"Фантастика 2026-90". Компиляция. Книги 1-25

Глава 01

Глаза медленно привыкают к полумраку — здесь горит только несколько свечей и совершенно нет окон, отчего хочется распахнуть дверь и впустить немного дня внутрь.

Грубые половицы скрипят и прогибаются под ее ногами, когда Анна неуверенно движется вперед. Иконы старые, потемневшие, грозные.

Священника не видно, и от этого еще страшнее. Как будто ее заперли в полном одиночестве и выбраться на свободу уже не получится. Станция «Крайняя Северная» — небольшая, напичканная механизмами коробка среди льдов — вдруг перестает быть воспоминанием и становится действительностью. Анна уже решает наплевать на расследование и бежать отсюда со всех ног, но замечает замызганную фуфайку, висящую на стене, и безо всякого стеснения срывает ее с гвоздя, накидывает на себя.

Так гораздо теплее, и сердце успокаивается, перестает бешено колотиться. Это всего лишь часовня на заднем дворе богадельни. Она в Петербурге. Стоит ей захотеть — и окажется в теплой квартире Голубева.

Она всë еще вольна распоряжаться своей жизнью.

— Я вижу, дочь моя, ты привыкла брать чужое без спроса, — раздается тихий вкрадчивый голос, и в небольшом проеме за аналоем появляется невысокая худая фигура, закутанная в черное.

— Холодно, — объясняет Анна. Прохоров наставлял не казаться излишне смиренной, а оставаться самой собой — «озлобленной и решительной». Эти эпитеты она припрятала на потом, решив пока не слишком много думать о том, какой видит ее старый сыщик и сколько в этом правды.

— Подойди, чадо, — велит священник, и она послушно приближается к нему. Это зрелый мужчина с необычайно яркими голубыми глазами. Длинная неопрятная борода отдает рыжиной. Ряса дешевая, потрепанная, наперсный крест — тусклый, тяжелый.

— Оставь суетные помыслы и вспомни, чем пред богом и совестью согрешила, — нараспев велит он, пренебрегая всеми канонами: и молитвами, и говением.

Анна перебирает длинный список своих проступков и выбирает то, с чего все началось:

— В блуде грешна. Отдалась мужчине без венчания.

— Каешься ли в сем?

Столько сил ушло на то, чтобы не оглядываться назад, но теперь Анна задается самым бесполезным вопросом в мире — а если бы она устояла тогда? Если бы не откликнулась на предложение Раевского взломать поющего паяца в Александровском саду? Если бы не влюбилась в самого красивого, умного и обаятельного мужчину, которого можно только вообразить? Если бы…

— Каюсь, — угрюмо соглашается она.

— В чем же еще?

Анна опускает голову, разглядывает покрытые шрамами руки священника со сбитыми костяшками и думает о том, что она действительно может однажды покаяться… Только не сегодня. Не там, где она чувствует опасность и принуждение. Не потому, что ее отправил сюда Прохоров.

— За остальные свои преступления я уже раздала долги, — говорит она резко. — Восемь лет каторги, батюшка, кажется, достаточно строгое наказание?

— Но ведь мы говорим не о наказании, — возражает он спокойно. — Мы говорим о раскаянии.

— Много ли вы видели бывших каторжников, которые пришли к богу? — спрашивает она с усмешкой.

— Посмотри на себя, — в смирении его голоса ей чудится насмешка. Или это отзвуки ее собственных чувств? — Ты все еще полна строптивости и гордыни. Очевидно, восьми лет недостаточно. Ну хорошо, расскажи мне, что ты натворила.

— Вскрывала сейфы.

— Редкое умение. Откуда оно у тебя?

— Мой отец был механиком.

— Отчего же ты здесь, а не дома?

— Семья отреклась от меня. Теперь я сама по себе. Никто не знает, что я вернулась в Петербург… Сохраните ли вы мою тайну?

— Я обязан молчать о том, что услышал на исповеди.

По мнению Анны, происходящее больше напоминает допрос.

— Я здесь нелегально, — шепчет она. — Сняла угол у какой-то старухи на Вяземке, но мне нечем платить ей больше. Еще шаг — и я окажусь на улице.

— И что же ты намерена делать?

— Просить о милости, — Анна поднимает на священника взгляд, — или же… о какой-нибудь работенке?

— О тебе позаботятся, дочь моя, — ласково заверяет ее священник.

Суп невкусный, но горячий. Анна глотает его под бдительным взглядом Аграфены, до слез закашливается, скрывая отвращение.

В столовой по-прежнему многолюдно, смрадно, громко. Главное, не смотреть по сторонам, чтобы чужие увечья, язвы, бедность не вызвали нового спазма дурноты.

Наконец, она встает из-за длинного стола, ухватив напоследок несколько ломтей хлеба и распихав их по карманам пальто.

— Мы дадим тебе место, — сообщает Аграфена. — Пока поживешь в общем женском доме, а там посмотрим. Правила у нас строгие, но ты привыкнешь.

Они снова выходят во внутренний двор, проходят мимо часовенки к дальним строениям. Анна глубоко и с облегчением дышит свежим морозным воздухом, стреляя глазами по сторонам.

Несколько людей чистят снег, женщина торопится с ведром помоев, мужчины катят какие-то бочки. Дети играют в снежки, и их звонкие крики разгоняют зловещие призраки.

Женский дом — угловая часть здания, защищенная деревянным забором. Аграфена толкает калитку, поясняя:

— На ночь она закрывается.

Анна останавливается, разглядывает щеколду и не верит своим глазам:

— Снаружи?

— Мы чтим благопристойность, — поджимает губы Аграфена.

— Запирая женщин?

— Гордыня и строптивость, — повторяет грымза вслед за священником. — Ну ничего, мы это исправим.

Анна ежится, радуясь, что ночевать ей здесь не придется. Прохоров строго-настрого велел уходить еще до ужина.

— Дальше у нас живут девочки-сироты, несчастные создания, — рассказывает Аграфена, — мальчиков мы держим отдельно, у них свое здание вниз по улице.

— Это девицы у вас так ловко снежками пуляются? — оглядывается Анна во двор.

— Им тоже следует учиться постоять за себя. Жизнь страшна и полна опасностей.

С этим трудно не согласиться.

В женском доме три комнаты, в каждой по шесть узких кроватей. На каменных полах — ни коврика, ни половика. Те же серые стены, узкие окна, в которые протиснется разве что кошка. Распятия, иконы.

Поневоле вспоминается монастырь на Карповке, и Анна пытается себе представить, как выглядит мамина келья. Так же неуютно?

— Сейчас все на работах, — Аграфена подходит к одной из кроватей, — можешь оставить свою сумку здесь. Тихон проводит тебя на Вяземку, чтобы ты попрощалась со старухой, которая сдавала тебе угол.

— А Тихон зачем? — хмурится Анна.

— Старуха может всполошиться, если ты не вернешься. Не дай бог, побежит в полицию. А я так понимаю, что шумиха тебе ни к чему? — прищуривается Аграфена.

Вот тебе и тайна исповеди, мысленно усмехается Анна. Вслух же она произносит с беспокойством, которое вполне искренно, хоть и имеет другую природу:

— Да кто же с Вяземки бежит в полицию!

— Всë одно проводит.

Такого Анна не ожидала. Здесь ведь не всех сирых бдительно опекают, многие просто столуются и уходят.

— Я там задолжала немного… — юлит она. — Двадцать копеек всего, да только и тех нету.

— Тем более надо вернуться и заплатить, — решает грымза. — Но ты же не думаешь, что я дам тебе денег и отпущу с глаз своих… А долг потом отработаешь.

— Отработаю, — соглашается Анна. — Я могу чинить механизмы. Устроюсь к часовщику или еще кому-то…

— Мы сами тебя устроим. Жди покамест здесь. Тихон придет за тобой.

Аграфена награждает ее еще одним строгим взглядом и неторопливо покидает женский дом. Анна несколько минут стоит посреди комнаты, соображая, что теперь.

Потом осторожно заглядывает в сундуки — тряпье, жития святых.

Обходит комнату за комнатой в поисках хоть какой-то личной вещи — расчески, зеркала, записной книжки, но ничего такого не находит.

Анна медлит, уговаривает себя: во двор-то ей соваться не запрещали. Сначала она пытается заглянуть на сиротскую часть через щели в заборе, но там никого не видно. Потом с самым невозмутимым видом выходит за калитку.

Едва удерживается от желания сбить щеколду камнем — запирать живых людей снаружи, ха!

Детей, играющих в снежки, больше не видно. Зато она замечает девочку лет семи, которая точно так же, как Анна минуту назад, прилипла к забору, надеясь что-то за ним разглядеть. Она одета небогато, но аккуратно, а яркие вязаные варежки, шапка, шарф буквально кричат о чьей-то заботе.

— Что там? — спрашивает Анна, подходя ближе.

Девочка подскакивает и резво отлипает от забора. У нее круглая сытая мордашка, ясная и проказливая.

— Не видно, — жалуется она с огорчением. — А я так хотела посмотреть на жонглера.

— Жонглера?

— Танцора.

— Я ничего не понимаю, милая, — признается Анна.

— Он только с сиротками возится, — поясняет девочка, — а у меня бабушка.

— Бабушка — это хорошо.

— Хорошо, — понуро бормочет девочка, — только она старая и ворчит всë время.

Жаль, что ее нечем угостить и разговорить. Но помимо сладостей можно подкупить ребенка и по-другому.

— Так мы хотим заглянуть за забор? — Анна идет вдоль деревянных досок, пока не замечает ту, которая совсем плохо закреплена. Она дергает ее на себя, и с пронзительным треском доска отходит.

Девочка восторженно ойкает.

— Ты знаешь Тихона? — спрашивает ее Анна, снова рассматривая двор.

— Я тут всех знаю.

— Это не он? — Анна указывает на крупного мужчину, лениво бредущего к каким-то хозяйственным строениям.

— Это блаженный Мишка, — снисходительно говорит девочка, — он взрослый, но глупый. Бабушка говорит, потому что его уронили.

— Увидишь Тихона, скажи мне, — просит Анна. Она не очень часто имела дела с детьми, но Раевский как-то объяснял, что с ними надо как с прислугой: говорить твердо и спокойно, не позволяя усомниться, что тебя надо слушаться.

— А зачем вам Тихон? Вас кто-то обижает?

— Пока нет, — Анна подтаскивает деревянный ящик к дыре у забора, садится на него и приглашающе хлопает рукой рядом. Девочка охотно пристраивается у нее под боком.

— Тихон хоть кому даст в зубы, — весело щебечет она. — Он сильный.

В общем, Анна и так не сомневалась, что на Щемиловку с ней отправится кто-то с навыками «в зубы».

— Так что вы с бабушкой здесь делаете?

— Приносим пироги для бездомных. Бабушка постоянно о ком-то переживает… Летом у меня были вши, — гордо добавляет она. — Потому что мы блаженны духом.

— Ого, — уважительно говорит Анна. — А жонглер или танцор такой же сильный, как Тихон?

— Мы со Стешкой думаем, что он князь…

— Как — князь? — изумляется Анна.

— Переодеванный, — таинственно округляет глаза девочка. — Вот такой, — и она манерно крутит запястьями, растопыривая пальцы. Задирает нос и поводит плечом.

Это совсем загадочно, и остается только надеяться, что Прохоров не поднимет такую незатейливую свидетельницу на смех.

В дыре виден кирпичный кусок здания с крепкой железной дверью. Если поднять глаза вверх, взгляд упирается в окна второго этажа — забранные решетками. Кажется, девочки-сироты склонны к побегам.

— Я прошу-прошу бабушку, чтобы мне тоже можно было жить там, — девочка обиженно кивает на дыру в заборе. — Там весело.

— Откуда ты знаешь?

— Мы со Стешкей подглядывали. Она порченая, со шрамом на лице, говорят, дорога ей в прачки или стряпухи, другого толка не будет. Ну, из-за шрама. А других девочек учат разному, кого танцам, а кого, — тут она оглядывается, будто боясь увидеть ворчливую бабушку за спиной, — а кого и разным фокусам. Вроде как жонглировать или карточным… Но это секрет. Стешка говорит, если я расскажу кому-нибудь, бабушка тут же провалится под землю.

— Тогда никому не рассказывай, — пугается Анна.

Девочка, важная от хранимых в ней тайн, торжественно кивает.

Анна снова оглядывается на двор, не желая быть застигнутой за подглядыванием. Сильного Тихона пока не видно. Должно быть, у него много других дел…

— Уй! — восклицает она, получив ощутимый толчок локтем в бок.

— Простите. Вот он, — восторженно лопочет девочка.

Мужчина лет сорока выходит из здания, прощаясь с тем, кто остается внутри здания. В его движениях есть что-то грациозное и небрежное, он гладко выбрит, щегольски одет и беззаботно смеется, а потом низко склоняется, вероятно, целуя руку женщине, невидимой за открытой дверью.

— С кем это он любезничает? — тихонько спрашивает Анна.

— С Евдокией Петровной, наверное… Она в приюте самая главная, Стешка ее боится… А бабушка говорит — раба божья…

— Как зовут твою бабушку? — уточняет Анна, ведь Прохоров наверняка заинтересуется такой осведомленной старушкой.

— Вдова Старцева, — степенно отвечает девочка.

Мужчина, наконец, легко сбегает с крыльца, а дверь закрывается. За забором снова становится пусто. Девочка вздыхает.

— И где вы живете? — задает Анна новый вопрос.

— Бабушка говорит, что нельзя бездомным говорить свой адрес. Они обязательно придут и украдут у нас что-нибудь. Ты бездомная?

— Конечно, бездомная. Если бы у меня был дом, разве я пришла бы сюда?

Девочка встает и начинает прилаживать доску обратно. Очевидно, ее интересовал только танцор. Анна спешит на помощь.

— Бабушка не любит, когда я лезу к сиротам, — объясняет она. — Но мы всë равно иногда играем со Стешкой, ее-то ничему не учат.

— Обидно, наверное.

— Она надысь так ревела, что обещалась до крови зарезать Евдокию Петровну. А что, Стешке уже десять. Она знаете какая смелая? Говорит, если из нее тоже не сделают даму, подожжет этот… — тут глаза девочки округляются.

Из приюта выходит статная крупная старуха и подозрительно крутит во все стороны головой.

— Бабушка, — пугается девочка и стрелой несется к ней.

Напрасно Анна пытается разглядеть лицо старухи, та слишком далеко.

Прохоров велел не слишком досаждать здешним обитателям расспросами, а просто оглядеться. Значит ли это, что она сделала достаточно?

Девочка, ставшая соучастницей проказы с заборной доской, вряд ли доложит о разговоре бабушке. Впрочем, ребенок бесхитростен и прямодушен, может, и до грымзы доберутся слухи, что новенькая совала свой нос в приютские дела.

А кто бы не совал? Ведь страшно в незнакомом месте.

Анна не решается дальше бродить по двору, возвращается в женский дом, садится на свою кровать и послушно ждет Тихона.

Его долго нет, и глаза после бессонной ночи слипаются, голова тяжелеет. Анна позволяет себе лечь, чужая фуфайка пахнет дурно, в комнатах гуляют сквозняки. Хоть бы без блох обошлось…

Во сне переодеванный князь жонглирует куклами, они то и дело выпадают из его рук…

— Ты, что ль, тут новенькая? — раздается хриплое.

Анна вздрагивает и просыпается, поспешно садится, не сводя глаз с угрюмого детины, нависающего над ней. Морда у него злодейского вида, а кулаки пудовые.

— Я Аня, — чуть заискивающе лепечет она.

Он усмехается, обнажая кривые желтые зубы:

— Горазда ты дрыхнуть… Нешто совесть чиста?

— А ты тоже священник? — огрызается она, моментально ощетиниваясь. — Тебе велено проводить и заплатить, а не в душу лезть.

Он прищуривается недобро, но Анна твердо выдерживает этот взгляд.

— Каторгой спесь не пришибло, так наша богадельня собьет, — бурчит он. — Из благородных?

— Была когда-то, — она встает. — А теперь считай что пустое место.

— Благородные тут редкие птицы, — он с нарочитым презрением сплевывает на чистый пол.

— В это сложно поверить.

— Ты тут не умничай, — свирепеет Тихон. — По дороге статьи распишешь, как на духу. Посмотрим, за что тебя караваном отправили…

Анна поднимается, тянется за сумкой, но Тихон цыкает на нее:

— Здесь оставь.

Вот же — вроде и не нужна ей такая память о каторге, а всë равно отчего-то жаль прощаться с привычной ветошью.

— Ты правда живешь на Вяземской лавре? — хмуро спрашивает он, когда они выходят из женского дома.

— Правда.

— Опасное местечко, а? В такую дыру разумные бабы не лезут. Благородная она…

Анна идет вслед за Тихоном и надеется, что все как-нибудь обойдется.

Глава 02

Больше всего Анна боится, что не найдет сходу нужный ей флигель, — на Вяземке ей прежде бывать не доводилось. Это воистину лабиринт из домов-колодцев с переходами и тупиками.

Она проходит под двумя арками Полторацкого переулка и выходит на пустырь, который со всех сторон подпирают глухие стены. Шаги Тихона за спиной тяжелые, неотвратимые.

Прохоров велел ей искать Тряпичный флигель — его легко узнать по пестрым тканям, которые сушатся на веревках в любое время года. «Это самая яркая примета, — сказал он, — вы не пропустите». А Анна подумала, что он слишком хлопочет, — она же идет в странноприимный дом, а не в притон, кому понадобится за ней следить.

И вот она здесь, под конвоем, и старый сыщик с его манерой думать наперед кажется ей единственной надеждой. Да полноте, ведь не позволит Архаров ей сгинуть безвозвратно под неусыпным бдением грымзы Аграфены!

И всë же тревожно.

Она неуверенно берет правее и выходит к длинному двухэтажному дому, во дворе его тянутся веревки с застывшими на морозе тряпками. От облегчения слезы выступают на глазах, но это еще половина пути.

Дверь открыта, и на мгновение Анна слепнет, оказавшись на узкой темной лестнице безо всяких перил. Ступени прогибаются под весом Тихона, который поднимается следом.

Они оказываются в длинной квартире, где потолки нависают так низко, что вот-вот упадут на голову. Нары перемешены с кроватями, посредине — длинный трапезный стол. Стены богато украшены: ржавыми подковами, нарядными коробками от конфет, искусственными цветами то ли с кладбищ, а то ли со шляпок, и прочей бесполезной ерундой.

Анна отводит глаза от бесформенных тел на нарах, надеясь, что по крайней мере все они живы. В дальнем углу у окна — скрючившаяся над шитьем старуха.

На мгновение забывается, какое имя назвал Прохоров: Прасковья? Нет, это была модистка. Степанида?.. Вроде как не то. На уме вертится только отчество, и Анна торопливо спасается им:

— Савельевна!

— И чего орешь, — ворчит старуха. — Ба! Ухажера себе завела, девка?

— Она уходит со мной, — заговаривает Тихон низко и угрожающе.

— Долг — пятьдесят копеек, — скрипит Савельевна.

— Двадцать! — возмущенно спорит Анна.

Старуха с неожиданным проворством приближается к ним и хлестко лупит ее рушником по груди:

— А кто мою краюху вчера сожрал? А кто мои пуговицы спер?

— Да сдались мне ваши пуговицы, — Анна пытается укрыться за Тихоном, а он и не вмешивается, ухмыляется только.

Под жадным взглядом старухи он отсчитывает ровно двадцать копеек, и та шипит от злости, не боится такого громилы, отчаянно торгуется.

Тревога перерастает в настоящий ужас: а дальше что? Неужели придется возвращаться со своим конвоиром в богадельню? И не сбежать в этой тесноте, не спрятаться.

Анна бессильно прислоняется к стене, понимая, что и шага обратно не ступит. Прохоров переоценил ее: этот день вымотал ее до предела, и оставаться в чужой личине еще ночь она просто не сможет.

Мастерская кажется тихой, надежной и такой желанной гаванью.

И в это мгновение — судьбоносным грохотом — внизу звучат множественные сапоги с тяжелыми набойками.

Старуха проворно прячет деньги в кулаке и возвращается к шитью, прислушивается, замечает меланхолично:

— Облава, наверное. Всё касатики носятся, всё им неймется.

Тихон сквозь зубы ругается.

Дверь распахивается, едва не заехав по Анне, и Феофан появляется на пороге.

— А теперь по чью душу явились? — смиренно спрашивает их старуха.

— Проверочная перекличка, — скучно говорит Феофан, не глядя на Анну. — Поднимай, хозяйка, своих жильцов с нар да готовь паспортную книжку. Посмотрим, кто у тебя туда вписан.

Тихон крепко берет Анну за плечо и поворачивается к жандарму.

— Ваше благородие, мы к здешней суете дел не имеем, — спокойно произносит он. — Из странноприимного дома Филимоновой, заглянули по благотворительной надобности. Пойдем, чтобы под ногами не путаться.

— Паспорты покажите и идите на все четыре стороны, — равнодушно велит Феофан.

Рука на плече Анны сжимается сильнее.

— Да откуда бумаги у сироты приютной, — цедит Тихон сквозь зубы.

— Стало быть, в арестантской разберемся, — заключает Феофан и кричит вниз: — Братцы, принимайте первую пташку!

Прохоров смеется, увидев ее:

— Анна Владимировна, вы украли у нищих фуфайку?

Она рывком сдирает с себя вонючую одежонку, кидает ее в коридор и закрывает дверь. Медников, кажется, ошарашен таким странным поведением. Архаров молча протягивает ей большую чашку чая, и Анна жадно пьет его — крепкий, невозможно сладкий, он наконец избавляет ее от горького привкуса горохового супа.

— А пряника нет? — спрашивает она.

И Прохоров достает из кулька рожок-калач. Анна садится на диван, где привыкла тесниться во время совещаний, и ощущает себя очень спокойно в архаровском кабинете, ведь никто не запрет ее здесь снаружи.

— Бог мой, как вы узнали, что меня привели на Вяземку? — говорит она взволнованно. — Следили?

— Конечно, следили, — Прохоров, кажется, оскорблен в лучших чувствах. — За кого вы меня принимаете, Анна Владимировна?

— И старуху Савельевну подговорили?

— Она у меня давно на жаловании, — ухмыляется он.

— Сейчас, — Анна жадно допивает чай и пытается собраться с мыслями. — Можно мне еще раз взглянуть на портрет Шатуна? Как его там, Илья Курицын?

Архаров открывает папку на столе и достает оттуда рисунок. Она мучительно морщится, закрывает окладистую бороду рукой, но всë равно не может узнать.

— Он был гладко выбрит… Как вообще его Ксения Николаевна опознала?

— Где он был гладко выбрит? — настораживается Прохоров.

— Вот снимок из уголовного дела, — Архаров выкладывает новый лист. — А вот здесь — работа Ксении Николаевны. Для определителя она сделала новый рисунок, без бороды.

— Еще и художница? — поражается Анна. Рассматривает разложенные перед ней лица и кивает: — Да, точно. Илья Курицын, учитель танцев, одиннадцать лет назад напавший с ножом на барышню. Теперь он учит девочек в сиротском приюте, одет франтом, похож на переодеванного князя.

— На кого? — фыркает Медников.

— По порядку, — строго говорит Анна, разозлившись на собственную сумятицу. Отец таким изложением был бы крайне недоволен. — Управляет странноприимным домом некая грымза Аграфена Спиридоновна. Проститутка Жаннет сказала, что она таких, как я, жалует, — тут сложно сказать, что она имела в виду. Здоровых? Бывших каторжан? Но как бы то ни было, встретили меня весьма пристрастно, по крайней мере после того как я сказала, что механик и умею вскрывать сейфы.

— Григорий Сергеевич! — Архаров быстро оглядывается на Прохорова, а тот беззаботно разводит руками:

— А что такого? Вы сами запретили оставлять Анну Владимировну там надолго, следовало сразу показать товар лицом.

— Вот после товара лицом Аграфена Спиридоновна мигом отправила меня на исповедь, где я призналась в том, что нахожусь в Петербурге незаконно, а семья от меня отказалась.

— Уязвимость, — комментирует Прохоров довольно. — Важно было, чтобы в богадельне уверились: новенькой некуда идти и никто ее не хватится.

— Священник пообещал, что обо мне позаботятся, а Аграфена Спиридоновна заверила, что найдет мне работенку.

— Какую? — тут же спрашивает Архаров.

— Этого я не успела узнать, — отвечает она виновато. — Мне выдали койку в женском доме, который на ночь запирается снаружи. Это такое место, где у тебя отбирают все личные вещи. Сразу за женским домом находится приют для девочек-сирот. Им заправляет Евдокия Петровна, а беглый каторжник Курицын преподает, полагаю, танцы.

— Вы видели его? — жадно спрашивает Медников.

— Какие еще танцы для сирот? — недоумевает Прохоров.

— Курицына видела, без бороды, нарядный. Часть девочек, которые достаточно хороши собой, учат манерам и странным штукам вроде фокусов. И, скорее всего, мухлевать в карты. Дурнушки идут на тяжелые работы.

— Как вы это всë выяснили? — поражается Медников.

Анна смеется и просит:

— Дайте еще чаю, господа… Моя свидетельница — маленькая девочка, внучка некой вдовы Старцевой. Они часто бывают в богадельне и многое знают.

— Вам надо вернуться туда! — запальчиво восклицает Медников. — Григорий Сергеевич, вы ведь правильно вывели Анну Владимировну? Ее можно отправить обратно? С этим приютом явно что-то нечисто…

— Я не смогу, — выдыхает она беспомощно, а Прохоров ворчит одновременно:

— Еще чего не хватало.

Круглое лицо молодого сыщика вытягивается от разочарования:

— Но почему?

— Юрий Анатольевич, а вам когда-нибудь доводилось работать под прикрытием? — доверительно спрашивает его Архаров.

— А то как же! На ярмарке в Воронеже изображал зеваку, когда щипача ловили.

— Это трудно. Даже несколько часов в день — трудно. А представьте себе круглосуточно, под постоянным наблюдением… Нет, здесь требуется совершенно другая подготовка, которой Анна Владимировна не обладает. К тому же… вы еще помните, что она у нас числится младшим механиком, а не сыскарем? Мы с Григорием Сергеевичем несколько увлеклись расследованием, но пора всë вернуть на места.

Анна слушает его с огромным облегчением. Пожалуй, за последние дни ей хватило самых разных впечатлений, и теперь больше всего на свете хочется закрыться в мастерской, разбирая или собирая замысловатый механизм.

— Что же у нас получается, — Медников всë еще вздыхает, но изо всех старается вернуть себе в расследовании хоть какую-то роль. — Как же беглому каторжнику Курицыну удалось устроиться в сиротский приют благотворительницы Филимоновой? Неужели они совсем не проверяют, кто работает с девочками?

Архаров и Прохоров переглядываются за его спиной, а Медников продолжает:

— И зачем Курицыну было ездить в Москву, чтобы купить инструменты для «Гигиеи»? Он сам готовил убийство? Может, он из тех душегубов, что обожает мучить женщин? И действительно ли наша жертва — сбежавшая Роза из Твери? Для чего она убила хозяйку борделя?

Прохоров ставит на газовую горелку чайник, а Архаров снова раскрывает папку на своем столе. Отчего-то у него становится мрачно-тревожное лицо, и Анна тут же пугается. Ну что там еще?

— Антонина Чечевинская, — объявляет он, извлекая очередной лист бумаги, — бывшая институтка, которую Курицын ножом… — Он чуть медлит и завершает крайне осторожно: — Ныне монахиня в Иоанновском на Карповке.

— Да что ж им там, медом намазано! — немедленно раздражается Анна.

— Я завтра же навещу тетушку и поговорю с Чечевинской, — вызывается Архаров.

— А я, значится, сунусь к вдове Старцевой, — определяется Прохоров.

— А я? — теряется Медников.

— А вы, сударь мой… — задумывается Архаров и тут же спрашивает невпопад: — Анна Владимировна, а вы сможете доказать, что «Гигиея» была превращена в орудие убийства именно теми инструментами, которые Курицын приобрел у московского умельца?

— Не знаю, — ошарашенная такой задачей, отвечает она. — Надо, чтобы он для начала прислал образцы. И нужны инструменты, которые выпускает официальный производитель.

— Рано арестовывать Курицына, — тут же возражает Прохоров, мгновенно уловив направление мыслей начальника.

— Отчего же? — улыбается Архаров. — Вон у нас Юрий Анатольевич рвется в бой, так хоть допросами развлечется.

— Курицын трижды бежал с каторги, ему терять нечего, — упорствует Прохоров. — Не станет он откровенничать.

— Вам нужна Евдокия Петровна, — вмешивается Анна. — Именно она заправляет сиротским приютом, именно к ней из рук унтер-офицера Сахарова попала наша Роза.

— Берем Курицына, — решает Архаров, — а начальницу приюта допрашиваем за сокрытие беглого каторжника. А там посмотрим, что получится.

— Опять ты, Сашка, рискуешь сверх меры, — не одобряет его Прохоров, но тут же строго спохватывается. — Слышали, Юрий Анатольевич? Берем Курицына! И телеграфируйте в Москву, чтобы прислали Анне Владимировне образцы.

— И свяжитесь с тверским полицмейстером, — добавляет Архаров. — Он обещал разузнать и про сбежавшую Розу, и про мадам Лили. И поручите Ксении Николаевне собрать справку по благотворительнице Филимоновой.

Медников, кажется, доволен тем, что дело, наконец, сдвинулось. А вот старый лис хмурится, но больше не спорит. Они встают с мест, покидают кабинет. Анна медлит, крутит в руках пустую чашку.

— Еще чаю, — вспоминает Архаров и тянется к чайнику.

Она нерешительно молчит, отдает ему чашку, забирает снова. Злится на себя: да что на тебя нашло, Аня? Ведь всë уже решено… И все же произносит угрюмо:

— Александр Дмитриевич, а можно я с вами завтра на Карповку?

— Ну разумеется, — он уже погрузился в документы, соглашается, не поднимая головы.

Анна пьет чай и ни о чем не думает.

Вечером, погрузившись в горячую ванну в квартире Голубева, Анна разглядывает трещины на стене и часто моргает, отгоняя слезы. Ее накрывает облегчением от того, где она находится.

Абстрактные размышления, будто она готова ютиться в ночлежках, обретают плоть. Как безрассудна и наивна она была сразу после каторги, когда не боялась остаться на улицах! Теперь безликие комнаты богадельни кажутся не менее страшными, чем клоповник в Тряпичном флигеле, где мужчины и женщины перестают видеть разницу между друг другом.

