот.

– Маш, сбегай сама в кустики и возвращайся, – попросила я, переворачиваясь на другой бок.

Однако малявка не унималась. Ещё и затормошила. Стянула одеяло

– Что? – я открыла глаза, нехотя выплывая из уютного сна.

– Katy! Lève-toi, ils sont là! Je les entends![22] – затараторила она.

– Погоди, – со сна я разобрала только, что она опять перешла на французский. – Чего ты хочешь? По-русски скажи.

– Там кто-то есть, – она махнула ручонкой на лес. – Я слышу французский.

Я села и прислушалась.

Вроде всё как обычно.

Слегка потрескивают угли в догорающем костре. Похрапывает Евсей, опять уснувший на бревне. Протяжно стонет один из раненых, Верея сказала, что не жилец, к утру отойдёт.

Что было необычно, так это тишина в лесу. Недалеко от лагеря располагалось гнездо ночной птицы, я часто слышала её уханье. Но это ничего не значит, может, улетела на охоту.

Я вздохнула и уже собралась сказать Марусе, что ей приснился дурной сон. Никого в лесу нет.

Как вдруг увидела огонёк, мелькнувший среди деревьев. Я моргнула, и он пропал.

Показалось?

Пару секунд сидела, не моргая и почти не дыша. Огонёк появился опять и снова пропал.

Как такое может быть?

Огоньков стало несколько. Они то появлялись, то пропадали, причём без всякой синхронности.

– Что это такое? – в голове мелькали десятки вариантов, даже нелепые, вроде призраков и НЛО.

– Факелы, – тихо ответила Мари.

И тут до меня дошло. Конечно, факелы. Я, как человек другой эпохи, о них не подумала. Огоньки скрывают стволы деревьев, но ненадолго, потому что люди, которые их несут, движутся вперёд.

К нам.

– Евсей! Лукея! Вставайте! – крикнула я, поднимаясь.

Но было уже поздно. Люди с факелами, идущие со стороны леса, оказались не единственными.

В тот же миг от дороги раздалось лошадиное ржание, а ещё секунду спустя поляну заполнил стук копыт, лязг железа, треск выбитой двери сарая, истошные крики женщин, выскакивающих наружу.

– Бежим!

Я схватила Машу за руку и потащила прочь.

На поляне воцарился хаос. Раздумывать было некогда. Мы спали за раскидистым кустарником, и французам нас пока не было видно. Но это «пока» исчислялось секундами. К тому же на подходе отряд из леса.

Ближайшим укрытием были камыши, росшие метрах в пяти от нашей постели. Когда мы бежали к ним, я даже не подумала, что они растут в озере. Просто бросилась к зарослям, таща за собой малышку, почти повисшую у меня на руке.

– Маша, скорей! Бежим! – я почти кричала, но не слышала собственных слов. Так громко было за спиной.

Я боялась обернуться. Казалось, стоит остановиться лишь на миг, и мы не успеем. Нас заметят, и уже мой истошный вопль огласит поляну.

Мы влетели в заросли на всём ходу. Под ногами захлюпало. Шерстяные носки, в которых я спала, мгновенно намокли. Ступни обожгло ледяным холодом.

Машка же тоже в носках! Я подхватила её на руки.

За спиной вспыхнуло зарево. Обернувшись, я увидела, что горит сарай, освещая поляну с одной стороны. А с другой – подоспели факелы. Брошенные в костёр, они заставили огонь вспыхнуть с новой силой.

При свете камыши уже не были надёжным укрытием. Поднимись я во весь рост, и меня легко заметят.

Я опустилась на колени, прямо в ледяную воду, жадно плеснувшую по моим ногам. Маша, обхватившая меня руками и ногами, тяжело дышала мне в шею. Ничего, главное, что вода до неё не достаёт.

– Не бойся, маленькая, всё хорошо, я не дам тебя в обиду, – я шептала, успокаивая не только малявку, но и себя саму. – Мы просто посидим здесь тихонько, пока всё не кончится. Если не будем шуметь, нас не заметят. Всё хорошо, Машенька.

Она не видела того, что творилось на поляне. А я жалела, что сама не могу вот так в кого-нибудь уткнуться, и не видеть.

Но смотрела. Не могла отвести взгляда, словно камера, фиксирующего всё, что творилось за тонкими стеблями камыша.

Первым упал Евсей – острый штык на конце ружья вонзился ему в грудь. Старик захрипел, оседая на землю, у того самого бревна, где часто дремал августовскими ночами.

– Мамочка! – завопил мальчишка, и тут же был снесён промчавшейся лошадью.

Всадник успел рубануть вправо. И вот уже мать, бежавшая на помощь, безвольной куклой упала в двух шагах от сына.

Я не заметила, как начала плакать. Только почувствовала горячие дорожки, стекающие по щекам и тут же остывающие.

– Бей их, бабоньки! – тонко крикнула Верея, занося топор.

От удара ближайший к ней солдат покачнулся и начал разворачиваться. Я увидела, что рукоять торчит у него из плеча. Растерянная травница выпустила своё оружие. Прежде она только спасала. Прежде ей не приходилось убивать.

Слаженный залп из ружей, и Верея рухнула на землю раньше убитого ею солдата.

Я всхлипнула, сильно сжав Машу. Она тоненько пискнула от боли.

– Ш-ш-ш… Прости, маленькая, – зашептала я, глотая слёзы. – Потерпи немного.

Бой и правда вышел недолгим. Не бой, резня. Три десятка вооружённых солдат против кучки испуганных женщин.

Пальба смолкла. Крики тоже.

К костру вдруг подошла Спиридоновна. Она была тепло одета, волосы покрывал платок. Окинув поляну растерянным взглядом, Агриппина обратилась к одному из французов.

– Что ж вы натворили, ироды? Зачем же всех порешили? Божились ведь только барышню нашу на тот свет отправить…

– Ты сказаль, тут есть провиант. Где? Показывай! – произнёс француз с акцентом.

Его форма немного отличалась от остальных, я решила, что это офицер. К тому же он весьма неплохо говорил по-русски.

Понятно, как Агриппина сумела с ним договориться. Но я не понимала, КАК она могла это сделать? Зачем? Предать своих? Увидеть, как их пронзают штыками солдаты врага?

Ради чего? Чтобы отомстить своей госпоже?

– Вы всех убили! – повторила Спиридоновна, словно и не слыша, что сказал француз. – Убили…

– Убили! – рявкнул офицер, хватая её за локоть и разворачивая к себе. – И тебя сейчас убьём! Merde russe! Говори, где еда!

– Убили… – Агриппина стянула платок, закрыла им лицо и завыла. – Убили…

Упала на колени, сотрясаясь от рыданий.

– Merde russe! – зло выругался офицер, сплюнув на землю. – Fouillez tout ici![23]

– Que faire d'elle, mon lieutenant?[24] – стоящий рядом с ним солдат кивнул на воющую Аргриппину.

Офицер брезгливо скривился.

Tuer! – выдавил он, добавляя: – Tuer tous les russes![25]

В тот же миг солдат достал нож. Даже не зная французского, я поняла, что приказал ему офицер. Зажмурилась, когда лезвие ударило в спину Спиридоновны.

Дура ты, Агрипка! Из-за дурости своей всех погубила. И себя тоже.

Французы рыскали по поляне, уничтожая всё, что мы создавали. Жгли и смеялись. Они явно презирали нас, не считая за людей. Вот только я не могла понять – почему. Тот же молодой кавалерист пощадил нас с Мари, узнав, что мы не партизаны. Или просто не смог убить девочку, говорившую на его языке?

Со стороны мельницы раздались победные крики. Нашли наши запасы. Они пришли сюда за едой.

Значит, могли бы забрать продукты и уехать. Не убивая женщин и детей. Не сжигая наше хлипкое убежище, которое никого не сберегло.

Зачем они это сделали? Из ненависти? Извращённого удовольствия?

Что может заставить одного человека убивать другого – безоружного и беззащитного? Я не могла вообразить ни одного варианта ответа. Значит, это не люди. Это чудовища в человеческом облике.

Они ушли до рассвета.

Пребывание французских монстров в лагере продлилось не дольше часа. И большую часть этого времени они собирали и грузили на лошадей продукты.

Когда всё стихло, и на поляне был слышен лишь треск горящего дерева, я продолжала сидеть в камышах. Нижняя часть тела онемела и замёрзла. В какой-то момент я перестала её чувствовать. Однако пошевелилась, только когда Мари заёрзала у меня на руках.

– Они ушли? – шёпотом спросила малышка.

– Не знаю, кажется, да, – мой собственный голос показался сиплым, чужим.

Словно за этот час я перестала быть и собой, и Катериной, а стала кем-то ещё. Женщиной, утратившей веру в добро и человечность.

– Я проверю, что там, а ты побудь пока тут, хорошо? – я хотела ссадить Мари, но не вышло. Малявка вцепилась в меня руками и ногами, отказываясь оставаться одна.

– Нет, – заявила она упрямо. – Я пойду с тобой.

– Но там может быть кто-то из этих монстров, Маша! – я возмутилась её глупому упрямству. – Что если они прячутся и ждут, когда мы выйдем?

Кажется, я находилась на грани истерики. Ещё немного – и завою как Спиридоновна, осознавшая, что обрекла всех на смерть.

– Монстры? – удивилась Мари. – Ты думаешь, это чудовища?

– Да, чудовища из кошмаров, они только внешне похожи на людей. Именно поэтому ты должна посидеть тут, пока я всё проверю.

– Нет, я пойду с тобой. Если чудовища убьют тебя, пусть и меня тоже. Я всё равно пойду за тобой, если ты меня оставишь!

Никогда прежде Мари так не упрямилась. И я вдруг подумала, что она права. Если меня убьют, каковы её шансы выжить в лесу, полном вот таких отрядов врага?

– Хорошо, идём вместе, – я сдалась.

Чтобы встать, мне всё-таки пришлось поставить Марусю на землю. То есть в воду. Пусть у берега её было совсем немного, однако ил просел под нашим весом и не спешил выпускать. Пришлось упереться руками, под которыми жадно чавкнуло.

Лишь стоило встать на ноги, как в них вонзились сотни, если не тысячи острых, тонких иголочек. Я втянула воздух сквозь зубы, заставляя себя сделать шаг.

– Маш, тебе придётся идти самой, – выдохнула со стоном. – Дай руку.

Добившись своего, малышка снова стала послушной. Её холодные пальчики обхватили мою ладонь.

Надеюсь, мы не заболеем после долгого сидения в ледяной воде. Иначе можно сразу ложиться на землю и умирать – всё равно с температурой в лесу без укрытия не выжить.

Я заставила себя отбросить упаднические мысли. И так всё хуже некуда, не время раскисать! Я несу ответственность не только за себя, но и за Мари, поэтому должна выжить и доставить её в безопасное место.

Пять метров до нашей постели мы проделали минут за пять. Мои ноги сейчас больше напоминали заржавевшие протезы. Каждый шаг стоил усилий. Боль, казалось, вгрызлась в каждую мышцу, не пропуская ни миллиметра тела.

К счастью, онемение постепенно отступало. Добравшись до одеял, я хмыкнула. Французы иссекли постель саблями, то ли рассчитывая найти там нас, то ли расстроившись, что не нашли.

– Снимай носки, – велела Маше, стягивая с себя промокшую одежду.

Сначала замотала ступни ребёнку, затем занялась собой. Стало самую чуточку, но теплее.

К тому же начало светать.

Лагерь выглядел вымершим. Только догорающие постройки, неподвижные тела и кровь, кровь повсюду.

Маша сама нашла мою ладонь. Я бы и хотела защитить её от этого зрелища, но не могла.

– Пошли к костру, согреемся и подумаем, что делать дальше.

Едва мы двинулись, с той стороны раздался стон. Неужели кто-то выжил?!

Я выпустила тонкие пальчики Мари и бросилась на помощь.

У костра лежал Евсей. Однако надежда не оправдалась, старик был мёртв. Я искала пульс, исследуя уже холодную шею и оба запястья. Только окровавленной груди коснуться не решилась. Запахи крови и гари, смешавшись, превратились в нечто, столь резкое и удушливое, что кружилась голова.

Стон раздался снова.

Я подняла голову.

По ту сторону костра лежала Агриппина. Под ней тоже растекалось красное пятно, однако Спиридоновна была ещё жива.

Мне понадобилась минута, чтобы принять решение. Помедлив, я направилась к ней.

Предательница лежала на боку, неловко подвернув под себя руку. Рана между лопаток, раскрываясь, причиняла ей невероятную боль. Я застыла над Агриппиной, не зная, на что решиться: то ли перевернуть на спину, облегчая её муки, то ли оставить страдать до самого конца. Она этого заслуживала.

И всё же я не могла уйти. Выругалась про себя, но склонилась над Спиридоновной, потянула за плечо, переворачивая на спину.

Агриппа тут же открыла глаза. С полминуты замутнённый болью взгляд таращился в небо, затем сфокусировался на мне.

– Катя… – узнала.

Однако впервые взглянула на меня без гнева, обиды или осуждения. Просто как на давнюю и хорошую знакомую.

– Прости меня, Катя, – прошептала она. – Дура я. Была…

Из уголка губ показалась красная капля. Она медленно двинулась вниз по складке, проделывая тропинку для тонкого ручейка.

Агриппина захрипела, закашлялась. Отчего ручеёк стал больше, шире и полнокровнее. Красные капли брызгами легли на подбородке.

Я услышала за спиной судорожный вздох. Маша! На мгновение я всё же выпустила её из виду.

– Марусенька, принеси, пожалуйста, водички. Агриппина пить хочет.

– Она попьёт и поправится? – с надеждой спросила малышка.

– Всё может быть, – солгала я. – Давай попробуем.

Мне хотелось отослать Мари подальше, чтобы она не видела, как женщина харкает кровью, умирая.

Малявка умчалась, радостная, что может помочь. Я тоже хотела уйти, надо поискать других раненых. Вдруг кто-то ещё выжил.

– Не уходи… Прошу… – остановила меня Спиридоновна. – Страшно… одной… Посиди… мне недолго…

Паузы между словами становились всё длиннее. Иногда Агриппина забывалась и замолкала, потом снова кашляла кровью. Но каждый раз, когда её взгляд прояснялся, он неизменно искал меня и не успокаивался, пока не находил.

И я осталась.

Села рядом на испачканную кровью траву, так, чтобы Спиридоновна могла меня видеть, и принялась ждать.

Больше никто из оставшихся на поляне не подавал признаков жизни. Ни малейшего движения, ни звука. Только птицы защебетали, радуясь восходящему солнцу и теплу, что пришло вместе с ним.

И я смирилась, что больше никого нет. Только мы с Марусей и умирающая Агриппина.

– Отца твоего… я любила… – вдруг призналась она. – Взаправду…

– А он тебя? – спросила, сама не зная зачем.

– И он любил… – Спиридоновна улыбнулась и сразу скривилась, раздираемая приступом кашля.

Эта пауза стала самой долгой. Я даже решила, что уже всё, когда она затихла. Однако Агриппина снова открыла глаза и продолжила признание.

– Жадная была больно… Всё мне мало виделось… То и сгубило…

Наверное, впервые за короткое знакомство Спиридоновна была столь откровенна со мной. Я решила воспользоваться этим.

– Гриппа, где ты встретила французов? Далеко отсюда?

Она молчала, собираясь с силами. Я перевела взгляд на спешившую к нам малявку, которая, не найдя посудины, бережно несла воду в сложенных ладошках. От самого озера.

Подойдя к Агриппине, она растерянно моргнула и опустила руки. С них сорвалось лишь несколько капель, остальное просочилось по пути. Однако ни она, ни я этого не заметили.

Застывший взгляд Спиридоновны смотрел прямиком в высокое голубое небо.

– Пошли, найдём тебе обувку, а то опять ножки промочила, – сдерживая слёзы, я поднялась и протянула малышке руку.

Агриппина не стоила моих слёз. Не знаю, смогу ли когда-нибудь простить её предательство. Но с её смертью мы с Машей остались совершенно одни.

И я не представляла, что делать дальше.

Обход лагеря не дал ничего, кроме уже и так известного: живых не осталось. Мы отыскали не все тела. Например, Лукеи или Василисы так и не увидели.

Правда часть людей обгорела так сильно, что опознать их не представлялось возможным. Мне бы и хотелось надеяться, что кто-то, как и мы, успел спрятаться, избежать гибели, но я понимала – вероятность ничтожно мала.

Бродить среди изрубленных и сгоревших трупов было тем ещё испытанием. И только мысль, что нам обеим нужна сухая одежда, заставляла меня продолжать поиски.

К счастью, выстиранные накануне вещи были развешены в леске, на натянутых меж стволами бечёвках. Наткнувшись на них, я едва не разревелась. Слишком уж мирным выглядело пахнущее чистотой и трепещущее по ветру бельё. Не вязалось с картиной разора и смерти, что царила в самом лагере.

С обувью оказалось сложнее.

Для Мари отыскались оставленные под берёзой лапоточки. Они были великоваты, но эту проблему решили обёрнутые вокруг ступней лоскуты. Зато обувь для себя я так и не нашла. Точнее нашла, но вся обувка принадлежала мертвецам.

Подумав с пару минут и взвесив варианты, поняла, что не смогу. До этой степени равнодушия я пока не дошла. И хочется надеяться, что не дойду. Однако предсказывать будущее я уже не возьмусь. Оно подкидывает слишком чудовищные кульбиты, чтобы загадывать что-либо наперёд.

Лишь одно я знала наверняка – оставаться в лагере, среди мертвецов и воспоминаний, невозможно. Поэтому мы с Марусей взялись за руки и ушли. Без цели, без плана.

В никуда.

Глава 17

Как-то само вышло, что мы двинулись в сторону Васильевского. Видимо, по привычке. Я решила, что это неплохой вариант. Пусть усадьба и сгорела, но там есть еда.

По сравнению с полным трупов лагерем усадьба представлялась почти райским уголком. К тому же я не знала, куда ещё нам идти. И это решило вопрос окончательно.

В лесу было тихо. Хотя он больше и не выглядел мирным. Порубленные саблями ветки, перебитый партизанской мортирой ствол, кровь на земле и листьях.

Война проникла всюду. Не осталось ни одного уголка, которого бы она не коснулась.

Мимо могилы Прасковьи с Марфой мы прошли, не останавливаясь. Ещё недавно я думала о том, чтобы заменить крест, а сегодня оставила без погребения два десятка человек.

Я знала, что не справлюсь, что не сумею всех похоронить, физически не смогу выкопать столько могил. И всё равно внутри, словно изжога, меня разъедало чувство вины.

Я спряталась. Убежала. Даже не попыталась никого спасти. А теперь бросила их тела лесному зверью.

Стиснув зубы, продолжала идти вперёд. Я не буду думать об этом сегодня. Подумаю позже, когда всё закончится, и мы с Машей окажемся в безопасности. Помнится, так рассуждала героиня одной книги, прочитанной мной в прошлой жизни. Ей эта позиция помогала. Возможно, и мне поможет. К тому же я могу погибнуть. Тогда вообще не придётся испытывать вину.

Я усмехнулась. А что? Отличный вариант, чтобы избежать мук совести. Нет человека – нет и раздирающих его сомнений.

Задумавшись, я не заметила, как мы добрались до усадьбы. Ещё и двинулись в обход основного комплекса, в сторону огорода. Я решила, не сворачивать. Да, в погребе есть еда, но её нужно готовить. А в теплице оставалось несколько зелёных помидоров, они как раз должны были дозреть. Да и фруктовые деревья всё ещё увешаны плодами.

В первую очередь мы убирали то, что в земле и может сгнить после первых заморозков. Яблокам на ветках это не грозит. Тем более даже подмороженные, они будут съедобны.

Так что мы сейчас устроим себе вегетарианский завтрак, а потом, на сытый желудок, уже будем думать, что делать дальше.

Теплица выглядела немного лучше, чем в наше первое посещение. Из неё вымели осколки стёкол, а большие прорехи закрыли досками от непогоды.

Я осмотрелась. В принципе здесь даже можно переночевать.

Уберём последние томаты, стебли используем для подстилки. Пока светло, попробуем наломать лапника. Или, кто знает, вдруг повезёт – и нам попадётся парочка одеял.

В лагере осталась наша постель. Пусть изрубленная, но на ней можно спать. Вот только для этого придётся вернуться. Я сглотнула застрявший в горле комок. Ладно, оставлю это на самый-пресамый крайний случай.

– Держи, – я сорвала томат и протянула Маше.

Однако малышка не отреагировала. Она смотрела вперёд, в забитую досками стену теплицы, и вслушивалась.

– Маш? – я насторожилась.

– Они там, – девочка указала пальцем.

– Кто? – я рефлекторно перешла на шёпот. По плечам побежали мурашки. Ну не может же нам так не везти!

– Чудовища, – так же шёпотом ответила Мари и посмотрела на меня. – Мы тоже умрём?

– Нет, маленькая, – я упала на колени, обхватила её, прижала к себе крепко-крепко. Зашептала: – Мы не умрём, слышишь? Я всё для этого сделаю. Обещаю! Ты мне веришь?

Она часто закивала.

– Вот и хорошо, – я шмыгнула носом, думая, что делать.

Пытаться добежать до леса и спрятаться там. Или остаться в теплице и надеяться, что здесь нас не найдут.

Я услышала ржание лошади и мужской смех, за которым последовала короткая фраза на французском. Поздно бежать. У Мари хороший слух, она улавливает голоса задолго до меня. Но от верховых не убежать, лучше затаиться.

Я отстранилась от Маши и приложила палец к губам, призывая сохранять тишину. Впрочем, она это знала и без меня. Кто хочет выжить, должен быстро учиться.

Смех повторился, затем раздались весёлые голоса. Не знаю, что их развеселило. Но, не будь мне сейчас так страшно, я легко могла бы вообразить какую-нибудь забаву на свежем воздухе.

Голоса звучали обыкновенно, даже буднично. Лишённые зримого образа врага, эти голоса принадлежали обычным людям. Иностранцам, приехавшим на экскурсию и весело обсуждающим запомнившийся момент.

И в этом был весь ужас.

А потом закричала женщина, тонко, надрывно, с бесконечным отчаянием. Мне не нужно было видеть, чтобы понять, что происходит. Она завизжала снова и вдруг резко смолкла. Будто удар по лицу оборвал её крик.

Я почувствовала, как по щекам текут слёзы. Я разрывалась от желания помочь и страха выглянуть из теплицы. Ведь они могут насытиться этой женщиной, молодой, судя по голосу, и тогда, возможно, уедут. Не станут рыскать по усадьбе в поисках еды или ещё чего-нибудь. Тогда нас с Мари не найдут. Мы останемся живы. Нам повезёт в очередной раз.

Но там… они… её…

Я подошла к двери, уже коснулась покосившейся створки рукой и повернула обратно. Что я могу сделать?

Одна против нескольких мужчин!

Безоружная!

Я снова подошла к двери. Из-за слёз всё виделось размытым.

Сегодня ночью я просто убежала, спряталась, позволив всем погибнуть. Если я снова спрячусь и буду слушать крики несчастной девушки, смогу простить себе это?

Не уверена.

Так что мне делать?!

Судя по звукам, девушка боролась. Она снова закричала.

И я узнала голос.

Это была Василиса. Моя юная горничная, милая добрая девушка, которой доверяла даже Мари.

Её борьба вызвала вспышку веселья. Мужчины смеялись, обмениваясь репликами.

– Что они говорят? – шёпотом спросила у Маши.

– Странное, – прошептала она, поднимая на меня растерянный взгляд. – Про зверей... Я не понимаю.

– Переведи дословно, может, я пойму.

– Один сказал, что у него давно не было такой горячей тигрицы. И он с радостью отведал бы её, но лейтенант велел возвращаться. Другой ответил, что тигрицами могут быть только француженки, они ещё мурчат как ласковые кошечки, когда у тебя есть франки. А эта русская – упрямая ослица, не более. Третий… я не помню точно, Кати…

– Ничего, неважно, что они говорят сейчас?

– Второй спрашивает, справится ли он без них. А тот отвечает, что у него даже русская ослица замурчит как ласковая кошечка.

Снаружи раздался весёлый гогот.

Мари не понимала, почему французы говорят о зверях. Зато мне всё было предельно ясно. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

Мерзавцы, в которых не осталось ничего человеческого!

– Почему они говорят про зверей? – подслушала мои мысли Маша. – Это плохо?

– Да, милая. Они оскорбляют нас, сравнивая с животными…

Я не договорила, услышав глухой стук копыт.

– Они уезжают? – спросила Машу.

– Только двое, один сказал, что догонит их через час, а ему ответили, что он тронется в путь через две минуты, – девочка передавала слова французов, снова не понимая их смысла.

Меня раздирал гнев. Эти монстры ещё смеют шутить!

Я отвернулась в сторону, чтобы Мари не видела выражение моего лица. В этот момент я желала уничтожить всех французов, забить до смерти собственными руками. Запинать ногами. Лупить до тех пор, пока не обессилю.

Я подошла к двери. Прислонилась лбом к одному из столбиков. На краю картофельных гряд, расположенных шагах в тридцати от теплицы, так и лежали неубранные вилы.

– Так что ты говоришь, Марусь, двое уехали и остался только один?

– Да, – тоненько произнесла девочка и отступила назад. Всё-таки я её напугала.

– Сядь, пожалуйста, вон туда и подожди меня, – я протянула Маше томат. – Ни в коем случае не выходи. Хорошо?

– А ты? – в её глазах появились слёзы.

– Я скоро вернусь. Обещаю!

Мне не нравилось то, что творилось сейчас внутри меня. Этот смерч из гнева и ненависти, что закручивался в моей душе, стремясь вырваться на поверхность, сметая всё на своём пути. Но я велела себе – подумать об этом завтра.

Сейчас я должна думать о том, как спасти Васю и остаться в живых самой.

Из-за теплицы выглянула осторожно. За деревьями, в сотне шагов от реки, стояла деревянная постройка. Из-за растительности было сложно определить, что это такое.

Но звуки доносились именно оттуда. Очень характерные звуки, от которых мои челюсти сдвинулись, кровь застучала в голове. И, забыв обо всём остальном, я побежала к картофельному полю.

Вилы легли в ладонь, будто я держала их испокон веков. Вооружившись, я направилась к постройке.

Василиса потеряла надежду. Она уже не кричала, не молила, не звала на помощь, лишь тихонько плакала от отчаяния.

Я тоже готова была разрыдаться, потому что поняла, что не смогу. Помахать вилами, пригрозить французу, надеясь, что он испугается и убежит. Но не убить его. Это ведь живой человек!

Я не могу!

И всё равно продолжала идти, по пути перебирая варианты.

Можно подкрасться и выхватить пистолет. Или ружьё. У него ведь должно быть огнестрельное оружие? Вроде оно было у всех наполеоновских солдат. Или нет?

Прежде меня не интересовали подобные детали. Кто же знал, что эти знания мне пригодятся в жизни.

Ладно, если нет пистолета, можно использовать саблю. Кажется, ножны на боку носили все виденные мной французы.

В крайнем случае ударю его по голове и оглушу, а потом свяжу. Пусть сидит и ждёт помощи или зверья из леса. Он заслужил…

Но, когда я добралась, все мысли о человечности вылетели у меня из головы.

Насильник подмял под себя Василису прямо на пороге бани, даже не потрудившись зайти внутрь. Её лицо было окровавлено и разбито. Если бы не слышала голос, то и не узнала бы девушку.

Сам француз так увлёкся процессом, что не нужно было даже подкрадываться. Он ничего не видел и не слышал вокруг. Камзол и ножны валялись неподалёку, скинутые, чтоб не мешали.

Я могла бы забрать и саблю, и пистолет, и всё остальное. И беспрепятственно уйти. Враг этого даже не заметил бы.

Я подошла вплотную. В голове было пусто и звонко. Не осталось ни одной мысли.

Секунду я смотрела на белую мужскую спину под задравшейся рубашкой, а потом воткнула в неё вилы.

Насильник мгновение ещё продолжал двигаться. Я выпустила вилы из пальцев, и черенок заколыхался, будто танцуя. Француз захрипел, попытался обернуться, но не сумел. Обмяк, навалившись всем весом на распростёртую Василису.

С полминуты я только смотрела, не в силах шевельнуться. Осознание того, что я сделала, медленно накрывало меня.

Я заставила себя отмахнуться и думать о Васе, которая подавала не больше признаков жизни, чем француз. Мысль о девушке заставила меня встряхнуться. Я подумаю об этом позже, честное слово. Сейчас я должна помочь Василисе.

Схватилась за ворот рубашки, чтобы оттащить тело. Но смогла лишь слегка приподнять. Раздался треск, пуговицы брызнули в стороны, а француз упал обратно на Васю, вырвав рыдание из её груди.

– Прости, милая, – прошептала я сквозь слёзы.

Зло вытерла глаза, присматриваясь, за что лучше ухватиться. Короткие волосы, приспущенные штаны. Француз не оставил мне выбора.

Я схватилась за черенок вил и, используя, как рычаг, перевернула тело. От раздавшегося хруста меня едва не вывернуло наизнанку. Но девушка застонала, и я перестала жалеть себя.

Сдвинув верхнюю часть, принялась за ноги. Стаскивать пришлось по одной. До чего же этот гад тяжёлый!

С минуту стояла, чтобы отдышаться.

– Они умерли? – тоненький голосок рядом заставил меня подпрыгнуть.

– Не смотри! – я резко развернула Мари.

Она испуганно всхлипнула. Однако моих моральных сил уже недоставало для деликатности. Этот ребёнок должен научиться слушать меня и выполнять приказы, если хочет выжить.

– Маша, я же сказала, сидеть в теплице и ждать меня! – встряхнула её за плечи, чтобы лучше дошло. – Ты зачем пришла?!

Долгую секунду девочка, не мигая, смотрела на меня. Затем её губы искривились. Она зарыдала и, вырвавшись, побежала прочь.

Я смотрела ей вслед, но не бросилась догонять. Просто не могла. Мне тоже хотелось разрыдаться и убежать. Спрятаться под кустом, свернуться клубочком и лежать там, пока всё само не разрешится. Пока не закончится война, пока французов не прогонят с нашей земли. Пусть кто-то другой спасает детей и горничных.

Я не могу.

Я так больше не могу…

Дождалась, когда Маша добежит до теплицы, убедилась, что малявка свернула к ней, а затем глубоко вдохнула и выдохнула. Пришлось повторить несколько раз. Легче не стало, но я смогла вернуться к тому, что должна была сделать.

Накрыла тело француза его же камзолом, постаравшись захватить исподнее. Ни к чему, чтобы Мари это видела, да и Василиса тоже.

Она так и лежала навзничь, не двигаясь, не пытаясь прикрыться, даже не открывая глаз. Только судорожное дыхание и скатывающиеся по щекам слёзы говорили, что девушка жива.

Я опустила окровавленный подол платья, прикрывая её ноги.

– Всё закончилось, Вась, всё хорошо, – слова выходили неловкими и неуместными.

Это для насильника всё закончилось. А Василиса будет переживать этот кошмар снова и снова.

Услышав мой голос, девушка открыла глаза.

– Госпожа? – спросила удивлённо, но уже в следующее мгновение в её взгляде проявилось воспоминание.

Зрачки расшились от ужаса. Василиса замотала головой, безуспешно пытаясь прогнать монстра, что навсегда поселился в её памяти. Завыла, осознав бесплодность этой попытки.

– Тихо-тихо, моя хорошая, – я села на траву, устроила голову Васи у себя на коленях и гладила её по волосам.

Когда она выдохлась, продолжая лишь тихо всхлипывать, я поняла, что переживаю за Машу. Не нужно было кричать на неё, тогда бы она не убежала. И я чувствовала себя спокойнее, зная, что с ней всё в порядке.

Едва я пошевелилась, собираясь встать, как захныкала Вася.

– Всё хорошо, я не уйду. Хочу проверить, есть ли вода в бане. Надо смыть с тебя это всё.

Василиса закивала. Ей тоже этого хотелось.

– Ты знаешь, где ключ? – спросила я, наткнувшись взглядом на замок.

– Доска под окошком поднимается, – ответила Вася. – Я сейчас достану, барышня.

– Сиди, я сама.

От желания разбитой, едва осознающей себя девушки услужить мне стало ещё горше.

Я достала ключ. Замок легко открылся. На меня пахнуло чем-то травяным, душистым, что бывает только в бане.

Она делилась на две части – помывочную и комнату для отдыха, где стояла софа, стол с двумя стульями, широкая лавка и большой шкаф. Я открыла створки и улыбнулась. Полки были заполнены чистым бельём и свежими полотенцами. У печи, выходящей топкой в сени, лежал ящик с дровами. А заглянув в помывочную, я обнаружила, что пристроенный к печи бак полон воды, как и деревянная бочка у окна.

– Сегодня у нас будет баня, – сообщила вслух.

Я устала бояться и убегать. Мне нужен перерыв.

Я открыла печь и улыбнулась снова – дрова уже были сложены, под ними в трубочки свернулась сухая берёзовая кора. Оставалось лишь чиркнуть спичкой.

И тут начались сложности. Потому что вместо коробка со спичками или хотя бы зажигалки в ящике лежал пучок соломы и огниво.

Ну что ж, испытания нас закаляют. А мне нужно отвлечься.

Я не ожидала, но процесс высечения искр действительно меня увлёк. Это оказалось сложно и просто одновременно. Нужно было высечь искры таким образом, чтобы они попали на сухую солому и зажгли её.

Искры у меня получались. Они даже летели на солому, падали и гасли, не давая огня. Я уже несколько раз вставала с колен и снова садилась, вспотела от усилий, однако зажечь пламя у меня не выходило.

– Давай помогу, – Маруся присела рядом и забрала огниво из моих рук.

– Ты же сказала, что не умеешь. Там, у погреба, – я не смогла не припомнить это ей, хотя была ужасно рада, что Маша пришла. Что с ней ничего не случилось, и она сама сделала первый шаг навстречу.

– Нет, я сказала, что детям нельзя играть с огнём, так говорила мадмуазель Лебо. Она не знала, что я умею зажигать свечу. Няня научила, чтобы я не боялась, когда темно.

Всё это Маша произносила, не глядя на меня. Она тоже испытывала неловкость после нашей первой ссоры.

– Прости, что я на тебя накричала.

– И ты прости, что я не послушалась.

Мари чиркнула по камню. Солома задымилась и вспыхнула. Я схватила её и быстро бросила в печь. Огонь пробежался по бересте, облизывая сухие дрова. Я закрыла дверцу и потянула заслонку трубы, слушая, как радостно загудело пламя.

А потом подошла к Марусе и крепко её обняла. Малявка тоже обхватила меня, довольно выдыхая.

– Идём к Васе, – сказала я, – ей нужна наша помощь.

Глава 18

Василиса так и сидела, прислонённая к крыльцу, как я её и оставила. Голова опущена, взгляд упёрся в пространство перед собой. Девушка почти не моргала, но и не плакала.

Я не знала, хороший это знак или наоборот. К тому же, подойдя и склонившись к ней, я поняла, что она смотрела ровно на мёртвого насильника. Хотя и не уверена, что видела его.

– Васенька, идём, – произнесла я ласково, как обратилась бы к ребёнку или душевнобольному.

Она не реагировала. Я закинула её руку себе на плечи и подняла. Маша пристроилась с другой стороны. Вместе мы повели Василису в баню. Она почти не держалась на ногах. И всё время норовила обмякнуть, словно медуза, выброшенная на берег во время шторма.

Мы завели девушку сразу в помывочную. Я не была уверена, что смогу ещё раз её поднять. А сама Василиса не подавала признаков жизни. И после того как её опустили на лавку, прислонив к стене, начала заваливаться набок. Пришлось задвинуть в угол, чтобы не упала.