Права грымза Аграфена: жизнь страшна и полна опасностей. Но иногда, если тебе повезет, ты получишь и помощь.

Возможно, самого сатану, вздумай он ступить в святую обитель, корежило бы меньше, чем Анну. В городе снова кружит метель, и густой снег старательно заметает дороги. Главные святые ворота закрыты наглухо, но Архаров уверенно идет к небольшой калитке и стучит в окно привратницкой. Створка тут же отходит в сторону.

— К игуменье Августе. Коллежский советник Архаров, по служебному делу и по личному вопросу, — докладывает он.

Через несколько секунд калитка распахивается.

— Входите быстрее, Александр Дмитриевич, — говорит молодая округлая монахиня, улыбаясь. — Матушка не ждала вас так скоро, ведь вы радовали ее своим визитом совсем недавно.

— Служба, — привычно объясняется он.

— Всë носитесь и носитесь, — вздыхает монахиня, — а матушка печалится, что бобылем живете! Мы молились за вас на прошлой неделе — ведь так и сгинете невенчанным.

— Вот так отповедь, — смеется Архаров, следуя за ней к темным стенам монастыря. Анна плетется позади, и мягкий снег под ногами кажется битым стеклом. Если бы не ледяной ком в горле, ее бы тоже развеселила такая забота о племянничке. Кажется, все Архаровы мечтают, чтобы Сашенька остепенился.

— Ждите, — велит монашка, оставив их в небольшой приемной — по мнению Анны, слишком кокетливой для монастыря. Цветочная обивка мягкого дивана, кружевные занавески и серебряные безделушки на столе навевают мысль о гостиной в уютном доме. Впрочем, сейчас всë кажется раздражающим.

— Так чего именно вы хотите? Увидеться с Еленой Львовной? — спрашивает Архаров небрежно.

Анна благодарна, что он не усиливает ее внутреннюю драму.

— Не уверена, — также равнодушно говорит она. — Можно мне для начала задать матушке Августе несколько вопросов об этой женщине?

— Конечно.

Она проваливается в облако дивана и уточняет:

— После встречи с Чечевинской, да? Она же согласится с нами поговорить?

— Если только не отреклась от всех мирских связей.

— Зачем молодой институтке такое с собой делать? — размышляет вслух Анна.

— Скоро мы всë узнаем, Анна Владимировна.

Она кивает и покорно ждет матушку Августу, так и не разобравшись до конца, что же с ней произошло в странноприимном доме, раз она решилась прийти в этот монастырь.

Глава 03

Тетушка Архарова — статная красивая женщина, только начавшая стареть. Анна бросает на нее жадные взгляды и признается: нет, никогда ей не понять стремления запереть себя в глухих стенах.

— Это какое же служебное дело тебя привело в мою обитель, Саша? — строго спрашивает она, властно протягивая ему руку для поцелуя.

Он почтительно кланяется:

— Доброе утро, тетушка. Позволь представить тебе Анну Владимировну Аристову, она служит в моем отделе.

— Аристова! Та самая дочь, — матушка Августа тут же теряет к нему интерес, проворно поворачивается к Анне, и та торопливо поднимается на ноги. Ей тоже надо целовать руку?

Но настоятельница избавляет ее от выбора, кладет одну руку на плечо, а второй поднимает лицо за подбородок.

— Дай мне взглянуть на тебя, дитя, — говорит она ласково. — Как же запутаны порой наши дороги, и бедные заблудшие овечки бродят в кромешной тьме.

Анна растерянно хлопает ресницами.

— Ну ничего, ищущий да обрящет, — заключает матушка Августа и отстраняется, деловито интересуется: — Итак, для чего вы здесь?

— Позволь сначала полюбопытствовать: что тебе известно о благотворительнице Филимоновой и ее странноприимном доме? — спрашивает Архаров.

— Вера Филипповна — вертихвостка, — без какого-либо благочестия объявляет настоятельница. — Кабы не Аграфена Спиридоновна, управляющая, сия богадельня давно бы превратилась в вертеп. А построил ее еще батюшка Веры Филипповны, ходят слухи, дедовские грехи замаливал. Будто бы богатство их на крови замешано, а может, люди попусту языками мелют. Как бы то ни было, денег у Веры Филипповны куры не клюют, уж и не знаю, кому они достанутся после. Единственная наследница, в молодости была писаной красавицей, а ныне — стареющая кокетка, замуж так и не вышла.

— А про странноприимный дом ее что сказывают?

— Строго там, — с явным одобрением сообщает матушка Августа. — Сирот содержат, бездомных кормят, кто хочет работать — тех пристраивают к делу.

— И никаких сомнительных историй?

— Ты, Сашенька, на своей службе совсем разучился в хорошее верить, — скорбно качает головой настоятельница.

Архаров разводит руками: мол, что правда, то правда.

— А с Антониной Чечевинской мы можем поговорить?

— Зачем она вам? — удивляется она.

— Свидетельница по делу.

— Господь с тобой, Саша! Сестра Антонина уже лет семь живет в нашей обители, что и о чем она может знать?

— По старому делу, — уточняет Архаров невозмутимо.

Несколько секунд матушка Августа придирчиво и задумчиво его разглядывает:

— Ты расскажешь подробности, если я спрошу о них?

— Помилуй, дорогая тетушка, к чему смущать твой покой?

— Покой, — передразнивает она сварливо. — Какой уж тут покой, коли по обители полиция шастает. Ну хорошо, я приглашу сестру Антонину, однако неволить ее не стану. Согласится — поговорите. Что передать ей?

— Что мы хотим спросить о Курицыне.

— О мужчине? Монахиню?

— Ну она же не родилась монахиней, — рассудительно замечает Архаров.

Еще немного подумав, матушка Августа кивает и выходит из приемной.

— Ух ты, — вяло говорит Анна. — Какие полезные у вас родственники, Александр Дмитриевич.

— В этом монастыре молятся не только за меня, — напоминает он с улыбкой, — но и за других заблудших овечек.

Она чуть морщится.

Они ждут долго — полчаса, не меньше. Всë это время Архаров молча стоит у окна, наблюдая за снегопадом. Анна сосредоточена на том, чтобы просто дышать. Близость матери ощущается болезненно-остро — она ведь может быть за любой из этих стен, хоть в том же монастырском дворе, которым старательно любуется шеф.

С самого детства Анна не находилась под одной крышей с Элен и теперь не понимает, как с этим справиться.

Наконец дверь вкрадчиво стонет, открываясь, и на пороге появляется худенькая женщина в монашеском одеянии. На бледном лице ее глаза кажутся огромными.

— Вы из полиции? — спрашивает она испуганно.

Архаров представляется, но остается у окна, сохраняя дистанцию.

Чечевинская боязливо проскальзывает в комнату и замирает у двери:

— Матушка сказала, что у вас вопросы о Курицыне?

— О нем, родимом. Сестра Антонина, я посмотрел то старое дело с нападением на вас. Одиннадцать лет назад вы заявляли, что понятия не имеете, отчего он бросился на вас с ножом. А Курицын пел песню про неразделенные чувства. Возможно, сейчас, когда всë это уже в далеком прошлом, вы решитесь открыть новые подробности? — тихо спрашивает Архаров.

— Зачем вам?

— Мы подозреваем, что он замешан в убийстве женщины…

— Это неправда! — вспыхивает она. — Илья Андреевич совершенно не способен причинить кому-либо вреда!

— Он ранил вас, — очень мягко напоминает Архаров.

Она исступленно мотает головой:

— Это не то! Всë было совершенно иначе.

— Что же произошло одиннадцать лет назад?

Чечевинская колеблется, и отчаяние на ее лице отзывается в Анне дрожью.

— Хорошо, — наконец решается она. — Столько воды утекло, родители уже давно в могиле. Я расскажу.

Монахиня отталкивается от стены, проходит вперед — хрупкая фигура в черном.

— Это в институте благородных девиц Илья Андреевич преподавал танцы, а в мужских лицеях он был учителем фехтования и боевых искусств. А я была так молода, так романтична…

Анна прикрывает глаза. Эти слова надо будет выгравировать и на ее могиле: «Она была молода и романтична. Поэтому не заслужила покоя».

Архаров молчит, не торопит Чечевинскую, а та дышит часто-часто, собирается с силами для дальнейшего рассказа.

— Я придумала историю… Якобы собиралась после института ехать в деревню, учительствовать. Говорила, что там могу столкнуться с дикостью, с пьяными мужиками… что хочу уметь защититься. Конечно, это было ложью, родители никогда не позволили бы мне… Но я просто хотела привлечь внимание Ильи Андреевича…

— Вы влюбились в него, — мрачно констатирует Анна.

— Не знаю. Я была очарована, взбудоражена, преисполнена любопытством… Просила о частных уроках. Поначалу Илья Андреевич мне отказывал, он боялся потерять место. Тогда я предложила денег… много.

— И он согласился, — кивает Архаров.

— Мы встречались тайком, и он обучал меня, как обращаться с холодным оружием. Вы знаете, фехтование давно вышло из моды, да и не стала бы учительница разгуливать по деревне с рапирой. Нет, я просила научить меня пользоваться ножом. Мне казалось, так мы сблизимся. Но Илья Андреевич оставался по-прежнему равнодушным. Это так злило меня: ведь я считала себя красивой, происходила из хорошей семьи. Во мне было всё, чтобы привлечь мужчину, а Курицын просто не замечал всех моих достоинств. И на одном из уроков я намеренно делала всë вопреки, просто потому, что дурачилась и ощущала досаду. Всë вышло случайно, понимаете?

— Отчего же вы не сказали полиции правду? — голос Архарова участливый, лишенный какого-либо осуждения.

Анна торопливо гасит усмешку. Ей хочется спросить иное: а что бы сделала с влюбленным учителем Чечевинская, коли добилась бы своего? Очевидно, он никоим образом не годился в мужья. Как далеко бы зашла юная институтка? Или она не думала о последствиях, а просто поддалась своему тщеславию?

Жаркие ночи, смятые простыни… запретный плод сладок.

— Я испугалась, — просто говорит монахиня. — Того, что скажут люди, а главное — что скажет отец. Да и полицейский чин, который вел расследование, заверил меня: Курицын окажется на каторге в любом случае. Неважно, какие причины побудили его порезать институтку, итог один.

— А Курицын, стало быть, решил не усугублять свое положение признанием в том, что взял денег у ученицы, — размышляет Архаров. — Разум помутился от чувств, вот и вся недолга. Получил пять лет и сбежал уже на этапе.

— Полиция предупредила меня, что он может вернуться в Петербург, — кивает Чечевинская. — Я опасалась мести, но ничего не происходило.

— Через три года его снова арестовали во время облавы на Лиговке. И прописали каторгу уже пожизненно, — продолжает Архаров. — И он снова бежал. Ловок, шельма.

— Когда я узнала о пожизненном, что-то надломилось во мне, — признается Чечевинская печально. — Раскаяние привело меня в эти стены.

Да что не так с этими женщинами, неужели они и правда верят, что монастырь очистит их совесть? Сбежала с офицером — в монастырь! Сломала жизнь учителю — в монастырь! Если бы всë было так просто…

Анна отворачивается от Чечевинской, потому что не может и дальше смотреть в это зеркало. Ошибки и их последствия, всегда одна и та же история! И отчего молодых девиц так и тянет к кому-нибудь воспылать роковой страстью?

— Так что с Ильей Андреевичем? — меж тем волнуется монахиня.

О, если бы не Архаров, который тут изо всех сил изображает доброго сыщика, Анна бы ей всë подробно объяснила. Например, каким после каторги становится человек, «совершенно не способный причинить кому-либо вреда».

— Он в Петербурге и проходит по новому делу, — объясняет Архаров. — Да вы не волнуйтесь, сестра Антонина. Больше, чем пожизненное, ему уже получить.

Если только не одиночную камеру, в которой сошла с ума Ольга.

Насколько же Анна озлоблена, если ее совершенно не трогают тихие слезы монахини?

Стоит сестре Антонине, всë еще рыдающей, покинуть приемную, как на ее месте появляется грозная матушка Августа.

— До чего вы довели несчастное дитя, — огорченно укоряет она. — Саша, не мог бы ты в будущем держать свои расследования подальше от монастыря?

— Прости, тетушка, и благодарю тебя, — смиренно отзывается он, и никто в этой комнате не верит такому смирению.

Анна слишком близко подпустила к себе историю Чечевинской, слишком многое отозвалось в ней, чтобы мучить себя и дальше. Она порывисто поднимается, чтобы попрощаться и бежать отсюда прочь. Однако неумолимый Архаров не понимает, не видит ее состояния и говорит безо всякого предупреждения:

— Тетушка, Анна Владимировна хотела бы справиться о своей матери, Елене Аристовой…

— Я знаю, о ком, — сухо замечает матушка Августа, а Анна так и застывает, сама не зная, что хочет узнать. — Елена Львовна покинула нас. Уехала в тот же день, как получила записку от дочери.

— Как? — вырывается у Анны. — Куда?

— Этого я не могу знать. Аристова так и не приняла постриг, жила здесь послушницей. Одно могу сказать точно: на улице ее ждал мужчина.

— Мы найдем ее, Анна Владимировна, — тут же обещает Архаров, но она только вскидывает руку, защищаясь и умоляя его замолчать. Не то…

— Вы простите меня, — просит механически, — мне нужно на улицу.

Полный горячего сочувствия взгляд настоятельницы — это слишком непереносимо. Анна слепо покидает приемную, почти бежит по коридору, минует заснеженный двор и измученно переминается, пока привратница открывает калитку.

— О, господи, — говорит она, когда Архаров нагоняет ее на мосту. — Ваша тетушка сочтет, что я совершенно не воспитана. Вы извинитесь перед ней.

— Пустое, — отмахивается он и замолкает, когда Анна зачерпывает голой рукой пушистый снег с перил и протирает им лицо. Холод обжигает, мгновенно просачивается внутрь и превращает в лед то жалкое, истекающее отчаянием, что так и норовит вырваться криком наружу.

— Пожалуйста, давайте вернемся на службу, — просит Анна. — Мне срочно нужно взяться за какой-нибудь механизм.

Это похоже на медленное умопомешательство. Анна едет с Бардасовым в ограбленную антикварную лавку, обследует сейф, возвращается в мастерскую — а лед неумолимо тает, внутренние часы методично отбивают минуты до взрыва.

Она ведь так пыталась сохранять голову холодной, но теперь там что-то лопается и пульсирует, и уже ничего не видно за пеленой обреченной ярости.

С чего она вообще решила, что мать будет ждать ее в монастыре? Зачем ей там оставаться после той записки, которую Анна написала? Получив свое искупление, эта женщина, не колеблясь, ринулась в иную жизнь и даже не попыталась встретиться с дочерью.

Какое потрясающее послушание!

И всë же злости на мать — нету. Единственная, кто виновата во всех своих бедах, сама Анна. Больше не получается оправдывать себя хоть чем-то, и будущее, еще вчера казавшееся важным, рассыпается пеплом.

Не имеют значения ни вчера, ни сегодня, ни завтра.

Она думала, у нее есть хотя бы время, чтобы прийти в себя. Но ведь Анна сама отказала матери и в любви, и во встречах, и кто знает, может, у отца тоже закончилось терпение.

Видимо, такова ее природа — разрушать всë, до чего она может дотянуться. Так зачем пытаться строить хоть что-нибудь, если оно неминуемо закончится крахом?

Анна смеется удачной шутке Пети, пишет отчет, замечает, что движения становятся всë более медленными, скупыми. Как будто она превращается в куклу, ходит, разговаривает, работает, а сама только и ищет наказания — да ведь не в монастырь бежать.

И совсем не удивляется, когда поздним вечером просит отвести возницу в Захарьевский переулок.

Впрочем, Архаров не удивлен тоже. Молча открывает ей дверь, молча впускает внутрь, и она кожей чувствует его напряженность. Как будто он понятия не имеет, чего ждать и как себя вести. Как будто Анна держит в руках бомбу с часовым механизмом.

— Отчего вы именно мне поручили удерживать вас от падения? — спрашивает она с вызовом, едва перешагнув порог. — Отчего решили, что я буду добра к вам?

Он отступает назад и не предлагает ей пройти в гостиную. Так и стоит в прихожей, собранный, внимательный.

— Рассчитывать на мое благоразумие — все равно что давать оружие в руки безумцу, — объявляет Анна и подходит к Архарову вплотную, опирается на стену у его плеча. Так близко, что легкое тихое дыхание касается ее лица.

— Решили обрушиться на меня? — усмехается он, не сводя с нее глаз. — Что ж, извольте. Я готов оставаться вашим мальчиком для битья, коли вам больше некого лупить.

— Полагаете, я не осмелюсь? Сжалюсь? Одумаюсь? — резко бросает она. — Плохо же вы меня, Александр Дмитриевич, изучили.

И этот мерзавец смеется — в своей излюбленной манере, беззвучно.

— В вашем упорстве, Анна Владимировна, — выдыхает он ей прямо в губы, — мне сомневаться ни разу доводилось.

Она стискивает ткань сюртука под его горлом, не в силах выразить ту ненависть, которая хлещет из открывшихся ран — к нему, к себе, к миру целиком. И хватает зубами архаровскую нижнюю губу — сердце ахает и проваливается в бесконечность, — и вкус горячей крови приводит ее в себя. Всхлипнув, Анна обмякает, почти падает в его руки, глаза опаливает соленым.

— Она просто уехала, — бормочет бессвязно, захлебываясь слезами и приторностью. — Просто уехала! И я сама велела ей так поступить, так на кого же мне злиться теперь?

— Да и черт с ней, — с неожиданной грубостью отвечает он и куда-то тянет Анну за собой, она послушно перебирает ногами. — Захотите — я вам ее из-под земли достану, а нет — так и пусть проваливает. Вы же столько лет жили без матери, для чего она вам теперь понадобилась?

— Я ведь почти поверила, что в этот раз она где-то рядом, — не слушая его, продолжает Анна. Краем глаза она видит огонь камина, обои на стене — гостиная? Архаров пытается усадить ее в кресло, но ее пальцы не разгибаются, костенеют, и ткань сюртука трещит, когда он отстраняется.

— Аня, — удрученно зовет ее он, подчиняется, и они как-то оказываются в этом кресле вдвоем, она утыкается носом в жесткое плечо и притихает. Тепло. — Вы бы хоть пальто сняли.

— Да что вам за дело, — устало огрызается она. Поворачивает голову так, чтобы видеть огонь, ерзает, устраиваясь удобнее. — Испугались меня?

Он проводит ладонью по ее голове, спуская платок с волос.

— Как не испугаться, — соглашается задумчиво. — Поди угадай, куда бы вас в этот раз рвануло. Хорошо хоть так, обошлись малой кровью.

Она вспоминает про его губу, задирает голову, разглядывая укус, который еще слабо кровит, отчего Архарову приходится то и дело слизывать кровь. Хорошо она его цапнула, от души. Завтра разнесет. Но вины Анна всë равно за собой не ощущает и извиняться не хочет.

— Я вас как будто заклеймила, — говорит она удовлетворенно и снова возвращается к созерцанию огня.

— Похоже на то, — с грустной иронией соглашается он.

Глава 04

Анна обещает себе сжечь в этом огне все мысли о матери и все сожаления, связанные с ней. Это был всего лишь мираж, морок. Лучше бы ей и вовсе не знать ни о прошениях Элен, ни о ее монастырском покаянии.

Тень матери давно стала бестелесным призраком, но после возвращения с каторги эта тень обрела плотность и реальность. И теперь надо просто подождать, пока она в очередной раз развеется.

Что ж, у каждого своя дорога, лучше бы сосредоточиться на поиске своей.

Выпрямившись, Анна с изумлением обнаруживает себя на коленях у Архарова — как это они так извернулись? Он тоже смотрит на огонь, опустив ресницы. Губа распухшая, лицо задумчивое.

Теперь, когда ей больше не хочется разрушать всë вокруг, находиться в этом доме вроде как и незачем. Она ведь пришла сюда не за утешением, а в твердой решимости затащить Архарова в пучины своего безумия и тем самым перечеркнуть разом как его карьеру, так и собственное будущее.

Однако она все-таки отступила.

В стремлении причинить боль именно этому человеку есть много граней. И хотя Анна давно осознала, что нет смысла злиться на Сашу Баскова, а Александру Архарову даже нужно быть благодарной, это понимание так и остается только движением разума. Чувства же кричат о другом — столько обид у нее накопилось, и за старый обман, и за новый, с Раевским, и за то, как безжалостно он вел себя после каторги.

Аристовы не умеют прощать и не умеют просить прощения. Они могут только совать всем под нос свою невыносимую гордость.

Напрасно всë-таки Архаров дал ей такое оружие против себя, которым слишком легко воспользоваться.

— Уже начали снова меня ненавидеть? — безмятежно уточняет он, не глядя на нее.

— Как раз убеждаю себя, что не стоит вешать на вас все свои печали.

— Это что-то новенькое, — удивляется он, переводя на нее свой взгляд.

— Старенькое, — бурчит она, склоняясь ниже, чтобы заглянуть в серые туманности. — Я возвращаюсь к прежнему убеждению сохранять голову холодной и старательно работать. Мы ведь сможем забыть про сегодняшний сбой?

— Действительно сможем? — хмурится он.

— Я обещаю не врываться больше в ваш дом, подобно разбойнику с большой дороги, — твердо заверяет его Анна. — Мои чувства слишком запутаны, это пугает меня. Да и вас должно пугать тоже.

— Так давайте распутаем их, — вкрадчиво предлагает Архаров.

Анна смеется: будто она не пыталась! Но не видит причин, чтобы не объясниться.

— Вы человек, от которого сегодня зависит и мое настоящее, и мое будущее, — прилежно принимается рассуждать она. — Стало быть, проще всего будет, если я останусь полезна для вашего отдела и перестану злить вас. Вот тут и кроется основное противоречие — ведь меня так и тянет обвинить вас в том или этом. Полагаю, часть меня нуждается в противостоянии с вами. Долгих восемь лет я мечтала стереть вас с лица земли, и это желание стало моей опорой. А теперь вдруг оказывается, что успех вашей карьеры для меня куда важнее мести. Да и мстить особо не за что. Пусть я была нежно привязана к Саше Баскову и для вас оставалась лишь службой… Это по-прежнему ранит, но не настолько, чтобы обрекать себя на бесправную жизнь.

Он вдруг берет ее за руку и рассеянно подносит ее к губам. Чуть вздрагивает от боли при поцелуе, усмехается и снова морщится.

Анна оторопело позволяет всë это. Она с ужасом осознает, что приходится не только искать компромисс между чувствами и рассудком, но еще и отбиваться от желаний своего тела. К ней так давно никто не прикасался, что она и забыла, как это приятно. Казалось, что, промерзшая до костей, отупевшая от голода, равнодушная ко всему, она никогда уже не захочет чужого тепла. Но стоило чуть оттаять — и вот тебе на.

— Вы становитесь удивительной женщиной, — признает Архаров серьезно. — Та юная Аня, которую вы считаете лучшей версией себя, и в подметки вам не годится.

— У вас очень странные вкусы, — замечает она, уязвленная и польщенная одновременно.

— Вы никогда не думали о том, что сами выбрали Сашу Баскова своим конфидентом? Вас ведь никто не слушал тогда — ни отец, ни Раевский. Подругами вы не желали обзаводиться и метались между двумя мужчинами.

Она отворачивается, не желая слушать эти глупости. И все-таки слушает, через маету.

— Я был случайным человеком в вашей жизни, которого вы сочли подходящим, чтобы довериться. Нет, делишками вашей группы, конечно, вы не стремились делиться, но щедро описывали как своего отца, так и любовника. Юная Аня, отчаянно желающая любви, казалась трогательной и вызывала желание ее защитить. Но заполучить ту Аню не хотелось — и не только потому, что вы были одержимы другим мужчиной. Но еще и потому, что вы казались почти девочкой, запутавшейся и глупой. Представлять, что с вами случится на каторге, было невыносимо. Вы бы там не выжили, Аня. И мне не хотелось быть одним из тех, кто отправил вас на мучительную смерть.

Она холодеет, вспоминая ужасы этапа. Люди так быстро теряли там человеческий облик, превращаясь в озлобленных и запуганных зверей.

— И часто вы жалеете преступников? — спрашивает она, торопливо отгоняя от себя воспоминания.

— С каждым годом всë реже.

Анна хмыкает и неуклюже поднимается, так, чтобы не опереться на архаровское плечо.

— Может, филер Василий уже перестанет ходить за мной скрытно? — предлагает она, поправляя платок. — Наверное, на это уходит множество сил.

— Я бы сказал, что слежка за вами — самое простое, что могло с ним случиться. Вы ведете довольно предсказуемый образ жизни, ходите по одним и тем же адресам одними и теми же дорогами.

Он тоже встает, провожает ее в прихожую. Воспоминание об укусе пронзает Анну, в груди холодеет. Нельзя так распускаться, следует лучше владеть собой.

— Доброй ночи, — вежливо говорит она, открывая дверь.

— Всегда к вашим услугам, — он опирается на косяк, равнодушный к яростному холоду, влетевшему внутрь.

Анна смеется:

— Не искушали бы вы судьбу, Александр Дмитриевич.

— Ну а что ж, кому охота виноватой жить, — говорит Зина, когда Анна заканчивает свою историю.

Они лежат, обнявшись, на узкой кровати, и пора бы спать, а всë шушукаются.

— Мать-то твоя тоже, поди, живая баба, измаялась вся в монастырских стенах… А хахаль ее молодец, преданный. Может, мне тоже себе завести?

— Заведи, — сонно соглашается Анна, — коли спокойная жизнь надоела.

— Я бы Прохорова окрутила, — мечтает Зина, — да кто ж ему, касатику, разрешит на красотке с моей биографией жениться…

— Он же старый.

— Зато добрый. Молодых вон пруд пруди, а добрых еще сыскать надо. Отрез ткани нынче всучил, на платье, говорит. А на прошлой неделе десяток яиц отвалил, мол, лишние. Да какие они лишние, коли я же ему и стряпаю, а у меня на кухне ничего лишнего не бывает…

Анна только крепче к ней прижимается.

— Не выходи за сыщика, — советует она, — даже из-за десятка яиц. Все они поломанные изнутри, потому как водятся с душегубами да мерзавцами. И к женщинам таким же тянутся… поломанным.

— Это ты хватанула, — сомневается Зина.

Но Анна уже совсем спит и спорить с ней не может.

Утром она привычно здоровается с дежурным Сëмой, но тот только удрученно кивает, и Анна останавливается, пораженная беспомощным и жалким выражением его лица:

— Что такое?

Одними глазами он указывает в сторону комнаты для просителей. Там на стуле сидит Феофан, и его плечо перевязано окровавленной тряпкой.

— Боже мой! — пугается Анна и стремительно пересекает холл, опускается перед рыжим жандармом на корточки: — Больно?

— Больно, — как-то растерянно отзывается он, а губы так и дрожат.

— Как это вышло?

— Курицына брали. Отстреливался, — односложно объясняет он.

— Взяли?

— Взять-то взяли, да только…

От плохого предчувствия у Анны обрывается сердце:

— Что, Феофан?

— Он Федю застрелил. Насмерть, — выдыхает мальчишка.

Она стискивает пальцы его здоровой руки, опускает голову, не в силах перенести мольбы в его взгляде. Как будто он надеется: Анна сделает что-то такое, от чего произошедшее окажется неправдой.

Жандарма Федю она почти не знала, они выезжали с ним вместе к Штернам и в музей Мещерского, и всегда тот был вежлив и исполнителен. А вот с Феофаном он, возможно, дружил.

Анна не знает, что сказать. Необратимость накатывает волнами. Вот тебе и почетная служба, к которой сын священника Феофан так стремился.

Снова пожав ему руку, она поднимается на второй этаж. Кабинет сыщиков нараспашку, Прохоров — усталый, будто еще более постаревший, неподвижно сидит на стуле. А вот Медников, красный, сердитый, мечется от стола к столу. Бардасов молча разливает водку по стопкам.

— Может, вам тоже налить, Анна Владимировна? — спрашивает он.

Она мотает головой, встревоженно вглядывается в Прохорова:

— Вы хорошо себя чувствуете, Григорий Сергеевич?

— Потерял хватку, Аня, — устало отвечает он.

— Да при чем тут хватка! — кипятится Медников. — Если этот мерзавец палил напропалую!

— А он и должен был палить, Юрий Анатольевич, — вздыхает Бардасов. — Вы же не думали, что он вам станцует при аресте.

— Так Архаров же велел его брать!

— А мы и брали, — тихо говорит Прохоров. — Установили слежку, выбирали место, время… Соваться с наскока втроем на такого зверюгу — слишком опасно.

— А где Архаров? — уточняет Анна. — У Зарубина?

— К семье Фëдора поехал, — коротко отвечает Бардасов и протягивает Прохорову стопку. Они выпивают, не чокаясь.

— Он женат был? — она морщится, будто принимает на грудь вместе с ними.

— Не успел, — говорит Бардасов. И, подумав, добавляет: — К счастью.

— Вот поэтому я всю жизнь бобылем, — бормочет Прохоров.

Медников хватается за голову:

— Так это что же выходит, вы меня вините?

— Ваша вина только в том, что вы молоды и неопытны. А опыт в нашем деле… он вот так приходит, — объясняет Бардасов.

— Может, мне в отставку пора? — задается вопросом Прохоров. — Не научил, не объяснил. Не запретил, в конце концов.

— Вы говорили! — совершенно приходит в отчаяние Медников. — Велели проявлять осторожность, а я решил, что нас же трое, а он один…

— Что сейчас с одной головы на другую перекладывать, — перебивает его Бардасов. — Да, может, и вдесятером бы пошли, а итог одинаков бы вышел. Все-таки у нас не простенький мазурик, а бывалый ходок. Трижды бежать с каторги надо суметь…

— Я задушу этого Курицына собственными руками, — обещает Медников.

— Тихо, — обрывает его Прохоров, — тихо. К допросу Курицына надо подойти обстоятельно. Пусть пока сидит, а мы все остынем. С сударушками сначала потолкуем.

— С какими сударушками? — не понимает Анна.

— С сударышками из богадельни. Как они приютили беглого каторжника, зачем. Вот куда бы, Юрий Анатольевич, свой пыл приложили. Берите жандармов и привозите их сюда.

— Сейчас? — теряется Медников.

— Скорбеть будете между делом, — велит Прохоров.

Анна делает шаг в сторону, уступая молодому сыщику дорогу. Вот так всë и происходит, отстраненно думает она, помянули несчастного Фëдора и снова вернулись к службе. Ни слез, ни долгих терзаний.

Впрочем, Медникову, наверное, лучше сейчас что-то делать, вместо того чтобы и дальше метаться по кабинету, гадая, как могло бы всë сложиться иначе.

— Вдову Старцеву я вечером навестил, — вдруг сообщает ей Прохоров. Наверное, после ее вылазки в странноприимный дом счел нужным доложить. — Старушка словоохотлива, но глупа. Многое видит, да не понимает. Битых полчаса сыпала восторгами об управительнице тамошней, Аграфене, а потом поведала о некоем комитете попечителей, которые якобы сиротам работу подыскивают. И вот что любопытно, Анна Владимировна, эти попечители что-то не спешат свои добрые дела миру являть. Старушка даже имен их не знает, слышала звон, да не знает, где он. А вот только думается ей, что особы сии весьма влиятельные. Она так впечатлилась, что даже внучку свою приюту отписала.

— Как — отписала? — изумляется Анна.

— Ну так и отписала. Мол, после моей смерти прошу принять девочку на воспитание и содержание, а в качестве благодарности — дарственную на дом.

— Красиво! — восхищается Бардасов.

— Можно засекать, сколько проживет после такого документика старушка, — раздраженно цедит Прохоров.

— Граф Данилевский! — осеняет Анну. — Владелец казино! Он может знать об этом комитете, а то и вовсе состоять в нем. Полагаю, ему-то хорошо обученные девицы всяко нужны. И это мы еще не знаем, чему там учат мальчиков!

— Ну что вы так кричите, — сетует Прохоров, выглядывая в коридор.

— А я ничего не слышал, — хмыкает Бардасов.

— Он ведь нам обязан, — одними губами шепчет Анна.

— Кажется, с вами щедро расплатились за услугу, — напоминает Прохоров, но задумывается. — Впрочем, мы с Александром Дмитриевичем пошушкаемся. Ах да, вот еще что: тут утречком Кудрявцев забегал с Аптекарского переулка…

У Анны сначала проваливается душа в пятки, а потом за этим кульбитом поспевают и мысли. Пристав Кудрявцев — это тот, в чьем отделении отдыхал дебошир Ярцев.

— У него письмо для вас завалялось, говорит, несколько дней недосуг было передать.

Анна протягивает руку, чтобы забрать конверт, подписанный изящным женским почерком.

— Ступайте в допросную, — советует Прохоров. — Там сейчас тихо, пусто.

Она кивает, не чувствуя ног под собой.

'Милая моя Анечка.

Ты прости, что называю тебя и милой, и Анечкой. Страшусь представить, что ты обо мне думаешь.

Не передать словами, как я счастлива, что ты вернулась в Петербург живой и здоровой. Илюша говорит, выглядишь изнуренной, но ведь это пройдет.

Не стану тебе рассказывать, какой тьмой для меня были окутаны последние годы. Сообщу только, что окончательно уверовала и в чудо, и в Божий промысел. Если бы во мне было достаточно праведности, я бы тотчас приняла постриг и провела бы остаток жизни, вознося благодарственные молитвы.

Но во мне, Аня, слишком много мирского, порочного.

Однако я всë еще могу быть покорна твоей воле и не осмелюсь перечить. Поэтому мы с Ярцевым покидаем Петербург, и я не стану омрачать твою жизнь напоминанием о себе. Однако знай: если ты когда-нибудь захочешь меня о чем-то спросить или даже увидеть, я вернусь в тот же день. Просто напиши.

Знай и другое. В последние годы Илюша работал на некого ростовщика Ермилова, чья лавка располагается у Никольского рынка. Там для тебя мы оставили денег, полагаю, именно они тебе сейчас нужны больше всего. Ты можешь располагать ими по своему желанию.

Я не прошу у тебя о прощении, но заклинаю об одном: прими эти деньги с легким сердцем.

С искренней любовью, Елена Аристова'.

В конверте еще одна записка, совсем короткая:

'Аня, уговорите своего отца дать Элен, наконец, развод. Это же невыносимо — годами оставаться в таком положении.

И спасибо Вам за то, что уговорили ее покинуть монастырь. Пока она находится в некоторой растерянности, поэтому я везу ее на воды. Потом мы вернемся в наше имение, где всегда будем рады Вас видеть. Адрес я прилагаю.

Искренне Ваш Илья Ярцев'.

Анна аккуратно складывает оба листка, убирает их в конверт, конверт прячет в карман. Спускается в мастерскую, куда ей уже доставили инструменты для «Гигиеи». Раскладывает перед собой те, что от умельца, и те, что от настоящего завода. Включает свет над верстаком.

— Анна Владимировна, а вы про Федю уже знаете? — тут же суется к ней Петя.

— Знаю.

— Неужели и правда можете работать? — не верит он.

Анна стискивает зубы, чтобы не накричать на него.

— Вы бы тоже занялись чем-нибудь, — советует Голубев, возясь с фотоматоном.

— Человека же убили, — бормочет Петя, потрясенный их равнодушием.

Однако всë же отстает, и в мастерской воцаряется угрюмая тишина.

Глава 05

День, как ни странно, проходит спокойно. Контору будто накрывает тревожным безмолвием. Вернувшийся Архаров немедленно отправляет Феофана домой, а сам надолго запирается с Прохоровым — шушукаться. Медников привозит из богадельни грымзу Аграфену и главную по сироткам Евдокию. Дежурный Сëма докладывает: сидят по разным допросным и гневаются.

Анна полностью погружена в работу. Инструменты умельца куда качественнее родных, заводских. Видимо, ему действительно важны заказы от железной дороги, раз так старается. Она делает их снимки, а потом просит жандармов снова принести ей остатки «Гигиеи» в старый каретный сарай, тащит туда фотоматон, скрупулезно снимает все царапины и описывает их. Это монотонный процесс, который требует всего ее внимания.

Вечером она покидает управление с легким головокружением — цианид, к сожалению, не выдохся.

Путь до Никольского рынка не близкий, а на улице холодно. Поэтому скрепя сердце Анна решается поймать извозчика и расстаться с пятнадцатью копейками.

Она едет, бездумно глядя на заснеженный город. Свет фонарей с Адмиралтейского дрожит в ледяной дымке, на Гостином до нее долетает запах костров, которые дворники жгут для согрева, и вот наконец купола Никольского собора, тающие в темном небе.

Она еще не понимает, что чувствует после письма матери, но знает одно: деньги Ярцева не должны оставаться у какого-то там ростовщика. Что с ними делать потом, это другой вопрос. Ответ на него, скорее всего, будет зависеть от суммы.

Лавку ростовщика Ермилова она помнит еще по прежним, докаторжным временам: хитрый старик вел дела на широкую ногу и не брезговал торговать краденым. Поэтому Анна сразу направляется не в рыночные закоулки, а к противоположной стороне Садовой. Здесь стоят солидные каменные дома с высокими подъездами, где располагаются конторы нотариусов, поставщиков двора, агентов страховых обществ. Она сворачивает в арку и попадает в тихий, вычищенный от снега двор-колодец. Над крыльцом флигеля — полированная медная дощечка с лаконичной гравировкой: «Л. В. Ермилов. Частные финансовые операции».

Анна несколько минут стоит неподвижно, позволяя невидимому филеру Васе понять, в какую именно контору она входит. А потом поднимается по ступенькам и ныряет в тепло, пахнущее вощеным деревом и хорошим табаком. За массивным резным прилавком сидит круглощекий румяный клерк, тут же воссиявший широкой улыбкой. За его спиной — окошко кассира, забранное не грубой решеткой, а изящной бронзовой сеткой.

— Чем я могу вам помочь, сударыня? — сияет клерк.

— Аристова ко Льву Варфоломеевичу, — твердо сообщает она. — Он меня ждет.

Надо отдать клерку должное, его нисколько не смущает потрепанный визит посетительницы.

— У себя, — отвечает он, не теряя улыбки.

Анны хмыкает и, не спрашивая дороги, обходит прилавок слева и толкает низенькую дверь, обитую темно-зеленым сафьяном.

— Добрый вечер, Лев Варфоломеевич.

Она и прежде думала, что ростовщику очень не повезло с внешностью. Для человека его профессии он слишком худ, подвижное лицо буквально обтянуто кожей.

— Добрый, — говорит он, поднимая голову от бумаг. — Простите, не припомню…

— Анна Владимировна Аристова. У вас кое-что есть для меня.

— Аристова! — он звонко хлопает себя по лбу. — Как же, как же… Да вы присаживайтесь, голубушка. Я распоряжусь насчет чая.

— Распорядитесь и насчет крендельков каких-нибудь, — улыбается она, опускаясь в кресло.

— Крендельков! Анна Владимировна, у меня есть отборнейший шоколад от Бормана. Одно мгновение, — он быстро выходит в вестибюль и почти тут же возвращается. — Признаться, я искренне огорчен поспешным отъездом Ильи Никитича… Лучшего доверенного человека трудно сыскать.

— Боюсь, мне сложно разделить вашу печаль.

— Наслышан, наслышан обо всех перипетиях этой любовной истории, — вздыхает Ермилов. — Ну, Анна Владимировна, позвольте поздравить вас с возвращением! Признаться, я с большим волнением наблюдал за процессом. Вы ведь тогда были еще так юны.

— Была, — соглашается Анна. Ее давно уже не беспокоят такие напоминания.

Клерк приносит им не только чай, но и роскошную коробку из атласа, в которой торжественно покоятся конфеты.

— Что сейчас вспоминать дела давно минувших дней, — добродушно замечает Ермилов. — Думать следует о будущем.

Анна отказывается о чем-либо думать. Она кладет конфету себе в рот и зажмуривается от непереносимого, детского счастья.

— К счастью, с вашими удивительными навыками вы легко устроитесь в этом городе, — продолжает петь ростовщик.

Анна приоткрывает глаза, окидывает его насмешливым взглядом. Потом сует в рот еще одну конфету и несколько минут молчит, наслаждаясь. Делает глоток чая и только после этого отвечает:

— А вы, Лев Варфоломеевич, напрасно расхваливали своего доверенного человека. Плохо он справлялся со своими обязанностями, коли вы не знаете, что на ваших улицах происходит. Я ведь нынче вряд ли вам пригожусь, ибо служу у Архарова.

На худом лице отражается искреннее замешательство:

— В отделе СТО?

— Младшим механиком.

Ермилов еще несколько мгновений смотрит на нее с потрясением, а потом громко хохочет.

— Ай да Архаров, какую пташку себе ухватил! — восклицает он. — Шустрый мальчонка, смею заметить. А я ведь, как узнал, что вы снова в Петербурге, столько планов успел взгромоздить! В наше время, Анна Владимировна, без хорошего механика не развернуться.

Она без зазрения совести съедает еще одну конфету.

— Это Ярцев меня так просватал? — спрашивает прямо. — Мол, ступай, Анечка, к Ермилову, Ермилов тебя к делу пристроит… А то, что после любого подозрения Анечке снова на каторгу дорога, его нимало не встревожило?

— Анна Владимировна! — оскорбляется ростовщик. — Ну разве же я предложил бы вам что-то незаконное?

— Этого мы, к счастью, уже не узнаем.

— А что ж так? Жалованье в полиции скудное, а вы барышня с размахом. Ведь и сговориться можем, осторожненько, тихонечко… Александр Дмитриевич человек сведущий, но и мы не лыком шиты.

Она смеется:

— Прямо сейчас на улице топчется приставленный ко мне филер. Вы же не думаете, что Архаров станет слепо доверять поднадзорной?

— Экое уважение, — Ермилов огорченно цокает языком. — Анна Владимировна, но коли уж вы тут, может, вскроете мне одну коробочку?

— И вы хотите меня заверить, что законная коробочка? — качает головой она. — Всë шутить изволите, Лев Варфоломеевич.

— А вот взгляните, — он достает из ящика стола небольшую металлическую шкатулку с крохотной замочной скважиной, скрытой за декоративной панелью. Анна с интересом рассматривает вещицу, спрашивает деловито:

— А ключа, надо полагать, у вас нету?

— Потерял, — с усмешкой подтверждает ее догадку Ермилов.

Ох, как пригодились бы сейчас инструменты, подаренные Зотовым! Но они лежат в мастерской. Анна уже обдумывает, как решить эту головоломку… Что опасного, если она просто подцепит личинку замка тонкой проволокой, только тут осторожно надо, чтобы не сработала внутренняя ловушка, а она часто предусмотрена в таких механизмах… Никто же ничего не узнает…

Видя ее сомнения, Ермилов подбрасывает доводов:

— Двадцать рублей, Анна Владимировна.

— Сколько? — цифра ее отрезвляет. Еще несколько недель назад эти деньги показались бы манной небесной, но теперь, когда под кроватью лежат облигации, они кажутся жалкой подачкой.

Что же она творит? Ради суммы, которая даже меньше ее месячного жалованья!

— Лев Варфоломеевич, соблазнять барышень вы совершенно разучились, — усмехается она и отодвигает от себя коробку. — Просто отдайте мне то, что оставил Ярцев.

— Тридцать? — торгуется он.

Она только качает головой.

У Ермилова такое откровенное разочарование на лице, что даже стыдно за старика. Он молча встает, достает из шкапчика завернутые в тряпицу деньги и передает их Анне. Она задумчиво оценивает: сколько отсюда ростовщик положил в собственный карман? Ярцеву стоило бы обозначить сумму, которую он намеревался передать, это избавило бы Анну от сомнений. Она пересчитывает червонцы: триста рублей.

— Не много же вы платили своему доверенному лицу, — заключает она прохладно.

— Так кто сколько стоит, Анна Владимировна, — не остается он в долгу.

Пытаться уязвить ее подобными выпадами — дохлое дело. Она и без того понимает, в каком жалком положении находится.

— Что ж, всего доброго, — Анна убирает деньги в карман, встает.

— Но вы приходите, когда надоест казенные щи хлебать, — прощается с ней Ермилов.

Она выходит на улицу, покидает двор-колодец, останавливается на тротуаре в поисках возницы. Кричит, нисколько не стесняясь:

— Василий! Может, скинемся на пар-экипаж? Вдвоем-то оно экономнее выйдет!

Он отделяется от стены, неотвязный и тихий, как тень.

— Ну кто же так себя ведет, — ворчит филер ей в спину. — Неужели так трудно притвориться, будто меня нет? Если придется с кем-то смениться, стыда не оберешься за такую подопечную. Как дитя малое, честное слово.

— Найдите лучше возницу, — просит она смиренно, — устала я что-то…

В квартире в Свечном переулке Анна, памятуя о прежних переживаниях домочадцев, объявляет сразу:

— Мать мне денег передала, не волнуйтесь только на пустом месте!

Она делит червонцы ровно на две половины:

— Виктор Степанович, это вашему сыну в крепость, пусть его там накормят хотя бы да теплой одежки справят.

Голубев молча смотрит на деньги перед собой, и неловкость уступает отцовской тревоге.

— Спасибо, Аня, — говорит он просто.

Остальное она отдает Зине:

— На хозяйство.

— Может, пальто тебе хотя бы новое справим? — та неуверенно глядит на червонцы, будто они кусаются. — Сколько можно носить покойницкое.

— Да какая, собственно, разница, — досадует Анна. — Тепло, и ладно.

— Лимонов тогда тебе куплю.

— Купи, Зина.

На каторге Анна очень боялась цинги, ей часто снилось, как опухают десны и выпадают зубы. Но ей достались отменное здоровье и надежное тело. Оно никогда не подводит, послушно исполняет всë, что от него требуется. А внешность… что внешность? Вывеска.

Прожив восемь лет без зеркал, она всë еще видит в отражениях незнакомку. Анна помнит себя совсем иной — круглолицей, с ямочками на щеках. Теперь от ямочек и следа не осталось, но это мало ее тревожит. Пусть она нынче похожа на облезлую бездомную кошку, что с того? Главное — сыта, одета и спит по ночам в собственной постели, а не в казенном общежитии.

— А моя мамаша меня мало того что на порог не пустила, так еще и хворостиной отходила, — вдруг сообщает Зина, убирая деньги. — Даром что карга старая, собралась с силами… Баяла, мол, дорогу сюда забудь, каторжная рожа… Хорошо хоть Александр Дмитриевич работу дал, а то таскалась бы сейчас по богадельням. Или чего похуже.

Анна, пораженная будничностью этой исповеди, замирает. Сердце сжимается от ужаса, жалости и гнева.

— А ведь я даже не каторжница, хотя меня туда и спроваживали, да роженица моя подсобила с адвокатом. Вон, как Васька у Виктора Сергеевича, в Петербурге отбывала, — заканчивает Зина обстоятельно, будто только путаница с ее наказанием и нанесла ей обиду, а вовсе не хворостина. — Только Васька в Петропавловской, а я в Литовском… Ань, ты суп будешь?

— Буду. Зин, ты, может, меня при случае стряпать научишь? А то чего я как барыня.

— Ешь уже, барыня, — смеется она. — Ты у нас, Аня, кормилица.

— Поилица и труженица вечная, — бормочет она себе под нос. — Виктор Степанович, вы чего?

Он вздрагивает и тоже торопливо убирает свою часть ярцевской милости.

— Может, и мой Васька горячего супа теперь поест, — говорит он тихо.

Утром в холле конторы многолюдно. Медников, привычно беспокойный, расхаживает туда-сюда, Прохоров пристроился на стульчике возле дежурной Семëна и читает газету. С десяток жандармов подпирают стены.

— А это с чего? — изумляется Анна, останавливаясь в дверях.

Голубев только здоровается и сразу направляется в мастерскую. Его тактика — держаться от сыщицких дел на расстоянии.

— Так Александра Дмитриевича с бумажкой от Зарубина ждем, — поясняет Прохоров. — А вы, Анна Владимировна, извольте полюбопытствовать.

Она берет из его рук газету.

'Вот так благотворительность!

Беглый каторжник — в роли наставника сирот!

Сенсация, в правдивости которой, увы, не приходится сомневаться. Речь идет о громком скандале в одном из странноприимных домов, коими кичится наша столичная благотворительность.

Как оказалось, в сиротском приюте при доме некоей г-жи Филимоновой в качестве учителя подвизался опасный преступник. Личность сия есть не кто иной, как беглый каторжник, осужденный за тяжкие преступления и находившийся в розыске. Но и это еще не всё! Тот же самый «педагог» уже однажды представал перед судом за нанесение тяжких ран своей ученице, молодой девице из благородного семейства.

Возникает вопроc, невольно срывающийся с уст каждого благонамеренного обывателя: каким же ветром занесло этого негодяя в святую обитель, призванную печься о малых сих? Кто дерзнул вверить ему неокрепшие души сирот, этих невинных птенцов, и без того обделенных судьбой? Где были глаза у попечителей, у самой г-жи Филимоновой наконец?..'

Анна изумленно поднимает глаза на Прохорова:

— Но как писаки узнали?

— От меня, вестимо, — с удовольствием произносит он.

— Это зачем?

— Ну посудите сами, — отвечает от неторопливо, — у нас таинственных, но очень высокопоставленных попечителей — воз и маленькая тележка. К чему нам ждать, пока они начнут давить на начальство и всячески мешать нам работать? Нет, Анна Владимировна, об этом деле нам следует звонить во все колокола, авось на шумихе и проскочим.

— А если преступники затаятся?

— А они уже затаились, — отмахивается он. — Мы Курицына взяли так грубо, что сразу понятно — шли прицельно за ним. Вот нам сейчас Александр Дмитриевич принесет разрешение на паспортную проверку всей богадельни, мы под это дело сверху донизу ее и перетрясем.

— Вот оно что, — она понимающе смотрит на шеренгу жандармов. — Что ж, удачи вам с этим.

— А вы с нами едете. И подумайте еще вот о чем, — велит Прохоров. — Я ваш отчет вчерашний с утречка прочел. Курицын купил в Москве инструменты, которые могли быть задействованы в подготовке убийства. Всë это очень глупо, на мой взгляд, — зачем же ему было лично светиться? Как бы нам выведать, способен ли он столь ловко потрудиться над умывальником? Не может же такого быть, чтобы он оказался на все руки мастером?

— Легче легкого, — пожимает плечами Анна. — Любой опытный сиделец знает, как снять обычные наручники. И уж тем более это знает Курицын, с его-то опытом побегов. А вот если в корпусе замка забыть тонкую стружку, то наручники заклинит. Тут ты либо профан в механике и остаешься в браслетах, либо проявляешь инженерную сметку и освобождаешься.

Прохоров несколько минут смотрит на нее озадаченно, а потом ухмыляется:

— Вот будет конфуз, если он от нас тоже сбежит.

— Ну, охраняйте получше, — философски отвечает она.

— Охраняем. Выписали из отдельного корпуса жандармов несколько надежных ребят.

— Своих не хватает?

— Свои могут и придушить Курицына ненароком, — угрюмо говорит Прохоров. — За Федю… Ступайте-ка вы пока за инструментами.

Она кивает и послушно спешит в мастерскую. Возвращается одновременно с Архаровым — и таким она его, кажется, прежде не видела. Сейчас он неуловимо похож на гончую, азартно преследующую добычу.

— Помчали, братцы! — командует он энергично, а потом неожиданно придерживает Анну за локоть: — А вы будьте добры в мой экипаж.

Она только глаза закатывает. Всем хорош филер Василий, но уж больно болтлив.

Времени зря шеф не теряет и, стоит им только тронуться, приступает к допросу:

— Анна Владимировна, вам деньги понадобились?

Она разглядывает его распухшую губу и задается вопросом, как тяжело рассказывать родителям о гибели их сына.

— Я на вас, Александр Дмитриевич, разорюсь скоро, — вслух говорит она. — Вы мне еще тридцать копеек из поезда не вернули.

— И снова должен? — удивляется он.

— Теперь уж тридцать рублей.

Он молча достает из нагрудного кармана бумажник и скрупулезно отсчитывает бумажки. Протягивает ей.

— Тридцать копеек еще, — въедливо напоминает Анна.

Он вздыхает только и звенит медяками. Она с усмешкой обменивает их на письмо от матери. Архаров колеблется:

— Кажется, это личное.

— Да чего уж личного, если даже к ростовщику тайком не сбегать.

Пока он читает, Анна думает о том, что ей нравится, когда он выполняет ее требования. Есть в этом что-то удивительно правильное.

Архаров возвращает письмо довольно быстро.

— Что ж, по крайней мере, искать Елену Львовну нам не придется, — замечает он спокойно. — Так если вы получили неожиданную премию от Ярцева, с чего же меня взялись грабить?

— С того, что Ермилов просил о некоей услуге, а я ему гордо отказала. Так и заявила: не могу, миленький Лев Варфоломеевич, поскольку служу у Архарова.

— Возвращайте тридцать рублей! — возмущается он. — Я не собираюсь платить вам за то, что вы ведете честную жизнь! Вы за это, между прочим, жалованье получаете.

— А вы отнимите! — задиристо отвечает она.

Он откидывается на сиденье, прищуривается, смотрит изучающе.

— Предлагаете? — уточняет коротко.

И ей нестерпимо хочется покраснеть. К счастью, пар-экипаж подбрасывает на ухабе, и жгучесть мгновения испаряется.

— Вечером нас ждут у Данилевского, — скучно уведомляет Архаров.

— А я там зачем? — хмурится она.

— Затем что ему любопытно с вами познакомиться. А мне любопытно, что он расскажет о сиротках.

У Анны портится настроение. Мелькать среди высокопоставленных персон ей не очень-то хочется. Светский мир крохотный, а слухи там разлетаются с невероятной скоростью. Да и чересчур легко нарваться на старых знакомых.

— Ну, по крайней мере, вы получите бесплатный ужин, — утешает он. — Повар, по слухам, у графа отменный.

— Ну, по крайней мере, ужин, — вяло бормочет себе под нос она.

Глава 06

Паспортная проверка в богадельне удивительно похожа на обыск. Анна вскрывает железный ящик с документами из кабинета грымзы Аграфены — впрочем, тут бы и без нее справились при помощи любого лома. Простенький сейф в богатом кабинете директрисы приюта тоже особой сложности не представляет. Жандармы заглядывают во все углы, сундуки и шкафы. Сиротки ходят за ними по пятам, нисколько не испуганные, и подсказывают, где у них хранятся учебники и веники.

Архаров носится из комнаты в комнату и мрачнеет всë сильнее.

— Ничего, — жалуется он Прохорову. — Не могли же они успеть всё попрятать?

— Всё не могли, — рассеянно отзывается старый сыщик, — но что-то да успели. Или мы ищем не то и не там, Саш.

— А что вообще вы ищете? — интересуется Анна, заскучавшая без дела. Она сидит на подоконнике и разглядывает девочек: одинаковые серые платьица, одинаковые косы, чистенькие мордашки. Они кажутся по-взрослому серьезными.

— Липовые паспорта хотя бы, — тоскливо говорит Архаров. — У Курицына-то бумажки исправно были выправлены. На оружие я даже не рассчитываю.

Анна соскальзывает с подоконника, выходит на улицу, задирает голову и пересчитывает окна. Мысленно представляет себе расположение комнат и приходит к выводу, что всë вроде как правильно. Оглядывается по сторонам. Вот женский дом, но там только койки. Вот приют, но там только дети. Если обернуться, то можно увидеть богадельню — кухня, столовая и одна огромная комната с нарами, где бездомные перебиваются в особо холодные ночи.

В стороне хозяйственные постройки, кладовые, погреба. Оттуда тоже доносятся голоса жандармов.

Что и где тут можно спрятать?

Не придумав ничего умного, она прохаживается по внутреннему двору, раздражаясь от бесполезности всей этой затеи. Может, Прохоров прав — рано арестовали Курицына? Может, следовало остаться здесь подольше под личиной нищенки?

— Скучаете, Анна Владимировна? — раздается тихий мужской голос, полный ехидства. Едва не подпрыгнув от неожиданности, она резко поворачивается. Перед ней тот самый священник со сбитыми костяшками на руках, который принимал у нее исповедь.

— Быстро вы выяснили, как меня по батюшке величать, — хмуро отмечает она.

— Помилуйте, голубушка! Девица-механик из благородных, недавно вернулась с каторги… А по всему городу шепчутся, что Архаров к себе поднадзорную взял. Долго ли гадать пришлось? Он ведь вас в свое время и посадил. Сначала посадил, а потом приголубил, вот ведь душа беспокойная.

Анна столбенеет от подробностей сей справки. Стало быть, правильно она сделала, что не осталась тут и дальше, — ее бы мигом на чистую воду вывели.

— Эко вы вовлечены в дела мирские, — бормочет она.

— А чего же, у нищих все на виду. В одной подворотне шепнули, а в другой откликнулись.

— Неужели полицейская проверка вас нисколько не тревожит?

— Так не впервой, милая. Всë-то в нашей благости подвох ищут, всë шныряют, сундуки перетряхивают. А мы люди смиренные, маленькие.

— Где же вы так руки разбили, батюшка? — невинно интересуется Анна.

— Евангелие толковали, — благостно отвечает он.

На обратной дороге в пар-экипаже Медников в полном отчаянии. Архаров и Прохоров сохраняют спокойствие.

— Да вы поймите, Юрий Анатольевич, такова наша служба, — внушает ему Прохоров. — Порой с ног сбиваешься, а толку — пшик.

— Что же это выходит? Что у нас нет никакой надежды раскрыть это дело? — кипятится Медников. — Курицын молчит, тетки вчерашние тоже ничего толкового не сказали. Евдокия вспомнила сиротку из Твери, которую ей Сахаров однажды привел, девица была записана как Мария Иванова. Да только, по словам Евдокии, сирота та давно выросла и покинула приют. Куда канула, неизвестно. Как выглядела — сказывает, не помнит. Тело в вагоне мы опознать не можем, убийцу найти тем более. Одни домыслы да теории.

— Значит, спихнем на Курицына это убийство. Инструменты купил — значит, виновен. Суд не будет придираться, повесить на колодочника глухой труп — милое дело, — пожимает плечами Прохоров.

Медников взирает на него со сложной смесью ярости и бессилия.

— Думайте, Юрий Анатольевич, думайте, — предлагает Архаров. — Это же ваше дело. Мы с Григорием Сергеевичем в вашем расположении, готовы помочь.

Медников переводит взгляд с одного на другого:

— Да за что мне ухватиться-то?

— Нотариус, который оформлял дарственную вдовы Старцевой. Сироты из приюта, которые могли быть устроены на железную дорогу. Липовый паспорт, который нашелся у Курицына, — хорошо бы найти, кто его рисовал, — скучно перечисляет Архаров. — Квартирная хозяйка, у которой жил Курицын. Потолкайтесь на улицах, потолкуйте с мазуриками, со сбродом всяким, авось что и выплывет.

— Со сбродом всяким? — слабым голосом переспрашивает Медников.

— Всегда помогает, — смеется Прохоров. — Если ничего интересного не нароете, хоть знакомства заведете.

— Со сбродом всяким?

— Пора вам осваиваться в Петербурге.

Анна успевает заехать домой и переодеться в синее платье, купленное для Фалька. Конечно, оно вряд ли хоть кого-то впечатлит, но куда приличнее того, в котором она предпочитает ходить на работу.

Как и Медникова, ее накрывает апатия. Кажется, следствие зашло в тупик, а обыск в богадельне принес больше вреда, чем пользы, — как и статья в газете.

— Может, дать объявление? — размышляет она, забравшись в безликий пар-экипаж, в котором ее ждет Архаров. — Мол, просим откликнуться сироток из приюта благотворительницы Филимоновой… Денег им пообещать, что ли.

— И завтра у нас в конторе выстроятся очереди из марушек всех мастей. Уверяю вас, ни от одной из них толку не выйдет, — невозмутимо возражает Архаров. — Анна Владимировна, не берите так близко к сердцу. Лихие кавалерийские наскоки не всегда приводят к успеху.

— И ведь главное, священник всю биографию мою вынюхал, — ежится она.

— В этом городе вы бы всяко не умерли с голода, — произносит он отрешенно. — Коли бы не я вас перехватил, быстро появились бы иные желающие. Вы бы нынче щелкали сейфы и в шелках разгуливали. Ярко, но недолго.

— Отчего же недолго?

— Оттого, что рано или поздно я бы вас нашел и снова посадил.