Я не понимала, что именно с ней происходит. Руки у Васи были ледяными, лицо начало опухать от побоев. Если на улице она ещё реагировала, плакала, даже меня узнала, то сейчас стала словно и неживая.

Ей нужна медицинская помощь. Я не знаю, как сильно её избили. Если началось внутреннее кровотечение, Вася просто умрёт у меня на руках.

Я готова была разрыдаться от бессилия. И злости на себя. Слишком долго думала, собираясь с духом. А должна была сразу спешить на помощь, не ожидая, когда двое французов уедут.

Сейчас, когда Вася безвольной куклой сидела в углу, прежние доводы разума оказались бессильны. Неужели я её потеряю?

– Кати, ты что, плачешь? – малявка вдруг оказалась рядом, сначала дёргая мою руку, а затем обхватила, прижалась и тоже начала всхлипывать.

Нет, так не пойдёт.

Я утёрла слёзы и прогундосила:

– Не реви! В бане и так сыро.

– А ты? – малявка посмотрела на меня, пытаясь по выражению лица угадать моё настроение, готовая повторить его. Для неё я тоже была якорем, за который Мари цеплялась.

– Я придумала для тебя задание и размышляю, справишься ты или нет.

Я лукавила. Задание ещё не придумалось, но Машу нужно отослать, пока я буду раздевать Василису. Не хочу, чтобы малявка видела, что с ней сделали. И ещё больше не хочу, чтобы начала задавать вопросы.

– Какое задание? – нетерпеливо затеребила меня Мари, которая ещё по-детски быстро, почти мгновенно переключалась. От готовности расплакаться до разгоревшегося в глазах любопытства прошло несколько мгновений.

Какое задание? Это хороший вопрос. Именно сейчас, когда требовалось быстро соображать, в голове булькал кисель.

Подумав о киселе, я вдруг почувствовала, как сильно хочу есть. Мы ведь так и не позавтракали с Марусей, а уже пора обедать.

– Мне нужно, чтобы ты сбегала в погреб, принесла картошки и кусок сала. Но я не уверена, что ты сможешь достать ключ и открыть дверь.

– Смогу, смогу, – девочка едва не подпрыгивала, радостная, что ей доверили такое непростое дело.

– Уверена?

– Уверена!

– А сможешь закрыть и положить ключ обратно в тайник?

– Смогу!

– Ладно, давай проверим, – снисходительно произнесла я, добавляя: – Если не сможешь, возвращайся, я сама схожу, а ты посидишь с Васей.

– Я смогу! – Мари возмутилась на моё недоверие.

– Ну тогда выбери ещё что-нибудь к картошке с салом, хорошо? Подожди!

Я едва сумела остановить малявку, решительно отправившуюся за добычей. Даже почувствовала, как уголки губ слегка раздвигаются в улыбке, до того потешно она выглядела.

– Мешок тебе соображу, в руках много не унесёшь, – я легонько коснулась пальцем её носа.

Вместо мешка приспособила льняную наволочку. Видно, барин любил вздремнуть на софе после баньки, поэтому всё держали наготове.

Я вдруг подумала, что баню ставили так далеко от остальных построек, боясь пожара. А получилось ровно наоборот – баня уцелела именно потому, что расположена на отшибе.

Может, это и есть та самая мелочь, которой стоит порадоваться, чтобы не погрузиться в беспросветный мрак? Сейчас такие маленькие радости нам жизненно необходимы.

Я проводила взглядом Марусю, уверенно направляющуюся к саду с перекинутой через плечо наволочкой. Мой маленький якорь, моя опора, моя надежда.

– Будь осторожна, Мари, – прошептала, прежде чем закрыть дверь.

Затем по-хозяйски оценила комнату. Застелила софу свежим бельём и подкинула в печь ещё дров. А потом сняла платье, оставшись в сорочке. Понизу тянулась грязная бахрома с зелёными следами от травы. На подоле заскорузла кровь.

Увидев тёмное пятно, я содрогнулась от омерзения. Стянула сорочку и быстро бросила в топку.

Тело у крыльца я почти перестала замечать, потому что мозг перестроился, сохраняя мне разум. Но эта кровь на подоле… Если она попала на сорочку, значит, и на платье тоже есть. Его я даже не стала разглядывать, так комом и отправила в печь.

Меня била крупная дрожь. Голова кружилась. Пришлось опуститься на пол, чтобы не упасть.

Сегодня я стала убийцей. Лишила человека жизни. Я могу тысячу раз повторять себе, что француз – враг, насильник, он заслужил смерть. Это ничего не изменит.

Однако долго предаваться самобичеванию я не могла, не имела права. Василиса нуждалась в моей помощи. Я поднялась, чувствуя, что дрожь и головокружение прошли. Порывшись в шкафу, нашла чистую сорочку, надела и отправилась в помывочную.

О том, что стала убийцей, подумаю позже.

Сейчас не время себя жалеть.

Вася сидела в прежней позе и с прежним выражением лица. То есть вообще без выражения.

Я выбрала самую большую шайку, застелила её простынёй и начала заполнять водой из бака. Она ещё не нагрелась и была едва тёплой. Но я решила, что так даже лучше. К тому же на улице по-летнему светило солнце.

Когда я начала снимать с неё платье, Вася дёрнулась назад. Ударилась о стену и замахала руками, отбиваясь. А ещё завыла, страшно, на одной ноте.

Мне и самой хотелось выть, наблюдая это. Но я переждала с минуту и попробовала ещё раз.

– Вася, это я, барышня, Катерина Павловна. Я хочу помочь. Давай снимем платье и искупаем тебя, хорошо?

Девушка начала раскачиваться, не отвечая. А я продолжила говорить, надеясь, что мой голос её успокоит. Это сработало. Вася действительно позволила раздеть себя. Но стоило замолчать на мгновение дольше, чем нужно, чтобы набрать воздуха, как она вновь начинала раскачиваться, издавая при этом низкий утробный звук. То ли стон, то ли рык.

– Вот так, осторожно, – я усадила её в шайку. Она подтянула ноги к груди, помещаясь в ней полностью.

Я поливала её водой и говорила, говорила. Очень скоро слова закончились. Тогда я начала читать стихи. Все, какие знала. Безостановочно. Как оказалось, школьная программа намертво осела в памяти. Кроме самих стихотворений, я вспоминала биографию поэтов.

Это помогало отвлекаться от вида ссадин и кровоподтёков на молочной коже. Даже длинные волосы, которые, намокнув, оплели тело Василисы, не могли скрыть все побои.

Насильники обошлись с ней очень жестоко. Я не понимала необходимости так избивать. Это всего лишь молоденькая девушка. Что она могла против троих взрослых мужчин…

Вода почти сразу помутнела, стала грязно-розовой. Её бы сменить, но трогать Василису я не решилась.

В процессе поняла, что у нас нет мыла.

– Вась, посиди минутку, я сейчас вернусь.

В предбаннике на полке стояли какие-то горшочки. Я направилась к ним. Все были закрыты вощёной бумагой, аккуратно завязанной бечевой. Подписей я не нашла, поэтому пришлось открывать по очереди и проверять.

Но не вышло. Из помывочной раздался плеск воды и тот самый утробный вой. Я захватила горшочки, сколько смогла, и бросилась обратно, уже на ходу начиная успокаивать Васю.

Она не позволяла ни отойти, ни замолчать. Так и продолжала читать ей стихи и поливать водой, попутно открывая горшочки. Думаю, это было мыло или шампунь домашнего производства. Всё приятно пахло, но плохо мылилось.

Я выбрала нежный аромат чубушника, нанесла мыльный раствор на волосы Василисы и начала осторожно массировать ей голову, напевая колыбельную из детской передачи.

Когда я наконец подняла её на ноги и завернула в большую льняную простыню, девушка окончательно затихла, позволяя мне передохнуть. Я усадила её на софу, замотала волосы второй простынёй. А затем уговорила лечь.

Василиса свернулась калачиком и мгновенно уснула. По крайней мере, я надеялась, что это сон, а не обморок. Дыхание вроде ровное, пульс тоже. Большего сделать я не могла, поэтому укрыла её и оставила отдыхать.

Сама вышла на улицу и натянула простыню на тело француза. Хотелось посидеть спокойно, не видя торчащих из-под камзола ног.

Мне нужно было подумать.

Вскоре вернулась довольная Маруся. Она отлично справилась с задачей.

– Ну-ка, посмотрим, что ты нам принесла, добытчица, – я забрала наволочку у гордой и чумазой малявки.

В мешке обнаружились несколько картофелин, завёрнутое в тряпицу сало и… банка с вишнёвым вареньем. Я с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться. Ну конечно, к картошке с салом варенье подходит лучше всего.

– Ты молодец! – погладила Машу по растрепавшимся волосам. – Добыла нам отличный ужин.

Девочка просияла, гордая своей значимостью.

– Я сейчас закину картошку в печь, чтобы испеклась в углях, а ты раздевайся. Вымоемся, как следует, пока вода тёплая.

Маруся послушно начала стягивать мальчишескую одежду, порядком измазанную землёй, травой и ещё какими-то пятнами, происхождение которых я не хотела знать.

– Вася умерла? – спросила малявка очень спокойным голосом, будто смерть была чем-то само собой разумеющимся.

– Конечно, нет! – я возмутилась, испугавшись её реакции. Она не должна быть такой равнодушной. – Вася просто спит.

– Понятно, – отозвалась девочка, стягивая рубашку.

– Неужели тебе не будет жалко, если Вася умрёт? Или я, – может, это был запрещённый приём, но мне хотелось расшевелить малявку. Увидеть её эмоции.

Грусть, печаль, сожаление. Что угодно, лишь бы не это спокойное равнодушие.

– Ты не можешь умереть, – заявила она.

– Почему?

– Потому что ты должна тогда найти моего папА. Я же не могу жить сама. Я ещё маленькая.

Я хмыкнула, не в силах противостоять железной логике.

– Почему не можешь? Вон, ты сегодня добыла еды и себе, и мне с Васей. Сама раздеваешься. Если и волосы сама расплетёшь, а потом оденешься, значит, уже большая.

Мари остановилась. Мои соображения ей не понравились. Ведь это означало, что я могу умереть. Увидев, как задрожали её губы, я вмешалась.

– Но мы всё равно найдём твоего папА, обещаю.

– Слово чести? – спросила она с уморительно серьёзным видом.

– Слово чести, – подтвердила я. – Сейчас пойдём мыться, и ты мне расскажешь о папе.

О папе Маша рассказала многое.

Что он большой и сильный. Подкидывает её высоко в воздух и ловит на лету. Ещё он рассказывает сказки, в основном про хитрого солдата и его армейскую жизнь. Поёт колыбельные, но выходит очень смешно, потому что папа петь не умеет.

В общем, я поняла две вещи: Мари любила отца и, скорее всего, он был военным, потому что появлялся редко. Девочку воспитывала мадмуазель Лебо.

Информация важная, но совершенно ничего не дающая.

– Как зовут твоего папу?

– Папа, – Маруся посмотрела на меня с таким изумлением, словно я не знала элементарной вещи.

Действительно, как ещё могут звать папу?

– А где твоя мама? – я не могла не спросить.

– На небе, – спокойно ответила Маша, пожав плечами.

Я не успела ужаснуться её равнодушию. У девочки вдруг переменилось выражение лица.

– Хочешь, расскажу секрет? – спросила она.

– Хочу, – я закивала, пытаясь понять, чем Мари поделится.

Малявка подошла ко мне, показала, что нужно наклониться, и сообщила шёпотом:

– Я думаю, что моя мама умерла. Мадмуазель Лебо говорила, что мама на небе, потому что думала, что я буду плакать. Я ведь маленькая, а маленькие плачут, когда мама умирает.

От этого признания по коже побежали мурашки. Я обхватила её, маленькую, тёплую, настоящую и ужасно серьёзную в своих рассуждениях. Прижала к себе, тщетно пытаясь сдержать слёзы.

И в этот момент явственно осознала, как много значит для меня эта девочка. Она не просто стала якорем, за который я ухватилась, чтобы удержаться, не потерять саму себя. Она стала моей дочерью, моим ребёнком. И мне ужасно не хотелось её отпускать. Хотелось оставить с собой, всегда быть с ней рядом, и чтобы она звала меня мамой.

Если бы я могла обеспечить ей безопасность и достойную жизнь. Но я потеряла свою усадьбу, своих людей. У меня не было плана дальше, чем на один день вперёд.

Поэтому мой долг – найти отца малявки, чтобы он позаботился о ней лучше, чем смогла я.

– Почему ты плачешь? – Мари уловила дрожь в моём теле.

– Потому что я очень люблю тебя, – шмыгнула носом.

– А так разве бывает? – удивилась девочка.

– Бывает, ещё как бывает, – я усмехнулась, хотя мне вовсе не было смешно.

Малявка снова показала, чтобы я наклонилась. И громко прошептала прямо в ухо:

– Я тоже тебя люблю, Кати.

Торжественность момента слегка подпортила щекотка от её дыхания. Я дёрнула плечом и засмеялась. Защекотала в ответ.

Мылись мы долго, плескаясь водой, дурачась и радуясь. Мы были живы, мы были друг у друга. Это весомые поводы для радости.

Потом мы ели картошку, подгоревшую с одного бока, несмотря на то, что я положила её у самой дверцы. Закусывали салом. А ещё развели варенье тёплой водой и пили, оставляя напоследок самое вкусное – сладкие ягоды.

Васю тоже удалось напоить таким компотом. После чего она вновь провалилась в сон.

– Мы будем здесь жить? – поинтересовалась Мари, когда мы сидели на крыльце после еды в длинных рубашках. Малявка тонула в своей и постоянно поддёргивала подол, тянущийся за ней шлейфом.

Солнце уже клонилось к закату. Его колыбель из розовых облаков обещала холодную ночь.

Я покачала головой, думая, что всё-таки нужно оттащить тело француза подальше. Вдруг мы когда-нибудь вернёмся. Разложившийся у крыльца труп не добавит живописности пейзажу.

– Мы уйдём утром, – ответила Маше.

– Куда?

– Пока не знаю.

– Почему мы не можем жить здесь? – закапризничала малявка.

Я её понимала – еда, вода, крыша над головой. Убрать труп – и вообще сказка. Однако остаться мы не могли.

– Те двое, что уехали, могут вернуться, чтобы проверить, что стало с их товарищем.

– А мы бросим его в реку, – выдвинула Мари дельное предложение. – Они подумают, что он тоже уехал.

– Они найдут здесь нас, – я вздохнула. Нам и так очень повезло, что никто не явился на дым затопленной бани. – Маш, это очень нехорошие люди. С ними нельзя пересекаться. Мы бы ушли уже сейчас, но Вася пока не может идти.

– А завтра сможет? – с детской непосредственностью малявка озвучила мой главный страх.

– Не знаю, – я ответила честно. – Завтра увидим. Но, если не сможет, что-нибудь придумаем. В погребе спрячемся, например. Там, правда, холодно…

Мы помолчали некоторое время. Я думала о том, что погреб – это хороший вариант. Там крепкая дверь, и снаружи не будет видно, что внутри кто-то живёт. Только как выдержать постоянный холод? Костёр не разведёшь. Даже если мы найдём достаточно целых одеял, спасут они нас от простуды?

– Пойдём искать моего папу? – предложила Мари.

– Что? – я слишком глубоко погрузилась в размышления и не сразу услышала.

– Утром, ты сказала, что не знаешь, куда нам идти. Пойдём искать моего папу.

– Отличный план! – я взлохматила ей уже подсохшие волосы и вздохнула. – Маш, иди внутрь, побудь с Василисой. Мне нужно кое-что сделать.

Малявка уловила мой изменившийся тон и вернулась в баню. Я закрыла дверь. Повернулась к накрытому простынёй телу. Надо было сразу его убрать, а потом уже мыться. Сейчас прикасаться к мёртвому насильнику хотелось ещё меньше. Но я заставила себя подойти. Не снимая простыни, нащупала его руки и потащила к реке.

Да, следовало сделать это сразу!

Я умоталась уже после нескольких шагов. Может, легче будет, если переложить его на простыню и тянуть за неё? Я представила, как француз станет мотылять по ухабам голым задом или ещё хуже – передом. Содрогнулась и продолжила тащить.

Когда солнце скрылось за лесом, я наконец столкнула его с высокого берега. Судя по глухому звуку, тело упало на землю. Видно, русло летом пересыхает. Было уже слишком темно, чтобы рассмотреть, и я решила, что утро вечера мудренее. Завтра гляну и решу – тянуть до воды, прикрыть ветками или оставить как есть.

В баньке горел огонёк. Пока меня не было, Маша зажгла фонарь.

– Я боюсь, когда одна и темно, – начала она оправдываться, едва я вошла.

– Ничего, ты молодец, – сама виновата, что бросила ребёнка одного.

Я сходила в помывочную, смыла с себя липкое ощущения прикосновения к мёртвому телу. И почувствовала, как становится легче.

– Давай спать, – предложила Марусе.

Мы легли на широкой лавке. Малявка – у стены, я с краю, подставив стулья, чтобы не свалиться. Было неудобно, твёрдое дерево чувствовалось каждым ребром и плечом, а ещё коленом. Но я заставила себя расслабиться. Ведь главное, что мы спим в тепле.

Услышав сопение Мари, я тоже начала проваливаться в дрёму.

Чтобы проснуться от оглушительного треска ломаемой двери.

Глава 19

– Кати! – пискнула под боком испуганная малявка.

– Ш-ш-ш, – спросонья я решила, что мы сможем переждать опасность, если затаимся.

Было темно. Только свет фонаря пробивался сквозь окошко.

– Qu'y a-t-il? Quelqu'un? Pierre est à l'intérieur?[26] – послышался снаружи мужской голос.

– Il semble vide[27], – ответил второй.

– Кати, они пришли! – зашептала Мари в самое ухо.

Я извернулась и закрыла ей рот ладонью.

– Ш-ш-ш.

Колотить в дверь перестали. Похоже, в темноте они не разглядели, что баня закрыта на засов изнутри. У меня появилась надежда, что французы уйдут. Не знаю, это были те же или другие, но они затихли снаружи.

А у нас воцарилось напряжённое ожидание. Я даже дышать старалась через раз.

– C'était fermé la Dernière fois?[28]

– Je sais? Pierre a attrapé cette fille russe ici.[29]

Мне показалось, голоса стали спокойнее. И свет фонаря начал отдаляться от окошка. Похоже, уходят.

Я слегка расслабилась, но Мари пока не отпускала. Прикосновение к ней словно бы помогало оставаться в реальности, когда от страха я не чувствовала даже своего тела.

Всё, пронесло. Хорошо, что я догадалась убрать труп. Наткнувшись на своего товарища, французы могли действовать более агрессивно. Так они просто не знают, где он, и, скорее всего, продолжат поиски в другом месте.

Я выдохнула, испытывая неимоверное облегчение.

И тут Василиса поднялась на софе. Видимо, французская речь послужила катализатором её страха. Потому что Вася завыла, громко, жутко, раскачиваясь из стороны в сторону.

Я рванула к ней, чтобы заставить замолчать, как до этого Мари. Но забыла о стульях. Запнулась и полетела на пол, сопровождаемая жутким грохотом.

Не пронесло!

Зашипев от боли, я поднялась, схватила Машу в охапку и потащила в мыльню.

– Спрячься в углу, за бочкой, – велела ей. Сейчас темно, малявку не увидят.

– А ты? – девочка шептала, но в голосе звучал ужас.

– Что бы ты ни услышала, ни в коем случае не вылезай отсюда! – я сама затащила её за бочку и заставила присесть. Прикрикнула, раздражённая упрямым сопротивлением: – Маша, ты должна меня слушаться!

Малышка захныкала.

На улице послышалась французская брань, я различила её по интонации, а следом – дверь сотряс мощный удар. Сразу за ним ещё один. Теперь враги знают, что мы внутри, и просто так не уйдут.

– Маша, пожалуйста, ты должна послушаться, – я сжала её ледяные ладошки. – Сиди тут и молчи, иначе никогда не увидишь папу. Хорошо? Маша?

Я дождалась её согласия, подвинула лавку, чтобы она закрывала угол. И вернулась в предбанник.

Доски трещали и хрустели на все лады. Совсем скоро дверь падёт. И враги ворвутся внутрь. Надеюсь, малявка сумеет просидеть тихо, пока мерзавцы разбираются со мной и Василисой.

Я подошла к девушке, продолжавшей завывать и раскачиваться. Обняла её, успокаивая, и тихонько запела. В тот миг, когда дверь треснула по центру, Вася затихла.

Меня ослепил свет фонаря, неимоверно яркий после ночной тьмы. Я зажмурилась и тот же миг ощутила, как меня грубо хватают за руку и вздёргивают на ноги. Я охнула от боли. Но сразу почувствовала сильный толчок и полетела на пол. Дыхание перехватило, когда неструганые доски встретились с моими локтями и спиной.

– Maudits russes, dites-moi où il est! – заорал один из ворвавшихся. – Parle![30]

Я почувствовала удар ногой. И следом за ним ещё один.

– Parle![31]

А затем француз вытащил саблю из ножен. Наставил на меня.

– Dis-moi où il est! Ou je te coupe comme du bétail![32] – вопил он, брызжа слюной.

Кажется, даже если бы негодяй говорил по-русски, я не поняла б и слова. Так страшно мне было в тот момент. От смерти меня отделяли считанные секунды. А в голове было пусто-пусто, ни одной мысли, только отсчитываемые секунды таяли одна за другой.

Француз замахнулся саблей. И я всё-таки зажмурилась, ожидая удара острым лезвием…

Однако вместо этого услышала выстрел. Боли не было. Я удивлённо открыла глаза.

Угрожавший мне француз, покачнувшись, завалился набок. Второй выругался и наставил на дверной проём дуло ружья.

Снаружи стояла темень, именно такая, о которой говорят «хоть глаз выколи». Мы с французом напряжённо вглядывались в ночь. Только он натужно дышал от страха, а во мне снова проснулась надежда.

Может, я всё же не умру сегодня?

Звон стекла раздался одновременно с выстрелом. Я рефлекторно зажмурилась. Сначала почувствовала злые укусы, а затем услышала грохот падения тела.

И открыла глаза.

Второй француз неподвижно лежал в паре шагов от первого. Не успела я понять, что всё закончилось, и наши убийцы убиты сами, как в проёме возникла коренастая фигура.

– Катерина Павловна! – вскликнул знакомый голос. – Вот так встреча!

Я даже не смогла ответить, до того меня переполнили эмоции. Ведь я уже простилась с жизнью. Была уверена, что нас убьют.

И появившегося на пороге казачьего урядника Ляха воспринимала не иначе как чудо.

– Все целы? – озвучил он мой следующий страх.

Я собиралась ответить, что вроде бы целы. Но тут перевела взгляд на Василису. Она лежала навзничь на софе, белая рубашка была в крови. При свете фонаря пятна казались чёрными и блестели.

– Вася ранена, – вытолкнула я из себя хрипло.

Казалось, всё моё тело одеревенело. И мышцы, и суставы, и голосовые связки.

– Экая незадача, – казак покачал головой и велел: – Антипка, а ну глянь.

Следом за Кузьмичом зашёл молодой партизан с факелом. Он окинул меня быстрым взглядом и склонился над Васей.

А я заставила себя подняться на ноги.

– Спасибо, Фёдор Кузьмич, и вам, и вашим парням. Они б нас точно убили.

Я открыла дверь помывочной и позвала:

– Маш, выходи.

Прислонилась к стене, наблюдая, как ещё двое парней вытаскивают тела из бани. Здесь действительно стало тесно.

Маруся выглянула, испуганная, и тут же прижалась к моему боку.

– Плохо дело, – Антипка повернулся к Кузьмичу. – Стеклом сильно порезало. Шить надобно.

– До мельницы дотянет? – поинтересовался казак.

– Коли перетянуть чем – дотянет, – кивнул молодой партизан.

– Катерина Павловна, дайте Антипке простыней каких, он вашу служанку подлатает, а в лагере уже заштопает. Он раньше подмастерьем у портного был, теперь за доктора у нас.

– Простыни – в шкафу, – я указала кивком. Ноги ещё дрожали, я им не доверяла, поэтому не решалась отойти от стены. – Только лагеря нет больше.

Говорить об этом было больно. Хотя этой ночью я чудом осталась в живых.

– Как нет? – переспросил Кузьмич, но во взгляде появилось понимание. – Эти?

Я кивнула.

– Сожгли прошлой ночью.

– Кто ещё выжил?

Я покачала головой.

– Помогите Васе, пожалуйста, мы только втроём остались, – я почувствовала, что на глазах выступают слёзы, и до боли прикусила губу.

– Ну значит, тута шить буду, – понятливо отозвался Антипка. – Свету дайте поболе.

– Осторожнее с ней, французы… они её… обидели, – я так и не смогла произнести вслух то, что эти мерзавцы сотворили с девушкой.

Однако Кузьмич понял. Его лицо застыло. А сам он встал у софы, чтобы лично проследить за лечением. Василиса была без сознания. Наверное, так даже лучше. По крайней мере, она не видит, сколько мужчин собралось вокруг неё.

– Кати, – малявка дёргала меня за подол рубашки. Я опустила голову. – Кати, у тебя кровь.

И правда. По рукаву пестрели мелкие красные пятна.

– Ничего страшного, – я улыбнулась Мари, надеясь, что вышла именно улыбка, а не оскал. Лицевые мышцы тоже ещё не вполне слушались. – Нужно переодеться.

Я направилась к шкафу. Осторожно ступая босыми ногами по доскам. Разглядеть осколки при таком освещении было невозможно. Оставалось лишь надеяться, что не порежу ещё и ступни.

Повезло. Я на ощупь нашла рубашки и кальсоны. А тонкому летнему халату обрадовалась как родному. Щеголять в одной ночнушке перед партизанским отрядом – то ещё удовольствие.

Мы с Марусей ушли в помывочную, оставив дверь открытой, чтобы не было совсем уж темно. Одни кальсоны надела ей, завязав узлом на поясе, чтобы не спадали. Вторые натянула сама.

Снимая рубашку, почувствовала, как что-то оцарапало живот. Осколок был небольшим на ощупь, но выходил болезненно, словно нарочно цепляясь за кожу острыми гранями. Я почувствовала тонкую струйку крови. Хорошо, что темно, Маша не видит. Пришлось бы ещё успокаивать малявку.

Я расширила пальцем прореху на испачканной рубашке и оторвала полосу ткани, чтобы перевязать рану и остановить кровь. Попросить Антипкуа осмотреть и меня? Я задумалась лишь на мгновение и пришла к однозначному ответу – нет. По ощущениям ничего серьёзного, просто не хочу испачкать чистую одежду.

– Катерина Павловна, у вас там всё в порядке? – поинтересовался Кузьмич из предбанника.

– Да, мы сейчас выйдем.

– Заштопали горничную вашу. Надо выдвигаться. В Дорогобуж утром обоз с ранеными выдвигается. При нём доктор есть. Девицу бы вашу к нему свезти.

Ну и отлично! Раз есть доктор, ему и покажусь утром. Сейчас не до осмотра мелких порезов.

Василису Антипка взял на руки и понёс к лошадям. Их было пять, как и партизан.

– А остальные? – спросила я казака. Неужели, как и я, он потерял большую часть своих людей?

– Основной отряд хранцузов этих, прости господи, караулят. Мы ж за этими чего поехали, думали, раз двое всего, быстро разделаемся и обратно. Да вон как вышло, – Кузьмич вздохнул. – Не успеем до рассвета обернуться. А без приказа мои не сунутся, у меня строго. Придётся по новой выслеживать.

– Зато вы спасли нас, – напомнила я, почему собственно партизаны задержались.

– Это доброе дело. Не зря чутьё меня повело за этой парочкой.

Мы подошли к лошадям. Антипка уже забрался на свою, и ему помогали усадить Василису, всё ещё не пришедшую в сознание.

– Ну, малая, поедешь со мной на лошадке? – предложил урядник Мари.

Она спряталась за меня, но я видела, что глаза малявки горят любопытством. Ей были интересны и лошадки, и седоусый казак.

– Маш, поедешь с Фёдором Кузьмичом? А я на соседней лошадке буду.

Маруся кивнула. Разрешила подхватить себя подмышки и посадить на лошадь.

– Держись крепче, – урядник лихо вскочил в седло, удивив меня прытью, и устроил Мари перед собой.

Меня взял к себе незнакомый партизан. Лошади тронулись с места. Двое всадников держали факелы, освещая путь.

За лесом уже начинал сереть рассвет.

Глава 20

Верховая езда мне не понравилась. Не понимаю, что там романтизируют. Может, дело было в том, что я сидела не в самом седле. Может, слишком перенервничала. Или просто устала.

Но эта поездка по ночному лесу измочалила меня в труху. И когда наконец впереди показались огни, я готова была сползти с лошади, лечь на землю и уснуть. Однако мне не позволили.

Сначала пришлось сопроводить Василису к телегам с ранеными. Почему молодой партизан побоялся идти один, стало понятно сразу, как только нас встретила дежурная медсестра. Или, скорее, сестра милосердия.

Впрочем, судя по виду этой рослой, некрасивой и грубой женщины, милосердия в ней было немного.

– Ложь сюды, – велела она, указывая место на телеге, где уже теснились трое.

Партизан послушно положил бессознательную Васю и сразу ретировался.

– Чего с ней? – обратилась медсестра ко мне.

– Вчера изнасиловали, – я вздохнула, но женщине, пусть и такой, рассказывать об этом было легче. – А сегодня ночью осколками стекла задело.

– Чегось?! – интонация была угрожающей.

Я даже оробела поначалу. А потом поняла, что нужно подобрать другие слова.

– Надругались над ней, а потом порезало.

– А-а, доктор проснётся, посмотрит, – успокоила меня сестра и добавила с удивительной нежностью в голосе: – Умаялся бедолага. Сказал, коли тяжёлые будут, так будить незамедлительно. А коли дождутся – пущай ждут.

– Думаете, она дождётся? – я кивнула на Василису.

– А чего нет-то, рану ей зашили, кровь не йдёт. Пущай спит, да сил набирается. А через пяток-другой годков как у тебя будет, – она вдруг показала на моё лицо.

Я коснулась щеки. В последнее время почти не вспоминала о своём шраме. Не до того было. Да и зеркала на моём пути не особо встречались.

– Это случилось около месяца назад, – удивительно, но под пальцами ощущался тонкий рубец.

– А-а, шутница, – сделала свой вывод медсестра и перед уходом бросила на меня неодобрительный взгляд.

Что-то здесь не так. Найти бы зеркало.

Маша подёргала меня за руку.

– Что, малышка?

– Эта тётя говорит правду. Твой шрамик стал… – Мари задумалась, подбирая слово, и пожала плечами: – Другой стал, нестрашный.

Нестрашный? Опираться на мнение пятилетнего ребёнка было сложно. Хотя увидев моё лицо впервые при свете утра, Маша закричала от испуга. Может, она привыкла? Или дело в том, что ужасов в нашей жизни стало слишком много? И мы перестали их замечать.

Впрочем, сейчас внешний вид волновал меня мало. Хуже было то, что мы остались без обуви. Малявке я перетянула кальсоны за пальцами и несколько раз обернула вокруг ступней. Получились утеплённые снизу колготки. Главное, чтобы дождь не пошёл.

Мне немного не хватило длины, а что-то придумать я не успела. Баню мы покидали в спешке. Если бы знала, что будем ждать, пока бедолага-доктор выспится и соизволит осмотреть Васю, задержалась бы и нашла что-нибудь тёплое на ноги.

Вообще мы с Машей, одетые в белое и свежее, выделялись на фоне остальных людей. Хотя здесь и собрались кто во что горазд, по большей части одежда была потрёпанной и грязной. Однако на нас почти не обращали внимания, максимум – бросали взгляд мельком. У тех, кто находился в этом обозе, было достаточно своих забот, чтобы обращать внимание на чистую парочку в белом.

Тем более я чувствовала, что белой наша одежда будет недолго.

Всего в обозе собралось порядка тридцати человек. Раненые лежали на телегах, остальные – кто где придётся.

Чуть в стороне горел костёр, у которого возились две женщины. Оттуда тянуло кашей. Я ещё не успела проголодаться, но хорошо бы позавтракать перед дорогой. Кажется, большая часть пойдёт пешком.

Я убедилась, что Василиса по-прежнему спит. Она дышала ровно. Хотя глазные яблоки двигались под веками. Похоже, Васе снилось нечто тревожное.

Я вздохнула.

– Маш, ты приглядишь за Васей, пока я схожу к костру?

– Можно мне с тобой? – малявка сжала мою руку.

Её пугало большое количество незнакомых людей. Жаль, я надеялась, она немного поспит перед дорогой. Ну что ж, попробую устроить её на подводу.

– Тогда идём.

Отметив, где находится телега с Василисой, чтобы не потеряться, мы направились к костру.

Увидев повариху в платке и безрукавке, под которой виднелось просторное цветастое платье с рукавами чуть выше запястий, я почувствовала, как в груди растёт колючий комок. Женщина не была похожа на Лукею. Однако её привычные, отточенные движения напоминали о тех днях, когда у нас ещё была надежда безопасно перезимовать у мельницы.

Наученная горьким опытом, теперь я старалась не загадывать наперёд. Просто надеялась выжить и выстоять.

– Не готово ещё, ждите! – неприветливо буркнула повариха, даже не обернувшись.

– Можно посидеть у огня? – мирно спросила я. – Погреться. Ноги мёрзнут.

Не знаю, слова ли подействовали или тон, которым они были произнесены, однако женщина соизволила посмотреть на нас.

– А-а, – протянула она, окидывая нас заинтересованным взглядом, – из господ, значит.

Это был не вопрос, поэтому я не стала отвечать. К тому же кухарка проигнорировала мой, и я не знала, что делать. То ли подсесть на сучковатое бревно, лежащее у костра. То ли возвращаться к телегам.

А женщина, похоже, знала, что я жду ответа, не решаясь сесть без разрешения. И теперь наслаждалась своей властью. Как же всё предсказуемо!

Я опустилась на бревно, указывая Маше, чтобы села рядом, и не обращая внимания на поджатые губы поварихи.

– Это что за красивая малышка? – вторая женщина, оттиравшая что-то в тазу, отвлеклась и заметила Мари.

Та смущённо спряталась за меня, однако по обыкновению с любопытством поглядывала на крестьянку, проявившую к ней интерес.

– Тань, положи девочке каши, да и мамаше не жалей. Сейчас понабегут, в толкотне голодными останутся, – велела она, добавляя: – Ты ж знаешь этих благородных.

– Знаю, – откликнулась Татьяна и неприязненно посмотрела на меня. – Не моя беда, что она неженка и дитятю свою накормить не может.

– Танька! – в голосе второй звучало предупреждение.

– А что Танька? Я мещанка, а не ейная крепостная. Прислуживать не должная. Ты меня, Матрёна, не неволь.

– Баре, мещане – а всё человеки, – философски отозвалась Матрёна.

Они переговаривались и обсуждали, словно не замечая, что мы сидим рядом и всё слышим.

– Уважаемые, не надо спорить, я не гордая. Если каша готова, сама положу ребёнку и тарелку вымыть могу, если скажете, где воды взять.

Женщины переглянулись. Затем Матрёна поставила таз и вытерла руки о подол, глядя на напарницу. Видимо, это было каким-то сигналом, потому что Татьяна, демонстративно цокнув языком, сняла с котла крышку. Взяв одну миску из стопки, шлёпнула туда каши, бросила деревянную ложку и сунула мне.

Её движения были резкими, шумными, от неё веяло раздражением. Если бы я не поспешила перехватить миску, она шлёпнулась бы на землю.

Сама Татьяна, с грохотом опустив крышку обратно, ушла от костра. Проследив за ней взглядом, я протянула миску Мари.

– Я что-то сделала не так? – поинтересовалась у Матрёны, вернувшейся к своему тазу.

– Всё так, барынька, всё так, не в тебе дело. Подругу мою барин один обманул. Всё песни о любви пел, а сам женатый оказался. Так супружница евоная Таньку нагайкой отхлестала и не посмотрела, что вольная она. Таперича Танька больно господ не любит. Обиду затаила.

– Так я-то тут при чём? Я сегодня подругу вашу впервые увидела.

– Вы, барынька, на неё не серчайте. Она ж обиженная, вот обиду свою и сеет, – Матрёна меланхолично пожала плечами. – Вы лучше кашку кушайте, пока остальные не поднялись. Сейчас понабегут, вмиг котёл опустеет. А вы обе вона какие тонюсенькие, что тростиночки. Вама кушать хорошо надобно.

– Спасибо, Матрёна, – я посмотрела на Мари, которая не решалась приступить к еде. – Давай ешь, и пойдём к Васе. Как раз доктор проснётся.

– Привезли кого? – поинтересовалась Матрёна.

– Горничную мою французы обидели, – поделилась я. – Надеюсь, доктор сумеет ей помочь.

– Горничную? – удивилась женщина. – Никак крепостную?

– Какая разница?! – разозлилась я. – Вы сами только что сказали, что мы все люди. А Василиса – единственная из всех моих крестьян, кто выжил.

Матрёна хоть и была поприветливее своей подруги, однако так же зациклена на сословиях.

– Вона как, – только и произнесла женщина на мою гневную отповедь.

Мари протянула мне ложку с кашей.

– Попробуй, – велела малявка.

Я улыбнулась. Маруся знала, как меня отвлечь. Придерживая ложку, попробовала кашу. Она была пустой, без мяса, но в меру подсоленной. И поэтому вполне съедобной.

– Вкусно? – поинтересовалась малявка.

Я кивнула.

– Особенно из твоих рук.

Мари просияла и продолжила уплетать завтрак. А я порадовалась хорошему аппетиту малышки. Ведь могла бы капризничать и требовать деликатесов. Но, как видно, девочку воспитывали в скромности. Несмотря на то, что гувернантка была француженкой.

Я заметила, что Матрёна за нами наблюдает с грустной улыбкой.

– Хорошо, когда детки рядом, – пояснила она. – Я со своими-то с лета не виделась. Поехала сестре помочь, а тут хранцузы эти проклятущие напали. Чего им дома не сиделось?

Она вздохнула. Я не стала объяснять, что Мари не моя дочь. Сейчас это было ни к чему.

– А где ваши дети? – поддержала разговор.

– В Дорогобуже, с отцом. Одноногий он, вот и решили, что лучше мне ехать, сподручней-то при двоих ногах.

Я не стала спрашивать, что случилось с её мужем. Однако Матрёна и сама объяснила.

– Бревном придавило, когда мост строили. Доктор был не чета нашему, – она кивнула вглубь обоза. – Чего с рабочим возиться? Их там вона сколько ещё. Ну и отнял ногу. Так мой Кузьма не спился, как иные, пошёл подмастерьем к сапожнику. Дед Игнат уже старый был, а дело передать некому. Ну и взял мово Кузьму. Теперь уже сам сапоги тачает – загляденье.

В голосе женщины звучала гордость за своего мужа.

– А твой папка где? – переключилась она на Мари.

Та пожала плечами, не отрываясь от каши.

– Мы не знаем, где он, но надеемся отыскать, – пояснила я, добавив неожиданно для себя: – Он – офицер.

– А-а, служит, значит, отечеству. Хранцузов гонит восвояси. Найдётся папка ваш, обязательно найдётся.

– Спасибо, – я растрогалась. – Надеюсь, с вашим мужем и детьми тоже всё хорошо. И вы скоро встретитесь.

– Встретимся, куды деваться.

К костру вернулась Татьяна, принеся с собой неловкость.

Мы замолчали. Только малявка ела кашу, иногда делясь со мной.

– Вона доктор идёт, – кивнула Матрёна.

Я проследила за её взглядом и увидела высокого грузного мужчину с седыми волосами. За ним спешила медсестра и что-то говорила прямо на ходу.

– Я всё, – сообщила Мари, протягивая мне миску.

– Спасибо за кашу, – обратилась я к женщинам, – где можно вымыть посуду?

– Давай, – Татьяна выхватила миску у меня из рук. – Сама вымою.

Я не стала спорить, поблагодарила ещё раз и, взяв Машу за руку, поспешила за врачом.

Глава 21

Кажется, пробуждение доктора послужило сигналом и для остального лагеря. Всё вдруг оживилось, задвигалось, даже людей стало раза в полтора больше, чем показалась сначала.

Большинство спешило к костру, двигаясь нам навстречу. Мы с Мари оказались на пути потока, иногда с трудом избегая столкновения. Нас словно бы не замечали, даже как досадную помеху. Приходилось отскакивать или прижиматься к телеге.

– Куда они? – спросила малявка, провожая людей взглядом.

– На завтрак, – ответила я. – Помнишь, Матрёна сказала, чтобы мы поели до того, как остальные проснутся? Думаю, именно это она и имела в виду.

Мари замолчала, размышляя над моими словами. А я дождалась, когда путь освободится и, выйдя из-за телеги, продолжила преследовать доктора.

Догнать его оказалось не сложно. Он останавливался у каждой телеги, осматривал больных, делал замечания, которые медсестра записывала в потрёпанную книжицу.

Я старалась держаться неподалёку и ждала, когда они доберутся до Васи, чтобы подойти. Однако доктор заметил нас раньше, бросив случайный взгляд в нашу сторону.

– А это ещё кто? – произнёс он вслух.

– Девку крепостную барыня привезла, надругались над ей, – пояснила медсестра.

– Новенькая, – уточнил доктор.

– Часа два как привезли.

И снова обо мне говорили в моём присутствии. Кажется, я уже начала привыкать к подобному.

– Да вон она, с краю, – они как раз дошли до телеги, на которой лежала Вася, и я решила, что пора присоединиться.

– Доброе утро, меня зовут Екатерина Павловна Повалишина, – представилась я полным именем. Раз уж меня тут зовут барыней, буду соответствовать.

Доктор окинул меня взглядом, заметившим и малявку, жавшуюся ко мне, и наши белые, нелепые в лесном лагере одеяния.

– Мирон Потапыч Петухов, – склонил голову доктор. – Ну-с, а теперь рассказывайте, что случилось с вашей служанкой.

– В общем-то, ваша помощница почти всё сказала. Мы пережили нападение французов, точнее – только мы и пережили. Я надеюсь, что вы поможете Василисе. Она была не в себе после нападения, почти ни на что не реагировала, а затем её ещё и порезало осколками стекла.

– Хм, – слушая меня, доктор Петухов уже склонился над Василисой.

Проверил пульс на запястье, затем приложил ухо к её груди, слушая сердце, по очереди приподнял оба века, осмотрел рану, заштопанную партизанским лекарем. Я почти не дышала, наблюдая за осмотром.

Хмыканье доктора почти после каждой манипуляции заставляло нервничать. Что значит это его многозначительное «хм». Всё плохо? Или могло быть хуже? Или на удивление хорошо?

Наконец он снова накрыл Васю старой рогожкой.

– Как она, Мирон Потапыч? – я не вытерпела долгого молчания.

– Рана чистая, хоть и криво зашитая. Тут ей повезло, заражения пока нет.

Меня насторожило слово «пока». Но я смотрела на усталого доктора, потирающего переносицу, потому что у него наверняка болела голова от постоянного недосыпа. И не стала заострять внимание на этом.

– Лизонька, пометь, – обратился он к медсестре. – Повязку менять трижды в день, промывать. Дай бог, организм молодой, сильный, справится.

– Мирон Потапыч, она после… после случившегося почти не просыпалась. Так в полудрёме всё время и была, пока речь французскую не услышала за окном…

Я тараторила, стараясь высказать все свои переживания за минимум времени, чтобы доктор услышал, воспринял и не успел перейти к следующему пациенту. Я уже поняла, что вряд ли Петухов что-то сможет тут сделать, но всё равно надеялась.

– Катерина Павловна, голубушка, – доктор взял меня за руку и сжал её.

Я почувствовала, как его палец переместился на запястье. Похоже, он исподволь слушает и мой пульс.

– Не стоит так переживать. Как я уже говорил, девушка ваша молода и полна сил, должна справиться. За физическим здоровьем я послежу. Если за двое суток не начнётся заражение, будет жить. А душевное здоровье, увы, подвластно только богу. Так что уповайте на него.

– А как же… – начала я, собираясь спорить насчёт душевного здоровья, которое может наладить хороший психоаналитик, но вспомнила, где нахожусь.

В начале девятнадцатого века ещё не было ни Фрейда, ни его психоанализа. Да и когда появились врачи, стремящиеся лечить психику человека, им долгое время не верили, считая шарлатанами.

И сказала совсем другое.

– Спасибо, Мирон Потапович.

– Не вздыхайте, голубушка, выдюжит ваша девушка. У меня глаз намётанный, я уже всякого навидался.

Он перешёл к следующему пациенту, у которого уже стояла Лизонька, недовольная задержкой. Однако мне в голову пришла мысль.

– Мирон Потапович, ещё одну минуту вашего времени.

– Да?

– Я вижу, что у вас всего одна помощница, а раненых много. Возможно, я смогу быть полезной. У нас с Машей нет конкретного плана, поэтому, если вам нужна помощь, буду рада её оказать.

– Это очень любезно с вашей стороны, Катерина Павловна. С радостью приму вашу помощь в пути. До города два дня добираться, если не больше, лишние руки не помешают. Лизонька, после обхода объясни Катерине Павловне её обязанности.

– Как прикажете, Мирон Потапыч, – пробасила медсестра.

Я улыбнулась. Кажется, меня взяли на работу. Пусть и временную. Вряд ли за неё заплатят, зато каша нам с Марусей на эти два-три дня точно будет обеспечена.

Мы остались рядом с Васей, которая по-прежнему спала. Её соседи по телеге по-разному, но обозначали своё присутствие. Один тихонько хныкал, другой стонал, третий метался в бреду, кажется, доктор сказал о нём – нежилец.

И только Василиса изображала спящую красавицу, правда, с синяком на пол-лица, растрёпанными волосами и испачканной кровью рубахой. Она дышала глубоко, ровно, но я всё равно волновалась.

Сколько человек может спать, чтобы это не нанесло вред здоровью? Дома я полезла бы в интернет, чтобы точно знать, чего бояться, а чему радоваться. А тут приходилось бояться всего, потому что не знаешь, чего ожидать от будущего.

Ну как не вспомнить слова известной героини, что будущее не определено?

Спустя несколько минут вернулась медсестра.

– Нате! – она кинула на землю передо мной видавшие виды женские полусапожки размера так сорокового и сунула в руки тряпки.

– Что это? – я несколько брезгливо приняла подношение. Тряпки, судя по запаху, не были только что из стирки.

– В Дорогобуж пешком пойдём, а ты босая. Ноги оберни, коли мозоли до крови натрёшь, да заражение подхватишь, дочка сиротой останется.

Эти слова заставили меня забыть о брезгливости. Лизонька права, босиком я два дня не пройду.

Я оглянулась в поисках удобного места, куда можно присесть. Не нашла и села прямо на землю с вытоптанной травой. Так и знала, что белым халат долго не будет.

Тряпки оказались в форме широких лент. Я решила, что ими нужно обвязывать стопу, как бинтом. В первый раз не вышло, во второй тоже.

– Давай уже сюда! – Лизонька присела передо мной и выхватила ленту. – Смотри и учись, как наматывать портянку, покажу один раз. Потом не до тебя будет.

Она действовала быстро, но на всех сложных поворотах поднимала взгляд, чтобы убедиться, что я слежу за её действиями. Как ни удивительно, медсестра оказалась хорошим учителем. Вторую я смогла намотать самостоятельно.

Сапожки всё равно были немного большеваты. Но я решила, что это лучше, чем ничего.

– Спасибо! – от души поблагодарила Лизоньку.

Она едва не скривилась, услышав это.

– Пошли, – бросила мне. – Скоро отправляться, а ты ничего не знаешь ещё. Времени в обрез.

Маша ухватилась за мою руку, боясь остаться одна среди раненых. Елизавета широко шагала, не оглядываясь, чтобы убедиться, что мы успеваем.

Мы отошли от телег шагов на сто, и я заметила, стоящую меж деревьев крытую повозку. Медсестра подошла к задней части и откинула полотно, закрывающее вход.

– Залезайте, – бросила нам. – Только чтоб девочка ничего не трогала.

Сама Лизавета привычно ступила на приспособленную перекладину и забралась в фургон. Я подсадила Мари и последовала за ней.

Внутри было тесно, два человека едва разминутся в проходе, и то, если пойдут лицом друг к другу. Зато с двух сторон были устроены четырёхрядные стеллажики с ячейками, до половины закрытыми поперечной доской. Видимо, это должно уберечь материалы от падения во время перемещений. На мой взгляд, поставить дверцы было бы надёжнее, но, может, здесь не желали тратить время на их открытие.

– Смотри, – Лизавета сразу перешла к делу. – Тут у нас весь аппарат по перевязке ран.

– Корпия, – она указала на ячейки, в которых лежали аккуратно сложенные куски льняной ветоши, часть которой была растрёпана едва не на ниточки. – Если надо заткнуть рану, берёшь немного, свёртываешь в комок, суёшь в чистую тряпицу и в рану! Доктор скажет, смочить лекарством – смочишь.

Я кивнула на её вопросительный взгляд. Пока всё было понятно. Только слова «суёшь в рану» мне не слишком понравились.

– Компрессы, – они больше походили на салфетки из не нового, но выстиранного полотна. – На рану заткнутую ложишь и бинтом заматываешь. Бинты – вот.

Лизавета указала на свёрнутые в рулоны холщовые ленты.

– Тут соединительные пластыри, но ты их пока не трожь – испоганишь. Я измучусь их приготовлять. Шибко долго.

– А как их делать? – заинтересовалась я.

Медсестра явно гордилась своими умениями, поэтому снизошла до объяснения.

– Из кожи мягкой, выделанной хорошо делать надо, очистить, куски смазать смесью из масла, воска и смолы. Потом оставить, чтоб пропитались. Возиться с ними надобно, зато липнут хорошо, раны закрывают.

– Ого! – восхитилась я.

Медицина начала девятнадцатого века сильно отличалась от привычной мне. Лиза даже смягчилась, видя мой интерес. Сама она любила своё дело и не терпела тех, кто относился к медицине легкомысленно. Думаю, мы с ней поладим.

– Там – инструменты, но ты их тоже не трожь. Только ежели Мирон Потапыч велит. А так руки не суйте, тут всё чистое. Понятно?

Я закивала головой. И краем зрения увидела, что Маша тоже кивает с самым серьёзным видом. Кажется, малявка собирается помогать. И судя по её решительному настрою, помогать она будет, кто бы что ни думал.

– Тут вода чистая – промывать чтоб, – Лизавета кивнула на большую металлическую флягу и грозно добавила: – Руки не совать! Увижу, взашей прогоню.

Мы с Мари снова закивали. Пока всё было понятно. Может, здесь и отсутствовала стерильность, однако к ней стремились изо всех сил.

– Спирт, – бутыль в оплётке была спрятана за флягой. – Ежели прознают, что у нас есть, придётся караулить, тогда будем по очереди спать тут. Всё ясно?

– Ясно, – откликнулась я, чувствуя волнение и страх. Вдруг не справлюсь, и моя ошибка будет стоит кому-то жизни?

Но отступать было поздно.

Глава 22

В путь выдвинулись, когда окончательно рассвело и потеплело. Лошади шли медленно, телеги двигались с прогулочной скоростью, чтобы не растрясти раненых, а остальные не отставали от основного каравана.

Я закатала рукава халата и с улыбкой наблюдала, как малявка последовала моему примеру.

Лизавета предложила нумеровать телеги, выстроившиеся в ряд друг за другом. Так было удобнее понимать, кто из раненых имеется в виду, и позволяло быстрее реагировать.

Помогать доктору оказалось весьма утомительно. Не представляю, как раньше справлялась одна медсестра! Приходилось не просто идти пешком, но и много раз бегать от телег с ранеными к повозке с лекарствами и перевязочным аппаратом, как назвала это Лизавета.

Сам Петухов ехал в небольшом закутке фургона, закрытом занавесью, поэтому при первом посещении я даже не обратила на него внимания. Выбирался он лишь, когда требовалось его немедленное вмешательство. И, увы, это случалось нередко.

Тогда доктор забирался на телегу и оказывал помощь прямо во время движения. Лишь однажды за день Мирон Потапыч велел остановиться для манипуляций, требующих особой сосредоточенности. Лиза ему ассистировала, подавая инструменты, а я в этот момент очищала от гноя очередную рану в другом конце обоза.

После третьего или четвёртого промывания ушёл страх перед разверзнутой плотью. Вместо него пришла жалость. Обезболивающих не было. Люди ужасно страдали. Воспалённые раны, оторванные конечности невыносимо болели, и не от случая к случаю. Постоянно. Мучительно. Невыносимо.

Я переживала за Мари, которая всё глубже погружалась в человеческие страдания. К счастью, она быстро устала, и я устроила её на телегу рядом с Василисой. Малявка тут же уснула, утомлённая несколькими часами пути и помощи раненым.

Казачий урядник, который вместе с партизанами сопровождал обоз, стремился пройти как можно больше за световой день. Поэтому мы двигались без остановок, если не считать ту единственную, потребованную доктором.

Лишь к сумеркам, когда усталые люди и лошади еле переставляли ноги, Фёдор Кузьмич скомандовал привал. На этот раз он остановил обоз на берегу небольшого лесного озера.

Я смотрела на спокойную Лизавету, организовывавшую расположение телег на поляне, и подивилась её выносливости. У меня уже не ни на что не осталось сил. Хотелось лечь и уснуть, вот прямо под этим деревом, к которому я прислонилась.

– Ничего, со временем привыкнешь, – кажется, я и вправду задремала, потому что не заметила, как медсестра подошла и расположилась рядом. – Ты сегодня молодцом держалась, Катерина Павловна.

Это было похоже на комплимент. Я даже проснулась от неожиданности. Услышать такое от всегда хмурой и неприветливой Лизаветы.

– Спасибо, – пробормотала, больше ничего не сообразив.

– Сапоги сыми, – посоветовала коллега, – вспреют ноги-то.

Я послушно стянула обувь, развязала портянки и обнаружила, что правую ступню всё-таки натёрла. До крови. Оно и неудивительно – бегать весь день между телегами в огромных сапогах и намотанной на ноги тряпке. Ткань прилипла к лопнувшей мозоли, и, когда я сняла портянку, ранка снова начала кровоточить.

– Обработать надо, чтоб не воспалилось. Ты иди, ноги в озере сполосни, а мы с твоей дочуркой до аппарата сходим. Пойдёшь со мной? – Лизавета впервые напрямую обратилась к малявке.

Мари вопросительно посмотрела на меня. Я видела, что ей хочется пойти. Однако решиться было сложно, и она нуждалась в совете того, кому доверяла.

Я заметила, что Маша прониклась к медсестре уважением. Её впечатлило умение обращаться с «аппаратом» и быстро ориентироваться среди лекарств. К тому же у Лизаветы был допуск к инструментам, на которые мы пока могли смотреть только издали.

– Если хочешь – иди, – я улыбнулась малявке.

Она закивала головой, радуясь, что может пойти со своим новым кумиром. Я подумала, что, если прямо сейчас спросить, кем она захочет стать, когда вырастет, Маруся без сомнения ответит – доктором, ну или сестрой милосердия, как Лизавета.

Я проследила за ними взглядом. У Маши даже походка изменилась, стала степенной, важной, но иногда она забывалась и тогда от нетерпения скакала вприпрыжку.

А я последовала совету медсестры и пошла к озеру. С той стороны, где встал лагерем обоз, подход к воде был долгим и неудобным. Озеро высохло из-за отсутствия дождей и заилилось.

Я прошла немного дальше, метров пятьдесят вдоль берега и набрела на мостки, уходившие далеко в озеро и как раз достававшие до глубокой воды. Видимо, поблизости располагалась деревня, и женщины стирали здесь бельё.

Я села на край и опустила ступни в воду. Она была приятно холодной. Как раз такой, как нужно после долгого дня на ногах. Будь сейчас теплее, я бы точно искупалась. Но вечерняя прохлада уже спускалась вместе с сумерками, позволяя лишь мечтать о доступной гигиене. Я побултыхала ногами, вспенивая воду, и уже собралась вставать, как услышала скрип досок и раздавшиеся вслед за ним шаги.

Сердце ёкнуло, запуская пульс в скоростной забег. Я обернулась. По сходням, стуча сапогами, шёл Фёдор Кузьмич.

Облегчение было недолгим, потому что его сменило недоумение. Как я могла после всего пережитого настолько расслабиться, чтобы уйти одной из лагеря и мечтать, сидя у воды? По спине побежали мурашки, стоило только представить, что могло произойти.

Подошедший Лях тоже подлил масла в огонь.

– Что ж вы, Катерина Павловна, сидите одна тут? Али не знаете, что французы по округе рыщут? – тон его был сердитым. Но я заслужила выговор своей глупой беспечностью.

– Устала, – призналась, вздохнув. – Хотя и это меня не оправдывает.

– Я видел, что вы сегодня Мирону с Лизой помогали. Большое дело делаете, Катерина Павловна, – похвалил он меня, но тут же добавил: – Однако одной тут бродить не след!

Я кивнула и зашагала обратно в лагерь. Уже на берегу услышала громкий всплеск и обернулась. Вместо урядника по воде расходились круги. На мостках осталась лишь одежда и казачьи сапоги.

Устроив мне выговор, сам Лях спокойно купался в одиночестве. И никого не боялся. Однако спустя пару минут, навстречу мне из лагеря показались ещё двое партизан. Они перебрасывались шуточками, будто обычные парни, отдыхающие после долгого дня. Но при этом у обоих в ножнах виднелись рукояти шашек, а на плече висели ружья.

Лях купался вовсе не один. Его прикрывали те, кого он обучил сражаться с врагом.

Зато меня уже ждали под деревом. Лизавета сидела, прислонившись спиной к стволу. А малявка нарезала круги, считая каждый вслух. После десяти она на пару секунд притормозила, но затем начала подсчёт заново.

– Долго ждёте? – спросила я, прикидывая, как сильно придётся извиняться за опоздание.

– Не особо, – откликнулась Лизавета, открывая глаза, – даже задремать не успела.

Я пыталась распознать сарказм, но, похоже, медсестра говорила серьёзно. Её не утомило долгое ожидание. Напротив, для Лизаветы это были минуты отдыха.

И я поняла её секрет. Лиза отдыхала везде и всюду, как только представлялась возможность. Она знала, что за краткими минутами затишья последуют долгие часы упорного труда.

Мне необходимо перенять этот опыт, иначе в Дорогобуж приедет лишь бледный призрак меня.

– Давай свою ногу, – Лизавета широко зевнула и достала из небольшой корзинки, стоящей за деревом, две стеклянные баночки и отрезы корпии.

Прозрачная жидкость в первой баночке оказалась спиртом. Сначала я ощутила запах, затем жжение, когда смоченная им корпия легла на мозоль.

Я втянула воздух сквозь зубы. Хотелось выругаться, но под внимательным взглядом Маруси делать это было чревато.

– Терпи, – меланхолично произнесла Лизавета, добавляя: – Чай, не отрезало – заживёт.

И правда, на фоне раненых моя мозоль выглядела нелепой шуткой. Ещё не хватало жаловаться.

Лиза сделала компресс с заживляющей мазью из второй баночки, и я почувствовала, как по ноге распространяется приятная прохлада.

– Подержи ночь, – посоветовала медсестра. – И без обувки, к утру как новенькая будешь.

– Спасибо, – я обратила внимание, что сама Лизавета тоже разулась. К тому же, расположившись у дерева, она никуда не спешила.

– Мирон Платоныч сам болтанку смешивал, – продолжила она спустя полминуты молчания. – У него такие мази – закачаешься. Он до войны аптеку держал, так к нему московские князья с графьями за болтанками присылали.

Значит, Петухов был аптекарем. Но нашествие наполеоновских войск заставило его бросить наверняка прибыльный бизнес и сопровождать обозы с ранеными. Работая, по сути, за еду. Впрочем, я тоже помогаю без оплаты. Просто потому, что и мне помогли.

Русские люди вообще объединяются и начинают помогать друг другу, только когда нам противостоит общий враг. Потом прогоним французов и снова будем каждый сам за себя.

Мы сидели так с полчаса. Я наблюдала, как вокруг темнело, и лагерь озарялся огнями фонарей и костров. Похоже, поварихи решили разделиться. Может, утром не всем хватило каши из одного котла?

Кстати, о каше, в животе заурчало, напоминая, что утро было давно. А от костров тянет едой.

– Кати, я кушать хочу, – малышка привычно задёргала мой рукав.

– Я тоже, думаешь, уже готово? Давай спросим, – я собралась подниматься.

– Нет, ты сиди и держи компресс, – она уверенным жестом положила ладошку мне на плечо. – Я сама спрошу.

– Уверена? – я немного напряглась. Всё же моя Маруся дичится людей. Как она будет разговаривать с поварихами? И без меня!

– Да! Кати, не волнуйся, я скоро вернусь! – пообещала она и убежала, забавно семеня маленькими ножками.

Я провожала Мари взглядом.

– Чего это она по имени тебя зовёт? Модно, что ль, так у господ теперича? – поинтересовалась Лизавета.

– Потому что месяц назад я нашла эту девочку ночью в лесу совершенно одну, – глухо отозвалась я.

– Так она не дочка тебе? – удивилась медсестра.

– Нет.

– Ни в жисть не сказала б, вы будто родные смотритесь. Даже похожи, – высказала своё мнение Лиза.

У меня внутри потеплело, как бывало всегда, когда я наблюдала за малявкой.

– Она и стала мне родной, – улыбнулась, а потом вздохнула. – Но если отца её найдём, придётся расстаться. Я ж не могу не отдать ребёнка настоящему родителю.

– А ты не ищи, – Лизавета произнесла это так буднично, словно муки совести были ей неведомы.

– Понимаешь, я обещала Машке, что постараюсь найти её папу. Не могу же я нарушить данное слово!

– А-а, знаю такое, эти ваши барские закавыки, – она хмыкнула, будто обещание было глупостью. – Ей сколько? От силы пять вёсен, что она понимать ещё может? Ничего! Хочешь оставить – оставляй, да и дело с концом.

Я с полминуты подумала, наблюдая, как Маруся, довольная, вприпрыжку скачет обратно.

– Нет, Лиз, не могу я так поступить.

– Ну смотри, – Лизавета пожала плечами, словно устала от долгих уговоров и сдалась.

Вообще, было странным, как мы сидели здесь и запросто разговаривали, будто старые знакомые. Я даже не заметила, когда перешла на «ты» с хмурой и молчаливой медсестрой. И делилась с ней, почти не знакомой мне женщиной, глубоко личными переживаниями.

– Тётя сказала, чтоб мы не уходили. Сюда покушать принесут, – Мари прибежала, слегка запыхавшись.

– Прямо сюда? – я удивилась.

– Да, – она закивала, радостная, что принесла такие новости и сумела меня удивить, – потому что мы помощницы лекаря, сегодня много работали, сказали, нам нужно отдыхать теперь.

– Ну тогда садись, отдыхай, – я помогла Маше опуститься мне на колени и прижала к себе, целуя макушку.

Лизавета смотрела на наши нежности и неодобрительно качала головой. В этом движении мне так и чудилось: ну и чего ты раздумываешь, глупая!

Второй день пути почти не отличался от первого. С той лишь разницей, что остановку мы сделали для того, чтобы похоронить двоих, не доехавших до Дорогобужа.

Закалённый видом смерти Лях настаивал, чтобы скинуть их в канаву и ехать дальше. Однако женщины возмутились его бесчеловечностью и едва не взяли в плен, окружив у старой сосны. Казак, видя численное превосходство противника, решил сдаться, от греха подальше.

– С бабами лучше не связываться, целее будешь, – назидательно, но тихо учил он житейской мудрости молодых партизан. И, сплюнув на землю, добавил: – Когда они вот так толпой сбегутся, почище хранцуза будут.

Женщины, которые во время спора были готовы сами копать могилу, получив эту возможность, вдруг передумали. И вручили лопаты партизанам. Те, уже наученные Кузьмичом, без возражений приступили к делу.

После похорон все как-то сникли. Даже раненые перестали стонать. Над обозом повисла мрачная тишина, нарушаемая лишь скрипом тележных осей.

Машу я усадила на угол телеги, рядом с Васей, а сама шла следом. Несмотря на то, что два места освободились, мало кто желал их занять.

– Пить, – раздался тихий хриплый голос. – Прошу, воды.

Я посмотрела на Машу, потому что кроме неё на телеге ехали лишь бессознательные пассажиры. И вдруг рогожка, которой была накрыта Василиса, пошевелилась.

– Вася проснулась! – радостно вскрикнула Мари.

Василиса поморщилась. Машкин ультразвук мог любого вывести из равновесия, не только хрупкую девушку, едва пришедшую в себя.

– Маруся, потише, пожалуйста, – попросила я и сняла с плеча флягу, которой разжилась у партизан. Без воды в быстром доступе приходилось несладко, это я поняла ещё вчера.

Василиса с трудом приподняла голову. Маша придерживала флягу, пока та пила. Сделав несколько больших жадных глотков, Вася закашлялась, но, отдышавшись, продолжила пить.

– Благодарствую, Катерина Паловна, – наконец произнесла она, откидываясь обратно.

– Как ты себя чувствуешь? – я положила ладонь ей на лоб, проверяя температуру.

Жара не было. Пульс в норме. Рана по-прежнему без следов воспаления. Как сказал Мирон Потапович, Василисе очень повезло. Даже если сама она сейчас считает иначе.

– Всё хорошо, слабость только, но вы не думайте, я сейчас встану и сделаю, что велите, – она действительно попыталась приподняться.

Я уложила её обратно, даже особых усилий прилагать не пришлось, до того Вася была слаба.

– Я велю тебе лежать и выздоравливать, поняла? – она кивнула. – Мы сейчас с обозом едем в Дорогобуж. Вечером на привале тебя осмотрит доктор Петухов.

У Василисы побледнело лицо, а зрачки стали огромными, заполняя всю радужку. Лишь одна мысль, что её коснётся мужчина, вызывала ужас.

– Прости, я совсем не в себе, – отругала себя мысленно.

За последние дни столько всего произошло, события постоянно сменяли друг друга. И даже Васю я стала воспринимать как одну из бессознательных раненых, забыв, что именно с ней случилось. Зато сама девушка ничего не забыла.

– Тут есть сестра милосердия, Лизавета, я попрошу, чтобы она тебя осмотрела. Хорошо? Она тоже неплохо разбирается в медицине и доктору на операциях ассистирует.

Я болтала всякую чепуху, желая отвлечь Василису от гнетущих мыслей.

– Хочешь есть? – задумавшись на пару мгновений, она кивнула. – Марусь, ты не сбегаешь к поварихам? Может, у них есть что-нибудь перекусить.

– Сбегаю, – Машка сиганула с телеги так быстро, что я даже не успела среагировать, не то что подхватить.

Мне только и оставалось, что смотреть ей вслед, наблюдая, как она быстро перебирает босыми ножками. Когда она успела научиться так прыгать? Стала такой ловкой и самостоятельной. Мы меньше двух суток в обозе.

Ещё недавно Мари была малышкой, которая идти рядом могла, лишь крепко держась за мою руку.

– Всё будет хорошо, – пообещала я Васе, сжав её ладонь. – Ты сильная, выдержишь. Не сейчас, но позже это забудется.

Малявка вернулась через несколько минут, запыхавшаяся и довольная.

– Вот! – она протянула краюху хлеба, заветренную и слегка зачерствевшую, но мы были не в том положении, чтобы привередничать.

Я разломила хлеб, отдала большую часть Василисе и протянула оставшееся малявке. Когда она, приложив явные усилия, отломила кусок от своей части и вернула мне, я почувствовала, как на глазах выступают слёзы.

– Барыня, барыня, подьте сюды, Саньку моему хужеет, – позвали меня, и я сунула хлеб обратно в ручку Мари.

– Кушай и смотри, чтобы Вася поела. Ты за неё отвечаешь! – я сняла флягу и побежала на зов.

Прозвище «барыня» крепко прицепилось ко мне. По имени меня называли только доктор и Лизавета. Сначала я жутко смущалась, не понимая, что именно меня выдаёт. Почему эти люди считают меня отличной от себя самих. А потом привыкла. Барыня так барыня. К тому же обычно к вечеру я настолько сильно уставала, что согласна была и на крокодила, лишь бы дали передохнуть.

Из-за долгой дневной остановки добраться до города мы не успели. Фёдор Кузьмич очень ругался, но только когда находился в кругу партизан.

К тому же погода испортилась. К вечеру поднялся пронизывающий ветер, сгоняя тучи.

– Дождь будет, – заметила Лизавета, хмуро глядя в такое же хмурое небо.

Похолодало. Я велела Марусе забраться под рогожу к Васе и лежать рядом, грея друг друга.

Обоз всё не останавливался. Да и где тут остановиться? Вокруг лес, никакого укрытия. Ночевать в осенний дождь под открытым небом – это самоубийственно, особенно для раненых.

В обозе начались возмущения. Сначала негромкие, со стороны тех, кто ещё помнил, из-за чего так долго стояли днём. Затем усталость и холод заставили забыть о прошлом, сделали возмущения громче.

Женщины сговаривались вместе пойти к уряднику, едущему во главе обоза, и потребовать немедленного решения. Я думала пойти с ними, послушать, что скажет Кузьмич. Всё же находиться в неизвестности было тяжело.

Но тут лес закончился, появился узкий просвет. А метрах в пятистах впереди на холме виднелись абрисы монастырских построек.

Приободрились не только люди. Утомлённые лошади, чувствуя близкий отдых, пошли быстрее. Однако добраться до укрытия мы не успели.

Глава 23

Дождь хлынул резко и мощно, будто окатили из ведра. Земля тут же размякла, превращаясь в жидкую грязь. Колёса телег вязли в ней, отказываясь двигаться вперёд. Усталые лошади не справлялись. Людям пришлось помогать. Кто-то тянул узду, кто-то толкал телеги. На них остались лишь те, кто не мог передвигаться самостоятельно. Остальным пришлось слезть и идти пешком.

Я мгновенно промокла до нитки. Однако упрямо толкала телегу, где лежала Василиса и контрабандой сунутая к ней под рогожу Машка. Резко повзрослевшая малявка пыталась пищать из укрытия о своём желании помогать, но я так рыкнула на неё, что затихли все, кто был поблизости. Даже раненые перестали стонать.

Последние метры оказались самыми сложными. Сапоги промокли, постепенно наполняясь ледяной жижей, чавкающей при каждом шаге. Я вымоталась и мечтала лишь о том, чтобы стянуть мокрую одежду и принять горизонтальное положение. Желательно в тепле.

Вперёд я не смотрела. Всё равно из-за дождя ничего не было видно. А из-за туч ночь наступила на пару часов раньше. Поэтому о конце пути мне сообщили радостные возгласы тех, кто шёл впереди. Моя телега заехала в ворота спустя несколько минут. Я уже не толкала, скорее, держалась за край, чтобы не упасть.

Свет нигде не горел, лишь обозные фонари вяло разгоняли сгустившийся мрак. Выйди мы на ту опушку сейчас, вовсе не заметили бы никакого монастыря.