От этих слов по спине снова стелется холод, и Анна особенно остро ощущает свою уязвимость. Ей кажется, что ниточка, на которую подвешена ее жизнь, слишком тоненькая.

— Как мудро с вашей стороны избавить свой отдел от лишней беготни, — с вымученной саркастичностью усмехается она.

Он ничего не отвечает, смотрит в окно. Замкнулся, задумался, и Анна вдруг ловит себя на мысли, что ее пугает подобная отстраненность. Слишком быстро она забыла, кто на каком месте находится. И какая-то неистребимая потребность лезть на рожон, неблагоразумно, упрямо, тянет ее за язык.

— А еще мудрее было бы, — резко произносит она, — и вовсе не возвращать меня в Петербург.

— Возможно, — по-прежнему не глядя на нее, роняет Архаров. — Да только Владимир Петрович очень настаивал.

Имя отца бьет сразу под дых и лишает ее возможности беседовать дальше. Разом онемевшая, оглохшая и ослепшая, Анна застывает каменным изваянием и больше за всю дорогу не произносит ни слова.

Они подъезжают к респектабельному особняку, однако не к парадному подъезду, а к черному входу. Строгий лакей провожает их в столовую, и Анна не смотрит по сторонам, отмечает только, что Данилевский не тяготеет к показной роскоши.

Сам хозяин особняка — поджарый, некрасиво стареющий, с залысинами и резкими чертами лицами — встречает их в столовой. Военная выправка и скупые движения выдают в нем человека, многие годы проведшего на службе.

— Александр Дмитриевич, — сухо произносит он, — вы уж не обессудьте из-за такой таинственности. Бравировать дружбой со столичным сыском мне вовсе не с руки.

— Ну разумеется, — спокойно пожимает плечами Архаров.

— Анна Владимировна, — граф указывает ей на место за столом, однако не пытается отодвинуть стул. — Рад познакомиться. Признаться, только любопытство на ваш счет и сподвигло меня согласиться на эту встречу. Ловко вы Лукинского за пару часов раскрыли, а ведь мои сотрудники неделями не могли сообразить, что к чему. Впрочем, я не удивлен. Хорошо зная вашего батюшку, нетрудно вообразить, какое блестящее образование вы получили.

— Добрый вечер, Яков Иванович, — сдержанно говорит она, изо всех сил стараясь настроиться на светский лад. — Электричество нынче новинка, экзотика, вот ваши сотрудники и не догадались, в чем дело.

— Электричество, — раздраженно цедит Данилевский. — Мы только-только к механическим чудесам привыкли, а тут нате вам, получайте. Уж больно суетлив нынешний век.

— Однако вы тоже не газовыми рожками пользуетесь, — меланхолично замечает она, указывая на лампы под потолком.

— Верно замечено, — улыбается он. — Впрочем, вы присаживайтесь. Сейчас подадут ужин. Заодно и расскажете, что вам понадобилось. Вот за что я не люблю вас, Александр Дмитриевич, так это за корысть. Ни одной услуги не окажете, не стребовав что-то взамен.

— Служба такая, — разводит руками Архаров.

Два лакея ловко расставляют по столу тарелки с заливной рыбой, румяными пирожками и расстегайчиками.

— Иван Яковлевич, вы ведь и сами догадываетесь, что именно нас интересует, — замечает Архаров.

— Богадельня Филимоновой, — отвечает Данилевский. — А то как же, читал, читал. Каторжника там беглого пригрели?

— Так и есть.

— Сама Филимонова дамочка вздорная, легкомысленная. Ее дела приютские мало интересуют. Всю работу выстроил ее покойный отец, мощный был человек, пронырливый.

— Кто же теперь управляет наследством?

— Некая Евдокия Петровна, женщина старой закалки. Она еще при господине Филимонове начинала, а теперь держит в руках его дело крепко, надежно.

Анна вспоминает слова девочки: «Она в приюте самая главная, Стешка ее боится… А бабушка говорит — раба божья…»

— Что же это за дело? — небрежно интересуется Архаров, отдавая должное закускам.

Лакеи приносят консоме из дичи, и Анне на какое-то время хочется забыть обо всем — о прошлом, отце, богадельне, но на душе гадко, тревожно. И крепкий прозрачный бульон лишен хоть какого-то аромата.

— Хорошее дело, — не терпящим возражения голосом заявляет Данилевский. — Вы, Александр Дмитриевич, каторжника этого отправьте снова на рудники да и забудьте о приюте.

— Яков Иванович, вы же понимаете, что я всë равно докопаюсь до сути, — мягко произносит Архаров.

Данилевский с удовольствием ест и не торопится что-то рассказывать.

— Вкусно? — после затянувшегося молчания спрашивает он.

— Вкусно, — подтверждает Архаров.

— Повар, которого я всем представляю французом, — из сиротского приюта.

— Вот как?

— Евдокия Петровна поставляет мастеров всех мастей. Скажем, для казино я у нее заказываю хорошеньких барышень, безупречно мухлюющих в карты. Горничные, модистки, охрана, лакеи — в приюте вам подберут вышколенную прислугу. По слухам, редких специалистов вырастят именно для вас.

— Таких, как убийцы? — небрежно интересуется Архаров.

— Нет-нет, Александр Дмитриевич, тут вам меня не подловить. Я в подобные игры не играю.

— Ну, предположим, я некое сиятельное лицо, — вслух размышляет Архаров. — и желаю нанять красотку для развлечения…

— Александр Дмитриевич, ну не при барышне же, — пеняет ему Данилевский сконфуженно.

— Эта барышня — сотрудник полиции, а краснеть у нас быстро отучаются… Как я поступлю? Отправлю доверенного человечка в приют? А если мне не хочется доверять свои низменные желания прислуге? Как я свяжусь с этой Евдокией?

— Отец Кирилл в Рождественском соборе на Английской набережной, — неохотно сообщает Данилевский. — Респектабельно, безопасно, надежно. Вы просто исповедуетесь ему… в своих пороках. И однажды с вами свяжется тот, кто эти пороки исполнит.

Архаров покидает Данилевского в превосходном настроении.

— Я только одного не поняла, я-то тут зачем, — мрачно ворчит Анна в экипаже.

— Правда не догадываетесь? — удивляется Архаров.

— Правда не догадываюсь.

Он бросает на нее косой взгляд:

— Ваша семья, Анна Владимировна, как пороховая бочка. Стоит чиркнуть спичкой — и вот уже всех вокруг разметало. Обещаете без глупостей?

Она не торопится давать ему хоть какие-то гарантии. Мучительно думает. В затылке ломит.

— Граф захотел меня видеть из-за старой дружбы с отцом?

— Полагаю, прямо сейчас он отписывает Владимиру Петровичу свои впечатления об этом ужине.

Анна стискивает виски руками. Дыра в груди становится размером с Сибирь.

— Как много отец знает обо мне? — спрашивает она глухо.

— Примерно всё.

Конечно. Великий Аристов, который всегда вникал в каждую мелочь на своих заводах.

Она не может о нем ни думать, ни говорить. Как бы то ни было, отец всегда оставался самым важным, самым необходимым человеком в ее жизни.

Но, кажется, чем дольше она уклоняется, тем хуже становится.

— Неважно, — выдыхает она обессиленно. Этот вечер выбил хрупкую опору из-под ног, которая едва-едва упрочилась после письма матери. — Что будет теперь с расследованием?

— Теперь, — Архаров ухмыляется, — кто-то из наших сотрудников отправится прямиком к отцу Кириллу в Рождественский собор на Английской набережной и попросит о моем убийстве. А мы посмотрим, что будет дальше.

— Как⁈ — все мысли моментально разлетаются, словно толстые городские голуби из-под ног. — Вы с ума сошли?

— Отчего же? Обычная сыщицкая работа.

— Да кто же в здравом уме на себя охоту объявит!

— А на кого мне объявить? На мальчишку Медникова или на старика Прохорова?

— А красотку для развлечения вы не можете себе заказать? — огрызается Анна, раздраженная этакой беспечностью.

— Как-то мелковато, — морщится Архаров.

— Понятно, — злится она. — Прав был ваш брат: вы обычный авантюрист, который помешан на риске. Знаете что? Если вас убьют, я только рада буду!

— Позвольте в этом усомниться, — парирует он невозмутимо. — Я вам пока нужен, Анна Владимировна, живым и при исполнении.

Ей так хочется оказаться где-то за пределами экипажа, что она едва не выпрыгивает на ходу. Как же возможно, чтобы Архаров снова и снова подводил ее к самому краю ненависти и гнева?

— Да идите вы к черту! — отчетливо говорит Анна. — На что вы рассчитываете — что я всю жизнь буду вам кланяться в пояс? А вы продолжите у меня за спиной отчеты моему отцу строчить?

Архаров театрально делает резкий жест, будто зажигая спичку о кулак, а потом вдруг хлопает ладонями прямо перед ее носом:

— Бам! Вот и взрыв.

Она отшатывается:

— Да как вы смеете!

— Анна Владимировна, я вас очень прошу — поговорите с Владимиром Петровичем, — устало произносит он. — У вас совершенно расшатаны нервы, и ни к чему хорошему это не приведет.

Пар-экипаж останавливается у дома Голубева, но Анна не двигается. Ей так страшно вступать на эту почву, что почти больно дышать.

— Александр Дмитриевич, объясните, как вы смогли создать и возглавить собственный отдел, — требует она. — Для вашего чина и возраста удивительное карьерное достижение.

— Ну наконец-то вы спросили, — усмехается он. — Разумеется, мне дали полномочия только благодаря поддержке главного инженера империи.

— Подождите, — ей действительно пора научиться не впадать каждый раз в полуобморочное состояние от упоминания об Аристове. — Давайте-ка всë с самого начала.

— Давайте, — покладисто соглашается он. — Во время работы над группой Раевского мне стало кристально ясно, что количество преступлений подобного рода только вырастет. Преступники охотно подхватывают все достижения прогресса, а полиция медлительна, неповоротлива. Тогда еще это не было четким планом, а просто… скажем так, размышления о будущем.

— Вы пришли к моему отцу и предложили ему сослать меня на станцию «Крайняя Северная», — подхватывает она задумчиво. — Так вы убили двух зайцев: уберегли молодую преступницу от гибели на рудниках и завели очень полезное знакомство.

— С вами приятно иметь дело, — хвалит ее Архаров. — Всë верно. После суда над вами Аристов лишился статуса поставщика императорского двора, потерял многие военные заказы, даже один из заводов ему пришлось отписать казне. Но он всë равно был и остается блестящим инженером. И через несколько лет, когда я представлял градоначальнику Санкт-Петербурга докладную записку о создании отдела СТО, к нему прилагалось заверение Владимира Петровича о полном оснащении будущего отдела. Определитель, архивный регистратор — это ведь всë изобретения Аристова, созданные по моему специальному заказу и под нужды моих сотрудников.

— Я могла бы догадаться, — вздыхает она. — Уж больно хороши агрегаты. Мало кто может создать с нуля такие сложные устройства.

— У вашего отца было только одно условие: вы должны жить в столице. Еще он боялся, что каторга вас сломила, лишила воли к жизни. Он хотел сразу приставить вас к такому делу, которое полностью займет ваш деятельный ум и поможет выйти из апатии.

Анна смеется: так далеко убежать, почти на другой конец света, а в итоге снова оказаться в собственной детской, где все взрослые решения принимает за нее отец.

— Тогда-то я и предложил взять вас к себе на службу. Тем более что к тому моменту ваше прошение о возвращении целый год кочевало из кабинет в кабинет, — продолжает Архаров. — Никто из высших чинов не желал давать свое одобрение — бывшая каторжница в Петербурге! Скандал! И мы с Владимиром Петровичем выступили вашими поручителями. Он поставил на кон свои заводы, ну а я — свой отдел. Это была негласная сделка с Орловым, но заверяю вас, коли что случится, он свое взыщет.

Об этом ей и Прохоров раньше рассказывал: Анна оказалась в полиции благодаря указу градоначальника Санкт-Петербурга, его превосходительства тайного советника Никиты Платоновича Орлова. Она еще тогда удивлялась — какая высокая честь для маленькой поднадзорной.

Она обдумывает услышанное. Наконец-то отрывочные подозрения, несвязные ниточки, непонятные события выстраиваются в стройный порядок. Вот почему Архаров встретил ее сразу с вокзала, вот почему он приставил к ней филера, вот почему снова и снова, кнутом и пряником, принуждал соблюдать законы, даже в самых мелочах.

Надзиратель, приставленный к ней отцом, — довольно незавидная роль. Вряд ли эта роль доставляет Архарову удовольствие, но ради своей службы он пойдет и не на такое. Вон даже собственное убийство планирует заказать.

Анне по-детски хочется отобрать у отца эту игрушку. Сделать так, чтобы его человек стал ее человеком, — хоть чем-то в своей жизни она может владеть? Она вдруг ясно понимает, что хочет владеть Архаровым.

— Если вас убьют, — наклонившись вперед, шепчет она, — вы так никогда и не узнаете, как далеко мы с вами можем зайти.

— Если у судьбы есть чувство юмора, — шепчет он в ответ, и тепло его дыхания касается ее лица, — то я обязательно выживу.

Глава 07

Анна так злится, что не сразу соображает: наступила суббота. Стало быть, пора собираться к инженеру Мельникову, и теперь до понедельника никаких новостей не появится.

Если за эти два дня Архарова действительно убьют, не видать ей своего паспорта никогда. Где еще отец найдет такого одержимого своим отделом начальника, который согласится держать на службе механика с ее прошлым и уж тем более — хлопотать о ее заслугах?

Она торопится по заснеженным улицам и делает ставку: если Архаров останется целым, Анна напишет отцу. А уж дальше будь что будет.

Ей не нравится жить с расшатанными нервами. Ей нужна трезвая холодная голова, а не надоевшие до зубного скрежета стенания и драмы.

Воскресенье она терпеливо проводит в библиотеке, не позволяя своим переживаниям сбить себя с привычного распорядка. Вечером Зина затевает большую стирку, а Анна подтягивает все нагревательные котлы, меняет изношенные детали, налаживает их работу, чтобы избавиться от надоевшего гудения.

Ночью она лежит в кровати, прислушиваясь к тихому похрапыванию Зины, и только этот мирный звук дает ей опору в призрачной темноте вокруг. Всë как будто ненастоящее, зыбкое, дарованное отцовской волей, а невеликие достижения Анны, простые радости и крохотные успехи снова не стоят ничего.

И всë же, строго спрашивает она саму себя, как тебе больнее: когда отцу плевать на твою дальнейшую судьбу или когда он деятельно устраивает ее с помощью подручных сыщиков?

Ответ теряется где-то в дебрях забытых детских обид, куда лучше и не заглядывать, чтобы не заблудиться и не сгинуть. Утешает только положение, в котором оказался Архаров, — ему-то, поди, тоже не сладко. Надо думать, мало радости возиться с одичалой на каторге девицей. Сам виноват, злорадствует Анна, такова его плата за блестящую карьеру.

Это удивительно, но она ему верит — по крайней мере в то, что он искренне не хочет ее хотеть. На его месте она бы тоже была в ужасе от таких душевных кульбитов, тоже бы металась от неприличной прямолинейности к попыткам бегства.

На своем же месте она начинает получать удовольствие от происходящего.

Слишком долго Анна находилась в зависимом положении, а теперь в ее руках какая-никакая, а власть. Архаров обозначил свои намерения, предупредил об опасности их связи и оставил последнее слово за ней. Хоть что-то в этой жизни наконец зависит только от нее.

Пожалуй, никогда еще Анна так не торопилась на службу и никогда еще не приходила так рано. Ночной дежурный не сменился, при виде ее вытягивается в струнку, радуясь возможности стряхнуть сонливость.

— Никого из сыщиков пока нет? — спрашивает она.

— Так ведь не время, — удивляется дежурный.

— Конечно… А дайте мне ключики от комнаты с определителем, пожалуйста.

На его лицо ложится тень.

— Анна Владимировна, — тянет он виновато, — не положено ведь.

— Я сопровожу, — произносит подошедшая к ним Началова. Хорошенькая, в богатом полушубке из сибирской белки, румяная с мороза, она кажется изящным цветком, распустившимся среди камней.

— Не спится вам, Ксения Николаевна? — спрашивает Анна, поднимаясь за машинисткой по лестнице. Ее всë еще удивляет, что такая со всех сторон благополучная барышня добровольно поступила в полицию.

— Да меня завалили документами из богадельни, — объясняет Началова. — Паспорта, выписки, справки, книги расходов и доходов… Даже вчера пришлось приехать в контору. А тут только я да Александр Дмитриевич. Очень неловкая история.

Значит, по крайней мере вчера Архаров был жив. Хотя Анна даже не знает, зашел ли кто-то из полицейских на исповедь в Рождественский храм или операция еще только планируется.

— Отчего же неловкая? — отвлеченно спрашивает она, пока Началова гремит ключами, открывая кабинет сыщиков. На самом деле Анна просто повторяет последнюю фразу, не особенно вникая в смысл или интересуясь ответом.

— Ну, знаете, мы вдвоем на целом этаже. Разные сплетни могут пойти.

Ах, ну конечно. Молодые девушки блюдут свою репутацию, это Анна давно перестала.

— А вы что хотели-то? — спохватывается Началова.

— Проверить одну вещь.

Она идет в каморку, обходит определитель по кругу и наконец замечает то, что не видела прежде, — клеймо мастера. Витые буквы «ВА», от которых с раннего детства ее брала легкая дрожь гордости.

— Владимир Аристов, — замечает Началова, глядя на то, как Анна кончиками пальцев касается клейма. — Ваш отец, насколько я слышала?

— Мой отец.

Когда-то ей так нравилось быть его дочерью. Это делало ее совершенно особенной в глазах других людей. За отцом всегда тянулся флер благоговения и всеобщего уважения. Где бы он ни появлялся, это неизменно производило эффект.

Высота, с которой Анна упала, головокружительна.

— А вы не жалеете? — шепчет Началова с робостью человека, который совершенно точно знает, что лезет не в свое дело, но ничего не может с собой поделать.

— О чем? — не понимает Анна.

— О том, что погубили себя из-за любви.

Она явно восхищается и одновременно ужасается порочностью своей собеседницы.

Однако перед Началовой стоит не та Анна, которая сжигала досье Раевского в мусорном баке. Пока непонятно, какой женщиной она становится (удивительной, голосом Архарова шепчет память), но сдаваться явно не намерена.

— Ксения Николаевна, — мягко отвечает она, — я совершенно не считаю себя погубленной.

— Как? — с детской непосредственностью ахает та, и Анна смеется.

— У меня есть работа, дом, семья, — перечисляет она, поскольку Зина и Голубев действительно ею стали.

— Но ведь… ведь теперь ни один приличный человек из хорошего общества не решится к вам посвататься, — выпаливает Началова, и в ее голосе слышится неподдельное сожаление.

— Что ж, значит мне повезло, раз меня притягивают неприличные, — снова смеется Анна, чем окончательно приводит Началову в смятение.

Она сталкивается с Прохоровым на лестнице и сразу цепко хватает его за рукав.

— Кто-то уже сходил в Рождественский храм? — спрашивает тихонько.

Он страдальчески кривится:

— Зря Александр Дмитриевич с вами разоткровенничался. Ну к чему барышне-механику вникать в такие детали сыщицкой службы?

— Падать в обмороки и заламывать руки я не намерена, — успокаивает его Анна.

— Ну а коли вам всë равно, так чего любопытствуете? — ехидничает он. — Григорий Сергеевич, — сердито шипит она, — вам сказать сложно?

— Вчера один мелкий купчишка сунулся в храм, — сдается Прохоров, — и дюже изволил жаловаться на некого Рыбина, который повадился лазать в окно его жены.

— Какого Рыбина? — изумляется Анна. — Какой жены?

— А вы чего ожидали? — в свою очередь удивляется Прохоров. — Что мы попросим убить начальника отдела СТО? Это после всей шумихи, которую мы закатили? Нет, тут у нас налицо драма маленького человечка, который устал сносить обиды.

— А Рыбина-то вы где взяли?

Прохоров награждает ее сочувствующим взглядом, от которого она тут же ощущает себя дурочкой. Анна немедленно вспыхивает: а вот если она его в ответ завалит тангенциальными напряжениями в золотниковом механизме или спросит про зазор в подшипнике скольжения? Получится ли у него сохранить такой же умный вид?

— Настоящий Рыбин уехал к тетке в деревню, а вместо него Александр Дмитриевич покамест в усах походит.

— И к жене купчишки в окно продолжит лазать? — уточняет она, в очередный раз уверяясь в том, как тщательно Прохоров готовит чужие личины. Она уже на своей шкуре успела ощутить его предусмотрительность — во время липового ареста в Тряпичном флигеле. Старый лис не позволит, чтобы с его драгоценным Сашенькой что-то плохое случилось, тут можно не сомневаться. Однако и изуродованный женский труп в вагоне первого класса явственно говорит о том, что убивать в богадельне умеют ловко.

— Всенепременно продолжит, — охотно кивает Прохоров.

— И как долго сей маскарад продлится?

— Нам обещали решить дельце в неделю. Содрали пятьдесят целковых, между прочим.

— Всего? — вырывается у нее.

Как дешева, оказывается, человеческая жизнь.

Неделя похожа на кисель — густая, едва тянущаяся. Анна прилежно работает, помогает Пете с клерком, и Прохоров блестяще задерживает мошенника в одном из банков.

Кажется, что с приходом по-настоящему крепких морозов Петербург притихает, греется у печурок и не спешит совершать преступления. Анна возится в лаборатории со снимками, перебирает фотоматоны, чуть-чуть усовершенствует проклятон, отчего тот делает меньше ошибок при записи. Это вызывает в ней настоящий приступ самодовольства: она доработала устройство, изобретенное отцом.

Архарова ожидаемо все эти дни в конторе не видно, но Прохоров каждое утро прилежно докладывает: пока тихо. И она каждое утро возмущается: чего же тянут эти убийцы? Скорее бы уже всë завершилось.

Но богадельня свое слово держит, и вечером в пятницу Феофан врывается в мастерскую с ликующим:

— Повязали! Повязали душегуба, Анна Владимировна! Парнишка — в чем душа только держится, но сопротивлялся, как черт рогатый! Втроем еле скрутили. Благо, только с ножичком на мокруху пошел, без ствола.

— Какого душегуба? — подпрыгивает Петя, который искренне верит, что Архаров уехал к семье в Москву.

— Ранили кого? — спрашивает Анна как можно спокойнее.

— Не, — отмахивается Феофан, — так, Александра Дмитриевича поцарапали только, но это пустяк совсем. Медников и Прохоров сейчас попа этого под арест берут, — его простодушная физиономия, щедро украшенная веснушками, омрачается. — Грех-то какой в божьем доме такие злодейства проворачивать!

— Попа под арест — это плохо, — флегматично замечает Голубев. — Церковь вой поднимет до небес. У них свой собор, свой суд. От митрополита до пономаря — за своих горой стоят.

Анна молча дергает чистый лист бумаги из стопки и решительно пишет:

«Я бы хотела прийти в воскресенье на обед. Анна».

— Виктор Степанович, у вас случайно нет конверта? — обращается она к Голубеву. Тот молча перебирает бумаги на рабочем столе и протягивает ей требуемое.

Феофан, размахивая руками, в красках рассказывает Пете о том, как они охраняли, как ловили.

Анна выводит адрес и выходит в холл. Протягивает письмо дежурному Сëме:

— Голубчик, не отправите с Митькой?

— Сей момент, Анна Владимировна!

Она возвращается в мастерскую и вместе с Петей дослушивает историю Феофана: «А он как прыгнет! А Архаров ему как в глаз!»

— Правда только царапина? — невпопад уточняет Анна.

— Да по шее только — чирк! Даже вену не задело.

— Даже, — передразнивает она сердито.

Феофан не понимает, в чем провинился, примолкает. Петя ставит чайник, звенит кружками. Голубев продолжает работать.

Анна сидит, и сердце отстукивает секунды. А если откажет?

А если нет?

Что страшнее?

— Эх, жаль, Ксения Николаевна куда-то убежала, — с непонятным Анне намеком вдруг заявляет Петя. — Я бы ей про определитель Бертильона новую статью показал — из «Записок Технического общества» выписал. Уж больно она этим увлекается.

Феофан, оживляясь, тут же подхватывает:

— Да что статья! Ей, поди, куда интереснее было бы, как мы нынче душегуба живьем брали. Целая операция!

— Ну, уж не знаю, — с напускной учтивостью парирует Петя, наливая кипяток. — Барышня образованная, к науке склонность имеет. Не всякая полицейскую хронику станет слушать.

— А я так полагаю, что всякая, — добродушно, но упрямо настаивает Феофан. — Особенно если рассказывать с толком, с подробностями, как в романе…

Анна не понимает, с чего бы обоим приспичило развлекать Началову, а тут еще и Голубев ей подмигивает, мол, послушайте только этих шалопаев.

Она пьет горячий чай, окутанная странным отупением. Будто зима пробралась внутрь нее и заморозила все мысли и чувства.

Время ранее, отец еще на каком-нибудь заводе. Если он и пожелает ответить, то завтра, а то и вовсе послезавтра. Она же не написала ему адрес Голубева! — вдруг пугается Анна и цепенеет еще сильнее. Но ведь он знает, где ее искать. Или по крайней мере знает, у кого спросить.

Она моет кружку, надевает пальто, прощается с коллегами, не в силах оставаться тут и ждать неизвестно чего. Однако на ступеньках ее настигает растрепанный посыльный Митька.

— Ответ, Анна Владимировна, — он на бегу вручает ей конверт и мчится внутрь, греться.

Анна медленно снимает нарядные прохоровские варежки, вскрывает письмо и читает только одно слово: «Жду». Да и оно очень быстро расплывается перед ее глазами.

Инженер Мельников строго отчитывает ее за невнимательность, а Анну даже немножко щипает током, когда она вопреки его предупреждению решает проверить соединение пальцем, чтобы «почувствовать, есть ли тут искра».

Что же это за электричество дурацкое, мысленно ворчит она, выходя на улицу. Механика хоть не кусается.

При мысли о ненужном ей остатке вечера, который некуда деть и от которого некуда сбежать, ей становится дурно. Кажется, всë тело вибрирует от волнения, и это больше, чем она может вынести.

Анна ловит экипаж и просит отвести ее в Захарьевский переулок.

— А вы не торопились, Анна Владимировна, проведать раненого врага, — усмехается Архаров, открывая ей дверь.

Она тут же упирается взглядом в щегольской платок на его шее, потом разглядывает цвет лица — здоровый, и только потом отмахивается как можно небрежнее:

— Так Феофан сказал — царапина.

— Черствая вы особа, — шутливо жалуется он, помогая ей снять пальто. — Черствая, но исполнительная.

— Прошу прощения?

— Не вы ли мне обещали, что если я выживу, то мы с вами забудем о благоразумии? Я свою часть сделки выполнил.

Она резко разворачивается к нему, кладет руку на самое его сердце — суматошное.

— Саш, — просит сбивчиво, — скажи мне, что я заслуживаю хоть какого-то уважения.

— Безусловно, — без малейшей заминки подтверждает он.

— Скажи, что ты правда желаешь меня.

— Недопустимо сильно.

Анна не знает, что она сейчас делает, — разрушает их обоих или пытается уцелеть сама. Понимает только, что ей невыносима жизнь, где все ее ходы расписаны наперед. Ведь даже поезда порой сходят с рельс, не то что живые люди.

Кровь разгоняется, горячеет, и стылая каторжная стужа отступает перед этой волной.

Этой волной ее качает вперед — и Анна целует Архарова, давая волю той безрассудности, которая однажды уже сбила ее с ног.

Глава 08

Губы Архарова сухие и горячие, и Анна искренне изумлена тем, что действительно целуется с ним. Для женщины, решительно поставившей крест на подобного рода связях, это настолько нелепо, что остается только вцепиться в темный сюртук покрепче. Все ощущения теряют привычную размытость, которая надежно защищала ее с самого ареста. Возможно, так прозревает слепец — и тут же сходит с ума от невыносимой яркости красок.

Близость к другому человеку, мужчине, бьет наотмашь, куда сильнее удара тока, который она уже получила сегодня. Несколько секунд Анна борется со страхом и волнением, но Архаров уже обнимает ее, прижимает к себе, и его порыв подхватывает ее тоже.

Как и прежде, он почти ничем не пахнет, но если уткнуться носом в его щеку, то можно поймать совсем слабый аромат мыла. Подбородок едва колючий, она касается его кончиком языка — и щекотка отзывается в самом низу живота. Пальто между ними, которое Архаров так и не успел повесить, как толстая стена, право слово. Анна пытается отстраниться, чтобы избавиться от него, но куда там! В каком-то неуклюжем бесстыдном вальсе они перебираются из прихожей в гостиную и всë же теряют по дороге пальто, а еще шейный платок и сюртук. Царапина и правда не похожа на опасную — длинная и тонкая.

Пуговицы — вот настоящий оплот добродетели. Анна и Архаров путаются руками, расстегивая то его рубашку, то ее платье. Он то и дело отвлекается, припадает губами к ее обнажающейся коже, от горла вниз, к новой преграде из сорочки. Хорошо хоть корсет совсем простенький, она просто дергает шнуровку, помогая себе дышать.

Волнение скапливается там, где обжигают поцелуи. Анна и не помнит, когда еще ее жизнь была настолько проста и понятна, когда ее голова была лишена всяких сомнений. Желание, возникшее не так давно, — присвоить Архарова себе — становится нестерпимым. Она не намерена ему отдаться, она намерена его взять. Это дарит немыслимую свободу.

Всë равно ведь он знает ее как облупленную, видел в самых страшных, самых мучительных положениях, так что больше не стыдно. Анна толкает его к дивану, не давая времени избавиться хотя бы от брюк, перешагивает через платье, седлает. Крепко держит за скулы, внимательно наблюдая за переливами — почти в черный — в серых глазах. Ей жизненно важно видеть сейчас это лицо, необыкновенно выразительное, полное поражения и нетерпения.

И важно видеть, как приоткрываются в беззвучном вдохе его губы, когда она проводит по его плечам, спуская вниз рукава расстегнутой рубашки вместе с подтяжками, и — выдох — цепляет ловкими пальцами пуговицу на поясе его брюк, а потом расстегивает крючки. Он задирает ее сорочку, тянет вниз панталоны, и она приподнимается, помогая ему. Ловит поцелуи, на шее и ниже, а потом снова обхватывает ладонями узкое лицо. Глаза в глаза, губы в губы, не остается ничего, кроме их сбивчивого дыхания и медленного движения вниз. Между ног горячо, влажно, она замирает почти на весу, позволяя себе ощутить эту плотность в себе. Лицо Раевского вспыхивает и исчезает, всë становится совершенно неважным. Только архаровские глаза, в которых отражается она сама.