Кузьмич дал приказ оставаться на месте, который передавался от телеги к телеге. Партизаны отправились на разведку.

На мой взгляд, с разведкой они слегка припозднились. Если тут нас ждёт засада, то мы уже в неё угодили, поскольку последняя телега проехала сквозь распахнутые ворота.

Но я думала, что урядник перестраховывается. Он знает, что здесь никого нет. Даже на улице под проливным дождём явно ощущался запах пепелища. Так пахло Васильевское, когда мы его оставили. Так пах лагерь у старой мельницы после нападения французов. И так пахло здесь.

Скорее всего, сёстры или братья оставили свою обитель. Надеюсь, что они ушли до нападения французов. Ведь я прекрасно знала, как враги поступают с беззащитными детьми и стариками. Вряд ли их остановила бы ряса священника.

– Чисто! – раздалось из темноты.

И следом Кузьмич начал организацию ночёвки. Видимо, в одно здание мы все не сможем поместиться, поэтому каждую телегу он отправлял или прямо, в центральный храм, или в боковые постройки.

Мне доверили нести фонарь. Я первой шагнула в здание церкви. Вместо высоких двустворчатых дверей зияла огромная дыра с опалёнными краями. Под ногами хрустнуло. Я посветила вниз, чтобы разглядеть чёрные головешки с погнутыми металлическими вставками. Похоже, сначала двери сломали, а уж потом сожгли.

Я вспомнила, как мы сидели в теплице Васильевского и слушали выстрелы. Тогда за лесом поднимался столп чёрного дыма. А женщины сказали, что в той стороне монастырь. Может, то был другой монастырь в противоположной стороне, я плохо ориентируюсь в пространстве. Но уверена, французы не испытывали пиетета перед православными храмами.

Они пришли к нам, чтобы грабить, насиловать и убивать. Вряд ли эти люди боятся божественной кары.

Моя мысль тут же нашла подтверждение. Стены были пусты и изрешечены пулями. Иконы, разбитые, осквернённые, валялись на полу, словно мусор. Все, как одна, без риз и окладов. Французы забрали всё, что было сделано из драгоценных металлов.

Опрокинутые латунные подсвечники грабителей не заинтересовали, поэтому остались в поруганном храме напоминанием о том, что от врага не стоит ждать человечности. Потому что человеческого в них нет.

Телеги заводили внутрь и тут же распрягали лошадей, чтобы увести. Для нас даже осквернённый иноверцами храм оставался святым местом. И будь у нас выбор, мы не посмели бы заявиться вот так, с телегами и скарбом. Но раненым нельзя лежать на каменном полу. Им нужно тепло и сухость.

И всё равно на душе было гадко. Разместив телеги вдоль стен, я принялась собирать разбросанные иконы. Ко мне присоединились остальные женщины. Мы действовали молча, лишь одна старушка, сыну которой я помогала сегодня, вполголоса бормотала молитву.

Спустя полчаса пришёл Кузьмич. Окинул хмурым взглядом прибранный храм, составленные у алтарной стены иконы, широко перекрестился и выдохнул:

– Прости, Господи, нас грешных, ибо не ведаем мы, что творим.

А потом, будто нехотя, добавил:

– Бабоньки, костёр запалить надобно. Иначе помёрзнете к утру.

Читавшая молитву старушка заплакала. Остальные вполголоса обсуждали необходимость огня, переживая и не видя иного выхода. Я молчала. Что тут можно сказать? Одни сжигают, даже не задумываясь, другие с трудом решаются на огонь, без которого не выживут.

Однако спорить с урядником никто не стал. Все понимали, что происходит. У нас не было выбора, потому что мы должны выжить. А это всего лишь стены, которые послужат нам укрытием.

Тем не менее, оставив Мари с Василисой, я вышла вслед за Кузьмичом.

– Не кручиньтесь, Катерина Павловна, я грех на свою душу беру. Мой приказ исполняете.

– Это не грех. Фёдор Кузьмич, – уверенно возразила я, – это подвиг. Вы людей спасаете. Бог вас простит.

– Ваши бы слова да ему в уши, – откликнулся казак. – Идите внутрь, Катерина Павловна. Я послал парней за дровами. Скоро будет тепло.

Пока ждала, осматривала раненых. Многие промокли и замёрзли, их колотила дрожь.

Храм давал укрытие только от дождя. Ветер задувал в разбитые витражи, добавляя влажности и холода.

– Я поищу одеяла, – сообщила женщинам, – присмотрите за ними. Если что, кричите погромче, но не выходите наружу.

Машке погрозила пальцем. Они с Васей остались более-менее сухими, однако малявке было сложно лежать на одном месте. Она рвалась помогать.

– Твоя лучшая помощь сейчас – согревать Василису. Ей нужно тепло.

Мари посопела, но спорить не стала.

Я взяла один из двух фонарей и направилась к выходу. Стены храма сразу утонули в полумраке. Ничего, посидят так, одеяла им нужнее света.

Дождь припустил сильнее. На улице никого не было. Сейчас без особой надобности мало кто покинет укрытие.

Я решила сначала проверить постройки, в которых не было света и откуда не доносились голоса. В занятых помещениях уже наверняка всё разобрали, если нашли.

Светить приходилось под ноги. Утоптанная земля размякла от воды, стала скользкой. К тому же повсюду были разбросаны фрагменты поломанной утвари или обгорелых деревяшек. Споткнувшись об одну из таких, я едва не упала в грязь, лишь чудом сохранив равновесие.

Строений было не так много, как мне показалось издали. А прочных, каменных и вовсе два – по сторонам от храма. Дальше на моём пути встречались деревянные постройки. У всех были сорваны с петель или выломаны двери. Многие опалены огнём, а одно сгорело дотла, оставив лишь груду чёрных головешек.

Хлев я угадала по запаху жареного мяса, сопровождаемого ароматом крови и смерти. И поэтому вызвавшему тошноту. Эти французы не искали провиант, иначе забрали бы туши, а не бросили гореть. Эти убивали просто так. Ради удовольствия.

Мимо хлева я прошла быстрым шагом, стараясь скорее миновать липкое ощущение крови на коже.

И оказалась перед изломанной изгородью. Маловато построек для монастыря. Они всегда представлялись мне большим комплексом. Но, даже не считая кафе и лавки для туристов, должны же где-то спать и есть монахи. Значит, в темноте я что-то пропустила или ещё не дошла.

Вернуться казалось самым здравым в такой ситуации. Однако я не могла прийти назад без одеял или чего-то тёплого. Я отвечаю за этих людей. Мне представилась Лизавета, так же бродящая в темноте с фонарём в поисках тёплых вещей для своих подопечных.

Вздохнув, я двинулась вперёд. Перебраться через изгородь было несложно. Сломанная в нескольких местах, она почти лежала на земле. Оставалось – не зацепиться длинным подолом халата.

Огород тоже представлял собой печальное зрелище. Большую часть урожая убрать не успели или не смогли. И, судя по вытоптанной земле, французы кормили здесь лошадей.

Пройдя через огород, я заметила свет фонаря и силуэты людей в его круге. Говорили по-русски, значит, наши. И я пошла к ним.

– Катерина Павловна, вы чего одна опять ходите?! – первым меня узнал Лях и не преминул повторить выговор.

– Пытаюсь найти сухие вещи для людей, все промокли, – я начала оправдываться сходу, не дойдя нескольких шагов.

Однако стоило увидеть, вокруг чего собрались партизаны, я замолчала. В горле встал колючий комок, закрывая путь словам.

Служители не покинули свой монастырь, они остались здесь навсегда. Лежали, раскинувшись у чудом уцелевшего дровяника. Нет, не чудом. Французы расстреляли их и ушли. Им хватало топлива для костров. Они нарочно не стали брать дрова.

– Даже старую Проску не пожалели, ироды, – прозвучал рядом глухой голос Кузьмича.

– Вы бывали здесь раньше? – спросила я, чтобы нарушить мёртвую тишину, сопровождаемую шуршанием дождя по одежде.

Никто из партизан не двигался с места, хотя мы все промокли насквозь. Но то, что открылось нам здесь, было страшнее физического неудобства. Намного страшнее.

– Бывал, – вздохнул урядник. – И не раз. Батюшка здесь хороший служил, отец Андрей. Голоса никогда не поднимал. Завсегда выслушает, посоветует, коли надо. А не надо, так перекрестит и благословит дальше ступать по пути жизненному. У каждого он свой, путь этот, говорил, а направления два – к богу или диаволу. Но каждый непременно сам свой выбор делает.

Кузьмич перекрестился, пробормотав:

– Упокой господи души рабов твоих, отца Андрея, ризничего Ефрема, юродивого Кольки и старухи Параскевы. Незлобливая бабка была, завсегда компотом яблочным угостит, коли пить охота.

Четыре тела лежали рядом, обезображенные издевательствами захватчиков, изрешеченные пулями. А я смотрела на них печально, но спокойно. Похоже, эмоций уже не осталось. Только удивление, что в монастыре было всего четыре человека.

– Да какой же это монастырь, – усмехнулся Кузьмич. – Так, церквушка уездная.

– Но мои женщины говорили о монастыре, – я попыталась вспомнить, как они называли обитель.– Кажется, Дмитрия.

– Солунского? – подхватил казак. Я пожала плечами. Точно не запомнила. – Так он дальше. Завтра увидим, бог даст.

– Дядька Фёдор, похоронить бы их по-христиански, – вопросительно предложил молодой партизан, который сопровождал Василису к доктору. – Они нам приют дали, не по-божески бросать так.

Я вспомнила, как урядник противостоял похоронам раненых, и решила, что запретит и на этот раз. Копать могилу – несколько часов. А мы и так промокли, устали и едва держимся на ногах. Здоровье живых важнее мёртвых.

Однако Кузьмич кивнул.

– Неволить не буду, но коли есть потребность душевная – хороните. Где лопаты, знаете. А мы с Катериной Павловной к батюшке домой наведаемся, одёжи какой посмотрим.

Мы отошли на десяток шагов, прежде чем урядник, вздохнув, начал разговор.

– Катерина Павловна, вы барышня молодая ещё, потому изрядно смелая. Вот прям до глупости смелая! – я ожидала очередной выговор, поэтому даже спорить не стала. Пусть старик выговорится. – Это хорошо, что вы о других заботитесь, благородно. У вашего господского сословия принято так – сам погибай, а других выручай. Честь, совесть и прочие принцИпы, всё понимаю. Только, Катерина Павловна, в вашей ситуации не думать о своей сохранности – это чистейший эгоизьм!

– В смысле?! – я уже начала полагать, что начало прочувствованной речи было так, для проформы. А вообще, Кузьмич меня больше хвалит, чем ругает. И вдруг «эгоизьм».

– В том смысле, Катерина Павловна, что у вас дочка малолетняя на попечении, да девка крепостная, над которой надругалися так, что теперь она ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса. Случись что с вами, кто о них позаботится? Как считаете? Ладно, дитя ещё благородного происхождения, может, кто и возьмёт к себе, али папаша ейный разыщется. А с девкой что? Думаете, окромя вас кто сюсюкаться с ней будет?

Лях замолчал, давая мне возможность обдумать свои слова, чтобы дошло лучше.

– Вы правы, Фёдор Кузьмич, – ответила я пару минут спустя.

Он действительно прав! Просто мне было нужно, чтобы ситуацию показали со стороны. Я настолько привыкла заботиться о Мари, а теперь ещё и о Василисе, что даже не думала, каково им будет без меня.

– Вот то-то! – назидательно подвёл итог казак, и больше мы эту тему не поднимали.

Дом священника стоял метрах в трёхстах от церкви, может, потому его и не тронули. Не поняли, что тоже относится к храму, и не заинтересовались.

Внешне он ничем не отличался от десятков таких же деревянных изб под двускатными крышами, что составляли близлежащую деревню. Об этом мне рассказал Кузьмич, в потёмках домов видно не было. А огня жители не зажигали – боялись привлечь внимание неприятеля. Или давно уже поразбежались и спрятались в ближайшем лесу.

Я тоже поначалу всерьёз рассчитывала пересидеть французов у старой мельницы.

Урядник приподнял единственную деревянную ступеньку перед крытым крыльцом. Это оказалось обычное полено, распиленное вдоль и углублённое в землю округлой стороной. Снизу лежал ключ.

– Дружили мы с отцом Андреем, – пояснил казак. – Выросли в одной станице. Всё вместе проходили, пока из-за девки не рассорились. А она возьми и никого из нас не выбери! Молодость, она завсегда глупостью полнится. Я в сердцах в казачье войско записался заместо старшого брата. Андрей к богу подался. Лет двадцать не виделись, пока случай не свёл. Он к тому времени овдовел уже, матушка евоная родами помёрла. Ну я и заезжал каждый раз, как домой в отпуск ехал. Потом и родителей моих не стало, так я в отпуск уже к Андрею приезжал. У него тут хорошо. Тихо. Было…

Вся история уместилась в пару минут, пока Кузьмич приладил ступеньку обратно и открыл навесной замок.

Изнутри пахнуло ещё жилым, но уже выстывшим помещением. Нападение случилось недели три назад. Холод и сырость медленно, но верно проникали в дом.

– Берите всё, что надо, – велел Лях. – Андрюхе уже не пригодится. Я на кухне пошарю. Да в погреб наведаюсь.

Я кивнула и пошла дальше, в жилые комнаты. Священник жил просто. Уют наводил сам, как умел. Из украшений – иконы и лампадка. Больше взгляду зацепиться не за что.

Я сняла с кровати простыню, расстелила посреди комнаты и начала складывать бельё и одежду из шкафа. Вышло немного. Отец Андрей действительно жил скромно. Однако вместе с одеялом и набитым соломой тюфяком вышел тяжёлый узел. Я связала концы и оставила добычу на месте, решив зайти во вторую комнату.

У стены стоял большой сундук, старый, с резным узором, покрывающим всю крышку. Не устояв, я заглянула внутрь. И почувствовала благодарность. К погибшему отцу Андрею и его покойной жене, вещи которой заполняли сундук под самую крышку.

Похоже, он не смог ничего выбросить или отдать. Всё лежало здесь. Даже подвенечное платье. Одежда была сухой и пахла душистыми травами. Значит, священник берёг эти вещи.

Мне понадобились ещё две простыни, чтобы всё уместить. Здесь хватит не только моим подопечным переодеться, но и поделиться с остальными.

– Отец Андрей сохранил все вещи жены, – пояснила я Кузьмичу, когда по одному вытаскивала узлы в кухню.

– Давайте помогу, – казак связал два тюка вместе, а к третьему прикрепил свой, с продуктами.

– Я тоже могу что-то нести, – попыталась возразить.

– Можете – себя! – Лях был неумолим. – Вы и так едва на ногах держитесь. Думали, не замечаю?

– А вы?

– Я человек привычный к долгим переходам, да и к погоде любой. А вы идите вперёд, фонари понесёте.

Кузьмич запер дверь, положил ключ на прежнее место и взвалил на плечи оба сдвоенных тюка. Я с фонарями освещала путь. Правда дороги как таковой здесь не было, к тому же казак постоянно меня поправлял, то правее, то левее, то ровно держите, куды вас несёт?!

И, не выдержав, пошёл рядом, кряхтя под немалым весом. А я думала о том, как война сводит нас вместе. Из разных миров, из разных слоёв. Таких непохожих, но объединённых общим делом – выжить самим и спасти как можно больше человеческих жизней.

Дрова уже принесли и запалили костёр. Одежда пришлась кстати.

Я попросила парней остаться, помочь с дверным проёмом. Уж слишком сильно оттуда сквозило. Мы связали вместе две простыни, и казаки приколотили верхнюю часть к притолокам, а по краям нижней навесили поленца, чтобы не задиралась.

Не скажу, что дуть совсем перестало, но стало чуть получше, поуютнее. В нашей ситуации – это немало.

Сначала переодели раненых. Мужской одежды на всех не хватило, раздали тем, кто находился в сознании и возмутился самой мысли надеть «бабское шмотьё». К счастью, таких упрямцев у нас оказалось всего двое. Остальные понимали, что сейчас не до капризов, и соглашались одну ночь провести в женском платье. Благо, что размер у жены священника был подходящий.

Мокрыми рогожками и одеялами закрыли выбитые окна. Так и пользу принесут, и просохнут за ночь.

Машка с Василисой были хорошо укрыты и практически не намокли. Я только выдала им сухое одеяло, чтобы не мёрзли.

Организовав уют и тепло для подопечных, женщины занялись собой.

Мне для переодевания достался один из девичьих нарядов. Платье оказалось лишь самую малость великовато, скорее, даже свободно. Обычный оверсайз. Зато сухое, тёплое и двигаться в нём удобнее, чем в банном халате. К тому же белом, хотя и изрядно посеревшем за время пути.

Я решила оставить платье себе. Всё равно возвращать его некому. Кальсоны развесила на просушку, сапоги поставила у костра.

А оставшиеся вещи решила отнести в соседнюю постройку. До неё было метров пять, не намокну. Заодно об ужине разузнаю. Кроме меня желающих выбираться наружу не нашлось. Так что никто не удерживал.

Я схватила мокрую рогожку, накинула сверху и, прихватив узел с одеждой, вышла под дождь. Разницу ощутила сразу. Внутри было почти тепло, а снаружи меня поджидала промозглая дождливая осень. Ветер сразу продул насквозь, заставляя поёжиться и с тоской вспомнить об оставленных у костра кальсонах.

Я прибавила шагу. Женские сапожки, которые я достала из сундука, были всего на размер больше. И с шерстяными носками сели по ноге, ощутимо поднимая настроение.

В соседнем здании командовала Лизавета. Мне она обрадовалась как родной. Мало того, что принесла сухие вещи, так ещё и предложила завесить проёмы мокрыми одеялами. Потом уже привычно помогла с ранеными.

Мне хотелось остаться ещё, поболтать с Лизаветой, с которой мы странным образом нашли общий язык. Но нужно было возвращаться назад. У меня свои подопечные, свои раненые. Кузьмич намеренно распределил нас так, чтобы в каждом здании был один человек, который сможет оказать помощь.

Меня, конечно, с большой натяжкой можно назвать медицинской сестрой. Однако за два дня я наловчилась определять степень тяжести и насколько срочно нужно звать доктора.

В храме меня встретила тишина. Все спали, утомлённые дорогой и переживаниями. Я нашла пару дровин поровнее и села, прислонившись спиной к тележному колесу. Тоже прикрою глаза на пару минут.

Разбудил меня запах каши с солониной. Голодный желудок жалобно заурчал, напоминая, что он давно пуст.

– Катерина Павловна, – позвал Кузьмич, и я с трудом поднялась со своего полуложа.

От неудобной позы затекла спина и шея. А ягодицы горестно возвещали, что дрова предназначены для костра, а не для сидения. И я была с ними согласна.

С трудом разогнувшись, подошла к Кузьмичу. Он осуждающе покачал головой, но ничего не сказал.

– Ужин вам принесли. Сами справитесь с раздачей или кухарку позвать?

– Справимся, – уверенно ответила я. Это не сложно.

– Добре, – согласился казак, добавляя: – Оставлю с вами троих хлопцев. Смотрите, чтоб один из них постоянно бдел. Коли заснут все сразу, мне докладайте. Я с ними разберусь.

– Хорошо, – я улыбнулась на строгий тон.

– Не «хорошо», а докладайте, Катерина Павловна! – Кузьмич ещё больше нахмурился. – В дождь часовых вечно в сон клонит, а враг не дремлет. Тута нас окружить проще лёгкого.

– Я поняла, Фёдор Кузьмич, присмотрю.

Ещё раз хмуро глянув на меня, чтобы лучше закрепилось, Лях поправил усы и вышел. Парни остались внутри.

– Ужинать будете?

– Будем! – хлопцы ответили хором и дружно заулыбались.

Впрочем, в ответе я не сомневалась.

Раздача каши, как я и думала, оказалась несложной. Знай себе, черпай большой деревянной ложкой, да раскладывай по мискам. Сложнее было с грязной посудой. Я не представляла, где её можно вымыть. Хорошо, один из парней забрал её и унёс.

А вернулся с большой широкой доской, похожей на столешницу.

– Вот, Катерина Пална, дядько Фёдор передал, сказал, вам под постель.

– Спасибо, – столешница, конечно, тоже не мягкая перина, но в разы лучше дров.

К тому же мои кальсоны наконец высохли. Я надела их, чувствуя себя готовой к любым испытаниям. Однако от сытости и тепла тут же потянуло в сон. Обойдя раненых и убедившись, что всё в порядке, я легла на столешницу, укрылась доставшимся мне протёртым одеялом и тут же уснула. Не выплывая из дрёмы, почувствовала, как Машка забралась ко мне, обняла её и заснула снова.

Разбудил меня один из партизан.

– Катерина Павловна, просыпайтесь, – он настойчиво тряс меня за плечо.

Я открыла глаза и вспомнила, что должна была караулить хлопцев. Неужели проспали нападение?!

– Что случилось?! Французы?! – вскинулась я.

– Нет, всё тихо. Утро наступило. Дядько Фёдор сказал, собираться надо, скоро ехать.

– Хорошо, встаю.

Я выбралась из-под одеяла. Переложила так и не проснувшуюся малявку на телегу к Василисе. Та открыла глаза. И я улыбнулась. Вася понемногу возвращается к жизни.

– Всё хорошо, можете ещё чуть доспать. Я узнаю насчёт завтрака.

Вокруг понемногу просыпались. Помогали подниматься своим родным, которых сопровождали в госпиталь. Кто-то подбросил дров в костёр. Кто-то снимал высохшие вещи. Две женщины вышли одновременно со мной.

Я глубоко вдохнула влажный холодный воздух, в котором ещё ощущались отголоски прошедшего ночью дождя.

Глава 24

К обеду мы добрались до города. Он растянулся вдоль реки на холмистых берегах, соединённых бревенчатым мостом. Меня поразило обилие храмов, сверкающих сусальным золотом куполов, и белокаменных колоколен, придававших Дорогобужу нарядный вид.

Вдоль широких улиц выстроились одно и двухэтажные дома, по большей части деревянные или с первым этажом из кирпича. Людей было немного, в основном женщины и дети. На наш обоз поглядывали настороженно, прижимались к стенам, пока не слышали русскую речь, да ещё и с цветистыми казачьими оборотами Кузьмича.

Улица после вчерашнего дождя ещё не просохла, под ногами чавкала грязь, брызгала из-под тележных колёс. Изредка выглядывающее из-за хмурых туч солнце не обещало улучшения погоды. Лишь бы опять не ливануло.

Я видела, как идущие с обозом люди то и дело останавливаются, отстают, а затем сворачивают к дому или в переулок между зданиями. Наверное, они добрались до дома и теперь встретятся с родными. Я немного завидовала им.

Нам ещё искать пристанище или хотя бы ночлег. А у меня в карманах ни копейки, да и сами карманы в платье с чужого плеча.

Я решила идти до конечной, всё равно идей пока нет. А по дороге всякое может случиться. Однако надежды не оправдались. Телеги остановились во дворе двухэтажной земской больницы, обустроенной под госпиталь для раненых. Из здания начали выходить врачи и помощники с носилками, чтобы помочь с транспортировкой. А у меня всё ещё не было плана.

Когда носилки опустили на землю рядом с нашей телегой, я решила, что оставлю девчонок в больнице, а сама попытаю счастья в городе.

– Марусь, побудешь пока с Василисой?

– А ты куда? – Машка испуганно вскинулась.

– Поищу нам жильё и какую-нибудь работу.

– Барышня, да вы что?! – Вася с трудом приподнялась на локте, чтобы удивлённо воззриться на меня. – Где ж такое видано, чтоб госпожа работала, пока крепостная девка в больничке отдыхает?! Не придумывайте, я работать пойду, чтоб прокормить вас.

Она не шутила. Стянула рогожку и начала подниматься, медленно, одышливо дыша, опираясь на дрожащие от слабости руки. Было видно, как девчонка похудела за эти дни. Ей бы хорошее питание, уход и прогулки на свежем воздухе.

– Её сначала заберите, – велела я санитарам.

Те послушно подхватили Василису и уложили на носилки.

– Барышня… – она ещё пыталась возражать, когда её привязали ремнями, чтоб не упала.

– Вася, ты останешься в больнице и будешь выздоравливать, пока доктор Петухов не разрешит тебе выписаться. Понятно? – она открыла рот, но я не позволила ответить. – Это приказ!

Василиса сникла, но спорить не решилась. Санитары понесли её внутрь.

– Маш, – я присела перед малявкой. – Ты позаботишься о Васе? Я постараюсь побыстрее всё решить и заберу тебя.

– А её? – Мари кивнула на удаляющиеся носилки.

– Её, когда разрешит доктор. Ты же видишь, она даже сидеть пока сама не может. Ей нужен уход, и я рассчитываю на тебя.

– Ты правда вернёшься? Обещаешь? – девочка вглядывалась в моё лицо, выискивая там признаки обмана.

Так вот чего она боится, что я оставлю её.

– Ну конечно, вернусь, глупая! – я крепко обняла малявку и тут же отстранила. – Куда ж я без тебя теперь?

Улыбнулась.

– Ну, беги, а то унесут Васю куда-нибудь, потом искать будем.

Машка звучно поцеловала меня в щёку и побежала за носилками. Я наблюдала, как она догнала Василису, взяла за руку и пошла рядом. Смахнула выступившие слёзы и выдохнула. Пусть на сутки, но основную проблему я решила – девочки пристроены.

Надо будет ещё отыскать Лизавету, попросить, чтоб присмотрела за ними. И чтоб Марусю накормили и не пытались куда-нибудь перевести. Одна она испугается.

Раненых уже разгрузили. Возницы разворачивали телеги или распрягали лошадей. Двор больницы опустел. Подумав, я решила сначала пройтись по городу, пока светло, и разузнать, что к чему. А потом уже наведаюсь к Лизавете, в случае неудачи попрошусь переночевать. Уж маленький уголок в больнице наверняка найдётся.

Приняв решение, я зашагала к углу здания, чтобы вернуться на улицу, по которой мы ехали. Она выглядела достаточно широкой, чтобы быть одной из центральных.

Однако уйти не успела.

– Сударыня! Сударыня, помогите! – позвал взволнованный мужской голос у меня за спиной.

Я обернулась.

Во двор на полном скаку влетел вороной конь и резко остановился, взметнув копытами комья влажной земли. В седле сидел офицер в изорванном мундире. Одной рукой он держал поводья, а другой – прижимал к себе безжизненного солдата. По груди раненого расплывалось красное пятно, кровь сочилась и меж пальцев офицера.

– Ему нужен врач! Немедленно! – лицо всадника было осунувшимся, бледным от усталости. Серые глаза смотрели встревоженно. Похоже, этот человек ему дорог.

Ни о чём не раздумывая, я шагнула навстречу. Офицер осторожно уложил раненого на шею лошади, а сам спрыгнул на землю. Я невольно залюбовалась изяществом и силой его движений. А затем подняла руки, чтобы придержать раненого.

Офицер тоже ухватил его, наши пальцы соприкоснулись. Это длилось лишь мгновение, но меня словно обожгло жаром мужского тела. Поражённая, я застыла на месте.

– Ну что вы замерли?! Помогите! – требовательный тон заставил меня отмереть.

Офицер перекинул руку раненого себе через плечо, я пристроилась с другой стороны. Хотя из-за значительной разницы в росте моя помощь была почти не ощутима.

Поэтому у двери я забежала вперёд, распахнула створку и громко потребовала:

– Хирурга сюда! Немедленно!

Холл госпиталя был полон больных, легкораненых, сопровождающих и медицинского персонала, который я различала лишь по скупым уверенным движениям, поскольку форму они не носили. Все одновременно говорили, просили, требовали. Мой голос затерялся в этом гвалте.

Офицер почти внёс раненого в поддерживаемую мной дверь и остановился, недоумённо рассматривая столпотворение. Затем перевёл взгляд на меня, в нём появилось отчаяние.

Я почувствовала, что не могу подвести этого человека, который попросил меня о помощи, доверился мне. Я хотела сделать для него всё, что в моих силах, и даже больше. Действовать нужно быстро, иначе раненый истечёт кровью.

Я прикинула варианты, как привлечь всеобщее внимание – свет или звук. Света у меня не было. А звук нужен громче моего голоса. Окинув офицера быстрым взглядом, я приняла решение.

– Простите, – только и успела выдохнуть, объясняться некогда.

А затем с силой дёрнула за рукоятку сабли, торчащей из ножен на поясе незнакомца. Кажется, он понял, что я задумала, и даже зашевелил губами, чтобы что-то сказать. Наверное, меня подбодрить. Но не успел.

Я перехватила оказавшуюся тяжёлой саблю обеими руками и плашмя заколотила лезвием по двери. Стекло зазвенело, принимая удары металла.

Голоса стихли, и все, кто находился в холле, повернулись ко мне.

– Врача! Срочно! – заорала я что есть силы. – Где тут хирурги!?

Сквозь толпу ко мне пробирался доктор Петухов.

– Катерина Павловна, что на вас нашло? – возмущался он на ходу.

– Мирон Потапович, нам срочно нужен хирург! Этот человек истекает кровью! – я кивнула на почти бессознательного раненого, который едва стоял на ногах.

– Носилки! – Петухов за долю мгновения оценил серьёзность его состояния.

Подбежали два дюжих санитара с носилками, погрузили раненого и унесли. Доктор поспешил за ними, но по пути обернулся ко мне.

– Катерина Павловна! Дождитесь меня, я скоро вернусь!

Мы остались вдвоём с офицером. По крайней мере, я себя ощущала так, будто мы с ним наедине, несмотря на обилие людей вокруг.

– Вы очень необычная женщина, Катерина Павловна, – произнёс незнакомец. – Вам об этом говорили?

Я подняла на него взгляд и тут же потупилась. По шее и щекам будто плеснули кипятком. Этот мужчина действовал на меня гипнотически. Вдруг осознала, что всё ещё держу его саблю.

– Простите, – протянула ему. – Всё случилось так быстро, я не успела придумать иного способа, чтобы привлечь внимание.

– Нет, – ответил он, заставляя меня снова на него воззриться. На этот раз в недоумении.

Что значит нет?

– Это вы меня простите, Катерина Павловна. Что я стою как болван и любуюсь вами, вместо того чтобы рассыпаться в благодарностях за спасение Кострикова. К тому же я не представился, за это тоже прошу простить.

Он покаянно склонил голову, и я заметила седину в тёмно-русых волосах. А на вид ему лишь немного за тридцать.

– Андрей Викторович Лисовский, ротмистр Лейб-гвардии Гусарского полка Его Величества.

– Вы гусар? – разочарованно протянула я.

В моём представлении гусары были легкомысленными смельчаками, не способными серьёзно относиться хоть к чему-нибудь. Женщин они меняли как перчатки, в их среде рекой лилось шампанское, и гремел смех. В общем, вся жизнь вне службы – сплошной, непрекращающийся праздник.

Это не удивительно, учитывая, род занятий и высокую смертность в молодом возрасте. Однако у меня к гусарам выработалось стойкое предубеждение.

– Виноват, – он улыбнулся самыми уголками губ. Однако глаза смотрели внимательно, изучающе. – Признаться, впервые встречаю прекрасную даму, которая искренне расстроилась, узнав, что я гусар.

Я окончательно смутилась. Разве можно судить о человеке так шаблонно? Ведь моё представление основано на книгах и фильмах, которые были созданы столетия спустя, к тому же носят развлекательный характер. Как девочку, война меня мало интересовала, поэтому мои знания о нашей армии времён наполеоновского нашествия носили весьма поверхностный характер.

Я вообще гусара приняла за солдата. А они из разных родов войск. Вроде бы.

Да и какая мне разница, кто этот незнакомец?! Точнее уже знакомец, он ведь представился. Мы видимся в первый и последний раз в жизни. Я просто помогла одному из раненых.

Это всё моя женская натура виновата. Мы, девочки, устроены так, что, встретив мужчину, который нам понравился, сразу же представляем свадьбу, совместную жизнь и детей. Знаю, что это глупо, но оно происходит само собой, автоматически.

Вот я и примерила гусарского ротмистра на себя. И он мне не подошёл. И очень хорошо, что не подошёл! У меня и так забот по горло. Только влюбиться в гусара и не хватает!

Я даже усмехнулась абсурдности самой мысли.

– Андрей Викторович, я не хотела вас обидеть. Просто удивилась, встретив гусара без усов, – придумала на ходу.

Помнится, в «Гусарской балладе» у всех были дурацкие усики.

Лисовский провёл ладонью над верхней губой, где едва выступила щетина, такая же, как и на подбородке.

– Вы правы, – он тоже усмехнулся. – Долг чести. Пришлось сбрить.

– Соболезную, – с деланным сочувствием покивала я.

А сама уже искала пути отступления, желая ускользнуть от первого мужчины, который меня привлёк за очень долгое время.

– Катерина Павловна! – меня спас Петухов.

– Ну что? Как там Костриков? – гусарский офицер шагнул к нему первым.

– Вашего подчинённого оперируют наши хирурги. Пока ничего не могу сказать, ждите, – отмахнулся Мирон Потапович и повернулся ко мне: – Катерина Павловна, могу я с вами переговорить?

– Конечно.

– Тогда идёмте со мной.

– Простите, мне нужно идти, – я бросила прощальный взгляд на Лисовского.

Он не ответил. Сначала склонил голову, а затем смотрел мне вслед. Я убедилась в этом, когда не выдержала и обернулась. Но тут же откинула глупые мысли и поспешила за доктором.

Глава 25

Он остановился в начале коридора и поджидал меня.

– Зря вы, Катерина Павловна, оружие гусарское схватили, они страсть как этого не любят, – доктор сходу меня ошарашил. – И вообще, гусары – народ вспыльчивый, чуть что не по их, на дуэль вызывают. Это если благородного, а простого человека так и вовсе высечь могут.

Я вспомнила выражение лица Лисовского, когда вытаскивала саблю. Значит, он не подбодрить меня хотел, а остановить произвол.

– Я не знала, – произнесла расстроенно. Надеюсь, господину ротмистру хватит благоразумия, чтобы не мстить женщине, которая всего лишь хотела спасти его подчинённого?

– Ну вы женщина, – Петухов подтвердил мою надежду. – А гусары столь же великодушны, как и вспыльчивы. Раз он вас сразу не пристрелил, значит, не слишком рассердился.

– А вы умеете успокоить, Мирон Потапович, – произнесла я дрогнувшим голосом. Вот же оптимист!

– Заходите, – доктор распахнул передо мной дверь и первой пропустил внутрь помещения.

Я осмотрелась. Комната больше походила на кабинет какого-нибудь профессора, но не врача. Всюду шкафы, стеллажи, заполненные книгами и бумагами. На верхних полках стоят бюсты. К своему стыду, я никого не узнала. А в углу – кушетка с пледом и небольшой подушкой. Похоже, Петухов ночует тут же. А может, и не он один.

– Садитесь, Катерина Павловна, – доктор снял со стула нечто, очень похожее на пилу. Я постаралась не зацикливаться на этом и села на предложенное место, сложив руки на коленях. Прямо благовоспитанная барышня.

– Слушаю вас, Мирон Потапович.

– Катерина Павловна, время сейчас непростое, – он вздохнул. – В госпитале не хватает лекарей, но ещё больше не хватает фельдшеров и цирюльников, простых помощников, которые за раненым приглядят и на помощь кликнут. А ещё уход людям нужен жизненный, не только лекарский. Понимаете?

Я кивнула, что тут непонятного? Конечно, нужен уход. У нас на весь обоз один врач был и Лизавета, которая, наверное, и есть фельдшер. Я пока не разобралась в медицинских должностях и называла так, как мне было привычно – врачами и медсёстрами. Или сёстрами милосердия, даже странно, что это слово здесь не в ходу.

– Так вы согласны?

– Согласна, – видимо, Петухов не заметил, что я кивнула.

– Вот и ладненько, – обрадовался он. – Конечно, лучше б вы были постарше и менее привлекательной. Но, что есть, то есть. Хорошо, что вы вдова, а то б не решился предложить.

– Подождите, – тут я поняла, что ничего не поняла. – О чём вы говорите?

– Так у вас дочь есть, а супруга нет. Вот я и решил, что вы вдова. Неужели ошибся? Он оставил вас с дочерью в кишащем французами районе?

– Нет, он нас не бросил. То есть у меня нет мужа… – начала я объяснять и сама запуталась.

Поняла только одно: Лизавета не выдала наш с Марусей секрет. Не то чтобы я скрывала происхождение девочки. Однако казалось, что будет проще, если окружающие продолжат считать её моей дочерью.

– Катерина Павловна, вы мне одно скажите – согласны вы или нет? – доктор, похоже, устал от неопределённости и хотел конкретного ответа.

– С чем согласна?

– Так я уж битый час вам тут толкую, как сильно лекарям нужны помощники. А вы то да, то нет!

До меня наконец дошло.

– Вы предлагаете мне работу?

Теперь Петухов несколько смутился.

– Э-э, да, работу, но жалованье совсем небольшое.

– Сколько? – я пока не сталкивалась с деньгами, но они нужны. Мне ведь придётся содержать девчонок.

– Зато у нас есть прекрасное общежитие, – ответил он невпопад. – И помощникам мы предоставляем комнату.

Комната решила дело. С маленькой зарплатой как-нибудь разберусь. В крайнем случае найду подработку. Зато нам будет, где жить.

– Я согласна, Мирон Потапович.

– Вот и ладненько, – повторил он уже с заметным облегчением. – Попрошу Лизавету комнату вам показать, она там же живёт. Вы тогда сегодня обустраивайтесь, а завтра приступите к работе. И Лизу я отпустил до завтра. Всё ж дорога непростая была, передохнуть надобно вам.

– А вы? – я заметила, что о своём отдыхе Петухов не упомянул.

– Мне пока недосуг, – отмахнулся он. – Я только с вами переговорить время выкроил, надо к раненым возвращаться. Стараюсь спасти всех, кого могу.

Доктор усмехнулся с некоторой неловкостью, будто смутился своего хвастовства. Хотя я не считала его слова хвастовством. Ведь Мирон Платонович действительно прикладывал массу усилий, чтобы спасти всех, кого мог. И я это видела.

В холл я вышла с некоторой опаской, но, оглядевшись, поняла, что безусого гусара здесь уже нет. Почувствовала облегчение и разочарование одновременно. Улыбнулась своей непоследовательности. Ведь бывает же, что нам встречаются мужчины, которые вызывают столь сильный эмоциональный отклик, что ты будто снова становишься девочкой-подростком – смущаешься и краснеешь при каждом слове. И смотришь на него лишь украдкой, и прячешься, если идёт навстречу.

Похоже, ротмистр Лисовский стал для меня именно таким мужчиной. Я надеялась, что больше мы с ним не встретимся. Больница большая, даже если он придёт навестить своего подчинённого, не факт, что мы пересечёмся. По крайней мере, я буду избегать этого изо всех сил.

А сейчас мне нужно встретиться с Лизой и забрать Машку, чтобы идти в свой новый дом. Обустраиваться.

Они уже шли ко мне. Похоже, хитрец Петухов запросто меня просчитал и только делал вид, что устал уговаривать.

Машка о чём-то оживлённо говорила с Лизаветой. Некрасивое лицо медсестры при этом озарялось улыбкой, становясь привлекательнее.

– Кати! – девочка увидала меня и, забыв о Лизе, бросилась навстречу.

– Машка! – я вдруг поняла, как сильно соскучилась, пусть с нашего расставания и минуло меньше двух часов.

Обняла малявку, вдыхая уже ставший родным запах её волос.

– Лизавета сказала, что ты будешь работать в больнице и сама лечить Васю. А ещё ты нашла дом. Ты правда нашла дом, Кати?!

– Правда, – я улыбнулась.

Неуёмность и непосредственность этой малышки меня умиляла. А доверчивость наполняла желанием жить, заботиться о ней и менять мир к лучшему. Ради неё.

– Тогда идём скорей, – она ухватила меня за руку и потащила к выходу.

Ну разве это не счастье!

– Маш, давай Лизавету подождём, – засмеялась я. – Мы ж с тобой не знаем, куда идти.

– От неугомонное дитё, – догнала нас слегка запыхавшаяся Лиза. Однако в её голосе не было и следа раздражения.

Я уже поняла, что она вовсе не злая, а хмурится постоянно от усталости и тяжёлой работы. Тяжёлой не только физически. Ежедневно наблюдать, как умирают те, за чью жизнь ты боролась изо всех сил – то ещё испытание. Сужу по себе.

Общежитие располагалось совсем рядом с больницей, три-четыре минуты пешего хода. Двухэтажное кирпичное здание с двумя рядами небольших окошек и трубами на крыше было старым и неухоженным. Вокруг лежал плотный ковёр из опавших листьев, размокших и потемневших от дождя. У единственной скамьи, стоящей под деревьями недалеко от входа, сгнила доска, разломившись пополам. Серая щепа некрасиво и печально топорщилась.

– К завтраму разберут, – Лизавета проследила за моим взглядом и вздохнула. – Левая ещё вчера стояла, и столик был небольшой. Мы летом чай тут пили.

– А зачем разбирают? – не поняла я.

– На дрова. Раньше только свои, больничные, жили. Хорошо было. А теперь свои разъехались, кто по госпиталям, кто в перевязочные пункты служить. Вот и понаехали чужие. Доктор наш главный Карл Францевич всё беженцев жалеет и пускает кого ни попадя. Сам в доме частном живёт – ему что. А нам с чужаками мириться. Среди их разные попадаются. Теперь и дверь незакрытую не оставишь, всё запирать приходится.

– Лиза, почему чужаки ломают мебель? Им не нравятся настоящие дрова? – спросила малявка.

– Нету у них настоящих дров! – зло усмехнулась Лизавета. – И денег нету, чтоб купить, вот и ломают всё подряд и жгут, не жалея.

– Кати, а у нас есть настоящие дрова?

Кажется, у нас появилась ещё одна проблема – где взять настоящих дров, чтобы не пришлось жечь мебель.

– У вас есть. Катерина теперь при больнице служит, ей полагается три телеги дров за зиму. Дворник наш Тимофей тебе носить будет, коли монетку ему дашь, али сахару. Больно он до сахара охочий. Юродивый он, безобидный, с матерью живёт, так та ему сладостей не дозволяет. Вот мы и приспособились. И нам хорошо, и Тимошке – радость.

Я впитывала информацию, которой так щедро делилась Лизавета. Она была настоящей инструкцией по общежитскому быту.

Внутри пахло табаком и кислой капустой. Маруся поморщилась. Я не стала комментировать. Возможно, нам придётся прожить здесь до конца войны. Или дольше, мы же не вернёмся в декабре в сожжённое Васильевское, чтобы жить в погребе. Раньше весны нам там делать нечего. Да и как отстраивать усадьбу, я не представляла. Где взять деньги, людей. И даже если у меня есть накопления, где и как их искать?

Об этом я решила подумать позже.

– Ключ у меня в комнате, – сообщила Лизавета, направившись к узкой лестнице.

– Мы заберём ключ и пойдём в наш дом? – поинтересовалась Мари.

– Да, малявка, так мы и сделаем, – я коснулась пальцем кончика любопытного носа.

К себе Лиза нас не пустила.

– Не прибрано у меня, неловко гостей принимать, – пояснила она, прежде чем захлопнуть дверь у нас перед носом.

Спустя полминуты створка снова открылась, и Лизавета вручила мне ключ с привязанным к нему обрывком ленты, когда-то бывшей алой, но изрядно потасканной и выгоревшей на солнце.

– Ваша – через одну, – сообщила Лизавета, – после зайду вас проведать. Сейчас с ног валюсь.

Она снова захлопнула дверь. И я услышала, как изнутри задвигается засов. Похоже, здесь действительно не доверяют соседям. Надеюсь, у нас тоже будет хорошая защита.

Оставшись вдвоём с Машей в длинном коридоре, я слегка оробела. Из-за дверей слышались голоса, звон посуды. Всюду кипела жизнь. Пахло подгорелой кашей и протухшим мясом. Облупленные доски пола скрипели при каждом шаге. На стенах углём были написаны бранные слова.

Я надеялась на что-то более приличное, однако в нашей ситуации выбирать не приходится. Может, даже и хорошо, что общежитие выглядит настолько непрезентабельно, будет хороший стимул разузнать о своём финансовом состоянии и возможности отстроить Васильевское.

Для начала нам и малюсенький домик сойдёт в одну комнату. Как раз в общежитской комнатушке потренируемся уживаться.

Чувствуя волнение, я провернула ключ в замочной скважине и открыла дверь. Моему взгляду предстало узкое помещение с единственным замызганным окном в дальней стене, под которым виднелся заваленный мусором стол. Слева сразу у двери стояла печь, справа – покосившийся шкаф с распахнутой дверцей. У длинных стен ютились две кровати. А по центру, вольготно раскинувшись, лежала трёхногая табуретка.

– Кати, – прозвучало встревоженное, Машка задёргала меня за рукав жестом, от которого я уже успела отвыкнуть, – мы будем здесь жить?

– Да, Маруся, – рассеянно отозвалась я, мысленно уже прикидывая, что нужно сделать в первую очередь, чтобы помещение стало жилым.

– Кати, – возмутилась малявка, – но это ведь не дом!

Глава 26

Я вздохнула. Другого у нас нет и пока не предвидится.

До вечера мы наводили порядок в комнате. К счастью, мусор на столе оказался по большей части кухонной утварью, старенькой, простенькой, но пригодной к использованию. А в шкафу нашлось латаное постельное бельё и полотенца.

В общем, жить можно. Главное, крыша над головой есть и запор на двери крепкий. Из минусов – уборная на этаже и отсутствие водопровода.

Всё же мне пришлось выйти и познакомиться с соседями, чтобы узнать, где можно набрать воды. За общежитием был колодец.

– Токмо крышку запереть не забудь, детвора сразу котят накидает, – дребезжала сухонькая старушка. – И ключ верни. Ты в какой комнате жить будешь?

Я задумалась. Номеров на дверях не было. Как ей объяснить?

– Через одну от Лизаветы, – моя коллега дала самое точное описание.

– Ась? – соседка оказалась глуховатой.

– Через одну комнату от Лизаветы! – повторила я громче.

– А-а, в семнадцатой, стало быть, – вычислила старушка.

Ну, в семнадцатой, так в семнадцатой, ей виднее. Соседка, представившаяся Марьей Гавриловной, оказалась словоохотливой. Она явно скучала и принялась выспрашивать детали моей биографии. Я дважды ссылалась на дочь, которая осталась одна в комнате, однако старушку это не смутило. В итоге я извинилась и просто сбежала.

За общежитием действительно стоял колодец. Над деревянным срубом, потемневшим от времени и просевшим в землю, высилась перекладина с ржавой цепью и крепящимся к ней крюком. Цепь была перекинута через крышку сруба, одно из колец соединялось со скобой большим амбарным замком.

Я подёргала, крепкая конструкция, без ключа не откроешь. И что, мне придётся каждый раз просить его у старушки? Может, у Лизаветы тоже есть?

Я решила наносить столько воды, сколько влезет в деревянную бочку, стоящую в углу нашей «ванной», деревянные же вёдра и ушат, а ещё небольшой котелок.

К колодцу я пришла подготовленной, уже с вёдрами. По очереди цепляла на крюк и с усилием крутила металлическую рукоять. Спускать ведро приходилось осторожно, наблюдая, чтобы верёвка, которая была привязана вместо ручек, не слетела с крюка. Лишись я хоть одного ведра, и ходить за водой придётся в два раза больше.

Наверх шло тяжело. Я вспотела от усилий, хотя вышла в одном платье, рассчитывая быстренько сбегать за водой и вернуться. Колодезный ворот натужно скрипел, цепь раскачивалась, вода плескала из ведра, а я вцепилась в рукоять и, напрягаясь изо всех сил, следила, чтобы верёвка не сорвалась с крюка.

У меня всё получилось. Довольная собой, я подхватила вёдра и понесла к дому. Они были тяжёлыми сами по себе, а наполненные водой, стали почти неподъёмными. Приходилось передвигаться маленькими шажками и каждые двадцать-тридцать шагов ставить свою ношу на землю, чтобы отдышаться.

У лестницы я застонала. Ну почему для меня не нашлось комнаты на первом этаже?

– Ты чего так долго? – спросила Маруся, когда я наконец занесла вёдра в комнату и прислонилась к стене, отдуваясь и растирая покрасневшие пальцы.

– Это оказалось чуть тяжелее, чем я рассчитывала, – выдохнула объяснение для малявки.

– Давай помогу, – она подошла к ведру и потянула за бечёвку.

– О-о, – выдала уважительное, когда ничего не вышло.

– Вот и я так подумала, – пригладила ей волосы и оторвалась от стены.

Отдыхать ещё рано. Вымыла чан, перелила в него воду и отправилась за следующей порцией.

В общей сложности я ходила к колодцу шесть раз. В бочку влезало десять вёдер. Последние два принесла уже через силу, понимая, что завтра после смены в больнице у меня будет ещё меньше сил и желания идти за водой.

Относя ключ соседке, сумела выдавить лишь спасибо и сразу ушла.

Посуду пришлось мыть холодной водой, пол тоже. На окно меня не хватило, пару дней поживём с таким. Мари помогала в меру своих сил, но подходящей для неё работы почти не было. Сложив ненужный мусор в печь, она сидела на кровати и наблюдала за мной.

Хотелось что-нибудь съесть, вымыться и рухнуть в постель. Но до этого было ещё далеко. Сначала нужно затопить печь.

От холодной воды руки стали красными и сморщенными. Платье намокло и холодило ноги. Да и вообще, влажность в комнате ощутимо поднялась, без огня мы замёрзнем.

Я уже решилась идти к Лизавете, попросить у неё в долг несколько поленец, как в дверь постучали.

– Я открою! – довольная, что может быть полезной, Машка помчалась к двери.

А у меня даже не было сил сказать ей, чтобы сначала спросила, кто там. Там оказалась Лизавета. А за ней мялся мальчишка лет шестнадцати с перекошенным болезнью лицом.

– Тимоша, это Катерина, будешь приносить ей вязанку каждое утро. Понял?

Тимофей промычал что-то невнятное. Мне показалось, он задал вопрос.

– Сахар она тебе принесёт. Попозже. Жалованье получит и принесёт сразу.

Мальчишка снова замычал и вышел из комнаты. Машка, спрятавшаяся за моей юбкой с его появлением, настороженно выглянула.

– Не бойся, Тимошка – юродивый. Он безобидный, не навредит.

Спустя пару минут парнишка вернулся с большой вязанкой дров.

– Спасибо, Тимофей. Как только получу деньги, сразу куплю тебе сахару.

Он согласно замычал и вышел. А я занялась печью, радуясь тому, что скоро станет тепло.

Лизавета окинула комнату быстрым взглядом.

– Грековы быстро съезжали, многое бросили. Повезло, – выдала свой вердикт.

– Французов испугались? – поинтересовалась я, отрывая кусочки коры для растопки.

– А кто их не боится? – Лиза подошла к окну. – Говорят, когда зашли только к нам, агитировали менять подданство, царя на короля. Особливо крепостным. Мол, свободу вам дадим, мир принесём. Но нам взамен провиант несите и рассказывайте, где какие армейские части стоят.

Я даже отвлеклась от печи. Таких подробностей из истории я не помнила.

– Ну а наши им кукиш показали, – продолжила она, хмыкнув. – Сказали, вы к нам с оружием зачем пришли? Чтоб мир и свободу установить? Так это так не делается. Вот и озверел француз. Мол, раз подобру не хотите, будет по худу. Не продаёте провиант? Значит, даром возьмём. Ну и пошли грабить да насильничать. Думали запугать. А наши только остервеней их бить стали.

– Да, – усмехнулась я, – русские не любят, когда их силой заставляют. Менталитет у нас такой.

– Что? – удивилась Лизавета непонятному слову.

– Ну, такие мы есть, русские.

– Да, такие и есть, – задумчиво подытожила она, делая неожиданный вывод: – Вон ты, вроде и барыня. И статью, и речью. А сама с простым людом возилась, раны им мыла, гнойники вскрывала. И девку крепостную не бросила, печёшься об ей. Потому что своя ты, русская, а француз, он чужак, чтоб ни говорил. И так будет, пока не прогоним его поганой метлой с нашей земли. Чтоб неповадно впредь соваться было. Опосля уже будем разбираться, кто баре, кто крестьяне с мещанами. Сейчас мы все одинаково супротив врага стоим.

– Мы и есть одинаковые, Лиза, – не сдержалась я. – Просто кому-то повезло родиться в богатой семье, иметь имя и титул, а кто-то всю жизнь трудится, чтобы прокормиться.

– Крупы я вам дам. В долг, – совсем уж неожиданно закончила разговор Лизавета.

– И соли тоже дай, – вмешалась Маруся. А когда внимание взрослых переключилось на неё, смутилась и тихо добавила: – Пожалуйста.

Мы с Лизой одновременно хмыкнули.

– Ишь кака барчучка растёт хваткая, – то ли похвалила, то ли изумилась медсестра, добавляя: – Будет тебе соль, сейчас принесу.

Когда Лизавета вышла, я решила, что самое время провести урок вежливости.

– Маш, ты бы не частила с просьбами. Мы здесь кроме Лизы никого не знаем. Если она устанет помогать нам, к кому будем обращаться?

Машка потупилась и засопела. Я уже заметила, что на замечания своему поведению она реагировала довольно болезненно, особенно если считала себя правой. А права малявка была по умолчанию, разве что мне удавалось объяснить при помощи доступной пятилетке логики, где она ошиблась.

Мари следовала интересной модели поведения. Она была очень послушной девочкой и не доставляла хлопот в тех рамках, которые считала правильными и логичными. Но если что-то выбивалось из этих границ, она действовала так, как считала верным.

– Каша без соли будет гадкой! Как мы будем кушать? – возмутилась Маруся на мой выговор.

– Маш, ты права, только давай не будешь на меня кричать – я очень устала.

Затопив печь, я так и осталась сидеть на малюсенькой скамеечке. Тепло разморило, потянуло в сон. Так не хотелось выслушивать Машкины капризы. Тем неожиданней и приятней стали маленькие ручонки, обнявшие меня сзади за шею.

– Я тебя люблю, – прошептала Мари мне в ухо, заставляя поёжиться от щекотки.

– Ты самая лучшая малявка в мире, – ответила я, прижимая её к себе.

– А ты самая лучшая Кати! – она смачно поцеловала меня в щёку.

– Наберёшь воды в кастрюльку? Пусть греется для каши.

– Да! – протяжно прокричала Машка и побежала выполнять поручение. Ей нравилось быть полезной.

Вскоре вернулась Лиза с небольшим мешочком. Я прикинула на ладони, полкило, не больше. Надолго не хватит, но это лучше, чем ничего.

– А это тебе, барышня, – Лизавета вручила Марусе бумажный свёрток в пол-ладони. – Соль.

– Спасибо, – Маша передала его мне.

– Лиз, поужинаешь с нами? Вода сейчас закипит.

Лизавета кинула взгляд на мешочек в моей руке и покачала головой.

– К себе пойду. Устала.

Я не стала настаивать. Решила, что ей неловко есть кашу из крупы, которую сама же мне и одолжила.

Спускались сумерки, зачиная ранний осенний вечер. В комнате темнело. Я подошла к окну, посмотреть, что за крупу принесла Лиза, и нервно захихикала.

– Что такое? – подбежала малявка.

– Зажигай лампу, будем крупу перебирать, – в мешочке оказалось полно сора – камешков, засохшей земли, частей стебля и колоса.

Раньше мне такое не попадалось. По крайней мере, в современных магазинах. Зато в тысяча восемьсот двенадцатом году перебранная крупа, похоже, попадала только на господский стол. Причём не только перебранная, но уже и приготовленная.

Так что мне предстоял новый опыт. Хорошо, что предыдущие жильцы оставили много нужных в быту вещей. И в лампе ещё было полно масла.

– Ты мне разрешаешь? – уточнила малявка, которая хорошо помнила, что детям нельзя играть с огнём.

– В моём присутствии разрешаю, – улыбнулась я уточнению. – Неси сюда. Вода скоро закипит. Да и есть хочется.

Мешочек казался маленьким, пока мы не сели его перебирать. К тому же при свете лампы глаза сильно уставали.

– Думаю, поужинать нам хватит, – решила я. – Остальное – потом.

Машка так обрадовалась, что скорее собрала остатки крупы на столе и, не глядя, высыпала в мешок.

– Ты ж моя помощница, – усмехнулась я и пошла промывать.

Глава 27

Легли мы поздно. Маруся возжелала спать со мной на одной кровати, которая была довольно узкой. Малявка крутилась, умудряясь тыкать меня острыми локтями и коленками. Мне стало казаться, что она только из них и состоит.

Несмотря на это, уснула я почти мгновенно. И так же быстро проснулась утром. Машка сладко спала, удобно устроив ноги на подушке. Даже жалко было её будить. Однако оставить пятилетнюю малышку одну я не решилась. Пусть присматривает за Василисой, пока я работаю.

Колокол на Вестовой башне пробил семь раз, знаменуя начало нового дня. Осеннее солнце лениво поднималось из-за горизонта, не спеша освещать город. Впрочем, света хватало, чтобы не зажигать лампу.

Я оделась, выбрав одно из двух платьев, оставленных Грековой. Оба были тёмными и сильно поношенными. И судя по запаху и лёгкому пыльному слою, давно висели в шкафу. Бережливая хозяйка не решалась их выбросить, вдруг пригодятся. Ну а потом бросила с лёгким сердцем, за что я была безмерно ей благодарна. И особенно за старую, латаную жилетку на меху. Пусть до больницы совсем близко, уже скоро середина октября. Утренние заморозки лишь ненадолго сменяло дневное тепло. Если день был солнечным. В любой момент может выпасть снег, и тогда начнутся настоящие морозы.

Детских вещей в шкафу не было. А значит, мне придётся решать этот вопрос. И решать срочно.

Комната за ночь не успела выстыть. Пока по утрам можно не топить. Конечно, хотелось выпить горячего чая или хотя бы травяного отвара, но придётся обойтись. Позавтракать можно и холодной кашей. А сэкономленные дрова – продать, чтобы купить Машке одежду.

План показался мне выполнимым. Главное, чтобы солнечные дни постояли подольше. Вчера я израсходовала половину вязанки, но это потому, что в комнате давно не топили. Если тратить не больше трети и только по вечерам, вполне можно продать излишки. Надо будет выкроить время и пройтись по рынку, прицениться.

Предлагать дрова соседям, не работающим в больнице, я не решилась. Если до главврача дойдёт, что я продаю дрова, нас могут лишить этого бонуса. Кто знает их порядки.

– Марусенька, просыпайся, нам пора в больницу, – я легко провела по волосам малявки, затем по плечу. А потом тихонько подула ей в лицо.

Мари захныкала, не открывая глаз.

– Вставай, малышка, или придётся закрыть тебя в комнате. Я не могу опоздать в первый рабочий день.

Угроза подействовала. Машка тут же открыла глаза.

– Я уже не сплю, – сообщила она сонным голосом и зевнула.

– Ты моя умница, – похвалила я, – тогда давай умываться и будем есть кашу.

Вода, оставленная на ночь на плите, была ещё слегка тёплой. Как раз, чтобы умыться малявке. А вот холодная каша вызвала у Маруси брезгливую гримасу.

– Не хочу такое, – закапризничала малявка.

– Маш, поесть нужно обязательно. Я не знаю, сколько мы пробудем в больнице.

– Тогда погрей! – Машка была неумолима.

Чтобы показать серьёзность настроя, она отодвинула тарелку и скрестила руки на груди.

Я вздохнула. А ведь только недавно думала, как мне повезло, что она не капризная.

– Я хочу сэкономить дрова, чтобы купить тебе одежду, поэтому не буду топить. Тёплая одежда важнее невкусной каши.

Я надеялась, что логика моих рассуждений дойдёт до малявки, но она была неумолима. Привыкнув ко мне и доверившись, Машка стала вести себя как обычный ребёнок, без оглядки на страх, что я её брошу.

Я устала спорить. Меня ждал тяжёлый день в госпитале, не хотелось тратить силы на уговоры съесть кашу, которая на самом деле была отвратительной. Может, удастся достать ей порцию еды, которую будут раздавать пациентам.

– Ладно, можешь не есть, – сдалась я.

– Спасибо, ты самая лучшая! – Маруся просияла и тут же вскочила из-за стола.

Ну вот что с ней делать?

Несмотря на спешку, восемь раз колокол прозвонил, когда мы только вышли из дома. Я подхватила Машку на руки и помчалась в больницу. Забежала запыхавшаяся, вспотевшая, с выбившимися прядями, липнущими к лицу. Эх, не была Катерина Павловна привычна к физическим упражнениям.

– Давай дальше сама, – я с облегчением поставила оказавшуюся увесистой малявку на пол и двинулась к лестнице. Сначала нужно отвести её к Василисе, а потом узнать, где я буду работать.

Вася только что проснулась. Я быстро поздоровалась с ней и попросила приглядеть за Марусей.

– Слушайся Василису! – велела ей строго и побежала вниз.

– Ну где ты ходишь? – по обыкновению хмурая Лизавета встретилась мне на лестнице. – Мирон Потапыч уже спрашивал про тебя.

– Машку отводила к Васе, – я протяжно выдохнула, успокаивая дыхание. – Теперь готова приступать.

– Идём, покажу, где что у нас, и с другими познакомлю, – Лиза спустилась на первый этаж. Мы прошли через холл и свернули в левое крыло.

Здесь разместили новоприбывших. Деления на палаты не было. Одно большое, вытянутое помещение. У длинной стены стояли койки с ранеными. Не только из нашего обоза, их было гораздо больше. Видимо, в этот госпиталь везли со всей округи, не разбирая, солдат или гражданский.

Я вдохнула запах крови и боли. В больнице он был острее, насыщеннее. И стоны звучали громче, сливаясь в единый гул.

Здесь работал Петухов, ещё один мужчина, молодой, похожий на студента, и три помощницы, не считая нас с Лизой. Молодого звали Александр Васильевич, или Санечка, как называли его медсёстры, заставляя краснеть и поправлять смешные круглые очки. А имена женщин вылетели из головы сразу же, потому что как только Лизавета показала мне, где брать материалы и инструменты, знакомство закончилось.

Началась круговерть промываний и перевязок.

К Машке я сумела вырваться часа через четыре. Всё это время думала о ней, успокаивая себя лишь тем, что, если бы что-то случилось, меня наверняка поставили в известность. Раз никто не пришёл – всё в порядке.

Однако это не была стопроцентная уверенность. Поэтому, как только Петухов объявил, что здесь мы пока закончили и можно передохнуть пару минут, я помчалась наверх.

Возле палаты толпились раненые, заглядывая внутрь. Дверь была раскрыта настежь. Чувствуя, как леденеет в груди, я начала протискиваться сквозь толпу.

Маруся была жива, здорова и окружена вниманием. Она стояла на свободном пятачке по центру палаты и звонким детским голоском читала стихотворение. Я окинула взглядом лица собравшихся. Хмурые, суровые, перекошенные болью, они словно озарились светом. У многих в глазах стояли слёзы.

Я почувствовала гордость за свою малявку. Она тоже оказывала посильную помощь – лечила израненные души.

Машка меня не замечала, зато увидела Василиса и тут же направилась ко мне. Не желая мешать выступлению, я вышла в коридор. Вася последовала за мной с таким лицом, будто шла на казнь.

Как только мы отошли на несколько шагов в сторону, она бухнулась на колени, схватила меня за руки, начала целовать и одновременно плакать.

– Барышня, миленькая, не серчайте! Дитё само захотело песни петь да стихи рассказывать. Я говорила, что прежде вас спросить надобно.

– Вася, прекрати немедленно! – я принялась её поднимать. – Вставай! Всё хорошо. Я не сержусь.

Я отвела девушку в конец коридора и усадила на деревянную лавку. Дождалась, когда она перестанет дрожать.

– Вась, я тебя прошу, как человека, перестань ты уже падать на колени при каждом удобном случае, а? – попросила устало.

– Как прикажете, госпожа, – по-прежнему испуганно произнесла она.

– Вась, вот скажи, почему ты меня так боишься? Вон, трясёшься вся, – я заметила, что она снова задрожала.

Глаза у Василисы стали большими и потемнели, когда зрачок расширился, заполняя радужку.

Я вздохнула. Машка ко мне за пару дней привыкла и доверять начала, хотя ей пришлось прятаться в лесу от разъярённой толпы крестьян, растерзавших её гувернантку. А эта дёргается каждый раз, как рукой двину.

– Я тебя била? Или велела кому выпороть?

Василиса замотала головой.

– Может, как иначе больно делала? Ну там утюгом жгла или волосы вырывала, или ещё что, – фантазия на зверства у меня иссякла.

Однако Василиса продолжала отрицать.

– А что тогда? Почему ты меня боишься?

– Так вы госпожа моя, хозяйка, вас слушаться надобно беспрекословно, служить и угождать, – залепетала она, словно заученное.

Я немного посидела, обдумывая услышанное. А затем предложила:

– Василиса, давай договоримся, ты перестаёшь называть меня госпожой и бросаться на колени каждый раз, как сочтёшь, что я могу рассердиться. А я пообещаю, что не буду сердиться. Ну, может, в самом крайнем случае.

– А как же мне тогда вас называть? – робко спросила она, похоже, услышав только первое предложение.

– Катериной Павловной зови, этого будет достаточно. Договорились?

– Договорились, Катерина Павловна.

– Вот и ладненько, – улыбнулась я тому, что умудрилась подхватить словечко Петухова. Сколько там времени прошло? Не пора мне назад бежать? Но сначала главное: – Вась, ты мне скажи, Машка ела что-нибудь?

– Ела, – закивала Василиса и принялась перечислять: – Супчику откушала, каши пшённой да капусты, тушенной с грибами, маленько. Тут неплохо кормят, хоть и без мясного иль рыбного.

– Хорошо, – подытожила я, удерживаясь от прилипчивого «ладненько». – Пусть она поёт, ты только гляди, чтоб никуда не ушла. Мало ли что, люди разные.

– Слушаюсь, госпожа… – Василиса осеклась, испуганно глянула на меня, и тут же поправилась. – Как прикажете, Катерина Павловна, глаз не спущу с дочери вашей названной.

– Почему ты так назвала Машу? – удивилась я.

– Простите… – начала было Вася, но я её остановила.

– Всё хорошо, я просто удивилась этим словам. Поясни, что они значат.

– Вы ж, Катерина Павловна, с дитятей как с родной возитесь, приняли, будто дочка она вам. А коли не родная, так названная она.

– Красиво звучит, – мне действительно понравилось. Гораздо лучше, чем «приёмная». – Только ты не говори никому, что Машка – названная дочь. Мне так спокойнее будет.

– Да, Катерина Павловна, всё поняла, буду за дочкой вашей смотреть и помалкивать.

– Вот и умница! – похвалила я.

К работе вернулась со спокойной душой. Ничего, одну приручила и другую смогу. С Васей больше терпения нужно, но всё получится. Я это чувствую.

Следующий перерыв у меня случился уже после двух. К Машке не пошла, потому что ужасно проголодалась. Я решила, что не продержусь до вечера, если что-нибудь не съем.

– Лиз, а работников здесь кормят или только больных?

– Кормят, чего ж не покормить, коли целый день тут бегаешь. Идём.

Мы отправились в правое крыло на поиски кухни.

– Лиза, почему остальные помощницы ушли около полудня, а мы с тобой дежурим до самого вечера? – я узнала, что у меня двенадцатичасовой рабочий день. Если ничего не случится – так сказала Лизавета. А если случится, то придётся остаться, сколько потребуется.

– Они добрые женщины, которые приходят помогать по велению сердца. А мы с тобой – на жаловании состоим.

Это всё объясняло. К тому же приходили помощницы в своё свободное время, никому не отчитывались, и рассчитывать на них мы не могли. Сегодня пришли трое, вчера была только одна. А сколько будет завтра – никто не ведает.

Впрочем, их помощь была очень важна. Помощниц не хватало на всех врачей и фельдшеров. В основном нас задействовали при первичном осмотре новичков. Я разрезала одежду, снимала окровавленные повязки, открывая повреждения взгляду медика. Относила простыни и бинты в прачечную, замывала кровь. Готовила корпию для перевязок.

И к концу смены молилась только об одном – чтобы ничего не случилось, и я наконец могла пойти домой.

Мне повезло. Забрав Машу и попрощавшись с Васей до утра, я покинула больницу.

Глава 28

Накрапывал мелкий холодный дождь, вызывавший желание скорее оказаться под крышей.

– Давай я тебя понесу, – стоило предложить, Маруся сразу подняла руки.

Обувь Грековой была велика ребёнку, но за неимением иного пришлось надеть её домашние туфли. Даже с большим количеством носков и подвязанные шнурками, они норовили сползти. Машке приходилось ступать медленно, не поднимая высоко ноги и контролируя каждый шаг.

Поэтому я сграбастала малявку и понесла. Так выходило намного быстрее.

Фонарей у нас на пути не было. Низкие плотные тучи затянули небо, скрывая звёзды. Лишь редкий свет масляных ламп из окон не давал сбиться с дороги и заблудиться среди зданий.

Будет очень глупо потеряться в двух шагах от дома. Не представляю, как потом искать общежитие. Впрочем, думать о таком тоже глупо, особенно когда идёшь в темноте по незнакомому городу.

Однако я слишком устала, чтобы думать о чём-то позитивном. В голове крутились только мрачные мысли.

Вскоре за спиной послышались торопливые шаги. Я оглянулась, но различить что-либо не сумела. Только отчётливо слышимый звук, с которым сапоги ступают по раскисшей земле.

Ничего, сейчас будет проход на центральную улицу. Этот прохожий наверняка идёт туда. А мы с Машкой свернём влево, к общежитию.

На всякий случай я пошла быстрее. Повернув, выдохнула с облегчением. Вот и всё, а то накрутила себя до такой степени, что всякое мерещиться начало. Это от усталости. Надо скорее домой, расслабиться и отдохнуть.

Шаги послышались снова. На этот раз ближе. Оглянувшись, я разглядела человеческий силуэт. Света по-прежнему не хватало, чтобы увидеть больше.

– Маша, держись крепче, – велела я и припустила со всех ног, насколько позволяла увесистая ноша.

– Кать, ты куда несёшься? С самой больницы тебя догоняю, – крикнула Лиза.

Я едва не засмеялась, от накатившего облегчения хмыкнула Машке в шею. Точно пора отдыхать.

Остановилась, поджидая Лизавету.

– Ты чего не дождалась меня? Я только вышла, глядь, а тебя уж нету. Сбегла! – выговаривала она мне скороговоркой.

– Прости, – я покачала головой. – Так устала, что забыла о тебе.

– Да чего прости! Вместе ходить надобно по такой темени, чем больше народу, тем верней доберёшься. Сейчас всякого люда понаехало в Дорогобуж, а ты одна попёрлась с дитём…

Высказавшись, Лизавета замолчала и пошла рядом. А я даже слов найти не могла в своё оправдание. От усталости из головы вылетело всё, вот и попёрлась одна, как выразилась моя коллега.