— А Надежды ведь нет дома? — спрашивает Анна, разглядывая потолок. Она уже успела отдышаться, но всë еще слишком ленива, чтобы двигаться. Они по-прежнему на диване, в гостиной, пропахшей едва схлынувшей страстью, одежда у обоих в полном беспорядке.

Архаров беззвучно смеется, целует ее в плечо:

— Не поздновато ли ты спохватилась? Нет, Надежда сегодня не приходила, у нее выходной.

— Повезло ей, — с усмешкой замечает Анна, потягиваясь. — Невелика радость — стать свидетельницей такой распущенности.

— Ты голодна? Накормить тебя ужином?

Она всегда готова поужинать, особенно на дармовщинку, но только не теперь. Теперь ей пора выметаться отсюда и, может, даже попытаться обдумать произошедшее.

Пока думать не получается.

Анна садится, удрученно разглядывает предметы одежды на полу и берется за тесемки распущенного корсета.

— Ты собираешься уйти? — не верит своим глазам Архаров.

— А что же? Станем играть в благопристойность и вести светские разговоры за столом?

Он молча запахивает на себе рубашку, и этот жест приводит ее в раздражение — в конце концов, Архаров не красна девица, чтобы уязвляться на пустом месте!

Анна больше не глядит на него, одевается молча, и всë же ее укалывает легкое сожаление по той легкости, которая владела ею совсем недавно. Словно наяву она слышит щелчки заклепок своих доспехов, которые входят в пазы. Это неприятно — возвращаться из тепла в холод, и ее нервы не выдерживают. Прежде чем поднять свое пальто, Анна наклоняется и целует неподвижного Архарова — долго.

— Может, всë-таки останешься на ночь? — спрашивает он.

— И что я скажу Голубеву? Мол, так и так, грешила с начальством? Не усложняйте, Александр Дмитриевич.

Он снова меняется — от отчуждения перетекает к веселому ехидству. Вальяжно закидывает руки за голову, разглядывает ее с интересом:

— Стало быть, Анна Владимировна, вот как теперь будет? Вы будете появляться здесь, коли вам припечет, и уходить, как только я вам наскучу?

— Жалуетесь?

— Отнюдь. Наблюдать за вашими метаниями никогда не скучно.

Всë-таки обиделся, всë-таки защищается.

— Александр Дмитриевич, — строго говорит Анна, норовя побыстрее вынырнуть из этой неловкости, — вы только не принимайте меня близко к сердцу.

Он так искренне смеется, что она тут же понимает: не принимал и принимать не намерен. Слишком самоуверенно, значит, у нее вышло.

Разумеется, между ней и Архаровым не может быть ни душевной близости, ни нежности.

— И всë-таки давайте поужинаем, — приглашает он снова. — Игры в благопристойность разбавляют излишне густой цинизм.

Анна обдумывает его слова.

— Хорошо, — соглашается она медленно. — При одном условии: вы подробно расскажете мне обо всех сделках с моим отцом. Не хочу завтра услышать новые подробности от него. В родном доме удержать лицо мне будет сложнее.

— Что? — он даже чуть бледнеет, но всë еще спокоен. — Стало быть, вот почему вы сегодня примчались? Знаете, я отзываю свое предложение. Ступайте на все четыре стороны, Анна Владимировна.

— И вам доброго вечера.

Она поднимает свое пальто, но надевает его уже в прихожей. Находит свой пуховой платок — в самом углу, выходит на улицу. Зима сразу бросает ей в лицо целую пригоршню снега. Холодно. Как же холодно. А до весны еще так далеко.

Анна стоит на верхней ступеньке, глядя на вьюгу перед собой. Злится.

Оглядывается на движение за спиной — дверь распахивается, Архаров появляется на пороге. Снег падает на рубашку, белое на белое.

— Я ведь не подорожник, Анна Владимировна, чтобы вы прикладывали меня всякий раз, когда вам больно, — говорит он расстроенно. — Вы никогда не пробовали думать обо мне как о живом человеке?

— Пробовала, — отвечает она без промедления. — Но оказалось, что Саши Баскова не существует.

У него дергается рот от этих слов, но Архаров упрямо молчит, упрямо мерзнет. Ей становится стыдно — она ведь обещала себе простить его сыщицкое рвение. А всë равно занозит, а всë равно отравляет.

Полная ледяного бешенства, Анна возвращается в дом. Без спроса сворачивает в кабинет, находит на письменном столе писчую бумагу, перо и строчит стремительно:

«Дорогой Виктор Степанович, я сегодня не приду ночевать, поскольку остаюсь у Александра Дмитриевича. Анна».

Она яростно протягивает записку Архарову:

— Велите отправлять?

— Осмелитесь ли? — он быстро глядит на записку и снова впивается в Анну внимательным, пронзительным даже взглядом.

— Полагаете, мне есть что терять?

Он пожимает плечами:

— Ну коли угодно…

— Сумасшедший, — шипит она, вырывает у него записку и комкает ее. Пишет новую: «Сегодня не приду. У меня всë благополучно, гощу у старых друзей. Анна». Отдает ее Архарову:

— Пусть ваши фискалы побегают.

На его месте она бы выставила себя из дома немедленно, но терпения Архарову не занимать. Он молча выходит, а Анна обессиленно бредет за ним, замирает на месте, вдруг потерявшись. Ну и кому она сделала хуже? Оставаться тут на всю ночь ведь и правда невыносимо, по крайней мере после того, как они только что снова изранили друг друга.

Это честная ничья — Анна сделала, как он просил, но Архарову вряд ли это принесет хоть какую-то радость.

— Всë это бессмысленно, — бормочет она, прикладывая холодные руки к тяжелому лбу, — так бессмысленно.

— Ты права, — откуда-то откликается Архаров. — Но жизнь вообще довольно странное изобретение.

Она идет на его голос и попадает на кухню. Оглядывается с интересом.

— Боже мой! — говорит с возмущением. — Ручной насос для воды? Вы шутите, это же прошлый век! А это еще что за сооружение? Нагревательный котел? Мне стыдно за такое варварство. А на плиту и смотреть больно! У вас хотя бы инструменты есть? Регуляторы тяги совсем расшатались.

Он моргает, стоя посреди просторного помещения с бужениной в руках.

— Подожди, я за тобой не успеваю, — говорит умоляюще. — Мы еще ругаемся или уже помирились?

— Ну хотя бы плоскогубцы мне дай, — требует она.

Он растерянно оглядывается, пожимает плечами:

— Может, вон в том шкафчике? Ань, да я понятия не имею!

— А вот угорит твоя Надежда, как ты тогда запоешь? — огрызается она, открывает указанный шкафчик и тяжело вздыхает: там банки с крупами. В ящике со столовыми приборами обнаруживаются щипцы для сахара, и Анна, ворча, использует их с риском согнуть.

— Латунь мягковата, надо бы стальные втулки, — наставляет она между делом.

Архаров накрывает на стол тут же: режет буженину, достает квашеную капусту, хлеб, бутылку кваса. Анна искоса поглядывает на это роскошество.

— Да-а, Александр Дмитриевич, этак вы барышню не проймете, — насмешничает она, но уже без злости. Ужин холостяка забавный и немного трогательный, и ее понемногу отпускает. Да что она на него взъелась-то, в самом деле? Сама же пришла.

— Чем богат, Анна Владимировна, — в тон ей отвечает он.

Они устраиваются за тесным столом, не перебираясь в столовую. От еды Анна сразу добреет, на нее нападает лирично-любопытный дух.

— Коли вы о своих сделках говорить не намерены, — заводит она новый разговор, — так объясните мне: с чего это вы меня вдруг возжелали? Что за странные прихоти?

Он меланхолично жует, глядит на нее с грустной иронией. Глотает — кадык двигается по шее, отчего царапина чуть шевелится, и Анна ловит себя на мысли, что ей хочется поцеловать эту царапину.

— Знала бы ты, как часто я сам себе задавал этот вопрос, — отвечает неспешно. — Как ты понимаешь, мне вовсе не свойственные внезапные приступы бурной страсти.

— Нашел ответ?

— Более-менее. Согласно моим длительным размышлениям, что-то поменялось в тот вечер, когда я тебя уволил, — беспечно объясняет он. Для по-настоящему серьезных разговоров они еще недостаточно остыли.

— Из-за сожженного досье Раевского? — припоминает она. — Ты действительно сумасшедший. Я была уверена, что ты готов был мне шею свернуть…

— Я и был готов, — соглашается он, и тень давнего негодования касается его глаз. — Снова и снова, одни и те же глупости ради человека, который просто тебя использовал в целях личного обогащения. Ну не может же быть, думал я, чтобы ты совсем не поумнела за восемь лет. Даже после прощания с Тарасовой в крепости…

— Я тебе уже объясняла, что не пыталась защитить его, — вспыхивает она.

— Да. Ты сказала, что впервые защищала себя. И что ты всë еще пьяница, которая держится далеко от бутылки. Чистишь сюртуки извозчикам… Помнишь?

— Не очень, — признается она. — Я была не в том состоянии, чтобы понимать, какую чушь несу.

— Анна Аристова — и извозчики! Анна Аристова — и вдруг в кои-то веки откровенная. Наверное, впервые после возвращения ты была честна со мной. И я вдруг увидел тебя… да не знаю я, как описать, Ань, — перебивает он себя досадливо. — Раненая, злая, упрямая, гордая… Живая, наверное. А может, твое безрассудство просто заразительно.

Она хохочет.

— Са-аш, — стонет протяжно, — теперь понятно, отчего ты всë еще не женат. Кто же стерпит подобные комплименты!

Он перегибается через стол и целует ее, а она отбрыкивается, ерничает:

— Да уж живая женщина всяко лучше покойной!..

— Уймись ты, — он перехватывает ее за руки, перетягивает к себе на колени. — Я в конце концов сыщик, а не поэт!.. И я снова подпустил тебя слишком близко к себе… Только на сей раз всë совсем иначе. Ты изменилась, я изменился. В нас не осталось прежней наивности, ты уже не горишь, а тлеешь. Ну что же, видать, мой черед.

Она притихает, сдувает волосы, упавшие ему на лоб. Каким-то непостижимым образом та давняя, неслучившаяся дружба продолжает невидимо связывать их.

— Тебе придется и дальше быть моим подорожником, — произносит Анна тихо. — Тут ничего не попишешь, мне ведь нечего отдать взамен. Сейчас я могу только брать.

— Знаю, — он мрачнеет. — Просто сегодня ты застала меня врасплох. Я-то ведь уже успел размечтаться, что ты пришла проведать раненого героя.

Она скептически задирает бровь.

— Даже укус, который я тебе оставила, опаснее этой ссадины, — рассудительно указывает на очевидное и устраивается поудобнее, чтобы ухватить еще один кусок буженины.

— Кстати, о том вечере, когда ты меня увольнял… ты только не взбрыкивай снова, мне правда интересно. Что бы ты сказал своему подельнику, если бы выставил меня вон?

— Кому?

— Папеньке, вестимо.

— Владимир Петрович — человек разумный. В общем, он изначально не верил, что ты удержишься в полиции.

— Да неужели? — цедит Анна.

— Его идея состояла в том, чтобы отправить тебя на один из его заводов. Но тут перед нами возникало две сложности. Первая — твое возвращение в Петербург. Вторая — паспорт. Мой вариант сложнее, но зато сулит больше выгоды в будущем. Так что, уволив тебя, я бы сказал правду: ты уничтожаешь улики и разрушаешь работу моего отдела. Владимир Петрович принял бы это объяснение, поскольку и сам в своих цехах не допустил бы подобного. Ну а высшие полицейские чины только вздохнули бы спокойно: пусть Аристов сам за свою дочурку теперь отвечает, с них взятки гладки. Они бы не стали заводить новые бумажки с твоей высылкой. Тебя, вероятнее всего, прямо из служебного общежития отвезли бы к отцу, а дальше, как Владимир Петрович изначально и предлагал, завод.

— И я бы там зачахла, — ежится Анна. — И почему, скажи на милость, я бы не удержалась в полиции?

— Потому что ты ненавидела полицию в целом и меня лично. Мы с Владимиром Петровичем этого ожидали и опасались, что ты не справишься со своими чувствами. Но ты очень цепко ухватилась за единственный шанс и даже не представляешь, как меня это восхищает. Нет ничего безнадежнее, чем спасать того, кто не желает быть спасенным. Силы воли тебе не занимать.

Анне хочется вернуться в кабинет и записать на бумаге: она восхищает Архарова. После стольких лет всевозможных унижений слышать сие неимоверно приятно.

Тут ее осеняет новая идея: а не стали ли желания Архарова следствием его роли спасителя? Надзирателя и доносчика, шепчет злопамятный внутренний голос. Ну вроде как ты привязываешься к кутенку, которого подобрал на улице. Или, бывает, что тюремщики привязываются к пленникам… Нет, если продолжать в том же духе, они снова схлестнутся.

— Правда, наша служба — это как преступления наоборот, — Архаров ухмыляется. — Азарт и риски те же, только в итоге тебя не ждет каталажка. Так что тут сыграла ставка на некоторую авантюрность твоей натуры.

А вот это уже не так приятно.

— Понятно, — сухо отзывается она. — Покажешь мне ванную? Туда мне тоже следует взять щипцы для сахара?..

Лежа в горячей воде, Анна мечтает об одном: принести сюда свои инструменты и как следует затянуть все разболтанные узлы и заменить все манжеты на новые.

У Архарова не самая широкая кровать, и Анна стоит перед ней, кутаясь в слишком большой для нее халат. За дверью плещет вода. За окном идет снег. Пар-буржуйка пышет жаром.

Она как будто попала в совсем другую, незнакомую действительность, где ей предстоит лечь в постель с мужчиной. Они ведь так давно знакомы — и знают друг про друга слишком много и слишком мало. Она считается погубленной, а он делает блестящую карьеру.

Это неправильные и глупые отношения, которым суждено всегда оставаться в тайне. Возможно, Архарову и простят то, что он путается с поднадзорной, но только до тех пор, пока не грянет громкий скандал. Коих, по словам Голубева, Зарубин боится как огня.

Отчего она снова выбрала неподходящего мужчину?

С чувством, что совершает непоправимую ошибку, Анна решительно сбрасывает халат и забирается под толстое ватное одеяло. Ждет и гадает: а какой мужчина для нее подходящий? По словам Началовой, приличный к ней не приблизится, а неприличного отец не подпустит к Анне и на пушечный выстрел. О, она больше не строит иллюзий, что обрела независимость от него. Этого, судя по всему, никогда не случится.

Завтра ее ждет такой тяжелый разговор, а сегодня — вот Архаров возвращается к ней — Анну ждет долгая ночь. Которая обещает быть очень жаркой, ну, если только они не начнут снова разговаривать.

С разговорами у них пока выходит куда хуже, чем с блудом.

Глава 09

Анне открывает совершенно незнакомый слуга — в неброской, но качественной ливрее. И в этом легко читается непереносимость отца к любого рода пафосности.

— Владимир Петрович ждет вас в столовой, — сообщает он.

Родной дом вызывает смешанные чувства. Кажется, что она здесь чужая, неуместная, но в то же время Анна узнает каждую мелочь: привычные запахи, скрип паркета, пейзажи на стенах, тяжелые портьеры. Время в этих стенах сломалось, не работает.

Отец стоит у окна, заложив руки за спину, — прямой, широкоплечий, высокий. Анна застывает на пороге, вглядываясь в резкий профиль: даже старея, великий Аристов не теряет своей сдержанной красоты.

— Аня, — он оборачивается, смотрит на нее тяжело, хмуро, внимательно. Морщины обрели глубину и выразительность, седина серебрится в некогда черных волосах.

Она не двигается и не отвечает, парализованная этой встречей. Сердце как будто замедляется, бьется тихо-тихо, боясь спугнуть и без того напуганную Анну.

Молчание затягивается — никто из них не спешит нарушить его первым. Отец способен подолгу пытать людей суровыми взглядами, и привыкнуть к этой его манере невозможно.

Остается только вести мысленный счет, ждать и надеяться на лучшее.

— Признаться, я удивлен, — заговаривает он, когда Анна доходит до ста тридцати семи. — Думал, тебе понадобится куда больше времени, чтобы вспомнить дорогу в свой дом.

— Я не была уверена, что ты захочешь меня видеть, — коротко объясняет она.

— Чушь! — безапелляционно обрывает ее отец. — Ты просто не осмеливалась показаться мне на глаза.

— Ты отрекся от меня на суде, — возражает она, впрочем, заранее понимая абсурдность своих резонов.

— А чего еще ты ожидала, Аня? — сухо спрашивает он. — Ты знаешь мою прямоту, так что скажу как есть: не может быть ни одной достойной причины, по которой ты спуталась с этой преступной шайкой. Кажется, ты не нуждалась в деньгах, у тебя было образование, имя, положение. Нет слов, чтобы выразить мое глубокое разочарование, но я не намерен обсуждать прошлое, это бессмысленно. Поэтому садись за стол, и мы поговорим о твоем будущем.

Анна переводит дух, старается двигаться без суеты, однако от облегчения тело ее плохо слушается. Самое страшное миновало: если отец обещал больше не возвращаться к ее прегрешениям — стало быть, и правда эта тема больше не поднимется. Она легко отделалась.

Обед накрыт по обыкновению простой и полезный: куриный суп, отварная рыба, ломтики свеклы с хреном, ржаной хлеб. Кажется, за годы ее отсутствия отец стал еще бóльшим аскетом, чем прежде.

— Мое будущее выглядит понятным, — тихо произносит Анна, голос плохо ее слушается. — Хорошо служить в полиции, чтобы однажды вернуть себе паспорт.

— Сложно поверить, что Архарову удастся усмирить твой нрав, — скептически произносит он. — К сожалению, материнская кровь в тебе слишком сильна, она подталкивает тебя к разного рода безрассудствам.

— Александр Дмитриевич ловко чередует кнут и пряник, — отрешенно сообщает она. — Могу тебя заверить, что твердо намерена вести себя достойно.

Некоторые особо бесстыдные отрывки прошлой ночи касаются ее щек, и Анна торопливо тянется за чашкой компота. Прямо сейчас она очень довольна тем, что прячет за пазухой такой огромный грязный секрет, — это позволяет ей чувствовать себя не слишком подавленной. Так в паровых машинах предусматривают клапаны — чтобы не рвануло.

Она справится с этим обедом, потому что точно знает: подчиненное, виноватое положение, которое приходится занимать перед отцом, не вся ее суть. Есть в ней что-то еще, кроме раскаяния и покаяния.

Впрочем, отец скорее всего прав: эта неистребимая греховность может быть единственным наследством от матери.

— Ты вернешься домой? — спрашивает он.

— Нет, — довольно твердо отвечает она и настороженно замирает. Что последует? Возражения? Приказы? Равнодушие? — Я снимаю угол у хорошего человека, мне там хорошо.

— Нашла компанию себе по нутру? Бывшая сиделица и отец сидельца, — он выбирает насмешку.

— Ты тоже отец поднадзорной, — как можно спокойнее напоминает она.

— Верно, — усмехается он. — Но не думай, что Аристова так легко спихнуть в канаву. За эти годы было много тех, кто поверил в мое окончательное падение и пожелал урвать свой кусок… Но я не смирился, нет, не смирился, — в нем пробуждается та страсть, которая привела его однажды к вершине. В глазах появляется нервический блеск, а голос приобретает стальной оттенок. — На неделе, Аня, у меня назначена аудиенция у Его Императорского Величества. Вот увидишь, я верну всё свое сторицей.

Она невольно улыбается, горький ледяной ком в груди начинает таять. Таким — увлеченным, немного сумасшедшим — Анна всегда невозможно любила отца.

— Стало быть, у тебя такие же цели, как и у меня. Вернуть то, что ты потерял. Это забавно.

У него чуть подрагивают уголки губ, что означает скрытую улыбку и раздражение из-за этой улыбки.

— Жизнь — это взлеты и падения. — Он философски пожимает плечами. — Отлучить меня от военных заказов оказалось проще, чем найти другого инженера, способного отвечать вызовам времени. Все эти годы они выезжали на моих прежних разработках, но я готов предложить нечто принципиально новое… Государю придется выслушать меня, несмотря на всю возню вокруг этой кормушки. И вот что меня огорчает, Аня: на своем месте в полиции ты погрязнешь в рутине. Будешь снова и снова возиться со взломанными сейфами, пока твой ум не сточится от скуки.

— Покамест скука мне не грозит. Ты же знаешь, папа, что я не способна к изобретательству.

— Ты понятия не имеешь, на что способна, а на что нет, — вспыхивает он. — Столько лет спустить попусту, это невосполнимая утрата…

Отец стискивает зубы, и гнев проступает на его лице стиснутыми желваками, неровными красными пятнами.

— Пустое, всë пустое, — бормочет он, пытаясь успокоиться. — Что толку ворошить… Мне иногда кажется, что у меня сердце разорвется от обиды, — вдруг жалуется он, комкая салфетку. — Тебе уже почти тридцать, Аня, и посмотри на себя. Живешь у чужих людей, служишь младшим механиком, я уж не говорю о собственной семье… Невыносимо.

Она опускает глаза, не в силах смотреть сейчас на него. Пожалуй, таким жалким ей довелось видеть его лишь однажды — после побега мамы. Тогда она ненавидела предательницу, но и сама ранила отца не легче, а может, даже глубже.

— Постарайся, по крайней мере, служить хорошо и выбраться из полицейского болота побыстрее, — требует он глухо.

— Конечно, — поспешно обещает она.

— И вернись домой.

— Папа, нет.

Он вскидывает голову, а вена над правым глазом набухает. Но отец только спрашивает:

— Почему?

Она могла бы сказать ему, что ни один узник добровольно не вернется в темницу. Но это бы только опрокинуло их в далекое прошлое, к невнятной записке и пустым маминым комнатам.

— Твое предложение запоздало, — это тоже безжалостность, просто иного рода. — Теперь моя жизнь неплохо устроена, и я не хочу ее менять.

— Ты всегда знала, где меня найти, — указывает он. — Тебе было достаточно лишь постучать в эту дверь.

— А вот моя гордыня — это твоя заслуга, папа.

Он фыркает, крайне недовольный, но будто бы и польщенный, сдается:

— Поступай как знаешь. Воспитывать тебя уже поздно.

Они замолкают, вдруг увлекшись обедом.

— Ты сменил повара? — без особого интереса спрашивает она.

— Вовсе от него отказался. Мне стряпает экономка. К чему держать много прислуги в пустом доме?

Анна притворяется, что не слышит укора, и меняет тему:

— Скажи мне вот что: деньги, которые я получила от графа Данилевского, — тоже твои?

— Какие деньги?

Анна достаточно знает отца, чтобы заподозрить его в лукавстве. Значит, и правда награда за работу. Хоть что-то.

— Просто деньги, — бормочет она. Такие низменные вещи отца мало интересуют, он уже погружен в свои размышления.

За открытыми настежь дверями слышатся мужские голоса, быстрые шаги — и в столовую влетает пожилой мужчина: цигейковая шапка лихо сбита на одно ухо, в руках объемный саквояж, а таких пелерин в Петербурге этой зимой не носят.

Он невысок, приятно округл, румян и явно взволнован.

— Владимир Петрович, уж не обессудьте, я к вам сразу с поезда… Нетерпение, друг мой, нетерпение не позволило мне и дальше оставаться в Москве, я вчера же прыгнул в ночной поезд и был таков! — тараторит он.

— Дмитрий Осипович? — изумляется отец, поспешно вставая. — Голубчик, да я вас раньше вторника и не ждал.

— Я и сам себя не ждал, — смеется гость, разоблачаясь и вручая слуге верхнюю одежду. — Вы-то, поди, спокойно спите по ночам, а я прежде государя императора только издали видал, да и то мельком! Экая оказия — эта аудиенция.

— Позвольте представить вам мою дочь, Анну. Аня, это Дмитрий Осипович Архаров.

— Как? — у нее совершенно несветски распахивается рот, и она едва не опрокидывает приборы, вскакивая.

— Сердечно рад, сердечно рад! — и румяный старик по-московски вольно целует ее в обе щеки. Она настолько ошарашена, что превращается в тряпичную куклу в его руках.

Не может быть, чтобы у ее черствого, застегнутого на все пуговицы шефа был такой бойкий и добродушный отец! Да нет, однофамилец, откуда бы ему тут взяться…

— Я вечером к Сашке, — продолжает тараторить тот, — чай, пустит незваного гостя! А пока привез докладную записку, хочу, чтобы вы взглянули свежим взглядом, авось поправите что-то! Обед будет чрезвычайно кстати, чрезвычайно!

— Фома, еще один прибор, — велит отец в пустоту холла.

Невероятно заинтригованная, Анна слабо интересуется:

— Как же так вышло, что вы оба собираетесь на одну и ту же аудиенцию?

— Батюшки! — господин Архаров всплескивает руками. — Неужели, Владимир Петрович, ваша дочь не знает о нашем грандиозном прожекте? До чего вы скрытный тип, право слово!

— Это долгая история, — уклоняется отец от ответа.

— Да-да, — гость хмурится, очевидно припоминая некоторые подробности. И тут же снова сияет улыбкой: — Речь идет о первом в мире ледоколе-грузоходе для быстрейшего покорения Арктики.

— Арктика, — повторяет Анна. — Ну конечно. Ваш сын, Арсений Дмитриевич, говорил мне, что вы состоите в Императорском географическом обществе… Я ведь верно понимаю, — тут же уточняет она, — что это ваш сын?

— Арсений — сын, — с удовольствием подтверждает он. — Есть у меня такой. Вы познакомились с ним во время возмутительного вояжа в Москву, когда мой другой сын даже не потрудился заглянуть домой? Боже, моя дражайшая супруга даже отказалась от десерта, до того огорчилась.

— Расскажите мне подробнее о своем прожекте, — просит она, снова усаживаясь.

Слуга приносит столовые приборы, и господин Архаров с энтузиазмом берется за рыбу.

— Александр Дмитриевич свел нас лет пять назад, — поясняет отец. — Дмитрий Осипович грезит покорением Арктики, ну а я — возвращением к военным заказам. Вот мы и сошлись…

— Движимые патриотизмом и амбициями, — поддакивает господин Архаров. — Пока Владимир Петрович корпел над чертежами, я искал союзников в министерствах, боролся с бюрократией и староверами, уверенными, что эти льды ничем не пробить.

— Так и есть, — убежденно произносит Анна. — Я покинула станцию «Крайняя Северная» до окончания навигации, иначе бы мне пришлось или ждать там весны, или выбираться ездовыми собаками. Что это за чудо такое ты спроектировал, отец?

— Три паровые машины тройного расширения, работающие на три винта, — перечисляет отец увлеченно. — Корпус из стали особой закалки, которую льют только на моих заводах. Двойное дно, ледовый пояс по ватерлинии, закругленные обводы… Проще будет, если ты просто взглянешь на чертежи.

— И мою докладную записку, — встревает господин Архаров, надувает щеки и важно цитирует: — «О стратегическом значении Северного морского пути для Российской Империи в XX веке». Текст, полный исторических параллелей от поморов до Великой Северной экспедиции, а также геополитики. Мы обещаем сокращение пути в Сибирь и на Дальний Восток в два-три раза, освоение природных богатств…

— Если это так, — приходит в замешательство Анна, — то государь должен принять вас с распростертыми объятиями.

— Анечка, вы даже не представляете, сколько усилий мне понадобилось, чтобы наш проект вообще попал к нему на стол! — восклицает господин Архаров. — Уж очень сильны в этом деле иностранные монополии! Даже министр финансов — до чего прогрессивный человек, а и тот вставляет нам палки в колеса.

— Потому что нам нужно полтора миллиона рублей, — смеется отец. — На которые очень много желающих.

— Сколько? — у Анны даже голос садится.

Тут и господин Архаров покатывается со смеху.

Анна задерживается дома до самого вечера, разглядывая чертежи и документацию. У нее дух захватывает от масштабности замысла.

— Вот чем ты должна заниматься, — в какую-то минуту шепчет отец, указывая на эскиз, — вот какой должна быть твоя жизнь.

— Нет, — шепчет она ответ. — Такую жизнь способен прожить только ты. Я другая, у меня всë другое.

И он вдруг крепко сжимает ее пальцы.

На прощание отец велит являться каждое воскресенье к обеду.

— Но это единственный день, когда у меня есть время на библиотеку, — протестует она, однако без излишнего пыла. Ей страшно, что он отзовет это предложение. Ей хочется видеть его и в будущем.

— Я предоставлю тебе столько научной литературы, сколько ты сможешь проглотить, — обещает он.

Вместе с Дмитрием Осиповичем они делят один пар-экипаж на двоих. Анна испугана тем, в какую огромную политическую интригу встряли оба отца, — потому что она легко может стать мишенью для их недругов.

Дочь-поднадзорная — это очень сильный козырь против инженера Аристова. С другой стороны, всю свою жизнь он провел в этой борьбе и сегодня снова доказал, что так просто его не сбросить с доски.

И всë же ей страшно, тревожно. Архаров безумец, раз впустил ее в свой дом прошлой ночью. Достаточно одного пронырливого журналиста, подкупленного жадным чиновником, и отец уже больше никогда не простит ее. Она не может обрушить его жизнь снова.

— Анечка, мы вам совсем голову заморочили, — сетует Дмитрий Осипович. — Вы стали такой тихой.

Несколько секунд она непонимающе глядит на него, мечтая поскорее оказаться дома, в родной кровати. Кто перед ней? Где она? Что опять происходит?

— Пытаюсь предугадать, скажется ли ваша затея на моей судьбе или обойдется как-нибудь, — медленно признается Анна. — Думаю, вы слышали о том, в каком я нынче статусе. Поднадзорная в полиции, — только представьте эти заголовки.

— Ну к чему кошмары на ночь, — качает он головой. — Стоит ли переживать о том, чего еще не случилось?

Анна не спешит разделять его беззаботность. Все так переплелось — ночь, день, Архаров, отец, еще один отец. Ей бы поспать, а потом попробовать все обдумать — ну или хотя бы просто поспать.

Пока она способна лишь изнеможенно радоваться, что самое сложное — встреча с отцом после многолетней разлуки — осталось позади. Он разочарован — ожидаемо. Он не будет слушать никаких объяснений — вполне в его духе. Но он не отверг ее, вот за что следует держаться.

— Не переживайте вы так, — снова пытается ее утешить господин Архаров. — Насколько я знаю своего сына, который Александр, он весьма верткий тип. Ваш статус при должном умении можно и в достоинство обернуть. Дочь великого инженера, искупающая свою вину верной службой в полиции… Ба! Да мой Сашка из вас ещё героиню слепит.

Она глядит в пронзительные, умные серые глаза и на мгновение забывает, с каким из Архаровых сейчас разговаривает.

Глава 10

Во сне Анна летает.

Она просыпается от запахов и звуков — Зина на кухне печет блины, Голубев варит кофе.

И так хорошо лежать под теплым одеялом, глядя на живописные морозные узоры на окнах. На улицах еще темно, и желтые фонари подсвечивают эти завитушки ржавым золотом.

Анна и сама не понимала, какую тяжесть носила в себе, пока наконец ее не сбросила. Страх потерять отца навсегда, жгучая горечь после его отречения, застарелая обида, что свои железяки он любит больше дочери, — все эти колючки незаметно, но неумолимо подтачивали ее силы год за годом.

Теперь, пожалуй, она сможет смириться с тем, что отцовская привязанность навсегда останется сдержанной и полной ожиданий, которые Анна уже вряд ли оправдает. Он резкий, деспотичный, не терпящий возражений — таким и останется. Она плохая дочь, приносящая разочарования и огорчения, — и память о ее ошибках никуда не исчезнет. Но, пожалуй, у них получится наладить кое-какие отношения — не идеальные и полные тепла, но единственно возможные при их характерах.

Эта мысль дарит робкую надежду, и Анна потягивается, чуть приподнимает голову, смотрит на часы и решает, что у нее еще есть для лени несколько минут.

Тем более что после сложной и долгой ночи у Архарова родная кровать будто в три раза мягче. Анна так и не смогла сомкнуть глаз, кожей, костями, звенящими нервами ощущая чужое присутствие рядом. Спать с Архаровым — не то же самое, что в обнимку с Зиной. Это практически невозможно — особенно после прозябания в казенном общежитии № 7, где даже дверь не закрывалась. Не то чтобы она ожидала от Архарова нападения, но определенно не доверяла ему настолько, чтобы беззаботно дрыхнуть рядом.

И все же она не жалеет, что осталась в его доме до утра. Каким-то невероятным образом после этого она ненавидит себя чуть меньше.

— Аня, пора вставать, — Зина заходит в комнату, красивая, пышная, в нарядном фартуке. На месте Прохорова Анна бы непременно наплевала на службу и женилась на такой.

Она тянется к Зине, как маленькая поднимает руки, ищет объятий. Та смеется, гладит ее изрядно отросший пушок на голове, говорит весело:

— Если ты и дальше собираешься гостить у старых друзей, то не теряй головы, милая. Мужчины нам не по карману.

— Какие такие мужчины? — Анна прижимается щекой к ее животу, прикрывает глаза.

— Любые мужчины.

— Твоя правда.

Сейчас об этом не хочется думать. Нельзя же беззастенчиво пользоваться Архаровым всякий раз, когда ей беспокойно. Он прав в одном: она не видит в нем человека и не думает о его чувствах.

А видела ли Анна человека в Саше Баскове или он тоже выступал для нее только приятным слушателем, которому так легко было изливать свои печали?

Что такое Архаров вообще? О чем он думает? Чего хочет? О чем тревожится?

Она совсем не уверена, что захочет взломать этот сейф.

В холле конторы — большие деревянные ящики, перед которыми стоит Архаров, задумчиво покачиваясь с пяток на носки.

— Анна Владимировна, подите сюда, — зовет он.

Она недоуменно двигается к нему, здоровается с дежурным Сëмой, разглядывает ящики. Отчего на них знакомые вензеля «ВА»?

— Кажется, ваш отец доволен вчерашним обедом, — негромко замечает Архаров, — доволен вами и, стало быть, мной. Коли уж он прислал новое оборудование для отдела СТО.

— Неужели? — изумляется она. — И мы знаем, что оно собой представляет?

— Понятия не имею. Еще не успел ознакомиться с сопроводительными документами. Изволите посмотреть первой?

Она берет тяжелую папку, открывает ее, читает:

— Машина для составления портретов (ликограф). Предназначена для замены кустарных рисованных портретов. Принцип действия: проекционное совмещение стеклянных позитивов в единое изображение. Полученное изображение пригодно для немедленного кодирования в систему определителя. К машине прилагаются отдельные позитивы с контурами головы, наборами глаз, с носами, ртами, бровями, ушами, линиями волос, усами, бородами…

— Не может быть, — выдыхает Архаров потрясенно. — Если это то, о чем я думаю, то мы сэкономим кучу времени на работе художников. Главное, чтобы работало!

— Это будет работать, — уверенно заверяет его Анна. — Как и всë остальное, что производит мой отец.

Она гладит ящик, понимая, сколько сил и времени ушло на такую машинку — месяцы! Возможно, Анна еще даже в Петербург не вернулась, когда отец впервые задумался над ликографом, однако передал его только сейчас. А если бы она вчера не пошла на обед? А если бы рассорилась с ним окончательно? Архаров так и не получил бы новую игрушку? Ну почему во всëм столько смыслов!

Ей уже не терпится вскрыть ящики и внимательно разглядеть, потрогать, собрать их содержимое. Но Архаров не дает таких распоряжений, распушается, как павлин, небывалой гордостью.

— А я всегда знал, что вы станете чрезвычайно полезным приобретением для моего отдела, — заявляет он самодовольно. — Ликограф, ну надо же!

Это редкий случай, когда он ведет себя как мальчишка, и Анна с улыбкой ехидничает:

— Ваша дальновидность сражает наповал. Если подумать, я совсем недавно перестала планировать разрушить ваш отдел до основания.

Архаров смеется — для разнообразия в полный голос. На него оглядываются, а уши дежурного Сëмы как будто увеличиваются сами по себе.

— Я разберусь с этой машиной, — вызывается Анна, пока они не пробудили новой волны сплетен, — а потом обучу Ксению Николаевну. Но разве можно оставлять их вместе с определителем в кладовке? Ликограф туда определенно не влезет.

— Вы правы, понадобится больше места, — рассеянно соглашается Архаров, проводит пятерней по коротким волосам, будто смывая с себя всë веселье, и спрашивает: — Ну а вы-то как пережили воссоединение с родителем?

— А разве ваш батюшка вам не доложил?

— По его словам, девица была тиха и интересовалась исключительно чертежами. Что не говорит о вашем душевном состоянии ровным счетом ничего. Вы, Анна Владимировна, в любом настроении и в любой ситуации готовы забыть обо всëм, если видите схемы ну или расшатанные регуляторы тяги.

Она вспыхивает, вспоминая щипцы для сахара — и остальное, до и после.

— Просто стыдоба, что у начальника самого передового отдела полиции, домашние дела находятся в таком запустении!

— Я куплю вам новые инструменты, — обещает он с той многозначительностью, которую Анна отныне и впредь твердо намерена избегать.

— Ксения Николаевна! — восклицает она, благо Началова как раз входит в контору. — Идите скорее к нам, тут пришло оборудование как раз по вашей части…

Поднимаясь на планерку, Анна всë еще мысленно посмеивается над той досадой, с которой Архаров ретировался от ящиков.

И всë же лучше бы ей перестать получать удовольствие от подобных игр.

Медников входит в начальственный кабинет с толстыми гроссбухами в руках.

— Это еще что? — тут же спрашивает Архаров.

— Сейчас всë разложу по порядку, — бодро вытягивается в струну молодой сыщик. — Новости по делу богадельни, — размеренно начинает он, перетекая в вальяжную ленцу. Подражает Прохорову? — Итак, в пятницу мы арестовали вашего, Александр Дмитриевич, убивца и двух попов — одного приютского, второго из Рождественского храма. Попы молчат на допросах, как и Курицын. А вот убивец разговорился…

— Да они мальчишку на вас послали, — вмешивается Прохоров. — Видимо, решили, что невелика трудность — зарезать за пятьдесят целковых какого-то купчишку.

Медников слушает его с плохо скрываемым расстройством. Ему хочется ловить крупных птиц, а не мелкую рыбешку.

— И что же поведал сей фрукт? — спрашивает Архаров.

— То же, что и ваш таинственный информатор, — отвечает Медников, и Анна соображает, что речь идет о графе Данилевском. — В сиротском приюте его обучили разным штукам — кошелек у нужной особы срезать, барышню соблазнить или вот зарезать кого, если понадобится. Словом, обычный мазурик, ничего солидного. А задания ему выдавали священники — оба. И тут мы с Григорием Сергеевичем сообразили: а ведь мы обыскали весь приют, но в часовню заглянуть не посмели.

— И как, на сей раз посмели? — Архаров даже вперед подается, до того его захватывает история.

— Так точно. И вот — нашли списки. В одной книге имена и цифры, а в других — полная тарабарщина.

— Это как?

— Я покажу, — снова вступает Прохоров. — Тут всë в строгом порядке. Вот, например, девица Мария Иванова, которую десять лет назад доставил в приют унтер-офицер Сахаров.

— Кусачая девица из поезда! — ахает Анна. — Бежавшая из Твери!

— А дальше — номер 136А. Открываем следующий гроссбух и находим сии цифры. Вот, тут закладочка. И пожалуйте: тарабарщина!

Толкаясь головами, все склоняются над листами.

Действительно, шифр. Буквы русские, а вот порядок их нарушен.

«136А. ивацед нечьо саанпо ечуанбо боанлз холоп ялваамерпу льерабтс авотеинхеф дыя озлььтавоопси йаенрк ороонжтсо в летиучхыньлкси ачухялс 8831 елваеинрто нащикем окинтйовроб ечалонпо ежумм 501 лбйеур 8851 одг ртслеыв в дрецес фараг кснегоомак ечалонпо нормоаб грмоеб 002 лбйеур».

— Наверное, для этого нужно искать ключ, — взволнованно говорит Началова. — Что это может быть? Псалтырь?

— 136А. Девица. Очень опасна, — медленно произносит Анна скучным голосом. — Обучена. Злобна, плохо управляема. Стрельба, фехтование, яды. Использовать крайне осторожно, в исключительных случаях. 1883 — отравление мещанки Бортниковой, оплачено мужем. 150 рублей. 1885 год: выстрел в сердце графу Каменскому. Оплачено: бароном Бергом. 200 рублей…

Она замолкает, потому что дальше там много еще понаписано. Тут лучше использовать бумагу и ручку. И только потом замечает, какая гробовая тишина царит в кабинете.

— Что? — хмурится она. — Это же простейшая детская загадка! Слоги меняют свои места, буквы в них тоже… Я такие ребусы в семь лет щелкала!

— Кхм, — откашливается Архаров, у него сложное лицо, будто он снова готов распушить хвост и восхвалять себя за дальновидность.

Значит ли это, что она хорошо себя проявила? По крайней мере, все вокруг выглядят впечатленными.

— Грандиозно! — выражает общее мнение Медников.

Это немного нелепо — отец часто писал разные записки потехи ради, за подобные глупости ей прежде получать похвалы не приходилось, и Анна только кивает в ответ.

— Тогда, может, кто-нибудь мне скажет, зачем Курицын готовил убийство в поезде? — возвращает всех на землю Архаров. — И почему труп так нарочито обезображен? Если хотели убрать девицу по-тихому, не проще было ее скинуть в овраг? До весны бы не нашли.

— Я заберу эти книги, — отвечает Анна, — может, там есть ответы.

— Но позвольте, это моя работа, — тут же возражает Началова. — Если вы объясните мне принцип замены, я справлюсь.

Это еще лучше, можно заняться ликографом.

— Александр Дмитриевич, а не пора ли вам к Зарубину? — ласково произносит Прохоров. — Брать эту шайку-лейку целиком?

— И правда, пора. А вы, Григорий Сергеевич, подготовьте покамест шумиху в газетах, да такую, чтобы весь месяц только об этом и кричали на всех перекрестках.

Да уж. На фоне такого скандала история про поднадзорную в полиции, вздумай ее кто вытряхнуть на свет, явно померкнет. Отцы успеют на свою аудиенцию без лишнего шума.

И тут Анна задумывается: а когда, собственно, эта аудиенция была назначена? Или, что важнее, когда Архаров о ней узнал? Повлияло ли это на его решение все-таки забросить невод?

Еще две недели назад он благодарил ее за нежелание становиться его любовницей и просил удержать их обоих от этой связи. А в субботу встретил со вполне определенными намерениями.

Вопрос: что же изменилось за это время? Кроме того, что ее отец вот-вот снова вернет себе императорскую милость?

Вот бы на сей раз она прочитала Архарова верно! Нет ничего хуже, чем нелогичные поступки от разумного человека. А Анна терпеть не может путаниц.

Она едва успевает открыть отцовскую папку с детальным описанием ликографа, как в мастерской появляется Началова.

— Анна Владимировна, я опять запуталась, — едва ли не со слезами жалуется она.

— Идите сюда.

Петя вдруг приходит в движение, расчищает место для гроссбуха на столе Анны, подносит стул, предлагает чаю.

Ого, какие вдруг в мальчишке манеры пробудились!

Но Началова — холодна. Она принимает ухаживания неохотно, старается держаться ближе к Анне. Ей явно неуютно в царстве мужчин, где хорошенькая барышня привлекает к себе слишком много внимания.

— Меня переводят вниз, к вам, — сообщает она печально.

— Куда к нам? — не понимает Анна.

— Да за стену буквально, — досадует Началова. — Мол, я не помещаюсь больше в кладовке у сыщиков. Теперь мое место в кладовке механиков!

Голубев вдруг роняет отвертку, выпрямляется над верстаком, в глазах чуть ли не слезы.

— Моя механическая кунсткамера? — неверяще спрашивает он. — Я годами собирал в ней разные редкости! Что же это теперь… на свалку?

— Бог мой, я обязана это увидеть! — загорается Анна.

Началова протестует, но она безжалостно оставляет ее чаевничать с Петей, а сама следует за старшим механиком.

Они выходят из мастерской, Голубев звенит ключами, открывая дверь дальше по коридору. И вот — они оказываются в просторном помещении, заваленном всяким хламом. Тут и старые инструменты, и поломки, ждущие ремонта, и бытовые сокровища.

— Вот этот регулятор, Анечка, с «Вулкана» семидесятого года, редкая штука, нигде таких не делали… Куда его? — бормочет он. — А вот тут, поглядите-ка, истинномер.

— Что, простите? — изумляется она.

Он достает с полки латунный барабан, от которого, как щупальца, тянутся прорезиненные трубки.

— Потешная штука, — ласково произносит Голубев, — проходил у нас по одному делу. Я, признаться, приобщил его к уликам, но в архив не решился сдать. Всë думал доработать…

— И как же оно мерит истину?

— Вот эта манжета крепится на запястье и реагирует на изменения пульса. Резиновый пояс-пневмограф оборачивается вокруг грудной клетки и считывает глубину дыхания. Ну и мембрана для тембра голоса.

— И почему оно не в допросной? Не работает?

— Сочли ненадежным, — вздыхает Голубев. — Григорий Сергеевич убедил всех, что оно показывает только волнение или испуг допрашиваемого, а никак не правду.

Анна завороженно касается датчиков. Что за изумительный день! Столько всего нового, увлекательного — да она неделями так много диковинок не видала.

— Виктор Степанович, — она умоляюще прижимает руки к груди, — заклинаю вас, дайте мне этот истинномер ненадолго? Обещаю вернуть в целости и сохранности!

— А! — он торжествующе поднимает палец. — И вас разобрало? Я же говорю, удивительные редкости тут спрятаны. Может, попросить Александра Дмитриевича найти для них место? Аж сердце болит, как подумаю, что придется проститься с моей коллекцией.

— Попросите, — убежденно соглашается она и тянет латунный барабан к себе. Тяжелый, ух!

У нее как раз есть превосходная кандидатура, дабы опробовать сие изобретение.

Глава 11

Страница в гроссбухе, посвященная Марии Ивановой — или номеру 136А, — до того длинна, что волосы встают дыбом.

Анна диктует Началовой расшифровку, и та записывает округлым почерком прилежной ученицы. Это метода неверная — нужно просто помогать в запутанных словах, напоминая правила перестановки слогов, но интересно же поскорее дочитать самой.

На пятом убийстве Началова не выдерживает, закрывает лицо руками, будто надеясь защититься.

— Промышленник Чернов, господи… Сожжен в собственном доме вместе с семьей и прислугой… Там ведь были дети! Три года назад это во всех газетах гремело, помните?

— Не помню, — коротко отвечает Анна.

Началова смотрит на нее сначала с недоумением, мол, как можно не помнить, весь город на ушах стоял, а потом ее глаза расширяются.

— Вам что, не привозили газет? — спрашивает она с ужасом.

Так сложно не рассмеяться от наивности этого вопроса, что Анна торопливо опускает глаза на ровные строчки: «Промышленник Чернов. Наказан огнем. Оплачено: председателем промышленной палаты Васиным».

— Я бы умерла, честное слово, — шепчет Началова, — если бы не могла читать о том, что происходит в мире.

— Без газет люди не умирают, — мягко произносит Анна. — Они умирают без еды и тепла.

Легкая краска касается нежных щек, а вот губы сжимаются в ниточку. Нет, Началова не смущена, а скорее раздосадована. Как будто Анна нарушила неписаные светские правила, и ведь уже не в первый раз. Чего ждет эта прелестная барышня от бывшей каторжанки — веселого салонного щебетания?

Как можно было поступить на службу в полицию и надеяться, что ты не встретишься с разным отребьем? Или Ксения Николаевна рассчитывала отсидеться в своей кладовке? В таком случае, остается ей только посочувствовать.

— Продолжим? — мирно предлагает Анна, и они снова погружаются в список душегубств. Но помимо перечня убийств на странице появляются и другие записи: «не явилась», «без позволения покинула город», «бесчинствовала в кабаке», «впала в грех».

— Бог мой, — вырывается у Анны, которая успевает забежать глазами вперед, — что может считаться грехом для девицы, которая убивает людей направо-налево?

— О чем вы говорите? — поднимает голову Началова.

— Вот здесь, полюбуйтесь-ка.

— Вам так нравится высокомерничать? Вы же понимаете, что я с разбега не разберу.

Анна вздыхает и проговаривает вслух. Ну отчего их совместная работа так сложно складывается!

— Нам этого не разгадать, — заключается Началова. — Стоит надеяться, что Александр Дмитриевич разберется.

— Так ведь дело ведет Медников.

— Между нами говоря, он скорее похож на щенка, который путается под ногами…

Хм. Анне нравится Медников — молод да горяч, но ведь учится и усердствует. А чтобы заполучить хитрость Прохорова, нужны всего лишь годы и опыт, которые еще впереди.

Но возражать Началовой не хочется — отчего-то та и без того странно недружелюбна. А ведь Анна ей помогает, вместо того чтобы делать свою работу.

Страница заканчивается предложением: «Полностью исцелена от скверны. Орудие — гнев».

— Черт бы их побрал с этой таинственностью, — ругается Анна, пока Началова деликатно поводит назад плечами, чтобы снять напряжение. — Что за скверна? Что за орудие? Почему бы не написать как есть?

— Я тотчас покажу написанное Александру Дмитриевичу, если он вернулся! — решает машинистка.

— Покажите. И гроссбух не забудьте. Вам понадобится много времени, чтобы разобрать его полностью.

Началова бледнеет.

— Полностью? — потрясенно переспрашивает она.

— Ксения Николаевна, это же перепись преступлений города за годы.

— Да, конечно… Просто мне становится дурно при одной мысли о том, сколько месяцев я проведу над летописью самых разных зверств.

И она выходит из мастерской, так и не забрав гроссбух. Анна тянется к нему, чтобы спрятать в сейф, но снова впивается глазами в последнюю строчку. До чего же она непонятная! «Орудие — гнев».

Орудие убийства — умывальник! Как он может гневаться? Или имеется в виду более широкая трактовка? Орудие — Курицын?

Ведь для чего-то он лично отправился в Москву, с липовым паспортом в кармане.

Анна наказывает Пете сторожить гроссбух, пока она не спрятала его в сейф. Ей кажется, что все злодеи города готовы ворваться в полицию и выкрасть такую ценность средь бела дня. Потом бежит наверх и выпрашивает у Началовой первый гроссбух, с фамилиями. Та отчего-то сопротивляется, и эта заминка окончательно выводит из себя.

— Да не мешайте же мне, раз уж путаетесь в алфавите, — цедит Анна раздраженно.

Кажется, она только что объявила маленькую войну, поскольку Началова передает ей гроссбух с видом человека, который твердо намерен жаловаться на чужое самоуправство.

В мастерской Анна осторожно листает страницы, ищет код Курицына — 157Б. Снова возвращается к гроссбуху номер два: вот он, голубчик. Однако его страница исписана тарабарщиной только в несколько строчек. Она усаживает Петю за бумагу, вручает ему перо, диктует:

— Курицын, 157Б. Беглец. Документы имеются. Превосходный преподаватель, однако чистоплюй. К настоящему делу не приспособлен. Трудится в приюте от безысходности. Танцы, фехтование, хорошие манеры, шулерство, стрельба, рукопашный бой. Требуется постоянное наблюдение, поскольку склонен к сочувствию. В излишествах не замечен… Их почитать, так честный страдалец выходит, — ворчит Анна, однако данный портрет находит невольный отклик в ее сердце. Курицыну просто не повезло встретиться со взбалмошной институткой, отправившей его на каторгу. Ох, нет ничего опаснее экзальтированных юных девиц!

Что же произошло между Марией и добродетельным беглецом, раз он выбрал такую жестокую казнь? Смерть в вагоне первого класса страшная, мучительная…

— Петя, вы способны на изуверство? — строго спрашивает Анна.

— Я? — теряется он. — Да что вы такое говорите!

— А что способно превратить чистоплюя в палача?

— Месть, Аня, — вдруг произносит Голубев. — Месть и горе. Когда с человеком случается нечто страшное, он на время теряет способность жалеть других. У вас же четко указано: орудие — гнев.

А он, оказывается, всë это время подслушивал. И ведь притворялся, что занят!

— Ну допустим, — соглашается она с некоторым сомнением. — И как нам узнать, какое горе приключилось с Курицыным накануне убийства в поезде?

— Анна Владимировна, тут еще одна строчка, — напоминает Петя.

— Утратил излишнюю щепетильность при исцелении 136А, — читает она. — Вот те и на! Это что же, Курицына таким образом убивать обучали? А он просто так взял и согласился?

— Гнев, месть,— скрипуче настаивает на своем Голубев.

— На кого, за кого? — сердится она. — Тут больше ничего нет! Петя, отнесите эту бумажку Началовой, будьте другом. Пусть приложит к расшифровке по Ивановой…

— Спасибо! — он восторженно вылетает из мастерской.

— Никогда мне не понять людей, — жалуется Анна. — Вот жил себе учитель, попал на каторгу, но не слишком озлобился. А потом — бац! — пар, яд… Впрочем, это всë не мое дело, — обрывает она себя. — Пусть у сыщиков голова болит.

— Всë же не агнец божий, — возражает Голубев. — С каторги бежал, и не однажды, а добрякам оттуда не вырваться. Фëдора нашего застрелил.

— Застрелил Фëдора, отменный стрелок, к чему же «Гигиея»? — хватается она за голову. — Нажал на курок — и в сердце…

Она нервно берется за документы по ликографу, но никак не может сосредоточиться.

С этой минуты весь день идет наперекосяк. Бардасов забирает Анну к Нарвской заставе, где взорвался пар-экипаж. Полиции требуется понять, отчего — из-за бомбы или неисправности.

Анна покорно едет на место преступления, а мысли всë равно крутятся вокруг Курицына: месть, гнев, исцеление, обучение… Что бы с ним ни случилось, ясно одно: богадельня охотно пожертвовала непослушной Ивановой, чтобы окончательно разрушить последние устои щепетильного танцора. А они там тонко работают, надо отдать должное…

Вечно туманная от фабричной пыли улица напоминает растревоженный муравейник. Рабочие толпятся, вытесняемые городовыми. А вокруг — серое море шинелей. Жандармы.

— От Архарова? — грубо осаждает их один из них. — Разворачивайтесь, уголовный сыск нам не нужен! Это дело политическое!

И не успевает Анна обрадоваться, что можно возвращаться в контору, как Бардасов кричит в ответ:

— И механик вам не нужен?

— Думаете, у нас своих нет?

— Таких — нет. Госпожа Аристова собственной персоной.

Между прочим, она вполне бы обошлась без этакого представления. Однако жандарм задумывается.

— Ну-ка, сударыня, прямо с места, где стоите, что скажете?

— Взрыв, — неохотно отвечает она.

— Отчего так уверены?

— А вон как землю разворотило, — она указывает на воронку, вокруг которой раскиданы обломки пар-экипажа. — Края оплавлены, а булыжник разбросан лучеобразно. Пар рвется вверх и в стороны, он бы не бил в мостовую с такой силой. А вон там лежит предохранительный клапан, сорван, но целый.

— Прошу за мной, — командует жандарм.

И она покорно опускается на корточки, осматривает воронку, сыпет подробностями: проволока, лоскут плотного холста, маслянистая пропитка, сладковатый химический запах.

— Поди, завернули пироксилин в тряпку, — объясняет она, — сунули под экипаж, вот сюда, под днище.

— И что же вызвало взрыв?

Она задумывается.

— Исследовать надо. Лично я бы использовала ампулу с кислотой, которая бы медленно разъедала веревку ударника.

— Вам бы лучше не применять подобные обороты в моем присутствии, — сухо говорит жандарм, — пока я не решил, что лично вы — мастак в подобных делах.

Она поднимает голову, разглядывает суровое усталое лицо с набрякшими веками и глубокими складками вокруг губ.

— Меня не учили делать бомбы, если вы на это намекаете, — резко отвечает она. — Из меня готовили инженера, способного работать на заводах, где создаются паровые машины, котлы высокого давления и военные механизмы. Не думаете же вы, что это первый взрыв, который я вижу?

Некий господин, наблюдающий за этой сценой, вдруг делает шаг вперед.

— Полковник Вельский, Николай Николаевич, — представляется он. — Начальник столичного жандармского управления.

— Ого, — удивляется она, — солидный чин. Лично выехали на место преступления?

— Так и покушение на министра… Не желаете ли чаю, Анна Владимировна?

— Здесь? — теряется она.

— Преимущества солидного чина, — усмехается он.

Они проходят к одному из экипажей, откуда и правда им подают по чашке горячего чая. Неужто Вельский самовар за собой возит?

— Я не люблю вашу контору, — признается он спокойно. — Поскольку жандармы в уголовном сыске — это нонсенс, попрание устоев. Прежде мы никогда не марались такой мелочевкой, предотвращая исключительно угрозы государству. Но надо отдать Архарову должное: он мыслит далеко наперед и очевидно в будущем видит работу отдела шире, чем поиск убийц и грабителей. Уже сейчас именно к вам стекаются данные по преступлениям со всей империи…

— Я не разбираюсь в политике, — предупреждает его Анна. — И намеков не разумею. Говорите, пожалуйста, прямо, если надеетесь на понимание.

— У меня есть одно дельце, в котором требуется помощь толкового механика.

— Это через Александра Дмитриевича, — отвечает она без колебаний. — Коли он отправит меня в жандармерию, то так тому и быть. Коли нет — не взыщите.

— А не договориться ли нам в частном порядке? К чему тревожить Александра Дмитриевича…

Ну-ну. Стало быть, о характере шефа этот полковник знает не понаслышке, раз связываться с ним не хочет.

— Извините, Николай Николаевич, — разводит руками она. — Положение не позволяет мне самовольничать.

— Ну на нет и суда нет, — он сразу теряет к ней интерес.

— Пришлете остатки пар-экипажа на экспертизу?

— Обойдемся своими силами.

До чего сомнительный господин!

Анна дожидается, пока Петя и Голубев отправятся домой, чтобы испробовать истиномер. Сначала на себе, что же делать.

Она крепит на запястье манжету, оборачивает вокруг груди пневмограф и подносит мембрану к губам.

— Я Василиса Быкова, — врет она, — приятная со всех сторон особа с тремя детьми и мямлей мужем.

Латунный барабан не подает признаков жизни.

Конечно, это скорее баловство, чем ложь.

Надо что-то более волнующее.

— Я люблю свою мать, — говорит Анна, — ведь она всегда была так добра ко мне…

Барабан подает едва слышный писк.

— Мама, мама, — повторяет она, и писк усиливается. Прохоров прав — сей прибор реагирует на чувства, а не на ложь.

Совершенно бесполезное изобретение.

Разочарованная, Анна откладывает мембрану в сторону и собирается снять пневмограф, когда в дверь стучат и тут же входят.

Архаров. Ну надо же — прежде его в мастерскую не заносило, и вот пожаловал.

— Чем это вы заняты? — изумляется он, пока барабан предательски пищит. Анна закатывает глаза:

— Только что выяснила, что вы тревожите мое сердце.

— Как? — у него становится совершенно оторопевшее, но полное недоверия лицо.

— Истиномер брешет, — смеется она, выпутываясь из резиновых ремней. — Вы что-то хотели, Александр Дмитриевич?

— Узнать, что потребовалось от вас полковнику Вельскому…

Он подходит ближе, разглядывает прибор.

— Знакомая вещица, — Архаров опасливо касается мембраны. — Вы бы не ставили опыты на самой себе, Анна Владимировна.

— Я собиралась на вас, но, кажется, это бесполезно.

— Не смею надеяться, что я вам хоть сколько-то интересен.

Она тут же приходит в дурное расположение духа. Снова эти упреки! Будто Анна и правда никого за собой не видит.

— Дайте мне свою руку, — командует она, и он тут же протягивает обе. Она обвивает его запястье лентой и с ужасом слышит противный писк.

— Вы взволнованы! — восклицает осуждающе. — Отчего?

— Возможно, я давно волнуюсь рядом с вами, — прямолинейно сообщает он.

Анна быстро срывает манжету и отбрасывает ее, как гремучую змею.

— Вельский хотел, чтобы я проконсультировала его по какому-то дельцу, — рапортует она, отходя на несколько шагов назад. — Я отправила его к вам. Что же, Бардасов не удержался и доложить успел?