– Завтра тебя дождёмся, обещаю, – заискивающе произнесла я. – Можем и утром вместе ходить.

– Поглядим, как вы собираться будете, – проворчала Лиза. Я слышала, что она не сердилась на меня. И всё равно было неловко.

– Кати, я хочу кушать, – заявила малявка, как только я поставила её на ноги, чтобы открыть дверь.

– Ты же ела в больнице.

– Это давно было, я опять хочу.

– Хорошо, – ключ наконец попал в замочную скважину. Пальцы ещё слегка подрагивали после выплеска адреналина, когда я думала, что за нами кто-то гонится.

В комнате было темно и прохладно.

– Маш, зажги лампу, а я займусь печкой.

Хотелось завалиться на кровать, прямо так – в одежде и сапогах, закрыть глаза и не шевелиться. Вот так и начинаешь ценить блага цивилизации, когда теряешь их. Раньше я воспринимала центральное отопление и микроволновку как должное, зато сейчас сполна оценила, что такое отсутствие минимального комфорта.

Я села на маленькую лавочку к печи и начала отковыривать кору с дров.

Стоп! Дрова!

Тимофей приносит их по утрам. А если никого нет дома? Неужели я лишилась целой вязанки дров? Это настоящая катастрофа! Ведь если мне нечего будет продать, то и не на что будет купить Машке нормальную обувь. Значит, ей придётся ходить в огромных туфлях. Я бы продала одежду Грековых, но они оставили самое ношеное, то, что купит только слепой.

И что делать? Я уже потеряла одну вязанку сегодня, не могу потерять вторую завтра. Придётся оставить Марусю дома и надеяться, что с ней всё будет хорошо.

Огонь заплясал в печи, слегка дунув на меня теплом и дымом. Я опять забыла открыть заслонку. Слишком мало опыта, чтобы можно было отвлекаться от процесса.

– Кать! Кать, пойдём! – снаружи забарабанили в дверь.

Я заметила, как вздрогнула Маша.

– Не бойся, это Лизавета, – отодвинула засов и пригласила её: – Заходи.

– Ты выходи, и пойдём, – Лиза развернулась и двинулась прочь по коридору.

– Маш, посиди минутку, я сейчас вернусь, – бросила малявке и выскочила за дверь, пытаясь догнать Лизавету. – Да, подожди ты! Куда мы идём?

– К бабе Нюре, – ответила коллега, но это ничего не прояснило.

– Зачем мы к ней идём?

Мы спустились по лестнице, и Лиза остановилась у двери, ничем не выделяющейся из прочих – те же царапины, надписи углём, стёртые, но оставившие разводы, разбухшее от сырости дерево. Лизавета постучала и тогда ответила:

– Баб Нюра почти не выходит из дома, поэтому Тимошка оставляет у ней дрова для всех. А мы отдаём ей по две дровины из каждой вязанки. И ей хорошо, и нам удобно.

Сначала загремел засов.

– Баб Нюр, мы за дровами! – крикнула Лиза.

Дверь заскрипела, открываясь. В проёме показалась маленькая сухонькая старушка с платочком на седых волосах. На ней было просторное платье, такая же просторная вязаная кофта и валенки.

– Забирайте, – довольно высоким для старушки голосом предложила она и посторонилась.

Баб Нюра оказалась мировой старушкой. К тому же одинокой и потому ужасно разговорчивой.

Прежде она тоже работала в нашей больнице, замуж не вышла, да так и осталась в общежитии.

Ещё она принимала роды, или работала повивальной бабкой, как здесь называли акушерок. Женщины рожали дома, а то и в бане – дикий пережиток старых суеверий. У меня волоски на руках встали дыбом от баб Нюриных рассказов. Оказывается, наш современный мужской шовинизм – это мелкие цветочки, по сравнению с просвещённым девятнадцатым веком. Что было ещё раньше, страшно даже представлять.

Баб Нюра, которая оказалась Анной Михайловной, говорила очень интересные вещи. Я бы послушала ещё, но Машка и так уже несколько минут одна дома.

– Простите, у меня ребёнок без присмотра, нужно идти, – я сделала шаг к двери.

– Ребёнок? – заинтересовалась баба Нюра. – Небось, и мужа нет?

– Нет, – подтвердила я.

– А ты, значится, когда смену работаешь, куда дитя деваешь?

– С собой беру.

– А-а, – протянула она, – значится, до доктора вашего главного Францевича ещё не дошло.

Я непонимающе взглянула на Лизу, но она пожала плечами. Мол, ничего не знаю, к детям отношения никакого не имею.

– Что вы имеете в виду? – я снова повернулась к бабе Нюре.

– Нельзя дитёв с собой водить и без присмотру бросать. Первый раз скажет, коли второй увидит – погонит прочь.

Старушка так уверенно это утверждала, что я перепугалась.

– И что мне делать? Мне работа нужна очень, а Машку не с кем оставить, пока Василиса в больнице.

– Так баб Нюра и посидит, да, баб Нюр? – вдруг вмешалась Лизавета. – Она всё равно дома торчит целыми днями. Присмотрит за твоей Машкой и самой нескучно будет.

– Но у меня нет денег, – новость неприятно шокировала. Я только обрадовалась, что всё удачно сложилось, и вдруг такой поворот.

– Я за так посижу, – внезапно поразила своим альтруизмом старушка, но не успела я осознать нежданное везение, как она добавила: – Опосля заплатишь. С жалованья.

– Спасибо за предложение, я сейчас с дочерью посоветуюсь и тогда вам отвечу.

Мы с Лизаветой потащили дрова наверх. На лестнице стояла испуганная Маруся и вглядывалась в коридор.

– Маша, я же сказала, что вернусь через минуту! Зачем ты вышла? – на меня сразу навалились все ужасы, которые могли случиться с ребёнком, пока она стояла тут одна.

– Тебя долго не было, – всхлипнула девочка. – Я испугалась. Одной так страшно.

– Прости, маленькая, – я бросила дрова и обняла малявку, успокаивающе поглаживая по волосам.

Лиза неодобрительно смотрела на нас.

– Ох уж и нежный ваш господский род, – она покачала головой. – Другая б прибралась или что по хозяйству сделала.

Я не стала убежать Лизавету, что пять лет – ещё слишком мало, чтобы делать что-то без присмотра взрослых. По крайней мере, по моему мнению. Да, я выросла в более гуманный период, где детство заканчивается позже и с детьми обращаются мягче. И не собираюсь менять свои взгляды даже под давлением обстоятельств.

– Маш, – я слегка отстранила её, чтобы мы могли посмотреть друг на друга, – бабушка Нюра предложила побыть с тобой, пока я на работе. Если ты согласна, мы пойдём к ней знакомиться.

– С тобой нельзя ходить? – малявка умела задавать правильные вопросы.

– Выяснилось, что это запрещено. Если главврач увидит, может меня уволить.

Машка тяжело вздохнула, но возражать не стала.

– Она хорошая?

– Бабушка Нюра? Она интересная, думаю, тебе понравится. Давай отнесём дрова домой и на минутку зайдём познакомиться.

На минутку не получилось. Баб Нюра сразу нашла общий язык с Марусей. Я почти не участвовала в разговоре, сидела тихонько в продавленном кресле и чувствовала, что засыпаю. А ещё сильно хотелось есть. Если бы Анна Михайловна угостила хотя бы чаем, можно было и ещё посидеть. А так пора домой возвращаться, там каша на плите греется.

– Кати! Кати, просыпайся!

Я очнулась оттого, что Машка дёргала меня за руку.

– Извините, – встрепенулась, – день выдался тяжёлый. Мы пойдём, Анна Михайловна, увидимся утром.

В комнате пахло горелым.

– Каша! – вскрикнула я, бросаясь её спасать.

Однако было поздно. Мы слишком долго сидели у соседки.

– Маш, прости, но другой еды нет, – я собрала сверху неиспорченную кашу, которая всё равно пропиталась запахом. А себе оставила нижнюю часть.

Малявка снова вздохнула и покачала головой с таким серьёзным видом, впору засмеяться, только сил уже не было. К моему удивлению, капризничать она не стала. Значит, действительно голодна.

Подгоревшая каша была отвратительна, но я выскребла из кастрюльки всё, кроме самой черноты, и съела. А посудину залила водой, надеюсь, удастся отмыть.

Пока нас не было, дрова прогорели, и в печи остались лишь красные угольки. Стоило бы подкинуть ещё, но сил сидеть и ждать у меня не осталось. Мы ж вдвоём, как-нибудь не замёрзнем.

Увидев, что я раздеваюсь, Маруся заявила, что ещё не хочет спать.

– Хорошо, тогда посуду помой, – разрешила я и забралась под одеяло. Это был момент наивысшего удовольствия. И чего так долго тянула?

– Кати, – с обидой протянула малявка.

– Маш, я ужасно устала сегодня и усну даже сидя, как у бабы Нюры. Поэтому либо ложись со мной, либо придумай себе какое-нибудь занятие, но сама.

В ответ раздалось лишь сопение.

Знаю, что ребёнка нельзя оставлять без присмотра, но сил присматривать уже не осталось. Сквозь дрёму я почувствовала, как Машка укладывается рядом.

– Ты лампу погасила?

– Погасила, – буркнула она ещё обиженно.

– Прикрутила до конца?

– До конца!

– Умница, – я поцеловала её волосы, притянула к себе и провалилась в сон.

Глава 29

Проснулась от ударов колокола. Автоматически, ещё в полусне, принялась считать. Семь. Пора вставать.

Я села, потягиваясь. Как ни странно, чувствовала себя выспавшейся и отдохнувшей. Не зря рано легла. Кажется, до меня наконец начали доходить многочисленные советы о том, что рано ложиться спать – полезно для здоровья.

В комнате было слегка прохладно. Вчера мало протопила. Зато количество дров радовало взгляд. Сегодняшнюю вязанку, которую принесёт дворник, даже не придётся развязывать, продам целиком. Только бы не забыть осторожно навести справки, почём в Дорогобуже дрова.

Машку я даже будить не стала, так сонную и отнесла к баб Нюре, уложив на продавленную кушетку. Рядом положила одежду.

– Не выпускайте её никуда, ладно? – попросила Анну Михайловну. – У неё обуви по размеру пока нет.

Ещё раз поцеловала тёплую малявку, шепнула баб Нюре спасибо и ушла. Лизавета как раз спускалась. Мы пришли в госпиталь ещё до восьмого удара колокола.

И снова всё понеслось, будто на карусели. Запах гноя и боли, кровь, попавшая на платье, и облегчение оттого, что на тёмной ткани её не видно. Новых раненых поступало слишком много, в госпитале не хватало мест. Францевич велел всех, кто может ходить самостоятельно, перевести на амбулаторное лечение. То есть выписать домой.

Поднялось возмущение, грозящее перерасти в бунт. Дом был только у местных или у тех, кого сопровождали родные и успели найти жильё.

Пришлось ещё и успокаивать людей, которые и так находились в уязвимом положении из-за ран и болезней, а тут их грозились выставить на мороз. В прямом смысле слова, ведь по ночам уже хорошо подмораживало.

Проблему решил Мирон Потапович. Он ушёл из больницы и вернулся через час с подводой досок. Францевичу оставалось выделить нескольких работников, знающих плотницкое дело, и помещение, где смогут разместиться выздоравливающие.

Весь день во дворе стучали молотки. А мы уплотняли пациентов. На мой взгляд, здесь нерационально использовали пространство. Помещения для больных были слишком большими, я бы поделила их пополам, а то и на три палаты хватило бы. И койки давно нужно было сдвинуть ближе друг к другу. Сантиметров пятьдесят-шестьдесят между ними вполне хватит, чтобы лекари и помощники могли пройти. Зато не придётся выгонять «лёгких» на улицу.

Самым большим плюсом в этой беготне для меня стало то, что вечером Василиса отправилась домой. Она была слабая и бледная, быстро уставала, однако желала скорее покинуть госпиталь. Доктор Петухов велел не нагружать организм, держать швы в сухости и приходить на осмотры по графику.

Всю дорогу я объясняла, что ей следует поберечься в первые дни.

– Вася, твоя задача – выздоравливать, я тебе приказываю, как госпожа! Если ты не будешь меня слушаться, оставлю вместе с Машкой под присмотром бабы Нюры! Ты поняла?

– Поняла, – откликнулась она эхом. Однако мне этого было недостаточно, и я снова продолжила лекцию о необходимости беречь своё здоровье.

В конце концов, не выдержала Лизавета.

– Да поняла она уже всё, Кать! Три раза, как поняла.

Тогда и я поняла, что, кажется, перебарщиваю.

Машка обрадовалась Василисе едва ли не больше, чем мне.

– Маруся, осторожнее, она ещё не до конца поправилась. Нам нужно присматривать за Васей, чтобы она соблюдала постельный режим и не хваталась за работу. Как думаешь, справимся?

– Да! – малявка обхватила Василису и попыталась повиснуть на ней. А я поняла, что вдвоём их ещё рано оставлять.

– Анна Михайловна, завтра Маша снова у вас побудет, если не возражаете.

– Чего ж мне возражать, девка така шустрая, смышлёная, развлекала старушку весь день.

– Как ты развлекала бабушку Нюру? – спросила я, когда мы вышли из её комнаты.

– Песни ей пела, сказки рассказывала, ещё по-французски учила говорить, – начала перечислять Маша.

– По-французски? – я мгновенно напряглась. В памяти всплыло перекошенное лицо Спиридоновны, когда она кричала партизанам, что Мари не наша. – Марусь, давай обойдёмся пока без французского?

– Хорошо, – покладисто согласилась она.

Утренняя прохлада превратилась в настоящий холод. И зайдя в комнату, я первым делом зажгла лампу и начала растапливать печь.

– Маш, иди мой руки, а потом найди постельное для Васи, – велела я, сноровисто откалывая щепу от сухого поленца толстым тупым ножом.

– Я и сама могу, Катерина Павловна, коли позволите, – тихим голоском попросила Василиса.

– Ты давай тоже мой руки и садись перебирать крупу, если хочешь быть полезной, – решила я, понимая, что изведётся, глядя, как госпожа работает, пока она ничего не делает.

Втроём вышло быстрее. Пока девчонки перебирали крупу, я отмывала кастрюлю. Дочиста не отчистила, но черноту отскребла.

Каша у Василисы получилась много лучше моей – разваристая, но не сухая, почти даже вкусная.

– Я очень рада, что ты теперь дома, Вась, – улыбнулась ей. И обрадовалась, получив в ответ робкую улыбку.

Печь в этот раз протопила, как следует. Нагрела воды, чтобы Василиса смыла больничный дух. И в очередной раз похвалила себя, что наносила так много сразу. На завтра ещё хватит, а потом Петухов обещал выходной. Тогда снова на колодец сбегаю. И на рынок. В общем, планов было много. Управиться бы за день.

Утром я привычно послушала колокол и села, потягиваясь. Чуткая Василиса сразу подняла голову.

– Спи, рано ещё, – строго прошептала ей.

Оделась, сложила дрова в остывшую печь, чтобы Васе оставалось только чиркнуть кресалом. Завтракать не стала. В госпитале поем. Там супчик хоть и жиденький, но к нему дают хлеб. А у девчонки одна каша на весь день. Хорошо, хоть Марусю баба Нюра кормит пока, не нужно за неё переживать.

– Василиса, отдыхай и выздоравливай. Ключ я тебе оставлю, если захочешь погулять. Только далеко не уходи.

Вывалив на неё целый список ограничений, я забрала спящую Машку и понесла баб Нюре.

На работу шла с непривычным чувством внутреннего покоя. Жизнь начала налаживаться.

Вася выздоравливает. Машка под присмотром. Я привыкла к больничной суете и уже не так сильно уставала. Было б из чего, наверное, вечером приготовила что-нибудь вкусненькое. Хотелось порадовать себя и своих девчонок.

Ничего, завтра выходной. Продам дрова и куплю чего-нибудь, муки, например, и сметаны. Сделаю лепёшки в печи.

Почувствовала, как рот наполняется слюной, и прибавила шаг.

– Куды ты несёшься, неугомонная? – недовольно спросила Лиза, которой тоже пришлось ускориться.

– Соскучилась по своим девочкам, – улыбнулась я. И это была чистая правда.

Забрав Машу и очередную вязанку дров, я поднялась на второй этаж. Сунула руку в карман, но вспомнила, что отдала ключ Васе. Дверь была заперта. Пришлось стучать и оставить себе мысленную пометку – узнать, где можно сделать дубликат. И можно ли.

Дверь открылась через несколько секунд. На нас с Машей пахнуло ароматом, которого никак не могло быть здесь. Довольная Василиса отошла в сторону и закрыла за нами дверь.

А я озадаченно разглядывала комнату, недоумевая – как она посмела, ведь я запретила? И когда всё это успела?

– Василиса… – начала я фразу, которую не знала, как закончить.

Очень хотелось высказать своё недовольство, но я не решилась. К тому же обещала не ругаться. Да и старалась девчонка для меня, от этого становилось и вовсе неловко.

Комната была вычищена чуть не до блеска. Окно поражало прозрачностью. Стол покрывала нарядная скатерть (откуда она у нас?). По центру на деревянной доске лежал порезанный каравай (что?!). Рядом стояли две миски и ложки. Я сразу почувствовала, что жиденький капустный супчик давно провалился, и организм готов проглотить всё, что приготовила Василиса.

– Звиняйте, барышня, занавески пошить не успела, – заявила она с серьёзным видом.

Я едва не закатила глаза. Действительно, беда какая – не успела занавески пошить. Вздохнула, чтобы голос не звучал обвинительно, и спросила:

– Вась, когда ты всё это успела? Я же просила лежать…

– Да належалась я во! – она коснулась ребром ладони горла в характерном жесте и тут же смущённо потупилась. – Катерина Павловна, миленькая, не серчайте. Скучно лежать без дела, вот я и задумала прибраться маленько. Потом гулять пошла, всё как вы сказали. Набрела на домик один, сам он сгорел, а огород неприбранный остался.

– Огород? – заинтересовалась я.

– Он самый, – Василиса довольно улыбнулась. – Всего там – тьмущая тьма. И репа, и редька, и брюква…

От перечисления этих малоизвестных и не слишком аппетитных овощей я слегка подостыла. К тому же Вася добавила:

– Правда, помёрзло оно чуток, но то ничего. Да что ж вы стоите, ручки мойте да за стол садитесь.

Действительно, чего стоим и пялимся? Мы с Машкой двинулись в умывальню. И я снова застыла. Тёмные углы, которые я старалась не замечать, были вычищены. На полке стояла плошка с мыльным раствором. А в тазу замочено бельё.

– Кати, – позвала Маруся шёпотом, показывая, чтобы я наклонилась. – Это она всё сегодня сделала?

Я вздохнула.

– Да, Маш, Василиса у нас чересчур работящая, придётся тебе завтра с ней остаться, чтобы останавливать её, когда разойдётся.

– Я согласна! – малявка завернула рукава и намыливала ладошки, тщательно вычищая скопившуюся грязь.

И как Вася сделала мыло в такую погоду? Гулять она пошла, ну конечно, и совершенно случайно обнаружила мыльный корень и неубранный урожай.

– Василиса, ты сама ела? – спросила я, когда мы вышли из умывальни.

– Ела, барышня, – ответила она тихо, глядя в сторону.

Я в очередной раз вздохнула. Ну что мне делать с этой упрямицей?

– Бери тарелку для себя и садись с нами за стол, – велела я, а увидев её желание возразить, добавила: – Это приказ.

– Воля ваша, барышня, – теперь вздохнула Василиса, – но…

– Никаких «но», это моя воля, ты должна её исполнять. И вообще, давай садись, я сама миску принесу.

– Как прикажете, Катерина Павловна, – сдалась Вася, – позвольте только мне вам прислуживать. Не надо, чтоб вы суетились для меня.

Я решила не давить сразу слишком сильно. Пусть привыкает постепенно. По крайней мере, сейчас мы с ней равны, в этой комнате нет господ и служанок. Здесь только женщины, бежавшие от войны и выживающие, как умеют. Пока мы вместе – мы справимся.

Василиса поставила на стол кастрюльку, которую вместо каши наполнял овощной суп. Пахло довольно аппетитно.

Я решила помочь и нарезать хлеб. Он выглядел странно, тёмный, почти до бордового, с зеленоватыми вкраплениями. А в разрезе и вовсе оказался тяжёлым и вязким.

– Кати, что это? – испуганно прошептала малявка.

– Сейчас у Васи спросим, – громко ответила я, чтобы слышала подходившая к столу Василиса. – Из чего ты испекла хлеб?

– Ой, чего там только нету, – махнула она рукой. – Что нашла, то и впору пришлось. Очистки с морковки да брюквы с репой подсушила в печи. Свеколку туда же. А как высохло – протёрла камушками в шапшу. И замесила.

– Это хлеб из овощей, – перевела я Марусе, которая смотрела озадаченно, явно ничего не поняв.

– А разве так бывает? – удивилась малявка.

– В войну и не такое бывает, – вздохнула я, вспоминая, как читала в учебниках по истории о том, что в годы Великой Отечественной войны в хлеб добавляли и опилки, и жёлуди, и вообще всё, что могло хоть немного наполнить желудок.

– Ой, барышня, забыла совсем, ещё меситку с зерна вашего сделала для теста. Я половинку только взяла, не ругайтеся.

– Что за меситка?

– Тоже смолола камушками, по-вашему по-барски отрубями зовётся.

– Значит, это овощной хлеб с отрубями – должно быть вкусно и полезно. Держи, Маруся, – я протянула ей горбушку.

Василиса налила в миски по половнику супа, и мы приступили к ужину. Кусочки примороженных овощей были слегка сладковаты на вкус, но блюда это вовсе не портило. Сгоревшая каша была много хуже.

Вчерашнюю кашу Вася подала на второе, только прижарила её с морковью и сладким луком.

– А где ты масло взяла? – удивилась я.

– Так это, с лампы слила, – она снова потупилась, тихо добавляя: – Маленько совсем.

Я застыла, недоумённо глядя на неё. Из лампы?! А потом вспомнила, что в начале девятнадцатого века в быту использовалось растительное масло – конопляное, горчичное, льняное. Раз Василиса так уверенно ест эту кашу, значит, не отравимся.

И я тоже запустила ложку в свою порцию.

Всё-таки хорошо, что Вася дома.

Утром я привычно проснулась от седьмого удара колокола. Однако перевернулась на другой бок и позволила себе ещё поспать, выходной всё-таки. Когда наконец встала, Василиса уже затапливала печь.

– Как твоё плечо? – я обратила внимание, что она бережёт левую руку.

– Тянет маленько, – призналась, но тут закачала головой: – Вы, Катерина Павловна, не пужайтеся, я здоровая, работать могу.

Оставалось надеяться только на Машку, что она справится с этой жаждой деятельности.

– Я на рынок сбегаю, попробую дрова продать, – сообщила Васе. – Присмотри за Машей, пока меня нет.

– Может, покушаете сначала?

– Потом, – отмахнулась я, взвалила на спину вязанку дров и вышла в туманное утро.

Холод меня не пугал. Сейчас солнышко поднимется повыше, сразу потеплеет. Я чувствовала, что мой первый выходной будет чудесным днём.

Глава 30

Шла медленно, чувствуя, как давит на спину каждое поленце. По пути внимательно разглядывала здания, стараясь запоминать ориентиры, чтобы не заблудиться.

Вот у этого дома фасад густо посечён пулями или осколками. Судя по тёмным пятнам, здесь случилось что-то нехорошее. Я зябко пожала плечами и ускорила шаг. Тут окна забиты досками, может, выбили, а может, хозяева уехали подальше от войны.

Не считая подобных следов проезда неприятеля через город, в остальном жизнь текла своим чередом. Говорят, человек способен приспособиться ко всему. Вот и дорогобужцы привыкли, что поблизости идут боевые действия, звучат выстрелы и периодически пахнет картечью.

Да, стало сложнее, да, опаснее, но всё равно надо жить, никуда не денешься. К тому же в душе русского человека всегда теплится надежда, что вот-вот неприятный виток истории закончится. Жить станет лучше и веселее. Надо только немножко перетерпеть. Вот мы и терпим, чуть-чуть же надо. А там, глядишь, уже и приспособились, что жизнь такова. И наступившее улучшение тогда кажется неожиданным, радостным и светлым. Настоящий подарок свыше.

Ведь нам для счастья много не надо.

Рынок оказался небольшим, но шумным. Образовался он здесь явно стихийно. Не было ни прилавков, ни крытых павильонов. Большинство располагалось со своими вещами прямо на земле. Лишь немногие продавцы стелили тряпицы, раскладывая поверх товар, и совсем единицы принесли с собой ящик или табуретку, чтобы покупателю было удобнее рассмотреть.

Я решила сначала пройтись вдоль ряда, прицениться. В больнице так и не представилось случая узнать, что и сколько стоит.

Однако люди стояли хмурые, неразговорчивые. На мои вежливые вопросы отвечали неохотно, а то вовсе игнорировали, сходу распознавая мою неплатёжеспособность. Изредка предлагали обмен своего товара на дрова. Один раз я даже подумывала согласиться. Когда женщина предложила старенькие детские ботиночки, как раз Машкиного размера.

Не знаю, что меня насторожило. То ли неожиданная улыбчивость женщины, то ли излишняя суетливость. Она мне не понравилась. Внутри возникло неприятное чувство, что меня обманывают. А полчаса спустя разразился скандал, когда купившая ботиночки обнаружила дыру в подошве, кое-как заделанную, чтобы не бросалась в глаза.

Я бы не смогла так громогласно отстаивать свои права и бороться против обмана. Поэтому молча порадовалась, что прошла мимо хитрой бабы.

Увы, но даже в такие тяжёлые времена, когда всем стоит сплотиться и держаться вместе, одни люди обманывают других и наживаются на этом.

Так особо и не разобравшись в местном ценообразовании, я дошла до конца ряда, выбрала место посуше и сняла наконец вязанку со спины. Мышцы тут же заныли. Надо было хотя бы плечо менять.

Стояла я недолго. Почти сразу подошёл седой, хорошо одетый мужчина и предложил за мою вязанку двадцать копеек. Почти тут же его оттеснила крупная дама и попросила продать четыре поленца по копейке за штуку.

– По какой ещё копейке! – возмутился мужчина. – Что ты девке голову морочишь, дура-баба?!

– А ты не морочишь, старый болван?! – возмутилась женщина. – Небось и рубля не дал! А дрова нынче дороги, нет дураков по лесам шататься!

Они начали переругиваться, а затем и кричать друг на друга. Я стояла, переминаясь с ноги на ногу и не зная, что мне делать. На нас начали показывать пальцем.

– Уважаемые, вы не могли бы ругаться в другом месте? – попыталась вмешаться. – Или покупайте дрова, или уходите!

Однако перекричать спорщиков не удалось. Тогда я подхватила вязанку и сама перешла на другое место. Оба несостоявшихся покупателя этого не заметили. Они были похожи на бывших супругов – слишком много желчи из-за накопившихся обид.

Я поняла только, что оба предложили слишком низкую цену. И за мою вязанку можно просить больше одного рубля. Вот только – насколько больше?

Я встала рядом с бабушкой, продававший последний урожай со своего огорода. Невысокая, скромная и молчаливая. Кажется, я подсознательно остановилась именно с ней рядом, устав от склочных разборок.

– Извините, вы не можете подсказать, сколько примерно стоят мои дрова? – спросила, заметив, что старушка искоса меня разглядывает.

– Чего ж не могу, очень даже могу, больше трёхрублёвки не выручишь и не надейся. А вот когда морозы вдарят, то и за шесть хватать будут, коли хранцуза не погонят ещё. В лес ходить нонче опасно. Мужики в большие артели сбиваются и всё ровно опушки ток рубят. А опушки, они раз-два и кончатся. Под Рождество даже малую вязанку, как твоя, и по десять рублёв заберут.

– Спасибо, – я не ожидала от старушки столь подробной раскладки.

Значит, на стоимость дров влияет сезонность и количество французов в лесах. Чем холоднее, тем выше цена. Всё логично, только деньги мне нужны сейчас.

– Ты б сменяла дровишки свои на еду и что тебе надобно. Так-то оно надёжнее будет, – посоветовала она.

Бабушка вызывала доверие, и я поделилась своими сомнениями.

– Я хотела, но меня обмануть пытаются. Чуть ботинки дырявые дочери не взяла. Я совсем не разбираюсь в ценах.

– А-а, так ты с господских, то-то и слышу, речь не нашенская, больно учёная. Вашему брату сейчас туго приходится, небось?

– Туго, – кивнула я. – Вот и думаю, отдам деньги горничной, пусть она продукты купит.

– А что ж саму продавать не отправила? – удивилась старушка.

– Она болеет ещё, ей осколком плечо порезало. Доктор запретил тяжести носить.

Бабушка посмотрела на меня как на умалишённую. Но спросить не успела. Отвлекла покупательница, заинтересовавшаяся ценой на овощи.

– Катерина Павловна, здравстуйте? Что вы здесь делаете?

Я повернулась на голос и почувствовала, как на одно долгое мгновение застыло сердце, чтобы потом забухать с утроенной силой.

– Дрова продаю, – выскочило, прежде чем успела подумать. – А вы что?

– А я… – гусар задумался на долю секунды и продолжил: – За дровами пришёл. Кончились. Продадите?

– Три рубля, – с вызовом объявила я максимальную цену, надеясь, что гусар уйдёт.

Его имя вылетело из головы, но моя реакция никуда не делась. Этот мужчина привлекал меня. Среди войны, голода и разрухи. Я бы даже, наверное, посмеялась, если б это происходило не со мной.

– Согласен, – неожиданно ответил гусар и полез за пазуху.

Мундир на нём уже был другой. Новый, чистенький, с блестящими пуговицами. Лосины обтягивали длинные ноги с развитой мускулатурой, и я старалась не пялиться. Было трудно, поскольку приходилось контролировать весь организм одновременно.

Глаза, чтобы смотрели, куда нужно, а не туда, куда тянула взгляд неведомая сила. Мысли, чтобы не разбегались, генерируя ненужные фантазии. Пальцы, чтобы не дрожали, принимая синюю ассигнацию.

Да и всю кожу, которая покрылась мурашками, ощущая его присутствие каждой клеткой.

Я сосредоточилась на купюре, разглядывая её чересчур внимательно, чтобы отвлечься оттого, что происходило со мной.

Она была крупнее привычных мне и, скорее, похожа на какое-нибудь заявление, а не на деньги. Напечатанный текст, подписи и цифры.

«Объявителю сей государственной ассигнаціи платитъ ассигнаціонный банкъ пять рублей ходячею монетою 1812 года», – прочитала я. И рядом слово «Пять», выделенное крупнее.

– Что это?

– Пять рублей, – ответил гусар, – трёхрублёвки закончились.

Я осознала свой главный промах. Я ведь понятия не имела, как выглядят деньги этого времени. Надо было идти с Василисой. Или внимательнее изучать бонистику в институте.

Моё знакомство с купюрой затянулось. Я подняла взгляд, встретилась с тёмными глазами гусара и сморозила:

– Она не фальшивая?

– Что вы, сударыня! Обижаете! Неужто образованный человек не отличит наполеоновскую подделку от настоящей ассигнации?

К счастью, он обиделся не на то, что я фактически обвинила его в использовании фальшивых денег. Что до меня дошло, когда уже слова сорвались с языка.

– Вот смотрите, – гусар приблизился, склонился ко мне и указал пальцем в текст, – эти делают ошибки в словах «государственной» и «ходячею». А здесь они написаны правильно. Да и подделывают французы больше двадцать пять и пятьдесят рублей, пятирублёвка – слишком мелко. А фуража армии требуется много.

Он говорил, объясняя, как отличить настоящую ассигнацию от поддельной, но я почти не слушала. Точнее слушала звук его голоса. Смотрела, как двигаются губы. А ещё вдыхала запах. Мужской, притягательный – кожа, железо, горечь порохового дыма и странным образом тот самый мыльный раствор, что приготовила нам Василиса.

– Теперь видите, Катерина Павловна? – спросил он.

Однако я совершенно потеряла нить. Опустила взгляд на купюру, на которой почти соприкасались наши пальцы. В глаза бросилось слово «пять».

Точно, он дал мне пять рублей вместо трёх.

– У меня нет сдачи, – выдохнула я.

– Помогите донести дрова до дома, и два рубля – ваши, – он даже не задумался.

Это предложение меня остудило. Мужчина, который просит женщину таскать вместо него тяжести, пусть и за деньги, не может мне нравиться.

Вот и хорошо! Перестану пускать на него слюни и заработаю пять рублей – двойная выгода.

– Вы далеко живёте?

– На Гусинской, в доме вдовы Свешниковой, – ответил он.

Я покивала, как будто знаю, где это. Главное, чтобы меня одну не отправил, потому будет дрова свои по всему городу искать. Или меня с пятирублёвкой. Купюру я сложила и сунула во внутренний карман жилетки. Не то чтобы думала, что он заберёт обратно, просто уже считала своей. Отдам Васе, пусть сама покупками занимается. Мне это дело доверять нельзя.

– Ну идёмте?

Я нагнулась, чтобы поднять вязанку, однако гусар меня опередил. Перекинул бечёвку через плечо, прямо поверх своего новенького мундира и пошёл вперёд.

– Простите, – я засеменила следом. – Вы же сказали, что я должна помочь вам нести дрова.

Он обернулся и произнёс без следа улыбки:

– Вот и помогайте, следите, чтобы не рассыпались.

Серьёзно? Я попыталась нагнать гусара, чтобы убедиться, что он не шутит. Однако едва поспевала за широкими мужскими шагами.

А Гусинкая оказалась минутах в пятнадцати от рынка. Сама бы я дрова сюда не донесла, но их покупатель даже не запыхался. Идя за ним следом, сложно было не пялиться. Поэтому я дождалась, когда он сбавит шаг, догнала и пошла рядом.

Похоже, гусар не возражал, поскольку не стал требовать, чтобы я продолжала следить за дровами. Кажется, он вообще придумал эту причину, чтобы не требовать у меня сдачу. Очень благородно. Хотя от понимания этого мне стало неловко. Мы практически не знакомы. Я даже имени его не знаю. А спрашивать было неудобно, особенно после того, как он представился.

Поэтому я молчала и рассматривала городскую архитектуру. Сейчас такие дома – редкость. Если и остались, обычно в плачевном состоянии, получившие статус памятника, но никому не нужные.

А здесь они выглядели жилыми и живыми. На крышах дымили трубы. За окнами то и дело мелькали силуэты людей.

Неожиданно пахнуло водой.

– Здесь озеро? – удивилась я.

– Река. Днепр, – ответил гусар и задал свой вопрос: – Вы не местная?

– Нет, то есть да! – я спохватилась. – В смысле я жила в усадьбе, это несколько дней пути от Дорогобужа.

– Французы? – это было скорее утверждение, чем вопрос.

Я кивнула.

– А ваши родные?

Ответа на этот вопрос я не знала. Был ли у Екатерины Повалишиной кто-то кроме отца?

Гусар принял молчание за ответ и не стал настаивать.

– Мы пришли, – произнёс он спустя минуту и указал на трёхэтажный дом, выкрашенный в розовый цвет.

Глава 31

Я остановилась, только сейчас осознав, что ушла далеко от дома, и обратно придётся возвращаться одной.

Мужчина остановился тоже. Посмотрел на меня внимательно, словно желал убедиться, что я хорошенько прочувствовала своё положение.

А затем спросил:

– Зайдёте? – и пока до меня доходило, что именно он предлагает, продолжил: – Глаша в это время обед готовит и самовар ставит. Вы замёрзли, небось.

Я хотела возмутиться на столь неприкрытый намёк насчёт моей поношенной жилетки, не подходящей для середины октября. Однако он и сам был одет не слишком тепло. Значит, проявил вежливость? Или хочет заманить к себе домой?