— Шиш Вельскому, а не Анна Аристова… Ань, что ты хотела выяснить с помощью этой приблуды?

Ей не хочется таких интонаций — теплых и интимных — в этих стенах. Ей не хочется думать о дежурном за дверью и множестве еще самых разных полицейских. И это так отрезвляет: всегда помнить, что их удел — прятаться.

— И сама не знаю, — признается тоскливо. — Меня тянет увериться, что всë это из-за аудиенции, потому что иных разумных объяснений нет.

— Всë это? — он сначала хмурится с недоумением, а потом соображает и уже хмурится иначе, с некой грустью. Анна следит за перетеканием хмуростей из одной в другую и думает, что ни за одним другим человеком не наблюдала так внимательно и напряженно.

Архаров садится на ее верстак, едва не напоровшись брючиной на циркуль, и уточняет очень спокойно:

— При чем тут аудиенция?

— Отец войдет в силу, и связь с ним станет еще выгоднее. Связь через дочь.

— Если Владимир Петрович получит проект, никакой выгоды для моего отдела в том не будет. У него просто не останется времени на оборудование для нас. Одно дело — скучающий без военных заказов Аристов, и совсем другое — горящий грандиозной идеей.

— Одно дело опальный Аристов, и совсем другое — обласканный, — упрямится она.

— Я одного не пойму: ты мне руку и сердце сейчас предлагаешь?

Анна смотрит на него во все глаза и тщетно пытается осмыслить ход его рассуждений:

— Это ты как такое вывел?

— Обласканный Аристов мне выгоден только в качестве тестя, а никак не отца любовницы.

— Как тебе удается выглядеть разумным человеком, будучи совершенно сумасшедшим? — поражается она. — Саш, давай сначала, пока мы не потерялись в диких гипотезах.

— Мне надеть все эти ремни для достоверности?

Она подходит к нему ближе. Не настолько, чтобы пришлось отпрыгивать, если кто-то войдет, но настолько, чтобы хорошо видеть выражение глаз.

— Сегодня я представил тебя к официальной благодарности и денежному вознаграждению — за помощь в раскрытии преступной богадельни, — весомо сообщает Архаров.

— И большое вознаграждение?

— Сто рублей, кажется… Но дело не в деньгах. Еще несколько благодарностей — и награда. А потом уж и ходатайство о снятии судимости.

— Я так сильно верю в тебя, но совершенно тебе не доверяю, — вырывается у нее.

Он как будто точно знает, о чем она говорит.

— Да ведь и я за тобой филеров приставил не от большого доверия, — отвечает меланхолично.

Анна кивает.

Они, наверное, на равных тут — оба осторожничают, но оба снова и снова ходят друг за другом по пятам. Она сама столько раз врывалась в его дом без всякого приглашения! Просто втолкнула себя в его жизнь. Куда было деваться бедному мужчине.

— Будет совершенно неприлично, если я приглашу тебя к нам на ужин? — неуверенно предлагает она. — Зина обещала сегодня щи.

Это что-то совсем другое в их запутанных отношениях, и Архаров медлит с ответом, не успевая за ее маневрами.

— Мне не терпится обсудить с тобой дело Курицына, — добавляет она приличную причину.

Архаров смеется:

— Что за женщина мне досталась… Ань, кажется, нынче я совершенно не в силах тебе отказать. Только позволь написать отцу, а то он с ума сходит в ожидании. Полагаю, он найдет ужин в приятной компании чрезвычайно заманчивым.

— Не многовато ли для него двух преступниц за раз?

— Уверен, он очаруется.

Глава 12

Однако покинуть контору они не успевают — в холле их перехватывает Медников.

— Александр Дмитриевич, какое счастье, что я успел вас застать, — он бросается шефу буквально наперерез.

Лицо у Архаров кислеет.

— Уверены в этом, Юрий Анатольевич? — холодно спрашивает он.

Но взбудораженный сыщик его интонаций не ловит.

— Я ведь нашел!

И Медников размахивает какими-то бумагами.

— Это по делу Курицына? — вклинивается Анна и очень сожалеет в эту минуту о том, что сыщики не спешат делиться с механиками своими открытиями. Уж они-то наверняка знают куда больше!

Обычно ее подобное положение дел нисколько не задевает, у каждого своя работа, но Курицын цепляет по-живому, остро.

Нет, она не чувствует своего родства с ним — скорее, несчастный выступает воплощением злого рока. Человек ведь совершенно не предполагал, как трагично сложится его судьба, когда претендовал на место учителя танцев.

Можно ли сопротивляться безжалостному натиску несчастий, или куда разумнее подчиниться стихии и надеяться на чудо?

— По нему, родимому, — кивает Медников и с таким нетерпением смотрит на Архарова, что сразу понятно: он нарыл нечто важное. Ответит ли на вопросы Анны или уединится с Архаровым в кабинетах? Нет, тут лучше наверняка.

— Юрий Анатольевич, — медово тянет она. — А вы поди проголодались? Мне удалось заманить Александра Дмитриевича к нам на ужин, так не изволите ли составить компанию?

Глаза у Архарова чуть темнеют, да и только.

— Я отправлю Митьку с запиской к отцу, — бросает он и отходит.

А вот Медников растерян, но еще и совсем по-детски растроган.

— Правда, Анна Владимировна? — лепечет он. — Я, конечно, сочту за честь… Знали бы вы, — с обескураживающей открытостью вдруг признается он, — как суров ко мне Петербург. В Воронеже все казалось куда проще, понятнее. А тут и люди будто другие… Да еще эта сырость, этот пронизывающий холод!

Анне не очень интересны его жалобы, ее интересует только содержимое бумажек, но она слушает с пониманием. Не так давно и ее Петербург встречал строго, неласково. И пусть это ее родной город, однако казалось — не найдется здесь ни единого человека, с кем можно будет обменяться хоть одним теплым словом.

Пожалуй, первую ласку она нашла у Озерова, и Анна тут же обещает себе при первой же оказии навестить старого патологоанатома.

— Все наладится, — заверяет она Медникова, — вот увидите, вы привыкните.

Он с благодарностью улыбается:

— Я очень признателен вам, Анна Владимировна, за сегодняшнее приглашение. Кажется, вы снимаете комнату у Виктора Степановича? А вот меня Александр Дмитриевич определил к вдове одного из погибших полицейских. И мне угол, и ей копейка.

Любопытно, — ставит зарубку Анна, — что не в казенное общежитие. Неужели и здесь стоит искать неких умыслов?

Медников отправляется за пар-экипажем, а вернувшийся Архаров, уже в шинели, замечает небрежно:

— Стало быть, вы действительно затеяли этот ужин из-за Курицына?

— А разве я сказала иначе?

Он неопределенно хмыкает.

— Уверены, что Голубев справится с этаким наплывом незваных гостей?

— О, ему есть о чем с вами потолковать, — безмятежно отвечает Анна.

В пар-экипаже она немедленно спрашивает у Медникова:

— Так что в тех бумажках, которыми вы преследовали Александра Дмитриевича в столь поздний час?

— В сыске, — важно отвечает молодой сыщик, — время течет иначе. День ли, ночь ли, мы всегда на страже!

Он явно пытается выказать свое рвение перед Архаровым, и Анна молча досадует: ну, опять в сторону разговор увильнул. Что за напасть, право слово.

Однако шеф проявляет неожиданное милосердие:

— Юрий Анатольевич, уж поделитесь с нами своим открытием, пока Анна Владимировна не изобрела новую хитрость.

— Конечно-конечно, — торопится Медников и, как на утрешнем совещании, переходит в степенный, неторопливый режим. Кажется, он на полном серьезе пытается притвориться Прохоровым. — Итак, сегодня Ксении Николаевне удалось расшифровать страницы из приютского гроссбуха, посвященные Марии Ивановой и Курицыну. И нас с Григорием Сергеевичем особенно заинтересовали последние строчки… Минутку… — он шуршит бумагами, щурится в темноте, пытаясь разобрать написанное.

Анна покорно ждет, хоть и способна повторить эти строчки наизусть.

— Вот: «впала в грех», «орудие — гнев» и ' утратил излишнюю щепетильность при исцелении 136А'. Исцеление от чего? От греха. Чем? Гневом. Звучит несколько заковыристо, не находите?

— Очень даже нахожу, — живо откликается Анна.

— А вот Григорий Сергеевич заподозрил, что речь идет о мести.

Боже, да Прохоров и Голубев мыслят одинаковыми категориями!

— Но если склонный к сочувствию человек, — продолжает Медников, — вдруг совершает немыслимое по своей жестокости убийство, значит, у него должен быть очень сильный повод. И Григорий Сергеевич предложил мне ознакомиться с криминальной сводкой за последние несколько месяцев.

— Но это же, — хмурится Анна, — что искать соломинку в стоге сена!

— Такова наша сыщицкая доля, — снова красуется перед начальством Медников. — Мы выдвигаем версии порой безо всякой надежды на удачу, однако не имеем права отвергать ее лишь потому, что предстоит много пустой работы.

С точки зрения Анны такой подход не слишком разумен, поскольку в нем не хватает логики. Курицын мог мстить за кого угодно, поди разбери в ворохах сводки, кто ему дорог, а кто нет.

— И вот что я нашел, — в медниковском голосе звенит торжество, — за две недели до убийства в поезде трагически погибла некая Роза Аркадьевна Воронцова.

— Роза? — ахает Анна. Ей кажется, будто она читает захватывающий приключенческий роман.

— Роза! — ликует Медников. — Набожная особа двадцати двух лет, кто-то плеснул ей в лицо серной кислотой, что привело к мучительной медленной смерти.

Это вызывает дрожь во всем теле, и сложно понять, сколько в нем ужаса, а сколько — глубокого потрясения. Все детали так аккуратно подгоняются друг к другу.

Розами называют всех сирот, которых тверские проститутки подкидывают к церковным воротам. Жертва из поезда убила владелицу этого борделя мадам Лили. Набожная Роза из Петербурга не может быть не связана с этой историей.

Серная кислота могла бы объяснить, отчего Курицын выбрал именно такой способ мести: цианид и кипящий пар в лицо. Но кто же ему помог переоборудовать «Гигиею»? Эта мысль сверлит ее с тех пор, как появились гроссбухи, и вот наконец появилась возможность высказать свои предложения.

— Надо найти в списках выходцев из богадельни тех, кто устроен на железную дорогу, — говорит она, лихорадочно размышляя. — Смотрите, в гроссбухе на странице Курицына было четко указано: чистоплюй, к настоящему делу не годен. Вот они его… — Анна стискивает зубы, и ненависть заполняет ее целиком. Как же эти сволочи осмелились управлять чужими душами! — Вот они его и сподвигли на дело… А стало быть, стало быть… могли подсобить с исполнителем. Или же исполнитель — один из учеников Курицына. В Москве он знал, куда идти и к кому обратиться за помощью. Бог мой, как же всё это бесчеловечно.

— Откуда вы знаете, что написано на странице Курицына? — с какой-то даже обидой уточняет Медников. Наверное, ему нравилось быть этаким всеведающим сыщиком, а тут — нате вам.

Архаров, до этого хранивший молчание, очень спокойно произносит:

— Дело о богадельне приобрело слишком большой размах, чтобы и дальше оставаться в нашем ведомстве. Уже завтра оно будет передано в собственную канцелярию его императорского величества. Анна Владимировна, даже вы не успеете изучить толстый гроссбух и найти в нем железнодорожных служащих.

— Это… шутка? — даже в темноте видно, как бледнеет Медников.

— Увы.

— А если мне после ужина вернуться в мастерскую и заняться списками? — предлагает Анна. — Вдруг я до утра найду что-нибудь?

Архаров задумчиво смотрит на нее, что-то взвешивая в своей голове. Потом отказывает:

— Ночью, Анна Владимировна, вы будете спать в своей кровати. Богадельню у нас забирают, ладно. Но дело об убийстве вагона первого класса все еще на нашем счету… Вот что, Юрий Анатольевич, завтра с утра отправляйтесь в городскую полицию и узнайте все об этой Розе Воронцовой: где жила, с кем жила, на что жила. Имеет ли какое-то отношение к Твери. Могла ли быть связана с Курицыным и богадельней. А покамест — приехали. Достаточно разговоров об убийствах.

Анна и Медников переглядываются.

Она вовсе не уверена, что намерена подчиниться такому решению. Ведь ее впустят в контору среди ночи?

Анна решает не пользоваться своим ключом, а вместо этого тянет рычажок звонка. Дверь открывает Зина, замирает на пороге, разглядывая их разношерстную компанию, и заявляет:

— Вот к чему мне курятник, значит, приснился. Прошу, господа, да ноги хорошо вытрите!

Медников явно робеет и очень старательно топчет коврик. Шепчет Анне:

— А это ведь, кажется, наша буфетчица?

— Она самая, Зинаида. И не вздумайте перед ней индюшатничать, а то она непременно бросит в вашу тарелку лишнюю щепотку соли и не посмотрит, что этой зимой она по четыре копейки за фунт.

— Анна Владимировна, — протестует он, — ну хоть вы пощадите! Надо же было привязаться такому нелестному прозвищу…

— Это потому, что у вас щеки, — авторитетно объясняет Зина, — очень солидные. Вот вам и завидуют.

Они вереницей проходят общий коридор, уворачиваясь от висящих санок и тазов, входят в голубевскую квартиру.

— Виктор Степанович, — зовет Зина, — бросайте свои ученые журналы и принимайте гостей. Наша Анечка изволит светскую жизнь зачинать! Глядишь, и до балов однажды дойдем. Вы, кстати, как насчет полонеза?

Голубев выглядывает на шум, обескураженно сдергивает очки с носа.

— Вот те раз, — ухмыляется он. — Да Григорий Сергеевич завтра лопнет от ревности, когда узнает, в какой чудесной компании я провел вечер… Надеюсь, наша вечеря не тайная? Будет обидно не суметь похвастать начальственным визитом.

— Не тайная, — заверяет его Архаров. — Вы уж простите, Виктор Степанович, что мы так, с наскоку… Да еще и мой папенька скоро пожалует.

— Это ничего, — Голубев приглашающе делает жест в сторону столовой. — Будет кем разбавить наше полицейское общество.

Анна торопливо выныривает из пальто, протискивается на кухню мимо Голубева и легко наступает ему на ногу:

— Просите за свою кунсткамеру, — тихонько наставляет она и не удерживается от веселой гримасы. Бедный, бедный Архаров, всяк норовит свою выгоду из него извлечь.

Пока хозяин развлекает гостей в столовой, она пытается помочь Зине, но только путается у нее под ногами.

— Шла бы ты отсель, Ань, — ворчит та, — от тебя на кухне совершенно никакого толка.

— Да я хоть супницу отнесу!

— И грохнешь ее, задумавшись о чистке котла…

Делать нечего, приходится топать в столовую.

А там Голубев заливается соловьем:

— Да у меня же там даже механическая нога на пружине хранится! Вы как знаете, Александр Дмитриевич, а никак нельзя этакие сокровища выбрасывать!

— Вот, значит, где Анна Владимировна ту штуковину с резиновыми ремнями раздобыла, — задумчиво отвечает Архаров. — Виктор Степанович, вы бы не давали ей в руки столь сомнительные изобретения. И хорошо, если она опыты на преступниках проводить станет, а не на всех, кто под руку подвернется.

— Анна Владимировна очень трезвомыслящая барышня, — неуверенно возражает Голубев.

Она тщательно игнорирует пристальный взгляд Архарова, который надеется разглядеть в ней трезвомыслие.

— Ну, Ксению Николаевну я в подвал, где прежде уголь хранили, никак не переведу, — заключает шеф, — а вот вам, Виктор Степанович, позволю там разместиться. Это хороший подвал, сухой и просторный.

— Превосходно, — довольно урчит Голубев.

Дмитрий Осипович Архаров врывается в скромную квартиру, как ураган с подарками. Где он их раздобыл в столь краткое время, Анна понятия не имеет, но они с Зиной принимают коробку конфет, пачку кофе и горшок с геранью, чуть поникшей от холода.

— Душевно рад, душевно рад, — восклицает он, знакомясь с новыми лицами.

Голубев, кажется, готов всплакнуть от гордости:

— Дмитрий Осипович, среди механиков ходят упорные слухи, что вы готовите грандиозный проект с самим Аристовым, — не размениваясь на любезности, выпаливает он о самом волнующем.

Голубев — заядлый поклонник ее отца, это Анна давно знает, поскольку в мастерской даже портрет висит. Но впервые на ее сердце не ложится тяжесть при упоминании его имени.

— Да вы, сударь, превосходно осведомлены, — хвалит его господин Архаров. И они погружаются в беседы о ледоколе.

А Анна задумывается: как же должно быть сложно все это время было старому механику удерживаться от разговоров о «самом Аристове» с его дочерью. От деликатности Голубева на глаза наворачиваются слезы, и она уходит на кухню, чтобы проморгаться.

Ужин получается превосходным. И не только потому, что щи у Зины наваристые, щедрые, а еще и потому, что за этим столом Анна чувствует себя на удивление спокойно, безопасно.

Однако у этого ужина есть один существенный недостаток: он слишком затягивается. И возвращается в контору она уже за полночь.

Ночный дежурный ей плохо знаком, все-таки Анне покамест ни разу не доводилось бывать здесь в столь неурочное время. Как младшего механика ее пока не вызывают на срочные преступления, и она трудится исключительно в дневные часы. А вот Голубева нет-нет, да выдергивают из постели.

Поэтому она держит служебное удостоверение в кармане и надеется на лучшее.

Однако, в конторе, оказывается, и правда не очень следят за временем. По крайней мере, дежурный мало удивляется ее визиту.

— Беспокойная ночь, Анна Владимировна? — только и спрашивает он, протягивая ей ключи от мастерской. — Беда с этими душегубами: сами не спят и другим не дают.

— Ваша правда, — охотно кивает она.

Гроссбухи так и лежат в сейфе, куда она их спрятала. Началова отчего-то не спустилась за ними. Анна достает первый из них и торопливо листает страницы, быстро просматривая их наискосок. Она ищет конкретные слова — «зележодонйынжор» или «зележяан орагод», или что-то похожее. К счастью, сочетание букв довольно редкое, и дело идет споро. Напрасно Архаров не верил, что она успеет.

Догадка оказывается верной: среди сирот богадельни на железную дорогу устроены аж трое. Анна выписывает их номера, находит во втором гроссбухе.

Первый трудится проводником и имеет пометку «чрезвычайно ловок». Судя по записям, его использовали всего дважды: чтобы вытащить у чиновника бумаги из портфеля и у некой дамы — жемчуга. Второй — весовщиком грузовых вагонов, использовался трижды, и все для краж.

А вот третий…

Третий — паровозный слесарь.

Анна смеется, крайне довольная собой. Он не рискнул взять официально комплект инструментов для «Гигиеи», за которые пришлось бы расписываться в журнале. Но точно знал, где еще их можно раздобыть.

Нижняя строчка в его биографии следующая: «Изворотлив. Способен использовать для дела самые безобидные предметы».

— Мы раскрыли это убийство, — вслух говорит Анна, убирая гроссбухи в сейф. В это невозможно поверить, но раскрыли!

Теперь пусть сыщики разбираются в мотивах и историях Роз. Если ей повезет, то однажды кто-то из них поделится с ней деталями.

Но имена злодеев уже известны.

Анна запирает сейф, мастерскую, отдает ключи и бумажку с данными слесаря дежурному — с просьбой утром передать ее Медникову или Прохорову, кто первым явится.

Смотрит в окна — еще по-зимнему темно, но где-то там, за низкими облаками, уже занимается рассвет. Мгновение Анна медлит: стоит ли возвращаться домой или логичнее вздремнуть на стульях в мастерской?

— А хотите ключ от парадного кабинета? — предлагает дежурный, взглянув на часы. — Там диван мягкий.

— Какой еще парадный кабинет? — сонно удивляется она.

— Александра Дмитриевича кабинет, он там высокие чины принимает. Обычно пустует, так наши повадились там дрыхнуть. Шеф смотрит на такое сквозь пальцы, главное, чтобы махоркой не дымили и сапоги грязные скидывали.

— А давайте, — соглашается она, — тем более, что и махорки у меня нет.

Далекое воспоминание, как Игнатьич тосковал по куреву на станции «Крайняя Северная», рождается и засыпает в ее усталой голове.

— Дальше по коридору, — дежурный указывает на тяжелые портьеры с кистями за своей спиной. И правда, там Анне не доводилось пока бывать, она даже никогда не интересовалась, что за бордовым бархатом скрыто.

— Вы разбудите меня, когда с Семой поменяетесь, — просит она и следует к портьерам.

За ними — округлый холл, где одиноко светится тусклая ночная лампа, а дальше богатая дверь. Анна щелкает замкой и оказывается в неплотной темноте, скудно освещенной уличными фонарями. Ей видятся очертания стола — не рабочего, а чайного, — пузатого шкафа, кресел. Диван стоит у высоких окон, важный, пышный. Она сворачивает свое пальто на манер подушки, снимает ботинки, укладывается, аккуратно раскладывает юбку, чтобы не сильно измять, накидывает на плечи козий пуховый платок. И мгновенно засыпает с радостью человека, у которого совершенно чистая совесть.

Глава 13

Анну будит дневной дежурный Сëма. Деликатно стучит в дверь, едва ее приоткрывает и сообщает из коридора:

— Анна Владимировна, утро! Григорий Сергеевич ждет вас в мастерской.

— Спасибо, — невнятно бормочет она в ответ. Смотрит на роскошные напольные часы: половина десятого. И отчего не подняли раньше?

Голова после пяти часов сна — ясная. Анна находит за кабинетом туалетную комнату, умывается, приглаживает волосы и мокрыми ладонями пытается расправить юбку.

Сойдет как-нибудь, поди, не в люди собирается, а всего лишь на службу.

В мастерской Прохоров вольготно расположился за голубевским столом с блинами и чаем.

— Позавтракаем, Анна Владимировна? — радушно предлагает он.

— С удовольствием, — всë еще немного вяло соглашается она. — А где Виктор Степанович с Петей?

— Переносят кунсткамеру в подвал.

— Как шустро всë у нас происходит.

— И не говорите, Анна Владимировна, не говорите! Ведь вчера еще волчицей на всех глядели, а теперича ужины затеваете!.. Да вы садитесь, а то не ровëн час оборвут нас… В любой момент явятся сотрудники императорской канцелярии, чтобы изъять все материалы по делу богадельни. Вы уж отдайте им гроссбухи без споров.

— Я не настолько отчаянная, чтобы драться за улики, — отмахивается она от столь нелепых предупреждений. — Но, Григорий Сергеевич, миленький, скажите мне, читали ли вы записку, которую я оставила у дежурного?

— Первым делом, — с удовольствием подтверждает он. — Я вам больше скажу, мы уже телеграфировали в Москву, и вашего паровозного слесаря взяли под белы рученьки. Завтра его доставят к нам. Видите? Хоть меня на ужины и не зовут, я тоже кое-чего стою.

— Какое облегчение, — выдыхает Анна. Ее немного царапает мысль о том, знает ли Архаров о ночной вылазке и что будет, когда узнает. По ее мнению, она заслуживает одобрения, но шеф часто демонстрирует иной взгляд на события.

Анна пьет чуть остывший сладкий чай, ест блин — тоже сладкий, с медом. И день наконец вступает в свои права, приобретает очертания, светит в глаза ярким светом из забранных решетками окон.

— А это что? — она указывает на высокую стопку газет на столе.

— А это еще один результат моих стараний, — похваляется Прохоров.

Она аккуратно перебирает издания. «Божьи дети в лапах сатаны», «Школа убийц и воров», «Нечестивая богадельня» — в глазах рябит от кричащих заголовков.

— А вот и вам привет, — он извлекает из вороха еще одну газетенку. — От поклонника нашего отделения, неугомонного писаки Левицкого.

«Преступница в стенах полиции», — читает она, и холод выстреливает ледяными стрелами в руки и ноги. Тело становится чужим, а перед глазами темнеет. Ее качает в сторону, и Прохоров проворно пододвигается ближе. Это отрезвляет: не ловить же ее он собрался!

— Ну-ну, голубушка, — воркует он, — что еще за нервы при вашем характере!

Она не слышит, не понимает его. Тянет газету к себе, строчки прыгают, едва удается разобрать:

'В кулуарах шепчутся, что г-н Аристов пытается вернуть свое положение и урвать крупнейший проект десятилетия.

Но известно ли почтеннейшей публике, что дочь сего гения, Анна Владимировна Аристова, осужденная некогда за дерзкое преступление против общественного порядка и собственности, уже благополучно вернулась из мест не столь отдаленных? И вернулась не куда-нибудь, а прямиком в столицу, под сень шпилей и колоннад.

Но и это не всë! Где же нашла пристанище наша кающаяся, а может, и не очень, особа? Не под крышей родительской, не в монастырской келье (что было бы весьма логично), а в прославленном отделе СТО. Такая вот ирония судьбы — или, быть может, высокая протекция?

Оставим за кулисами щекотливый вопрос, каким образом бывшей преступнице удалось не просто пересечь заставы Петербурга, но и втереться в доверие к людям, призванным ловить ее же собратьев по ремеслу. Сие есть тайна великая. Обратимся лучше к вопросам насущным и тревожным.

Можно ли, спрашивается, искоренить в человеке порочные наклонности, особенно если они подкреплены блестящим техническим умом? Или нам следует ждать новую волну преступлений?'

— Блестящим техническим умом, — веско повторяет Прохоров.

— Порочные наклонности, — слабо возражает она.

— И было бы с чего переживать, чай, вы у нас не кисейная барышня.

— Вы не понимаете! — Анна ловит его за руку, заглядывает в лицо, шепчет горько: — Завтра отец с Дмитрием Осиповичем направляются к императору! А коли он их завернет да статейкой этой вслед помашет? Я же со стыда сгорю!

— А для кого Александр Дмитриевич сейчас рекомендации у Зарубина подписывает? — усмехается Прохоров. — Не волнуйтесь вы так, завтра ваш папенька не с пустыми руками придет, а с хорошей характеристикой вашей персоны. Мы в два счета докажем вашу полезность обществу, даже хоть и перед самим государем. Будет большая удача, если завтра о вас вообще вспомнят. Ставлю на то, что эту статейку никто не заметит за общей какофонией.

— Почему удача? — теряется Анна.

— Ну кто-то же должен доложить государю о ваших успехах на почве сыска, — смеется Прохоров. — О моих вот успехах, чай, и вовсе никогда не доложат.

Тут в дверь стучат, и Прохоров велит отрывисто:

— Всё, всё, соберитесь с духом… Войдите.

Однако это не канцелярия, а всего лишь Началова.

Она замирает на пороге, непонимающе глядит на Анну, прижимающую к груди прохоровскую руку.

— Нет! — с фальшивой скромностью отказывается он, из глаз лучится веселье. — Я не могу связать свою судьбу с вашей, Анна Владимировна!

— Да ну вас, — досадует она и отпускает его. — Ксения Николаевна, чем вам помочь?

— Я пришла забрать приютские гроссбухи.

— Для чего вам такая обуза? — удивляется Прохоров. — Эти гроссбухи, барышни, что бомба в руках. Страшно представить, сколько сиятельных фамилий в них можно найти. Готов поспорить, что они получат пометку «совершенно секретно» и будут храниться в глубочайшей тайне.

— Никакого правосудия? — Анна берет еще один блин. Кажется, ее перестал тревожить цинизм сильных мира сего.

— Ну отчего же… быть на крючке у императорской канцелярии порой хуже каторги.

Тут она готова поспорить, но не решается снова смущать Началову.

— И газетчики не помогут?

— О, они получат пару громких дел, — пожимает плечами Прохоров. — Все будут сыты, Анна Владимировна. Смею предположить, что даже обученные умельцы из приюта будут востребованы. У нашей империи много разных хлопот, которые лучше решить по-тихому.

— Боже, — ежится Началова, — знаете, я даже рада, что мы избавляемся от этих опасных гроссбухов.

— Пожалуй, — Прохоров наливает Анне еще чаю, однако машинистке не предлагает. Это так странно, что даже никаких объяснений в голову не приходит.

— В таком случае вы сами передадите их канцелярии? Моего участия не нужно?

— Справимся как-нибудь, — беззаботно отмахивается он.

Но Началова не успевает покинуть мастерскую. Дверь распахивается широко, грубо, и на пороге появляются трое мужчин.

— Чиновник для особых поручений при собственной Его Императорского Величества канцелярии, статский советник Донцов, — резко представляется тот, что шествует впереди. Это пожилой человек в статском черном мундире с шитьем на воротнике и обшлагах, аксельбантом на плече и при шпаге. — По высочайшему повелению. Вам надлежит незамедлительно передать дела по учреждению Филимоновой.

— Старший сыщик сей конторы Прохоров, — в свою очередь представляется Григорий Сергеевич, образцово вскакивая и щелкая каблуками. — Изволите предъявить предписание?

Анна тоже поднимается и молча отходит к сейфу, готовая по первому требованию открыть его. Началова и вовсе прилипает к стенке, явно взволнованная и немного напуганная суровыми чинами.

Донцов кивает одному из сопровождающих — тому, который похож на писца. Третий визитер — рослый жандарм в коротковатой для него форме.

Прохоров небрежно разглядывает эту троицу, бросает короткий взгляд на предъявленные ему бумаги, говорит ровно:

— Анна Владимировна, потрудитесь взять у Феофана Аристарховича ключ от сейфа. А вы, господа, не желаете ли покамест чаю?

Она секунду медлит, складывая в одно целое: Феофан — жандарм, у которого ключа от сейфа быть не может, — потом коротко роняет:

— Конечно, Григорий Сергеевич.

И одновременно Началова выдыхает:

— Так ведь…

И замолкает, закрыв рот рукой. Глаза у нее — огромные, чуть безумные, полные безмолвного вопроса: что происходит?

Всё приходит в движение в короткое мгновение. Жандарм и писец выхватывают револьверы, а Донцов наступает на Началову, спрашивает грозно:

— Кто есть Феофан?

— Жандарм, — всхлипывает несчастная, не способная противиться страху.

— Тихо, — велит советник. — Не дергайтесь, господин сыщик, а то барышень ваших уложим вглухую.

— Дык я вот он весь, туточки, — безмятежно отвечает Прохоров, — что покойник оцепенелый.

Прохоров ведь даже без оружия, безнадежно понимает Анна, он спустился вниз чаю попить и не собирался отстреливаться.