Эта мысль не вызвала испуга, напротив. Взбудоражила воображение. Пришлось мысленно отругать себя. Я ведь не настолько легкомысленна. Не понимаю, что на меня нашло.

– Извините, но я не могу идти домой к незнакомому мужчине. Всего доброго.

Я развернулась, чтобы уйти.

– Катерина Павловна, подождите! Прошу! – нечто в его голосе заставило меня остановиться. – Я не замышлял ничего дурного, клянусь вам. К тому же мы познакомились с вами в госпитале. Меня зовут Андрей Викторович Лисовский, если вы запамятовали.

Эти слова заставили меня покраснеть. Неужели он догадался, что я не запомнила его имя?

– К тому же Глаша сейчас накрывает на стол. Мы не будем с вами одни. Но я буду чертовски счастлив, если вы отобедаете со мной. Или хотя бы выпьете чаю.

Мне хотелось принять его предложение. Настойчивость гусара, его быстрая, сбивчивая речь давали мне надежду. И вызывали ту женскую потаённую радость, которой я не должна сейчас испытывать.

Именно поэтому я повторила свой отказ.

– Извините, Андрей Викторович, я не могу.

Действительно не могу закрутить роман с гусаром из далёкого прошлого. Это неправильно. И всё усложнит. И сейчас идёт война, я просто не должна думать о романах!

– Катерина Павловна, вы и правда не можете. Не можете ждать на улице, пока я отправлю Глашу за извозчиком, – Лисовский подошёл ко мне и подставил локоть.

И что мне делать?

– Даю вам слово благородного человека, что не обижу вас, – пообещал гусар.

Ох, если бы он только знал, что я сомневаюсь не в его благородстве, а в собственном благоразумии…

И всё же дольше отказываться было глупо. Андрей Викторович прав. Зачем ждать извозчика на улице, если Глаша уже накрыла на стол? Да и дорогу домой самой мне не найти.

Впрочем, это неправда. Дорогу домой я как раз найду, не зря же запоминала. Но мне не хотелось уходить. Благоразумие, к которому я взывала, покинуло меня.

И я положила ладонь на предложенный локоть.

Лисовский тоже жил на втором этаже. Однако и сам дом, и нанимаемая квартира изрядно отличались от моих. Здесь не пахло бедностью и горелой кашей. Хотя и до музейного великолепия интерьер не дотягивал.

Андрей Викторович занимал квартиру из трёх комнат, ванной, кухни и чулана для прислуги. Впрочем, как я поняла, кухарка Глаша была приходящей. И, судя по запахам, разносившимся по квартире, весьма умелой.

– Андрей Викторыч, вернулися?! Ужо на столе всё! – раздался зычный голос.

Следом из кухни вышла крупная женщина с круглым лицом, курносым носом и добрыми глазами.

– Здрасте, барыня, – она коротко поклонилась и, бросив: – Сейчас ещё тарелку поставлю, – снова исчезла.

– Проходите, Катерина Павловна, прошу, чувствуйте себя как дома.

Я ощутила, как его ладони коснулись моих плеч. Меня словно обожгло. Я судорожно втянула воздух, боясь повернуться.

– Позвольте, помогу, – услышала за спиной глухой голос и лишь тогда поняла, чего он хочет.

– Спасибо, – распутала завязки, скинув жилетку на руки Лисовскому.

Глаша ушла, отправленная за извозчиком, а мы остались вдвоём.

Всё-таки зря я согласилась пойти с ним. Сейчас, в помещении, его близость ощущалась ещё сильнее. Стало почти не возможно сосредоточиться на чём-то другом. Всё остальное было размытым, будто задний план фильма.

Лисовский снова сделался молчалив. Словно заманив меня домой, отбросил ставшую ненужной словоохотливость. А может, она вовсе и не была ему свойственна.

Зато он всерьёз взялся ухаживать за мной. Сам налил тёплой воды в фаянсовый таз, поливал мне на руки из кувшина, а затем принёс чистое полотенце.

– Спасибо, – у меня тоже слова выходили с трудом, скованные напряжением.

Лисовский усадил меня в кресло и открыл крышку фарфоровой супницы. Оттуда вкусно пахнуло кислыми щами. Однако это заставило гусара смутиться.

– Глаша готовит только простые блюда, но они хороши на вкус, – произнёс он, словно извиняясь.

– Я люблю щи, – мой ответ заставил Лисовского бросить на меня быстрый взгляд. Правда, он почти сразу отвернулся, занявшись разливанием щей.

Глаша действительно прекрасно готовила. Просто, сытно и вкусно. Куски мяса, часто встречающиеся в тарелке, были разварены настолько, что их почти не приходилось жевать.

Затем последовали каша с грибами и заливное с рыбой. Я вспомнила свою горелую кашу и устыдилась. Я тут пирую с привлекательным мужчиной, а мои девчонки питаются диетическим супчиком. Нет, суп у Василисы вышел вкусным, но в нём были только овощи, к тому же помороженные. Какова их питательная ценность? Мне нужно домой и купить кусок мяса побольше. Ведь деньги у меня теперь есть.

Словно отвечая моим мыслям, вернулась Глаша.

– Барин, коляска ждёт, – крикнула она.

Я сразу поднялась.

– Благодарю, Андрей Викторович, за угощение, мне пора возвращаться домой.

Он встал следом за мной, без особой надежды предложив:

– Может, выпьете чаю?

– Спасибо, но мне правда пора, – я улыбнулась, чувствуя облегчение уже от того факта, что скоро останусь одна и смогу обдумать всё, что произошло. И это невероятное напряжение исчезнет.

– Я провожу вас, – Лисовский помог мне надеть жилетку и вышел из квартиры вместе со мной.

Лицо у него было хмурым и задумчивым. Мне так и хотелось разгладить пальцами глубокую складку меж его бровей. Он проводил меня до старенького экипажа, на козлах которого сидел такой же пожилой кучер. Помог забраться и сесть, но не спешил уходить.

Я видела, что Лисовский хочет что-то сказать, но не может решиться или придумать. И начала первой.

– Андрей Викторович…

– Катерина Павловна, – мы произнесли это одновременно.

Но я хмыкнула, а он продолжил.

– Я надеюсь снова вас увидеть.

Я опустила взгляд. В глаза ему смотреть больше не могла. Ведь в них видела отражение того, что творилось сейчас внутри меня.

Ну же, Катерина Павловна, держи себя в руках! Это другое время! Здесь другие нравы! Ты не можешь потерять голову. А как же девочки?

Это сработало. Мысль о Мари и Василисе меня слегка охладила. Я должна позаботиться о них.

– Извините, Андрей Викторович, последующие дни я буду работать в госпитале. Я взяла дополнительные смены, потому что мне нужно кормить дочь, и…

– У вас есть дочь?! – вскричал Лисовский. Его изумление было столь велико, что он забылся. – Вы сказали, что ваши родные погибли.

– Я сказала, что погиб мой отец, – отрезала я, собираясь прекратить этот допрос. Гусарская настойчивость сейчас была некстати.

Однако он не позволил мне вставить ни слова.

– Может, у вас и супруг имеется? – складка меж бровями стала ещё глубже. В голосе вместе с ядом проступило разочарование.

– Супруга нет, поэтому я и вынуждена работать каждый день по двенадцать и больше часов.

Разочарование так быстро сменилось облегчением, что впору было рассмеяться. Однако мне вовсе не было смешно.

– Прошу меня простить, но я правда должна вернуться домой, – уже не знала, как намекнуть, что нужно отпустить дверцу. Разве что начать разжимать его пальцы, вцепившиеся в потёртое дерево.

– Это вы простите моё косноязычие, Катерина Павловна. Я ведь собирался предложить вам работу, но неверно выразился, – Лисовский меня озадачил.

– Работу? Какую? – я не могла не спросить.

Он несколько секунд помолчал, едва ли не буравя меня взглядом. У меня начало складываться впечатление, что эту работу Андрей Викторович только что придумал.

Но он ответил.

– Мне нужна помощница… э-э… по дому.

– А Глаша? – заподозрила я неладное.

– Глаша только готовит, убирала другая женщина, но она уехала. Если вы не побрезгуете и согласитесь приходить хотя бы раз в неделю, чтоб навести порядок в моей берлоге, то очень меня обяжете. Платить буду по три рубля в неделю, – Лисовский снова говорил быстро, будто боялся, что я перебью, и он не успеет всё сказать.

А ещё очевидно смущался, предлагая мне работу уборщицы. «Если вы не побрезгуете…» После того, чем я занималась в госпитале по двенадцать часов, пройтись раз в неделю тряпкой в квартире, где живёт один человек, казалось несложным. Меня смущала лишь озвученная сумма. Я не представляла, сколько платят за такую услугу, поэтому не могла понять: бедному гусару действительно нужна уборщица, или он снова заманивает меня к себе в берлогу?

– Я могу подумать? – мне нужно посоветоваться с тем, кто знает местные реалии.

– Конечно, конечно, думайте, сколько понадобится, – Лисовский вполне удовлетворился таким ответом и наконец отпустил дверцу, чтобы стукнуть в стенку, давая сигнал кучеру. – До скорой встречи, Катерина Павловна.

– До свидания, Андрей Викторович, – выдохнула я с облегчением.

Долго не выдержала, выглянула из окна. Гусар стоял на прежнем месте и смотрел мне вслед.

Против воли на губах расцвела довольная улыбка. Я пыталась согнать её. Напомнила себе, что сейчас придётся разменять у извозчика синюю ассигнацию. И ещё неизвестно, сколько от неё останется. Может, и на мясо не хватит.

Однако все эти устрашения не помогали. Я продолжала улыбаться.

Вдруг в передней стенке открылось окошко.

– Куда едем, барышня? – спросил кучер.

– Ой, – я не поинтересовалась адресом. – Знаете, где госпиталь для раненых? При нём общежитие есть, мне туда.

– Тот, что по Смоленской? – старик махнул рукой, указывая направление.

– Наверное, – ответила я неуверенно. Скорее всего, кучер был прав. Ведь мы шли по дороге из Смоленска.

– Найдём, барышня, не переживай, – успокоил меня извозчик и задвинул окошко.

Из окна город выглядел иначе, поэтому я уже не понимала, куда мы едем. Надеялась только, что старик хорошо знает Дорогобуж и не завезёт меня в какую-нибудь глушь, из которой буду неделю выбираться.

Успокоилась я, лишь когда услышала знакомый звук колокола. На башне отбили два удара. Два часа дня! Ничего себе загостилась.

Наконец экипаж остановился. В окошко я увидела знакомое здание и выдохнула с облегчением.

– Сколько я вам должна? – поинтересовалась у кучера, выбравшись наружу.

Тратить ассигнацию ужасно не хотелось, но без экипажа я бы плутала по улицам. А так, десять минут – и дома.

– Сказано, денег с вас не брать, барышня, за платой вернуться на Гусинскую, за два конца сразу дадут, – поделился старик и, не прощаясь, причмокнул губами. Лошадка сразу пошла вперёд.

Моя улыбка стала ещё шире. Значит, гусары с дам денег не берут. Как благородно со стороны господина Лисовского.

Домой я почти летела, спеша обрадовать девчонок. Но, едва открыла дверь, на меня сразу набросились. Обнимали, целовали и попутно выговаривали, как сильно волновались из-за моего долгого отсутствия.

По большей части этим занималась Машка, но и от Василисы, тоже переживавшей за меня, донеслось тихое замечание.

– Всё получилось? – спросила она робко.

Я достала из кармана пятирублёвку и развернула, довольно улыбаясь при виде изумлённых лиц. Да, я тоже не ожидала, что мой выходной выдастся настолько удачным.

Глава 32

Вторую половину дня мы посвятили стирке. Поскольку я старалась беречь Василису, основная часть работы легла на мои плечи. Зато её познания оказались бесценными. Ведь у нас не было ни стиральной машины, ни порошка. Ни даже хозяйственного мыла, чтобы вывести пятна.

– Чем мы будем стирать? – расстроилась я, глядя на маленькую, по сравнению с количеством вещей, порцию мыльного раствора.

– Не переживайте, Катерина Павловна, я сейчас быстренько щёлока наделаю по-горячему. Он и помыльнее выйдет.

– Щёлочь? – испугалась я. – Она же опасна. Мы тут все отравимся.

– Щёлок, – засмеялась Василиса. – Мы им издавна стираем, барышня. Вы просто запамятовали.

– Да, – согласилась я, проводя пальцами по щеке, где ощущалась гладкая кожа.

От шрама, который напоминал о моменте, когда я стала Катериной Павловной, ничего не осталось. Впрочем, я настолько привыкла к этой жизни, что теперь уже прошлая казалась сном. Может, я всё вообразила? Выдумала. И самолёты, и метро, интернет с телефонами. Может, то далёкое будущее ещё не наступило? Может, я всегда и была Екатериной Повалишиной, но от удара французской сабли забыла себя и начала всё заново?

Раздумывая о прошлом, я наблюдала, как Вася готовит щёлок. Оказывается, она собирала в старый закопчённый чугунок золу из печки, рассчитывая после использовать (не оттуда ли у нас взялся мыльный раствор?). А теперь залила её водой и поставила на плиту.

– И сколько она вариться будет? – я смотрела на мутную, с кусочками углей воду с некоторым скептицизмом. Пока ни на порошок, ни на гель для стирки это не походило.

– Пока не запрозрачнеет и мыльнеть не начнёт, – пояснила Василиса, возвращаясь к занавескам, которые она шила из обрезков совсем уж негодных вещей.

Те, которые ещё можно было починить, отложила в сторону. Пообещала ещё смену постельного белья. А я всё это на тряпки думала пустить. Бывшие хозяева при переезде побросали то, что прежде было жалко выбрасывать. Казалось, а вдруг пригодится. Вот нам и пригодилось.

Часа через два Вася позвала меня и Машку посмотреть на залитую водой золу. Я поразилась, чернота осела на дно, оставив лишь слегка мутноватую жидкость. Василиса процедила её через протёртую тряпку и добавила немного в таз с замоченным бельём.

– Много нельзя лить, – поясняла она нам с Марусей, – руки разъест, а то и бельё.

Немного побултыхав воду пальцами, Вася по очереди приподнимала и резко опускала обратно каждую вещь. Спустя пару минут на поверхности появилась мыльная пена.

– Потрясающе! – выдохнула я. – Век живи – век учись.

– Ага, – кивнула Маша, тоже прежде не видевшая варки щёлока.

Ну а затем начался долгий и утомительный процесс стирки. После чего я велела девочкам приводить комнату в порядок, а сама взяла ключ у соседки и уже в густых сумерках полоскала одежду, пока не ушло ощущение мыльности на ткани.

Руки заледенели, и остальные части тоже. Я забежала в тепло натопленной комнаты и сразу приложила ладони к горячему печному боку. Кожа покраснела, её пощипывало и стягивало. А я думала, хуже госпиталя уже не будет.

Одежду развесили у печи. Кто-то из прежних жильцов был рукастым и хозяйственным. Смастерил целый механизм, состоящий из бечёвок и перекладин и крепившийся к потолку. Концы верёвок цеплялись за вбитые в стену гвоздики, удерживая перекладины под потолком. А если нужно спустить, то верёвка снималась с гвоздя. Тут главное было зацепить бечёвку специальной палкой с крючком на конце, иначе она убегала под потолок, и перекладина падала.

Одну мы так и уронили, прежде чем разобрались с механизмом работы.

Конечно, лучше бы развесить вещи на улице, но без присмотра Василиса не разрешила. Город чужой и время неспокойное.

– Вася, может, ты знаешь и какой-нибудь чудодейственный рецепт крема? – спросила я, закончив с бельём.

– Крема? – удивилась она.

– Ну, чтобы руки смазать, кожа потрескается, – я показала ей красные ладони.

– А-а, вы про сало топлёное, – сделала вывод Василиса, добавляя: – Иногда как вставите словечко ваше барское, ничего не понять.

– Сало, говоришь, – я, конечно, ожидала чего-то менее отталкивающего. Однако мои руки срочно нуждались в помощи, поэтому было не до сомнений.

– Можно ещё дрожжей замочить, или на меду притирку, но сало лучше всего тут поможет, – Вася с сочувствием смотрела на мои ладони.

Правда, уже не возражала, знала, что я всё равно буду ограждать её от тяжёлой работы, пока плечо не заживёт. Она и так много по дому переделала.

– Ещё маслом можно смазать, если лампу потушить, – предложила она.

– Отличный вариант, – обрадовалась я, – как спать будем ложиться, намажу. А завтра вы с Марусей купите мне топлёного сала.

– Мы пойдём гулять?! – обрадовалась Машка, принявшись скакать по комнате.

– Вы пойдёте по делам, – притормозила её я. – Купите обувь Марусе, мяса, хотя бы немного, если получится, и других продуктов. Вась, только самое необходимое.

Я вручила ей пятирублёвую ассигнацию.

– И смотри, осторожнее, мне жалованье только через неделю выплатят. Это все наши деньги. И хорошо бы, чтоб что-то осталось про запас.

– Я вас не подведу, Катерина Павловна, – с жаром заверила меня Василиса. – Всё исполню, как велите.

У неё глаза заблестели от оказанного доверия. Похоже, прежде ничего столь ответственного девчонке не поручали.

Конопляное масло было жидким и стремилось стечь на рукава, испачкав ночную рубашку. Но я продолжала методично, лёгкими движениями размазывать его по раздражённой коже. Смотрела в окно, где в свете звёзд темнели коробки зданий и силуэты деревьев. И думала о Лисовском.

Согласиться или не рисковать?

Проснулась как всегда от ударов колокола. Василиса уже растопила печь и разогревала завтрак. Надеюсь, наше вынужденное вегетарианство закончится, и вечером на столе наконец появится мясо.

С помощницей было намного легче. Я умылась, оделась, позавтракала и ушла на работу. Постучала в дверь Лизаветы.

– О, ты рано сегодня, – неприветливо буркнула коллега и захлопнула дверь у меня перед носом, чтобы через пару минут выйти уже одетой. – Как отдохнула?

– Прекрасно, – улыбнулась я.

А затем начался новый безумный день в госпитале, похожий на заколдованную карусель.

Вечером на столе меня ждал небольшой кусок говядины, а ещё сваренный на бульоне суп.

– На фунт только решилась, – поделилась со мной Василиса. – Больно дорого нынче мясо.

– Ты молодец, всё правильно сделала, – похвалила я. – А что ещё купили?

Машка принялась надевать свои новенькие ботинки, точнее очень старенькие, зато по размеру. Ещё им удалось приобрести подбитое ватой пальтишко.

– Вы не смотрите, что тонкое, я подклад сделаю хороший. Не замёрзнет Маша.

Малявка смотрела на меня, ожидая оценки.

– Красота, – выдохнула я, лишь слегка покривив душой.

Ещё девчонки разжились бакалеей, взяли масла для лампы и немного топлёного сала для моих ладоней. И помня, что я требовала сдачу, торжественно вручили мне восемьдесят шесть копеек.

М-да, негусто.

– Вы отлично справились, – я улыбнулась. Хотя изнутри жгло осознание, как обесценились деньги, и как мало можно на них купить.

Будь у нас подсобное хозяйство, мы бы справились намного легче. А ведь в Васильевском стоит целый погреб продуктов. Этого хватило бы, чтобы кормить всю зиму с десяток человек. Однако в усадьбе, где нет дома, и бродят французы, втроём нам тоже не выжить. В любом случае придётся ждать окончания войны.

– Вам бы самой одёжу какую прикупить, Катерина Павловна, – отвлёк меня от мыслей голос Василисы.

– Пока тепло, в жилетке похожу, не замёрзну, – легкомысленно отмахнулась я.

А ночью, словно в насмешку, ударил мороз. Я так спешила пробежать четыре минуты до госпиталя, что Лизе пришлось меня догонять.

– Сходи к баб Нюре, у неё поддёвка лежит на шерсти. Ей-то уже без надобности, может, и уступит, – посоветовала коллега, заходя за мной в холл больницы с большой задержкой. – Это первый морозец, лёгонький. А как настоящие придут, не набегаешься.

Лизавета говорила дело. И я решила последовать её совету. К тому же Анна Михайловна показалась мне приятной старушкой. Поэтому после работы я сразу пошла к ней.

– Рупь с полтиной, – заявила баб Нюра. – И сразу.

Я даже опешила. Поддёвка оказалась старым пальто. Когда-то оно было тёмно-синего цвета, но за годы использования выцвело и поизносилось. Кое-где полотно понадкусывала моль, но, видно, полностью съесть побрезговала.

В общем, даже на рубль поддёвка никак не тянула. Однако Анна Михайловна понимала суть: мне нужна эта вещь, нужна очень сильно, следовательно, она может назначить любую цену.

Впрочем, сейчас товары не имели определённой стоимости. После того как большинство лавок закрылось, в дело вступили перекупщики. Они скупали то, что пользовалось спросом – продукты, одежду – по минимальной цене, а затем продавали в несколько раз дороже.

У тех, кто, как я, работал весь световой день, не было возможности выбирать подешевле. Приходилось переплачивать. Ведь кушать хочется прямо сейчас, а не когда выдастся выходной.

– Вы всё равно её не носите, она старая, – я попыталась воздействовать на совесть баб Нюры.

– Добрая поддёвка на шерсти завсегда в хозяйстве сгодится, – старушка пожала плечами. – Не хошь, не бери. Ходи так.

Я подумала, может, она и права. Завтра ещё сбегаю на работу без пальто, а Вася сходит на рынок. Вдруг кто будет продавать дёшево.

– Ладно, до свидания, – я повернулась к двери.

– Ты чего?! – едва не возмутилась моим уходом баб Нюра. – Я ж так, смеху ради. Давай рупь и носи на здоровье. Хорошая поддёва, сносу не будет.

Поднявшись из своего любимого кресла, она протянула мне пальто, которым прежде укрывала ноги. А я поняла, что нужно делать.

– Двадцать копеек, и я заберу это старую, дырявую тряпку, – я скорчила брезгливую гримасу.

Анна Михайловна усмехнулась.

– Молодец, девка, быстро кумекаешь. Давай пятьдесят, ещё десять за пригляд дочки, и сойдёмся.

Я слишком устала, чтобы оценить устроенное старушкой представление, поэтому отсчитала шестьдесят копеек и забрала пальто. Может, я и переплатила, но сил продолжать уже не осталось.

– Старенькая поддёва, – вздохнула Вася, сняв с гвоздя повешенное мною пальто и рассматривая его при свете лампы.

– Ничего, главное, чтоб тепло было, – я вытерла лицо полотенцем и села за стол, ожидая ужин.

– Катерина Павловна, – её лицо озарилось, словно она придумала нечто гениальное, – коли разрешите лампу не гасить, я к утру поддёвку в порядок приведу.

– Нет, Вася, – устало выдохнула я, – ночью надо спать. Ты и так сегодня весь день шила.

И совершила нечто невозможное. Перелицевала Машкино пальто и сделала тёплую подкладку. Теперь малявке есть в чём выходить из дома. Васины умения очень выручали. Хотя сама девчонка не видела в этом ничего особенного.

– Шить-то все умеют, – отмахнулась она на мою похвалу.

Ну-ну, ты просто не видела меня в деле.

– Пока и так похожу, ничего со мной не станет, а ты для себя сначала сшей.

– Ой, ну для себя я завсегда успею, тута вон сколько всего – шить не перешить, – Вася кивнула на шкаф.

– Вот и сшей для себя. На улице мороз, а тебе из дома выйти не в чём.

– Катерина Павловна…

– Разговор окончен! – перебила я её.

Василиса сразу сникла. Стала молча разливать суп по тарелкам. Я обругала себя. Надо было сдержаться, не пугать девочку. Но я слишком устала, чтобы долго объяснять свою правоту.

А мне не перед кем красоваться.

К Лисовскому я решила не ходить.

Глава 33

Наконец настал долгожданный день зарплаты. В кассу выстроилась огромная очередь. Наверное, больные перестали болеть, чтобы позволить врачам и медсёстрам получить жалованье.

Я ещё не закончила с перевязками, поэтому заняла за знакомым фельдшером и попросила предупреждать, что скоро подойду. Однако забегавшись, забыла об очереди, и когда вернулась, фельдшера уже не было. Вперёд меня пропустить не согласились, а стоять я не могла. Петухов отпустил на пять минут.

Придётся прийти после работы. Надеюсь, деньги до вечера у них не закончатся.

Не закончились. Зато почти весь персонал получил жалованье в течение дня, и теперь у кассы стоял один человек. Надо же, как удачно получилось.

За конторкой сидел мужчина лет пятидесяти в коричневом сюртуке и серых нарукавниках. Перед ним лежала большая толстая тетрадь с желтоватыми страницами, расчерченными на графы, в которых чернели списки слов и цифр.

– Фамилия и должность, – устало произнёс он, не поднимая головы.

– Повалишина Екатерина Павловна, помощник лекаря.

Бухгалтер повёл кончиком пера по списку, вполголоса проговаривая мою фамилию. Затем провёл до графы с суммой жалованья и развернул гроссбух в мою сторону.

– Подпись поставьте вон тут, – он, не глядя, ткнул пальцем, добавив: – Если грамоте не обучены, рисуйте крест.

Я заметила, что кресты встречаются часто. Многие помощники не умели читать и писать.

Я взяла перо, обмакнула в чернильницу. С заострённого кончика упала крупная капля. Хорошо, что не на тетрадь. Вот был бы конфуз.

Бухгалтер устало вздохнул и вытер столешницу тряпкой. Я обратила внимание, что дерево было густо усеяно кляксами. И на страницах гроссбуха они тоже встречались.

Постучав острым концом по краю чернильницы, я начала писать свою фамилию. Перо ужасно скрипело, запуская волны мурашек, словно пенопласт по цементному основанию. К тому же норовило проткнуть тонкую бумагу. Да и чернил хватало на две-три буквы, затем приходилось снова обмакивать.

И как наши классики умудрялись писать этим многотомные романы?

Я выводила буквы так долго, что бухгалтер впервые за всё время поднял голову и посмотрел на меня через круглые стёкла очков.

– Давно не практиковалась, – смущённо пояснила я, откладывая перо.

Мужчина ничего не ответил. Забрал гроссбух и положил передо мной три светло-коричневые бумажки с фиолетовыми штемпелями, а рядом – две двухкопеечные монеты. На ассигнациях было написано «Один рубль».

– Три рубля и четыре копейки? – спросила я у бухгалтера. – Это какая-то ошибка?

– Никакой ошибки, вы же сами видели, – устало вздохнул он. Снова нашёл графу с моей фамилией и провёл пальцем вправо: – Вот. Помощнице лекаря Повалишиной полагается к выдаче три рубля и четыре копейки за две отработанных недели. Тут всё написано.

Он снова развернул ко мне тетрадь.

– Но ведь я отработала тринадцать смен! И в половине случаев оставалась после. Разве за это не полагается доплата?

– Уверен, Карл Францевич выразит вам благодарность за вашу самоотверженную службу. А теперь позовите следующего.

Я вышла, растерянно держа в руке зарплату, которая оказалась ничтожно маленькой.

– Позвольте, – Петухов попытался проскользнуть мимо меня, но я перегородила ему путь.

– Мирон Потапович, что же это такое? – показала ему ассигнации. – Три рубля за две недели с одним выходным! У меня же ребёнок…

– Катерина Павловна, миленькая, всё понимаю, – доктор слегка сжал моё предплечье, выражая сочувствие. – Но таков размер жалованья у помощников. У вас нет ни образования, ни опыта. До войны на шесть рублей можно было жить, а сейчас всем нелегко приходится. И согласитесь, всё не так плохо, госпиталь предоставил вам комнату, дрова для отопления, питание на службе. Это ведь немало. Простите, мне тоже нужно получить жалованье. Идите домой, голубушка, отдохните.

Он снова сжал мою руку и, отодвинув меня, прошёл к бухгалтеру. Но через секунду вернулся.

– Позволите дружеский совет, Катерина Павловна?

Я кивнула, заинтригованная. Может, подскажет что дельное.

– Найдите порядочного мужчину и выходите замуж. Одна вы не справитесь. Особенно сейчас. Женщина должна сидеть дома, заниматься хозяйством и воспитывать детей. Война скоро закончится, и продолжится прежняя жизнь.

– Спасибо, – буркнула я и, сунув деньги в карман платья, направилась к выходу. Лучше бы Петухов промолчал.

На двери висело написанное карандашом объявление:

«Постановленіемъ Главнаго доктора Центральнаго госпиталѣ г. Дорогобужа, Карла Францевича Штерна, отъ восемнадцатаго октября, снабженіе дровами производиться будетъ разъ въ три дня».

– Отлично! – вздохнула я. – Ещё и дров не будет.

Я скопила пару вязанок, пока было не слишком холодно. Рассчитывала их продать, но теперь не выйдет. Девчонки не должны мёрзнуть, когда я на работе.

На улице было темно и холодно. Мороз слегка отступил. Зато небо затянули серые тучи, из которых срывались мелкие снежинки. Я натянула рукава на кисти и быстрым шагом двинулась домой. Перчатки купить не выйдет с таким жалованьем. Надо попросить у Васи хоть муфту сшить, чтобы руки не мёрзли.

Лизавета ушла раньше. Если бы я не была так сильно расстроена, наверняка переживала б, что иду одна. А так и не заметила дороги, погружённая в тяжёлые мысли.

Едва зашла в общежитие, приоткрылась дверь баб Нюриной комнаты.

– Кать, ты? – спросили из темноты.

Я вздрогнула от неожиданности, едва не вскрикнув.

– Анна Михайловна, вы меня напугали, – выдохнула, чувствуя, как колотится сердце от притока адреналина.

– Больно ты пугливая, – хмыкнула старушка. – Заходи, доставка тут для тебя.

– Доставка? – удивилась я. Не ожидала услышать это слово.

– Ящик красивый доставили, сказали – для тебя. Чего смотришь? Иди, забирай! – баб Нюра кивнула на свою дверь.

Я зашла. У стены действительно стоял красивый деревянный ящик, тут старушка не покривила душой. Высотой чуть ниже колена, обитый тёмно-красной тканью. Коробку обвивала вишнёвая лента, которую вместо банта венчала бордовая роза.

– Полюбовника завела? – поинтересовалась баб Нюра, умудрившаяся незамеченной встать рядом.

– Никого я не заводила! – ответила возмущённо.

– Оно и видно, – хмыкнула Анна Михайловна, ехидно поинтересовавшись: – А кто тогда доставку эту прислал?

– Я не знаю!

Схватила посылку и скорее пошла прочь.

– Ну-ну, – донеслось из комнаты, прежде чем захлопнулась дверь.

Я слукавила. Конечно, точно не знала, но догадывалась, кто мог прислать этот ящик. Он, кстати, был весьма тяжёлым. Фантазия тут же включилась, подбрасывая варианты того, что может оказаться внутри.

– Ого! Что это? – Машка подбежала, попытавшись забрать коробку.

– Погоди, она тяжёлая!

Я понесла посылку к столу.

– Какая красота! – Василиса всплеснула руками. – Откуда?

– У баб Нюры оставили, кто – не знаю, – ответила я скороговоркой, поставив ящик на табуретку. – Вась, открой, пожалуйста.

А сама поспешила скинуть пальто и сапоги. Было ужасно интересно, что же там внутри.

Внутри ящик оказался тоже обит тканью приятного бежевого оттенка. Дно выстилало душистое сено, а в нём лежали матерчатые мешочки и глиняные горшочки.

Их мы достали первыми. Василиса сняла промасленную бумагу, завязанную бечёвкой. В одном из горшочков оказался ароматный мёд золотистого цвета, в двух других – варенье. Яблочное и вишнёвое.

Мешочки были наполнены различными вкусностями: орехами, сухофруктами, необычными на вкус самодельными конфетами, кусками тёмного горького шоколада, а также сбором душистых трав.

– Кати, ещё ведь не Рождество? Снега совсем нет, – сделала логичный вывод малявка.

– Не Рождество, – согласилась я. – Но это не помешает нам порадовать себя.

– Мадмуазель Лебо говорила, что сладости можно есть только по праздникам, – заявила Маруся с умным видом.

– Мадмуазель Лебо была права, – согласилась я.

При этих словах у Василисы вытянулось лицо. За прошедшие дни она уже привыкла есть с нами за одним столом одни и те же продукты, поэтому рассчитывала попробовать сладости. Малявка тоже смотрела с разочарованием и явно думала, что не вовремя решила применить полученные от гувернантки знания.

Однако я не собиралась мучить девчонок, да и себя тоже.

– Кто нам помешает устроить сегодня праздник?

– Какой? – Маруся тут же воспрянула духом.

– Я получила первое жалованье, и это стоит отпраздновать.

Я вернулась к поддёвке, чтобы достать из кармана деньги, о которых совсем забыла. Положила на стол три ассигнации и монеты.

– Оно небольшое, но не стоит переживать, мне предложили подработку по выходным.

Я улыбнулась девчонкам, стараясь не показывать, как сильно расстроена размером жалования. К тому же в настоящий праздник настроение должно быть праздничным.

– Василиса, ставь чайник.

– Может, сначала поужинаем, – тихо поинтересовалась она. – Мы вас ждали, не ели.

– Точно, сначала поужинаем, а потом будем пить чай с вкусняшками.

Это решение поддержали единогласно.

А я поднесла к лампе листок, вложенный в посылку.

«Сіе есть подкупъ вашей дочери, дабы она убѣдила васъ принять мое предложеніе».

Подпись отсутствовала, но и без неё всё было понятно. Лисовский устал ждать и прислал напоминание о себе. Надо сказать, весьма красивое напоминание. И вкусное.

Мы попробовали всего понемногу. Только шоколад, оказавшийся слишком горьким и насыщенным, не впечатлил ни одну из нас.

– Вась, может, вы завтра купите немного муки и испечёте кекс? Добавить туда сухофруктов, из шоколада сделать глазурь, получится вкуснятина.

Василиса неожиданно смутилась и опустила взгляд.

– Катерина Павловна… – начала она. Я сразу поняла причину её заминки.

– Тогда я испеку в свой выходной и научу тебя, договорились?

– Договорились, – Вася улыбнулась и начала убирать со стола.

После того как Петухов снял швы и велел ей разрабатывать руку, Василиса полностью взяла на себя наш быт. Носила воду, стирала, готовила. А ещё перешивала старые вещи, превращая их в добротные платья. Допустим, на бал в таких не пойдёшь, но в госпиталь надеть вполне себе можно.

Мне оставалось только зарабатывать деньги на продукты и нитки с иголками.

И раз Лисовский был готов платить за одну уборку столько же, сколько больница платила за две недели тяжёлого труда, мне не оставалось ничего иного, как принять его предложение.

Подумаешь, провести пару-другую часов в его квартире. С ним наедине. Не съест же он меня. Андрей Викторович производил впечатление благородного человека. Такой не заставит женщину против воли. Однако я не переоценивала степень его благородства. Если женщина согласится, он не преминет этим воспользоваться.

Значит, мне нужно держаться в рамках спокойной вежливости и сохранять дистанцию. Всего-то.

Сейчас это казалось простым и легко осуществимым. Я давно не видела Лисовского. Его присутствие не влияло на меня магнетически, заставляя думать о глупостях.

Может, всё уже прошло?

Надежда была шаткой, но я решила держаться за неё. Я отвечаю за девчонок, поэтому не могу пренебрегать никаким заработком.

Глава 34

Раннее пробуждение вошло у меня в привычку. Хотела встать тихо, не разбудив девчонок, но Василиса проснулась раньше и уже топила печь.

– Доброго утра, барышня, – прошептала она, – сейчас покушать вам разогрею.

– Не надо, Вась, чайник поставь только, я с шоколадом попью.

Пока я умывалась, она заварила присланный Лисовским сбор. Это было намного приятнее того, что мы пили обычно. А с горьким шоколадом вприкуску – так и вовсе блаженство.

– Угости конфетами Тимофея, когда дрова принесёт, – попросила я Висилису и, пообещав вернуться к обеду, вышла из дома.

С неба сыпались лёгкие пушистые снежинки, падали на землю и таяли, превращаясь в хлюпающую под ногами грязь. Тротуаров не было. Люди сновали между повозками, стараясь не попасть под колёса или копыта лошадей.

Длинный подол платья быстро промок и превратился в замызганную тряпку. Когда всё это засохнет, грязь начнёт отваливаться кусками. Хороша будет уборщица, с которой сыпется подобное. К счастью, поддёвка была значительно короче, поэтому осталась чистой.

И вообще, в такую погоду длинные платья для женщин, которые ходят пешком – то ещё издевательство. У мужчин, вон, сапоги с высокими голенищами. Грязь счистил пучком соломы и ходи красивый.

В общем, теперь я понимаю, почему женщины так рьяно боролись за право носить штаны и сапоги. Особенно у нас в России, где такая погода по полгода стоит.

При первой возможности я перешла улицу и юркнула в щель между домами. С этой стороны идти было безопаснее, в том смысле, что меня не окатит из лужи какой-нибудь лихач.

До Гусинской добралась где-то за полчаса, стараясь следовать отмеченным в прошлый раз ориентирам. Я размышляла, не слишком ли рано пришла. Вдруг Лисовский ещё спит? Что мне тогда делать? Колотить в дверь, пока не проснётся, или сходить погулять и позже попытаться снова?

Однако не смогла даже войти в дом. Путь мне преградил высокий крупный мужчина в пальто на манер военной шинели и фуражке.

– Кто такая и куда? – спросил он строго.

– Э-э, – я слегка растерялась. Не ожидала сложностей уже на этом этапе. – Я к господину Лисовскому, новая…

– Прощения просим, – привратник не дал мне договорить. – Вы госпожа Повалишина? Катерина Павловна?

У него изменилось выражение лица, из хмурого став едва ли не приветливым. И тон смягчился. Я даже перестала бояться, что меня сейчас погонят отсюда.

– Да, это я.

– Ещё раз прощения просим, госпожа Повалишина, не признал. Велено пропускать вас в любое время.

– Благодарю, – растерянно произнесла я, заходя в распахнувшуюся для меня дверь. Прямо-таки в любое время? А если я среди ночи заявлюсь?

– Токмо господина ротмистра дома нету, отбыл, – внезапно донеслось мне в спину.

– Как отбыл? – я почувствовала острое разочарование, хотя сама убеждала себя, что вовсе не горю желанием встретиться с ним.

– Не могу знать, – ответил привратник. – Вы не переживайте, Глафира пришла уже. Токмо стучите громче, глуховата она на одно ухо.

К двери квартиры я подходила полная сомнений. Если его нет дома, зачем мне идти? Или сходить, убраться, а заплатит он потом? А если в следующий раз его тоже не будет? Что если это схема мошенничества такая, чтобы заполучить бесплатную уборщицу?

Ну это уже чересчур! Чем дольше я топчусь на пороге, тем больше глупостей надумаю. Я занесла руку и постучала. Пришлось повторить ещё дважды, прежде чем за дверью послышался женский голос.

– Иду, иду! Это вы, Андрей Викторович?

Загремел отодвигаемый засов, створка распахнулась, и в меня вперился недоумённый взгляд кухарки Лисовского. Я решила сразу применить проверенный на привратнике приём.

– Я Повалишина Катерина Павловна. Андрей Викторович предупреждал обо мне?

Лицо Глаши вытянулось. Ей явно было знакомо моё имя, однако она не обрадовалась, услышав его. К счастью, и препятствовать не стала.

– Проходите, – Глаша отошла от проёма.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы убрать с лица недовольство, вызванное моим появлением. Но приязнь изобразить так и не удалось, хотя кухарка старалась проявить вежливость.

– Давайте поддёву вашу, приберу.

Я отдала ей пальто, и мне впервые стало неловко, что оно старое и выцветшее.

– Андрей Викторович велел, коли без него придёте, всё вам показать и деньги отдать приготовленные. Тама они, на буфете, под салфеткой, – Глаша махнула рукой.

Мой взгляд автоматически проследил направление. Теперь мне стало неловко, что я плохо думала о Лисовском. Он вовсе не собирался меня соблазнять. Ему нужна была уборщица, мне – работа. Андрей Викторович поступил благородно, пожалел женщину с ребёнком, которая вынуждена горбатиться в госпитале.

А я уже надумала себе разных глупостей. Хорошо, замуж не собралась, как советовал Мирон Потапыч.

Глаша показала мне, где вода и тряпки.

– Ведро по чёрной лестнице выносите и под берёзу лейте. Коли сразу за дверь, жильцы ругаются, у кого окна на ту сторону глядят.

– Спасибо, Глафира, – я улыбнулась, надеясь растопить лёд между нами.

– Коли ещё что надо, сразу спрашивайте. Я домой пойду.

– А готовить разве не будете? – удивилась я.

– Когда Андрей Викторович в отлучках, я не варю ничего, продукты только заношу на случай, коли вернётся вдруг.

– Тогда не буду вас задерживать.

Глаша посмотрела на меня. Так, словно раздумывала, стоит ли оставлять меня одну в доме Лисовского. Но то ли его приказ нарушить не решилась, то ли сама не захотела сидеть со мной и караулить, начала одеваться.

– Вы засов-то задвиньте за мной, – посоветовала напоследок. – А, как уходить будете, ключ дворнику отдайте.

– Хорошо, я всё поняла.

Выходя, Глаша ещё раз окинула меня взглядом. Её лицо отражало сомнение. Однако кухарка ничего не сказала и ушла.

Я осталась одна.

Первым делом задвинула засов. Глаша права, так мне будет гораздо спокойнее. Затем огляделась. Квартира вовсе не выглядела запущенной. Здесь явно не так давно убирались.

Я провела пальцем по столику в гостиной, по каминной полке. Пыли не было.

Точно убирались.

Не потому ли Глаша так ревниво на меня смотрела? Думала, что я собираюсь отнять её заработок? Если Лисовский поручил уборку своей поварихе, зачем тогда продолжал звать меня? Ещё и деньги за мою работу оставил. Или не оставил?

Взволнованная догадкой, я направилась к буфету. Подняла салфетку, под ней лежали три рублёвых ассигнации.

И это решило дело.

Может, я и меркантильная, но дома у меня два голодных рта. И нам как-то надо пережить эту зиму. Я взяла купюры и положила в карман пальто.

Мне жаль, что Глаша рассчитывала на эту подработку. Она её не получит. Потому что я взяла деньги и собираюсь их отработать.

Грязь на подоле высохла, затвердев. Теперь при каждом шаге неприятно хлопало по ногам. Решив, что стесняться тут некого, я сняла платье и почистила его мокрой щёткой. Затем повесила на спинку стула у камина и разожгла огонь. Так и не замёрзну в сорочке, и платье высохнет к тому времени, как закончу.

А сама принялась за дело. Сначала прошлась чистой ветошкой по всем поверхностям, стирая редкие частички пыли, успевшие осесть после Глашиной уборки. Затем вымыла паркет в гостиной и кабинете, сворачивая ковры и позволяя дереву высохнуть, прежде чем развернуть их обратно.

В кухне царила идеальная чистота. Я лишь протёрла пол слегка влажной тряпкой и собрала сор, насыпавшийся сквозь щели ящика с дровами.

После каждой комнаты надевала пальто и выносила воду. Как и говорила Глаша, шла по чёрной лестнице и выливала под берёзу.

Дверь запирать перестала после второго или третьего раза. Засов ходил тяжело, а я уже подустала и начала беречь силы. К тому же задней дверью пользовалась только прислуга, а Глаша ушла домой.

Несмотря на то, что уборка была лёгкой, вкупе с беготнёй по лестнице с полным ведром, далась она мне тяжело. Я устала, запыхалась, вспотела. Волосы выбились из аккуратного пучка и теперь липли к лицу. Мокрый подол сорочки неприятно холодил ноги.

Я решила немного посидеть перед камином и подсохнуть, прежде чем уйти домой. Опустилась в удобное кресло, откинулась на спинку и прикрыла глаза. На минуточку. Только пока просохнет тонкая ткань сорочки.

От грохота я вскинулась и распахнула глаза. Дрёма, в которую успела погрузиться, мгновенно слетела. Я вскочила, не понимая, что происходит. Нападение? Французы? Однако раздавшийся из кухни отборный русский мат опроверг последнюю догадку. Это были наши, русские. Но ничего хорошего я всё равно не ждала. Тот, кто проник в чужую квартиру, по умолчанию нёс опасность. Пусть я и сама виновата, что забыла задвинуть засов.

Оглядевшись, схватила со стола канделябр и двинулась на шум. Вооружённой я чувствовала себя увереннее. К тому же, судя по звукам, в кухне находился один человек. Подкрадусь тихонько, огрею по голове и побегу за дворником, чтоб помог. Главное, платье надеть перед этим, чтоб чего не подумали.

Я осторожно заглянула в кухню и остолбенела. На полу сидел Лисовский и смеялся.

– Катерина Павловна? – заметив меня, гусар резко смолк. Выражение лица у него сделалось виноватым, как у нашкодившего школьника.

– Что вы здесь делаете? – спросила я строго, забыв, что это его квартира.

– Да вот, упал, представляете? – он снова хмыкнул. – Поскользнулся на мокрой тряпке.

Теперь уже я превратилась в нашкодившую ученицу. Потому что не просто забыла запереть дверь, а ещё и тряпку не убрала, о которую вытирала ноги, чтобы не разносить грязь по чистому полу.

– Вы ранены? – я заметила, что его левая нога перевязана, и повязка уже стала красной от крови.

– Ерунда, – отмахнулся Лисовский. – Сам виноват, подставился.

Он попытался согнуть ногу, чтобы подняться, но скривился от боли. Я бросила на стол канделябр, о котором успела позабыть.

– Давайте помогу, – склонилась к Лисовскому, протянула руку. – Вставайте.

Он коснулся моей ладони, провёл пальцами вверх, к запястью, и выше, вызывая волну мурашек на обнажённой коже. А затем вдруг дёрнул меня вниз. От неожиданности я не удержала равновесия и упала на него, угодив локтем ровно по центру повязки.

Лисовский взвыл. А я начала неловко подниматься с его бёдер, бормоча извинения и стараясь больше ни на что важное не наступить.

Через полминуты барахтаний мне наконец удалось слезть с него и сесть на пол. Я хотела отчитать господина гусара за глупую выходку, но вдруг задохнулась, почувствовав, как его пальцы скользят по моему плечу. Впрочем, он только поправил соскользнувшую лямку сорочки и тут же убрал руку.

Я выдохнула, только заметив, что всё это время не дышала. Облизнула пересохшие губы и подняла взгляд на Лисовского. Он смотрел на мой рот. Его глаза странно поблёскивали. Зрачки стали огромными, заполнив радужку.

Его лицо приближалось к моему. Намерения были вполне очевидны. Лисовский собирался меня поцеловать. Мне оставалось лишь сделать выбор: двинуться ему навстречу или отпрянуть.

Конечно, отпрянуть. Это решение было бы верным, правильным, единственно возможным. Но я оказалась не в состоянии пошевелиться, лишь неведомая сила клонила меня к нему.

Когда до поцелуя оставалась пара сантиметров, моих ноздрей коснулся запах крепкого алкоголя. И всё встало на свои места. Я почувствовала жгучее разочарование, отодвинулась и произнесла обвиняюще:

– Вы пьяны, Андрей Викторович! (автор вместе с героиней осуждает употребление спиртных напитков!)

– Виноват! – он широко улыбнулся, но наткнулся на мой укоризненный взгляд и начал оправдываться: – Это исключительно для утоления боли. Французы смазывают свои сабли ядом ненависти ко всему русскому. Порез потом ужасно жжётся, а наш лейб-медик Петров тот ещё коновал. Пришлось принять на грудь самую малость. Вы сердитесь, Катерина Павловна?

Вопрос застал меня врасплох и одновременно остудил. Раздражение отключилось, будто щёлкнули тумблером. Потому что я не имела права сердиться на Лисовского. Потому что сердиться – это личное. Словно между нами что-то есть. И я имею право чего-то ждать от него.

А я не имею. Мы посторонние люди, которых случайно столкнула война. И то, что нас тянет друг к другу – ничего не значит.

Он проявил великодушие, помог мне, теперь я помогу ему.

– Я не сержусь, Андрей Викторович, – ответила мягко, как говорила бы с Машей, – я хочу вам помочь. Позволите?

– Вам я позволю всё, что угодно.

То, как Лисовский смотрел на меня, могло вдохновить на подвиги, заставить возгордиться, ибо так глядят лишь на прекраснейших женщин. Если бы не одно «но» – он был пьян. И всё остальное теряло значение.

– Давайте попробуем встать, – я снова протянула ему руку, но вовремя вспомнила, чем закончилось в прошлый раз.

Лисовский – крупный мужчина, намного тяжелее меня. Я его не подниму, нужен рычаг. И тут же в голову пришла идея. Я помчалась обратно в гостиную.

– Стойте! Куда же вы?! – растерянно крикнул мне вслед.

– Сейчас вернусь! – ну точно как ребёнок, брошенный на произвол судьбы.

Я принесла стул и поставила перед ним.

– Вот, попробуйте опереться.

– Обижаете, Катерина Павловна, я ж не инвалид какой-нибудь, – Лисовский насупился.

– Конечно, не инвалид, но вы ранены, вам нужна помощь. У вас кровь идёт, – я кивнула на повязку.

Это сработало. Андрей Викторович не стал рисоваться. Тяжело оперся на стул и поднялся. Я следила за его движениями. Они были чёткими и скупыми. Его не качало, с координацией всё оказалось в порядке. Только левую ногу Лисовский берёг. Как бы он ни хорохорился, рана причиняла боль.

– Садитесь, – я заставила его опуститься на стул и начала развязывать бинты.

– Возьмите нож, – посоветовал Андрей Викторович.

Но у меня была мысль получше. Во время уборки я наткнулась на корзинку для шитья. Думаю, она принадлежит Глаше. Я легко могла представить, как кухарка ждёт, когда доварятся её фирменные щи, и штопает рубашки детям.

Острые ножницы легко разрезали повязку. Моему взгляду открылся длинный глубокий порез, наискосок пересекающий бедро и заканчивающийся на колене. Поэтому Лисовскому и больно сгибать ногу.

Рану наскоро зашили прямо через прореху в лосинах. Андрей Викторович прав, лейб-медик Петров – тот ещё коновал. Швов должно быть как минимум в два раза больше. А ещё шить нужно глубже, захватывая мышцу, а не только кожу. Даже я это знала.

Края раны разошлись, когда Лисовский упал. Швы сорвало, причиняя дополнительную боль. Удивительно, как он ещё мог шутить и думать о поцелуях. Мне даже смотреть было больно.

– Ну что там, госпожа лекарь, жить буду? – поинтересовался Андрей Викторович со смешком.

Я подняла голову и тут же снова опустила, смутившись под его внимательным взглядом. Пьян Лисовский или нет, его интерес ко мне очевиден. Алкоголь только убрал ограничения.

– Ваши лосины уже не спасти, а вот ногу ещё можно попытаться, – шутка выдалась неуклюжей, но гусару понравилось. Он довольно захохотал.

– Я сейчас перевяжу вас и попробую нанять экипаж. Поедем в госпиталь.

– Э нет! Никаких госпиталей! Просто перевяжите, само заживёт.

– Рана слишком глубокая, сильно кровит, – я старалась воззвать к его разуму, но Лисовский оставался непреклонен.

Говорят, мужчина не поедет в больницу, пока копьё в спине не мешает ему спать. Похоже, это как раз наш случай.

– Зачем ехать в госпиталь, если вы уже здесь, Катерина Павловна? – заявил он. – Вы помощница лекаря, неужели не зашьёте маленький порезик?

– Вы хотите, чтобы я зашила вашу рану? – это предложение меня поразило.

Если Лисовскому известна моя должность, значит, он знает и то, чем я занимаюсь. Вовсе не шитьём ран, для этого нужны специальные знания, а ещё практика. Хотя хуже Петрова зашить трудно, это факт. Однако я всё равно не могла этого сделать. Это же не дырку на джинсах заштопать, это живой человек.

В госпитале раненые кричали, иногда пытались вырваться, тогда нам всем приходилось наваливаться и держать, чтобы лекарь мог наложить швы или срезать воспалённые края раны.

В общем, я не могла решиться на подобное.

– Хочу, – подтвердил Лисовский.

– Но я не умею. Я никогда прежде этого не делала. Вам лучше поехать в госпиталь, там сделают аккуратные швы, и шрам будет аккуратный.

– Или вы зашьёте, или я истеку кровью и умру прямо здесь, – гусар демонстративно обмяк и даже глаза прикрыл для достоверности.

Однако, несмотря на его шутки, я видела, что Лисовскому по-настоящему больно. Кожа его была бледной и прохладной на ощупь, над верхней губой и на лбу выступили мелкие капельки пота. И держится Андрей Викторович только на этой дурацкой мужской гордости, которая не позволяет признать, как всё плохо на самом деле.

– Ладно, – вздохнула, решаясь, – я вас зашью.

Выпотрошила Глашину корзинку, выбрав иглы и нитки. Руки подрагивали, когда раскладывала «инструменты» на столешнице.

– У вас есть водка?

При вопросе Лисовский приподнял брови и поинтересовался:

– Вы уверены, что это вам нужно?

– Это для стерильности, чтобы воспаления не было, – пояснила я, но ответа ждать не стала. Сама начала открывать дверцы.

На одной из полок стояла бутылка, закрытая сорванным сургучом. Понюхав содержимое, я скривилась: то, что надо. Вылила в широкую плошку и бросила туда нитки с иголками.

Лисовский следил за моими приготовлениями, но не комментировал. Я была ему признательна. Ещё не хватало едких замечаний, закамуфлированных иронией. Кажется, он понимал, что я на грани и готова всё бросить, поэтому воздерживался бросать камешки на весы моего терпения.

Я срезала надорванные швы стерилизованными водкой ножницами, а остатками без предупреждения полила рану.

Лисовский резко выдохнул и ругнулся, точнее начал витиеватую фразу, но на полуслове сумел взять себя в руки.

– Вы хоть предупреждайте, Катерина Павловна, – попросил он сдавленным голосом, – вашим ушкам не следует такое слышать.

– Вот и следите, чтобы мои ушки не услышали чего лишнего, – строго велела я, добавляя: – Будет больно. Анестезия закончилась.

Андрей Викторович кинул взгляд на опустевшую бутылку и кивнул, стискивая челюсти.

– Может, дать вам что-то в зубы? Палку какую-нибудь? – проявила я заботу.

– Шейте уже, – рыкнул он, не оценив.

Ну ладно, хозяин – барин. Местные поговорки оказались очень прилипчивыми.

Я свела вместе края раны и подняла взгляд на Лисовского. Его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Он кивнул, давая сигнал, что готов.

Задержав дыхание, я поднесла иглу. Она вошла неожиданно легко. Я сделала первый стежок и почувствовала себя увереннее – всё не так и страшно. Только крови было много, приходилось постоянно промакивать её чистым полотенцем. Надеюсь, Глаше удастся его отстирать.

Стежок за стежком я закрывала рану, сосредоточившись на процессе и забыв обо всём остальном. Слушала лишь дыхание Лисовского. Как он с присвистом втягивает воздух, когда игла входит в плоть. А затем с шумом выдыхает через ноздри.

Андрей Викторович – молодец, отлично держится. Не паникует, не вырывается. Настоящий гусар!

Сделав последний стежок, я обрезала нить и почувствовала, как от долгого напряжения свело запястье. Ничего, осталось чуть-чуть.

– Сейчас немного пощипет, – предупредила, прежде чем вылить водку из плошки на шов. Он получился длинным, загнутым и страшным. Но я знала, что сделала свою работу хорошо. Для первого раза – просто отлично!

Вытерла руки полотенцем, превратившимся в окровавленную тряпку. Эх, не выйдет у Глаши его отстирать. Затем взяла чистое и отрезала длинную ленту, чтобы забинтовать.

– Повязку нужно менять каждый день, – напутствовала Лисовского. – Слышите меня, Андрей Викторович?

– Слышу, – глухо отозвался он, но голос звучал равнодушно. Словно ответил так, только чтобы я отвязалась.

Ох уж эти мужчины! Я закатила глаза, но продолжила спокойным тоном.

– Вам нужно несколько дней полежать в постели, не нагружая ногу. И ещё регулярные осмотры врача. Пусть хотя бы ваш лейб-медик наведывается.

– Этого коновала и на порог не пущу, – рыкнул Лисовский. И тут же заговорил другим тоном: – Катерина Павловна, не сочтите за труд проследить за выздоровлением того, кого спасли ваши руки.

Я набрала воздуха, чтобы возразить. Однако он продолжил прежде.

– Разумеется, с полной оплатой ваших трудов, а также обеспечением проезда от больницы и домой.

Лисовский не дал ни одного шанса отказаться, разом решив мои сомнения насчёт поздней дороги. Ещё и деньги за перевязки предложил. Однако как быстро меня повысили с уборщицы до медсестры.

– Хорошо, – согласилась я, хотя и понимала, что не следует. И не потому, что не знала, как ухаживать за подобной раной. Тут-то я как раз не сомневалась.

Лисовский вдруг начал подниматься.

– Вы куда?! – едва успела подскочить, чтобы остановить его.

– Пить хочется, – отозвался он как ни в чём не бывало.

– А всё, что я только что говорила про постельный режим, вы мимо ушей пропустили? – я так рассердилась, что была готова оттаскать его за ухо. – Андрей Викторович, если вы не собираетесь выполнять мои рекомендации, я не стану приезжать после двенадцатичасовой смены. Мне и без вас есть, чем заняться вечером.

– Виноват. Обещаю исправиться, слово чести!

Лисовский выглядел чересчур довольным. Я отвернулась, чтобы налить воды и не видеть его улыбку. Потому что хотелось на неё ответить, а я должна быть серьёзной и ответственной. Я ведь его лечащий врач.

Я думала, что самым трудным будет транспортировать моего пациента до постели. Однако с этим мы кое-как справились. С раздеванием оказалось гораздо сложнее.

От мысли уложить его прямо так я отказалась. Одежда грязная, в крови. А я, как временно исполняющая обязанности лекаря, ратовала за гигиену. Ведь известно, что здоровье начинается с неё.

– Андрей Викторович, нужно снять одежду, я помогу вам, – голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

– Отдаюсь на вашу милость, Катерина Павловна, – отозвался он.

Я отмахнулась от намёка, прозвучавшего в этих словах, и снова опустилась перед ним на колени.

Глава 35

Первым делом – сапоги. Высокие, жёсткие, с узкими голенищами, плотно облегающими ногу. Пока я примерялась, как их стянуть, Лисовский решил за меня.

– Позвольте я сам, – предложил он, одновременно надавливая носком на пятку больной ноги и стягивая сапог.

Со вторым вышло сложнее. Рана не позволяла согнуть колено. Пришлось мне хвататься и тянуть. Совместными усилиями мы одолели и второй. Но он дался нелегко. Я тяжело дышала, у Лисовского на лбу снова выступил пот.

А ведь это только сапоги. Надо ускориться. Я убедилась, что швы в порядке, и принялась за лосины. Плотные, обтягивающие ногу, сшитые из выделанной лосиной кожи, откуда и взялось название. Современные, из тянущейся ткани, было бы куда проще разрезать. От мысли, попытаться стянуть их, я сразу отказалась. Это для нас обоих будет чересчур. К тому же можно потревожить только что зашитую рану.

Я начала с прорехи, окружённой засохшей коркой крови, и двинулась вниз. Это направление показалось мне безопасным. Резать приходилось осторожно и по чуть-чуть, приподнимая ткань, стараясь не задеть кожу. От лосин пахло дорожной пылью, порохом и потом. Мне нравился этот запах. Запах мужчины, от которого голова кружилась и наполнялась фантазиями. Лишними, ненужными, но настойчивыми.

Наконец проклятые лосины закончились. Ножницы разрезали последний сантиметр у щиколотки, обнажая смуглую кожу, покрытую тёмными жёсткими волосками. Я перевела дух и перешла к бедру, двинувшись вверх от раны.

Здесь всё обстояло ещё хуже. Натяжение ткани было сильнее. Чтобы не повредить Лисовского, мне пришлось подсунуть руку под лосины. Моя ладонь скользила вверх вместе с ножницами. Под ней я чувствовала напряжённые мышцы и с усилием заставляла себя не отвлекаться от дела. И всё равно пальцы слегка подрагивали.

Лисовский молчал. Однако я слышала его тяжёлое дыхание и ощущала взгляд, который заставлял моё лицо гореть.

В комнате разливалось напряжение. Ощутимое, тяжёлое. Воздух наэлектризовался, словно собиралась гроза.

Зачем я согласилась на это?

В госпитале всё было просто и понятно. Там я десятки, если не сотни раз обнажала раненых, разрезала одежду, видела мужские тела, почти не замечая их различий. Но сейчас, здесь всё было иначе. Я не могла оставаться равнодушной. Не видеть, не замечать, не чувствовать.

Потому что каждый миллиметр моей кожи ощущал его близость. Каждая клетка моего тела стремилась к нему. Это была настоящая пытка. И я не могла её оборвать.

– Привстаньте, – тихо попросила я, дорезав лосины.

Лисовский мгновенно выполнил просьбу, словно только её и ждал. Мне пришлось склониться над ним, чтобы убрать обрезки.

И он не выдержал. Схватил меня за плечи, сжал с какой-то неимоверной, нечеловеческой силой.

– Что вы со мной делаете, Катерина Павловна? – спросил хрипло.

Я не ответила. Да этого и не требовалось. Лисовский не ждал слов, он ждал… моего согласия. Сигнала, мельчайшего намёка. Всё, что нужно – лишь слегка качнуться к нему. Только обозначить направление. И этого будет достаточно.

Одно нескончаемо долгое мгновение я колебалась, но, уже почти решившись, отклонилась назад.

– Остальное тоже нужно снять, – выдохнула чужим голосом, которого прежде у себя не слышала.

Отвернулась, делая вид, что ищу, куда положить обрезки. А на самом деле прячась от него и от себя. От нас обоих. Мне нужно несколько секунд, чтобы совладать с собой.

– Где у вас чистые рубашки? – спросила, не оборачиваясь, выигрывая себе ещё немного времени.

Он молчал. Мне пришлось повернуться, чтобы встретить его взгляд. В нём не было злости или разочарования, только усталость и понимание. Лисовский видел мою внутреннюю борьбу и желание устоять. Он принял мой отказ.

– В сундуке, – кивнул, обозначая направление, и начал снимать мундир.

Я открыла крышку стоящего в углу сундука, выбрала длинную плотную рубашку и понесла Лисовскому. Он уже стянул остальную одежду и теперь покорно ждал. В самой его позе была какая-то неловкая беспомощность, от которой ёкнуло в груди.

– Поднимите руки, – велела я.

Лисовский мгновенно послушался. Словно капитулировал передо мной. Возникшая между нами близость была робкой, слегка неловкой. Однако она значила много больше, чем телесная близость между мужчиной и женщиной.

Надевая на Андрея рубашку, я думала, что за пару часов мы перескочили сразу несколько ступенек, восхождение по которым занимает месяцы, если не годы.

– Теперь давайте в постель, Андрей Викторович, – я обхватила его за плечи, помогая лечь.

Почувствовала его тяжесть и тепло тела, оказавшегося так близко, как ещё не было. Приподнимаясь, Лисовский на миг потерял равновесие и обхватил меня за талию, чтобы удержаться. Потом отпустил, откинулся на подушки, протяжно выдохнув.

Я накрыла его одеялом и отошла.

Ну вот и всё.

Близость снова сменилась дистанцией. А я почувствовала, как холодно стало, и обхватила себя руками. Лишь сейчас обратила внимание, что всё это время на мне была надета лишь тонкая сорочка без рукавов. Это ведь почти прямое приглашение. Даже удивительно, что Лисовский не попытался зайти дальше.

Прежде чем уйти, я решила собрать испорченную одежду. Однако меня остановил тихий голос:

– Полежите со мной, прошу вас, Катерина Павловна.

Ну вот, стоило записать человека в благородные рыцари, как он стремится разочаровать.

– Просто полежите, клянусь честью, что не коснусь вас, – поспешно добавил Лисовский.

Потребовалась пара секунд, чтобы принять решение. Собственно, а почему нет? Мне ведь и самой этого хотелось.

Я поправила одеяло и легла сверху, стараясь не прижиматься к Андрею. Он пошевелился, сводя на нет мои старания. Однако, как и обещал, больше не предпринял никаких попыток.

– Спасибо, – прошептал Лисовский, вздохнул и закрыл глаза.

Я дождалась, пока он расслабится, дыхание станет ровным и размеренным, а затем осторожно, чтобы не разбудить, слезла с кровати.

В душе творился полный кавардак. С одной стороны я вымоталась как скаковая лошадь после забега, а с другой – хотелось петь и улыбаться.

Домой пошла пешком, чтобы проветрить голову и разобраться, что со мной происходит. Вывод меня ошарашил – кажется, я влюбилась.

– Ты почему так долго? – с порога напустилась на меня Машка.

– Да, барышня, – не удержалась Василиса, – вы к обеду обещались.

– Возникли непредвиденные обстоятельства, – ответила я уклончиво, не собираясь посвящать девчонок в подробности. Сама не до конца разобралась, что происходит.

– Садитесь за стол, разогрею, – велела Вася, и я улыбнулась – осмелела. Ещё недавно и в глаза глядеть не решалась.

Выздоровление горничной значительно упростило мне жизнь. Я могла спокойно оставлять Марусю, не переживая за неё каждую минуту, дома меня ждала затопленная печь, горячая еда и другие бытовые радости.

Правда теперь у меня появилась другая забота. Весь день я думала, как незаметно вынести из госпиталя немного заживляющей мази. С медикаментами было туго, с перевязочным аппаратом тоже. Многие лекари и помощники вдруг уволились и уехали подальше, страшась слухов об отъезде Наполеона из Москвы.

– Ты б тоже дочку забирала, да обратно в свою усадьбу возвращалась, – посоветовала мне одна из приходящих вдов, которая сегодня работала последний день и не скрывала, что дома собирают вещи.

Я хотела ответить, что мне некуда возвращаться, но отвлеклась, смачивая водой присохшую к ране повязку. И женщина продолжила:

– Говорят, наши сильно французу пёрышки пощипали. Не сегодня-завтра ихний мператор побежит с Москвы домой. А побежит где? Известно где – через нас и побежит опять, как в Москву пёр. Токмо злющий и голодный. Злата-серебра он полные подводы нагрузил, да в свою Францию отправил. Токмо их не сильно поешь, и от холода золото не спасёт. Так что послушай моего совета: хочешь жить – собирайся и беги. Вот прям сейчас. Кто тут останется – сгинет.

Её слова немного напугали. Правда, на прошлой неделе она рассказывала, как анчутка часы в доме переводил сначала назад, потом – вперёд, чтобы она поесть не успевала. Поэтому к рассказу о голодном Наполеоне я отнеслась с некоторой долей скепсиса.

– Знаете, у меня есть знакомый военный, я спрошу у него, насколько всё серьёзно.

– Да чего спрашивать! – женщина повысила голос. – Улепётывать надо побыстрее.

Словно в подтверждение своих слов, она закончила перевязку и ушла, повторив в дверях своё предупреждение. Я доработала до конца смены. Лизавета на вопрос о французах пожала плечами. Мирон Потапович и вовсе был на операции вместе со Штерном.

Так что спросить о том, насколько правдивы слухи я могла только у Лисовского. К тому же мне удалось достать заживляющую мазь, поэтому я решила отправиться прямо к нему. Даже если забудет о своём намерении прислать за мной экипаж.

Однако когда вышла из госпиталя, во дворе ждал извозчик.

– Вы, наверное, за мной, – обрадовалась даже больше, чем ожидала, уточнив на всякий случай: – На Гусинскую?

– На Гусинскую, ага, – подтвердил извозчик, – Катерину Павловну велено привезти и обратно доставить.

Радость от предстоящей встречи с Лисовским затмила пугающий разговор. Я почти о нём забыла, когда подъехала к знакомому дому.

– Я кружок, стало быть, сделаю, и туточки буду ждать, – пообещал извозчик.

– Спасибо! – крикнула я и побежала к двери.

В этот раз дворника не было. Никто не перегораживал мне путь. Да и вообще тёмная улица выглядела тихой и пустынной. Только снежные хлопья, пока ещё редкие, медленно падали вниз.

Громыхнул засов, и открылись ворота, ведущие во внутренний двор. Оттуда выехал всадник в форме гусара. Я смахнула налипшую на ресницы снежинку, заморгала, стремясь разглядеть седока. Это был не он. Слишком молодой, судя по тонкому стану, ещё юноша. Облегчение было столь сильным, что закружилась голова.

Конечно, это не он. Ведь не может же Лисовский с распоротой ногой воевать с французами.

Но стоило двинуться вперёд, к двери, темнеющей в десятке шагов от меня, как из ворот выехал второй всадник. Я замерла, растерянная. Теперь мне не нужно было всматриваться, чтобы узнать его. Сердце дрогнуло, заныло, не давая глубоко вдохнуть.

– Андрей Викторович, – пробормотала еле слышно.

Он услышал. А может, тоже узнал, несмотря на подступившую темноту.

– Катерина Павловна! – остановил коня рядом, но остался в седле. – Я уж и не чаял вас встретить. Записку оставил.

– Как же так? – я повела рукой, до конца не понимая, что хотела спросить. И тут вспомнила: – Ваша нога! Вы не можете ехать!

– Я должен, Катерина Павловна, – ответил он мягко, – а нога почти зажила, благодаря вашим нежным рукам.

– Вот, – я достала из кармана баночку с мазью, – возьмите! Смазывайте каждый день, когда будете менять повязки. Обещайте мне, что будете менять!

– Обещаю, – его ладонь встретилась с моей. Пальцы сжались. – Ох, Катерина, что ты со мной делаешь?!

Он потянул меня к себе, одновременно свесившись с лошади. И поцеловал. Резко, властно, отчаянно. И так же неожиданно отстранился, оставив меня, ошеломлённую.

А потом произнёс скороговоркой:

– Катерина Павловна, вы должны уезжать. Немедля. Наполеон уходит из Москвы. Через день-два армия будет здесь. Мы постараемся задержать их, сколько сможем. Но французы всё равно пройдут через город, и к тому времени вы должны быть далеко отсюда. Пообещайте и вы мне!

Он сжал мои пальцы почти до боли.

– Обещаю, – не сказала – выдохнула, но он услышал.

Выпустил мою руку, заставив задрожать от холода, всколыхнувшегося внутри. Пришпорил коня и поехал прочь. Вдруг обернулся и пообещал:

– Я найду вас, клянусь жизнью!

Снег повалил хлопьями, затуманивая зрение, мешая смотреть. Я не сразу поняла, что это слёзы. Смахнула их с досадой и продолжила вглядываться в растворяющийся в темноте силуэт.

Вдалеке раздались едва слышные раскаты – то ли гром, то ли пушки. Тьма на горизонте расцветилась заревом.

Неожиданно для себя самой вскинула правую руку, сложила пальцы и перекрестила удаляющуюся спину.

– Вернись ко мне, – прошептала ещё горящими после поцелуя губами. – Пожалуйста, вернись живым!