Однако она еще на что-то надеется:

— Но ключ всë равно надобен.

— Заставите ли вы меня поверить, что никто из вас не справится с сейфом? — усмехается Донцов.

— Открывайте, Анна Владимировна, — спокойно велит Прохоров.

Ладно. В конце концов она с самого начала обещала не драться за улики. Анна достает из кармана ключ — такой есть и у Голубева, и у Пети. Открывает замок, вопросительно переглядывается с Прохоровым. Введешь неверные цифры — и всë внутри уничтожится.

Он едва заметно качает головой.

Ну да, под оружием не забалуешь.

Движения медленные, будто сам воздух сгустился.

Гроссбухи кажутся тяжелыми, а ведь надо еще достать их так, чтобы задеть охранную кнопку на верхней панели.

— Вы же не выйдете отсюда, — ласково замечает Прохоров, пока Анна неуклюже возится с сейфом.

Донцов ему не отвечает, он сосредоточен на другом.

— Книжки на стол, откройте их на середине, — командует он, и она подчиняется, прислушиваясь к тому, что может происходить снаружи. Дежурный Сëма поймал сигнал тревоги, теперь ему надо передать его жандармам. Сколько минут это займет?

А если он отлучился? Отвлекся на телефон? Прошляпил?

И все ли выживут, если начнется перестрелка?

— Прошу, барышня, — писец, не опуская револьвера, свободной рукой достает из кармана короткую толстую колбу с темной жидкостью. Какая-то кислота.

Анна смотрит на нее с истинным ужасом — до судьбы бумаг ей сейчас дела нету, растворятся они или сгорят, пусть. Самой бы уцелеть как-нибудь.

Она принимает колбу осторожно, чтобы не уронить на себя, предлагает негромко:

— Позвольте я сперва хоть окно открою. Вам ведь тоже от ядовитых паров дурно станет.

Началова снова всхлипывает — за несколько шагов видно, какая крупная дрожь ее сотрясает.

— Лейте! — рявкает Донцов.

— Рукавами хоть закройтесь, — тоскливо советует Анна, с опаской прокручивая плотно подогнанную стеклянную пробку. О перчатках, видимо, и просить бесполезно.

Началова резко дергает накладной воротничок на лицо. Прохоров, зараза, только щурится.

Страшно, как же страшно. Одно неверное движение — и руки механика окажутся навеки обожжены. Она старается не думать о том, какую боль причинит даже капля кислоты, не позволяет злобным окрикам Донцова торопить себя. Пусть уж лучше стреляют, чем этакая пытка.

Едкий, сладковатый запах бьет в нос. Анна инстинктивно отстраняется, держа колбу в вытянутой руке.

Именно в эту секунду в мастерской становится совсем темно и тесно от черных мундиров. Гулко грохают выстрелы — в кого, от кого, ничего не понятно. Анна немедленно перестает соображать и глохнет, видит только серебристый росчерк стали сбоку от себя и не успевает понять, что это, откуда, лишь отдергивает руку, спасая ее от удара. Лезвие чиркает по пальцам, а колба падает из пальцев.

Всë, что Анна может, — это опуститься на корточки, она еще соображает, что пары и пули — сверху. Утыкается лицом в колени и закрывает голову руками. Тонко скулит, не слыша себя, и молится, чтобы Прохоров выжил.

Она не знает, сколько проходит времени, прежде чем кто-то поднимает ее за плечи и выводит на улицу. Из глаз течет, в горле першит, а все звуки вокруг доносятся будто сквозь вату.

На несколько минут Анна слепнет, до того яркими ей кажутся день и снег. Кутаясь в чужую шинель, она мечтает снова научиться думать — но пока всë бессвязно, отрывочно.

— Прохоров? — спрашивает она какого-то жандарма, и он указывает ей на старика.

Они на заднем дворе, здесь стоят пар-экипажи, медленно говорит себе Анна. Этот неприятный звук, который кажется далеким, — рыдания Началовой, она сидит прямо на ступеньке.

Прохоров не белый, он серый. Приткнулся на заснеженной скамейке, держится за грудь. Анна бредет к нему, оскальзываясь и пошатываясь.

— Сердце? — спрашивает она, опускаясь с ним рядом.

— Перепугался я, Аня, — отвечает он. Она плохо его слышит, скорее читает по бледным губам.

Она прижимается к нему плечом, и они тихо сидят, глядя на суету вокруг. Носятся туда-сюда жандармы, приходит Зина с горячим чаем, но Анна едва не роняет кружку. Пальцы отчего-то плохо слушаются, да еще и скользкие.

Она разглядывает их — окровавленные.

— Откуда?

— Шпага, — коротко объясняет Прохоров. — Липовый Донцов колбу пытался выбить.

— Ах вот в чем дело, — она равнодушно вытирается снегом. Порезы несильные, а от холода и кровить почти перестают.

Зина поит ее, как маленькую, из своих рук. Горячее льется прямо в желудок, успокаивая горло. Анна быстро моргает, и глухота становится тише.

— В жизни бы не догадалась, что вы напуганы, Григорий Сергеевич, — говорит она громко и отчетливо. — Выглядели спокойно.

— Еще двух душ на своей совести я мог бы уже и не вынести… — устало произносит он. — Если бы вы, Аня, знали, скольких я не сумел спасти…

Она не придумывает, как его утешить, поэтому молчит. Отстраненно наблюдает за тем, как во двор вкатывается один из служебных экипажей и оттуда выходит Архаров. Замирает, оглядывая картину перед собой: рыдающую Началову, измученных Прохорова и Анну рядком на скамейке. Спрашивает:

— Что?

— Ряженые, Саш, — Прохоров как-то собирается даже, руку с груди убирает, выпрямляется, но не встает.

У Анны от этого движения пустеет плечо, и она недовольно ворчит себе под нос.

— Трое, один представился статским советником Донцовым, — коротко излагает старый сыщик. — Документы, мундиры, всë чин по чину. Устроили переполох, тьфу.

Тут Началова срывается со своей ступеньки и стремительной птицей бросается Архарову на грудь.

— Убили! Чуть не убили! — лепечет она жалобно.

Шеф даже покачивается от ее напора, терпит стоически, а взгляд устремлен на Анну с Прохоровым:

— Живы все?

— Кроме преступников, — презрительно кривится сыщик. — Саш, они даже не пытались пробиться — а у них под рукой были и Аня наша, и Началова, да и я без оружия. Прикрыться нами — милое дело. Но нет, они будто сами лезли под пули. Пришли с единственной целью: уничтожить бумаги. Выжить не рассчитывали.

— Уничтожили?

— На один гроссбух кислота попала, Голубев его песком быстро засыпал. А второй целый.

— Анна Владимировна, что с рукой?

Она не сразу откликается, поскольку будто спит наяву, потом встрепыхивается.

Анна Владимировна — это она. Обращаются к ней.

— Пара царапин шпагой, — сообщает, злясь на свою вялость. — Не больно даже.

— Мне всë понятно, — Архаров довольно бесцеремонно передает Началову одному из жандармов и направляется внутрь.

Анна с облегчением снова находит прохоровское плечо и приваливается к нему.

— А вы-то как поняли, что ряженые? Неужто лично настоящему Донцову представлены?

— Откуда, мы разного поля ягоды. Но вот у нашего Семëна Акимовича хранятся особые приметы важных чиновников… Я с утречка успел ознакомиться, когда Сашка велел их встретить. Настоящий Донцов хромать обязан, а липовый ровно ходил, не заваливался…

— Экий вы предусмотрительный, Григорий Сергеевич! — искренне поражается Анна.

— Послужите с мое, тоже бросите людям верить… А вы сегодня молодцом, Аня. С вами приятно иметь дело в сомнительных заварушках.

Она негромко смеется. Так вот как называется ад с кислотой, стрельбой и оружием — сомнительной заварушкой.

— Ох и кутерьма начнется, когда настоящая канцелярия явится, — мрачно добавляет Прохоров. — Как бы погоны не полетели.

— Какие погоны? Чьи? — изумляется она. — Преступники мертвы, гроссбухи сохранены… ну, хотя бы частично.

— Анна Владимировна, суть в том, что наши ряженые гости точно знали, в каких мундирах и в какое время явиться. А значит, будут трясти весь отдел в поисках того, кто эти сведения им любезно сообщил.

— Так, может, это в канцелярии болтун! — от возмущения у нее даже зубы клацают.

— Всë, что я знаю о том учреждении, ясно говорит об одном: они никогда не признают ошибку со своей стороны.

— Господи, — Анна наклоняется, зачерпывает белоснежную шапку пушистого снега и протирает лицо, снова пытаясь обрести ясность ума.

Доигралась в сыщиков.

Ведь ясно как белый день: лучше кандидатуры, чем поднадзорная, канцелярским чинам не найти.

Глава 14

Настоящий Донцов действительно похож на липового и возрастом, и манерами, и одеждой. Анна смотрит, как он появляется, прихрамывая, в холле, издалека — от приемной для посетителей.

Из мастерской всë еще пахнет порохом и ядовитыми парами, хотя окна везде нараспашку. Сквозняк вольготно гуляет по конторе. Вместе с ним гуляет и ощущение неминуемой беды.

Анна так и не выяснила, чья шинель ей досталась, но от души благодарна неведомому жандарму.

Еще ей очень хочется обнять дежурного Сëму за то, что он так быстро вызвал подмогу, а не решил сначала сам наведаться в мастерскую. Вдруг кнопку нажали случайно, а он бы переполоху навел?

Но нет, неугомонный сплетник и балабол поступил четко по протоколу, и вот они все живы, а ряженые — нет. «Они будто сами лезли под пули», — повторяет про себя Анна и задается вопросом: с каким же страшным противником они схлестнулись, коли у него под рукой люди, готовые умереть?

Но правда в том, что она боится вовсе не этого таинственного противника, а невзрачного человека в черном сюртуке с аксельбантом.

Уставшая от слез Началова сидит рядом, измученная и истрепанная. Ее тоже хочется пожалеть — настрадалась, бедная. Это нестерпимо, когда на тебя направляют оружие.

— Что ж вас в полицию-то понесло? — спрашивает Анна тихонько, пока Архаров что-то объясняет Донцову.

— Так я ведь машинисткой, — у несчастной барышни вырывается истерический смешок. — Кто бы знал, что в машинисток тоже стреляют.

— Ну, полагаю, такое здесь нечасто происходит, — пытается утешить ее Анна.

— Я на телеграф думала, — доверительно и сбивчиво частит Началова, склоняясь ближе. — А потом прочитала статью об отделе СТО, и так мне захотелось попасть сюда… Я и систему Бертильона специально изучала, и другие методики, надо мной вся семья потешалась, до того я грезила этой службой. Мне казалось, это так эмансипированно, даже матушка встала на мою сторону…

Донцов и Прохоров скрываются в мастерской, а Архаров подходит к ним. Озабочен и хмур, но всë еще спокоен.

— Ксения Николаевна, вам лучше? Не передать, как мне жаль, что вам выпало такое потрясение.

Экая куртуазность! С Анной он так не церемонится.

— Я прошу прощения, Александр Дмитриевич! — взволнованно отвечает она. — Я ведь всех подвела там, в мастерской. Но мне недоступны хладнокровие Анны Владимировны и смелость Григория Сергеевича.

Ого! Кажется, барышня всë это время рыдала не от страха, а от стыда, — и это вызывает нечто похожее на уважение.

— К счастью, всë обошлось, — говорит Архаров несколько рассеянно. — Анна Владимировна, мне понадобится ваша помощь.

Да, мрачно укрепляется она в своем наблюдении, никакой куртуазности.

— Разумеется, вы можете мной располагать, — язвительно цедит она, однако Архарову не до ее уколов. Он извиняется перед Началовой и отводит Анну в сторону. Тело всë еще плохо слушается ее, оно такое слабое, что приходится опираться на начальственную руку.

— Нам предстоит пережить не самый мирный день, — негромко сообщает он. — Донцов будет настаивать, что сведения утекли из нашего отдела.

— Я знаю, — неохотно кивает она.

— Я совершенно уверен, что это не так, однако поюлить придется. Но мне нужно знать, что вы справитесь с еще одним допросом.

Тошнота подкатывает к горлу. Сколько их осталось позади? Анна ведь почти поверила, что больше никогда…

— А если нет? — глухо спрашивает она.

Ничего не меняется в его лице.

— А если нет, — он явно что-то прикидывает, — мне понадобится больше времени, чтобы извернуться, вот и всë.

Анна представляет себе всю эту мороку вокруг своей особы и не хочет снова оказаться под излишне пристальными взглядами, не хочет слышать новую волну шепотков.

— Делайте что должно, — решается она.

— Я очень постараюсь не доводить до крайностей, — обещает он. — Но на всякий случай будьте готовы к любому развитию событий. Ничего не бойтесь и отнеситесь к происходящему как к докучливой формальности.

Она подавленно кивает, не в силах сейчас вымолвить ни слова. Прошлое так и будет волочиться за ней позорным шлейфом? И не отделаться от него, не отлепиться никак.

— И главное, не говорите о том, что успели побывать в богадельне, — скороговоркой наставляет он. — Пусть вас ничего не связывает с этими людьми. Вы всего лишь младший механик в нашем отделе.

О, молчать она умеет виртуозно.

Когда Медников наконец возвращается из городской полиции с данными об убитой Розе, то обнаруживает, что всему отделу не до его открытий.

Они трое — Анна, Началова и молодой сыщик — находятся в самом уязвимом положении, поскольку поступили на службу недавно.

Однако Началова еще накануне не знала о том, что дело о богадельне уходит в канцелярию, и это выводит ее из-под удара. Ей, как и остальным, сообщили об этом лишь нынче утром. Остаются четверо осведомленных: Архаров, Анна, Медников и Прохоров.

Донцову не нравится, что круг так узок. Он располагается в кабинете шефа и брезгливо разглядывает собравшихся.

— Я напоминаю вам, что преступники были превосходно подготовлены, — с неприятной въедливостью настаивает Архаров, расхаживая из угла в угол. — Анна Владимировна и Юрий Анатольевич получили известие об участии вашего ведомства поздно вечером. Допустим, передать записку недолго, но они понятия не имели, кто именно отправится к нам. А ряженый чиновник мало того что назвался вашим именем, так еще и имел вполне определенное сходство. Так быстро подобную операцию не подготовить.

— Зато вы со своим старшим сыщиком прекрасно были осведомлены… — брюзжит Донцов.

— Осмелитесь ли вы продолжить свою мысль? — с ледяным гневом обрывает его Архаров.

В кабинете воцаряется неуютная тишина.

Бедный Медников, с коим в Воронеже подобных сцен не происходило, пытается даже не дышать. Прохоров в этой кутерьме успевает обрести свою небрежную расслабленность, взирает на происходящее со скукой. Анна, как и всегда, когда ей представляется такая возможность, сосредоточена лишь на Архарове. Она так внимательно следит за его мимикой и вслушивается в интонации, что голова болит еще сильнее.

— Послушайте, и нам, и вам крайне невыгодно, чтобы произошедшее в этих стенах стало достоянием общественности, — он меж тем заходит с другой стороны. — Это обнажит прорехи как в вашем ведомстве, так и моем.

— Предатель должен быть найден, — скрипит Донцов.

— Так ищите, Ефим Егорович, ищите, — Архаров раскидывает руки. — Да только и здравого смысла не теряйте. Даже о времени вашего прибытия преступники были осведомлены лучше, чем кто-либо из нас. Вы не потрудились поставить нас в известность о точном часе своего визита.

— Я-то думал, с утречка явитесь, — благодушно улыбается Прохоров. — Но вы, однако, не спешили. Я бы вот спешил, коль речь идет о таких любопытных архивах, но я всего лишь сыщик, в канцелярских делах ни в зуб ногой.

— Все знают, что до обеда у меня совещания, — отбивается Донцов.

— Вот вы списочек этих всех и составьте, — кротко советует Архаров.

Он действительно сражается как лев, и Анна испытывает нечто вроде теплой признательности за это.

— И всë же мы обязаны допросить ваших сотрудников, — настаивает Донцов.

— В качестве свидетелей, не более того, — тут же вносит поправку Архаров без малейшего пиетета.

— Ваша Аристова не кажется мне надежной особой, — нисколько не смущаясь тем, что Анна сидит прямо перед ним, заводит шарманку Донцов. — Я читал о ней в утренней прессе — весьма сомнительная история.

— Ее назначение подписано градоначальником Петербурга, — парирует Архаров мгновенно. — И только сегодня я получил блестящие рекомендации от Зарубина.

— И всë же ее прошлое…

— И всë же ее прошлое исключает участие Анны Владимировны в сегодняшней заварушке. Аристова восемь лет провела на каторге. Она просто не успела бы обзавестись свежими связями с преступным миром города. Даже если бы очень захотела, что не представляется мне возможным. Но, разумеется, вы вправе задать все вопросы ей лично.

Донцов наконец переводит взгляд на Анну, и та пытается спрятать под рукавом порезы на пальцах, которые всë еще легко кровоточат.

— Когда именно и при каких обстоятельствах вы были осведомлены о передаче дела Императорской канцелярии? — сухо вопрошает он.

Неожиданно смелым птенцом вперед бросается Медников.

— Вчера около девяти вечера, — говорит он. — Мы с Анной Владимировной узнали об этом одновременно и были крайне разочарованы. У нас, между прочим, убийство еще не раскрыто, а мы лишаемся главных улик.

— Что было после?

— Щи. Мы ужинали у Анны Владимировны дома. Разошлись едва не за полночь.

— И до утра, госпожа Аристова, вы не выходили из дома?

— Какой нелепый вопрос, — надувает щеки Медников, а вот Анна теряется, не зная, что хуже: соврать или выдать им правду?

— После ужина Анна Владимировна вернулась в мастерскую, где проработала до утра, — лениво тянет Прохоров. — Ночевала здесь же, под бдительным оком наших дежурных.

— Что, простите? — у Донцова вытягивается лицо.

— Так бывает, когда расследуешь убийство, — пожимает плечами старый сыщик. — Ну а дальнейшее вы знаете: стрельба, кислота, суета.

— Допустим, в промежутке между ужином и возвращением в контору Аристова могла с кем-то встретиться…

Анна переводит взгляд на Архарова — что ж он молчит о филерах? Но это явно не та информация, которой тот готов делиться.

— Могла, — соглашается он легко. — Да только сведений у нее было с гулькин нос. Анна Владимировна никак не могла вообразить липового Донцова. Вряд ли она вообще знала о вашем существовании еще пару часов назад.

— Хорошо, допустим, — неохотно примиряется Донцов. — Но это всего лишь слова. Никаких твердых доказательств ее невиновности!

— А вот извольте, — Архаров указывает на документы, лежащие на столе. Местами они густо залиты кровью. — До чего умело выполнены печати, да и гербовая бумага с вашими вензелями. Вам бы провести строгую ревизию своих бланков и проверить, кто имел к ним доступ, потому что выглядит это всë до безобразия подлинным. И тут я буду настаивать на том, чтобы вы предоставили мне отчет по экспертизе и результатам расследования, поскольку не потерплю тени на своем отделе.

— Вы, юноша, слова выбирайте, — звереет Донцов. — Настаивать на чем бы то ни было вы покамест чином не вышли!

Архаров молча собирает документы, демонстративно складывает их в верхний ящик стола и поворачивает ключ. Убирает его в карман.

— Нет так нет, — соглашается он очень любезно. — В таком случае я не намерен передавать вам хоть какие-то улики по стрельбе в моем учреждении. Я даже мертвые тела вам не отдам… Впрочем, у вас, кажется, и патологоанатома в штате не числится?.. А вот у меня есть, и блестящий. Как было бы чудно, если бы нам удалось объединить усилия… Жаль, что придется идти официальным путем — через запрос Орлову о независимом расследовании третьей стороной. Полагаю, это будет Сенат.

— Вы мне угрожаете? — лицо Донцова приобретает на диво алый оттенок. Не случился бы сердечный приступ, меланхолично отмечает Анна.

— Ну а что же. В прессе меня так часто полощут, что не привыкать. Попрут с должности — тоже невелика потеря. Падать мне куда ниже, чем вам, — философски заключает Архаров.

Снова воцаряется молчание, и тиканье часов похоже на тиканье бомбы.

Донцов размышляет, бросая напряженные взгляды на присутствующих. Его взгляд скользит по ним, как мерзкий паук.

— С вами, Александр Дмитриевич, совершенно невозможно договориться, — раздраженно бурчит он.

— Отнюдь. Найдите виновника, и мы легко забудем об этой крошечной неприятности.

— Вы что, не могли взять этих разбойников живыми? — находит новый повод для свары канцелярист.

— У меня две барышни были под револьверами, — огрызается Прохоров. — Наши жандармы совершенно верно оценили обстановку и стреляли сразу насмерть. Вы как хотите, а у нас в отделе лишних сотрудников нет.

— Хорошо, хорошо, черт с вами, — наконец сдается Донцов. — Но попомните мои слова, Александр Дмитриевич, с этаким характером вам карьеры не сделать… Теперь самое важное: кто имел доступ к гроссбухам?

Только тут Архаров теряет весь напор и мешкает с ответом. Анна вспоминает рыдающую Началову и решает, что ни к чему приплетать ее к этим трудностям, достаточно и переживаний со стрельбой.

— Шифр в гроссбухе разбирала я, — твердо заявляет она.

— А я имел доступ к результатам, — подхватывает Медников, — поскольку веду дело с богадельней.

— И как много вы успели прочесть?

— Немного, — снова отмирает Архаров. Он сбрасывает свою воинственность, усаживается перед Донцовым и мирно рассказывает: — Мы извлекли эти гроссбухи из сиротской часовни позавчера. На утреннем совещании Анне Владимировне удалось разобрать шифр, и только тогда стало понятно, какую важность имеют эти сведения. После этого я немедленно отправился к Михаилу Фëдоровичу Зарубину и доложил о находке. В его кабинете и было принято решение передать дело вам, о чем вы должны были тотчас получить уведомление.

— Так и было, — Донцов тоже успокаивается, включается в обсуждение.

— Итого Анна Владимировна успела расшифровать только несколько страниц, все они касаются убийства в вагоне первого класса. Это досье на некую убийцу Иванову, беглого каторжника Курицына и паровозного слесаря.

— Она провела всю ночь в мастерской, — напоминает канцелярист. — Кто знает, сколько сведений успела изучить? Вы же понимаете, что содержимое гроссбухов — это государственная тайна?

— Юрий Анатольевич, принесите, пожалуйста, уцелевший гроссбух, — просит Архаров.

Медников срывается с места и с топотом уносится прочь.

Анна с завистью смотрит ему вслед. Ей тоже смертельно хочется убраться из этого кабинета подобру-поздорову.

Медников приносит тот самый второй том, в котором и заключается всë интересное.

Донцов листает страницы, хмурится еще сильнее.

Анна вздыхает и подходит к столу. Архаров немедленно подвигает ей стул.

— Я искала данные о служащих железной дороги, — объясняет она, берет чистый лист, быстро пишет, объясняя методику и расшифровки и поиска. — Как видите, с листа разобрать написанное не представляется возможным.

— Завтра же, — Донцов захлопывает гроссбух, — Аристовой надлежит явиться в канцелярию и оформить подписку о неразглашении.

— О, мы непременно будем, — заверяет его Архаров, и от этого «мы» у заносчивого чиновника дергается глаз. Кажется, шеф совершенно довел его до ручки.

После этого всë как-то само по себе заканчивается. Донцов забирает документы, гроссбухи и уходит в сопровождении Медникова и Прохорова, едва справившись с коротким прощанием. Архаров отдает распоряжение выдать канцелярским чинам охрану.

Анна тоже встает, но опускается на стул снова. Она понятия не имеет, как старый сыщик смог взять себя в руки после стрельбы в мастерской, — ее саму преследуют слабость и некая потерянность.

Кажется, никогда в жизни ей не хотелось так остро домой, к Зине и Голубеву.

— Всё, — говорит Архаров, — эту бурю мы пережили.

Облегчения она не испытывает, только усталость.

Как же болит голова.

— Я попрошу кого-нибудь отвезти вас…

— У меня только один вопрос, — отрешенно перебивает она. — Дмитрий Осипович ведь расскажет вам завтра, как прошла аудиенция у государя? Своего-то отца я увижу лишь в воскресенье.

Он несколько секунд смотрит на нее молча, потом встает и закрывает дверь на замок. Возвращается к Анне, опускается перед ней на корточки, берет пораненную руку, разглядывает царапины.

— Ань, ты правда сейчас переживаешь о наших отцах? — недоверчиво переспрашивает он. — По мне, так не стоит. Эти старые забияки себя в обиду не дадут.

— Я хотела бы знать.

— Я попрошу папеньку завтра приехать сразу к нам, в отдел, и сообщить о результатах. Довольна?

Она легонько касается его волос здоровыми пальцами.

— И когда он возвращается в Москву?

— Так завтра, поди, и прыгнет в вечерний поезд. Если ты не заметила, это крайне непоседливый человек.

— Завтра, — отчего-то это слово звучит как обещание, на которое Архаров реагирует чуть расширенными зрачками. Он легко целует ее запястье и касается лбом ее колен.

— Всё позади, — бормочет опустошенно. — Всё прошло.

А ей всего и нужно, что почувствовать себя снова живой. И почему-то никаких других возможностей, кроме мужчины у ее ног, на ум не приходит.

Глава 15

У Зины новая идея: она обнаружила на чердаке у Прохорова старую швейную машинку, самолично притащила ее к Голубеву и теперь смотрит на Анну с надеждой.

— Шить-то меня матушка научила, — воркует она, расщедрившись этим утром на дорогое какао. — Модные выкройки на Сенном за полтора рубля продают. А вот новенькая машинка — это уже сорок целковых, Ань. Может, починишь как-нибудь эту рухлядь, а?

Анна с аппетитом уминает гречку на молоке и задумчиво разглядывает тяжелую чугунную «немку» с ручным приводом.

Голубев шуршит газетами, время от времени цитируя новые опусы по делу о богадельне.

К счастью, о вчерашней перестрелке в отделе СТО покамест ни слова.

— Виктор Степанович, — зовет она, — а как вы думаете, можем мы уволочь никому не нужную улику со склада?

— Анна Владимировна! — старый механик, глубоко шокированный, выглядывает из-за желтых страниц. — Не жаль вам подбивать меня на подобное преступление?

— Да какое там преступление, — отмахивается она. — Доказано же было, что машинка к делу вовсе не причастна. Просто нам некому было ее возвращать, потому как брат и сестра Соловьëвы оба умерли. Ну, помните отравление ядовитыми красителями?

— Помню, — хмурится Голубев. — Фабричные сэкономили…

— Вот. А мы из двух машинок соберем Зине изумительный агрегат с ножной педалью.

— Воровать, Аня, ты ради меня не будешь, — строго говорит Зина. — Ну ничего, я это дельце по-своему решу.

— Это как?

— Приголублю Григория Сергеевича, он за пироги с капустой что хошь сделает… Авось и не откажет. Но ты бы выкинула такие глупости из макушки, — подруга явно сердится. — Что у тебя за манеры такие, чуть что — сразу украдкой тащить! Нет чтобы обыкновенно попросить, как все люди делают!

— Да, — теряется Анна. — Можно же попросить…

Однажды она научится это делать.

Вместо того чтобы работать, Петя увлеченно колупает пинцетом застрявшую в стене пулю.

— Ох как загрохотало вчера вдруг! — делится он переживаниями. — Мы с Виктором Степановичем вчера аж присели, когда палить прям за стенкой начали! Знали бы вы, Анна Владимировна, какого страху мы натерпелись!

— Вы мои несчастные овечки, — иронично отзывается она.

— А говорят, что Ксения Николаевна вчера так и прыгнула у всех на глазах на Александра Дмитриевича! — тут Петя ненадолго забывает о пуле и придвигается к Анне ближе. — Думаете, она потому к нам с Феофаном равнодушничает?

— Почему — потому? — не понимает Анна, погруженная в чертеж ликографа. Помещение под него вчера всë же освободили, у Архарова даже при катастрофах не заленишься. И сегодня ей предстоит собрать новое оборудование, пока Голубев наверху готовит к переезду определитель.

— Ну, Ксения Николавна барышня прехорошенькая, а Александр Дмитриевич завидный холостяк…

— Кто завидный холостяк?.. — Так, надо начинать с ящика 1А, с самых крупных деталей.

— Да Архаров же! — досадует он. — Анна Владимировна, вы меня совсем не слушаете!

— Простите, Петя, — она поднимает голову от чертежа и пытается сосредоточиться на болтовне мальчишки. — Что вы говорите?

— Что с бухты-барахты барышни на кавалеров не прыгают.

— На вас когда-нибудь наставляли револьвер, Петя?

— Тьфу-тьфу, — он истово стучит по дереву.

— Вот и всë, — Анна решает, что подобные глупости ей вовсе ни к чему. — Приходите, когда окажетесь под перекрестным огнем. Посмотрим, как вы тогда запрыгаете… Но я рада, что у вас полно свободного времени, — поможете мне со сборкой ликографа.

Он стреляет глазами в чертеж и уточняет, какие инструменты понадобятся.

Однако пристроить Петю к делу так и не получается: уже через несколько минут Бардасов забирает его на место преступления. Где-то убили человека с помощью механической гильотины. У бедного мальчишки при этом известии лицо немного зеленеет — настоящий мертвец с отрезанной головой!

— Андрей Васильевич, а Юрий Анатольевич на месте? — спрашивает Анна, наконец вспомнив про Медникова, Розу и городскую полицию.

— Так он с утра уехал в Тверь, — отвечает Бардасов.

Ого! Анне становится спокойнее, что расследование куда-то движется, пусть она и понятия не имеет куда. Медников похож на упрямца, который так или иначе доберется до самого конца.

Феофан с другими жандармами заносят коробки в новый кабинет Началовой, но Анна не успевает даже открыть их — за ней является Архаров собственной персоной, напоминает:

— Нам пора к Донцову, в канцелярию.

Она с неохотой откладывает отвертку:

— Вы действительно намерены поехать со мной?

— Еще не хватало отдавать ему на съедение ценных сотрудников, — кривится он.

По ее мнению, сопровождение шефа выглядит более чем неуместно, но Анна не спорит. Вчерашняя схватка в архаровском кабинете показала ей, как мало она смыслит в межведомственных войнах.

Поэтому она покорно следует за ним к пар-экипажу — не обыкновенному, в которых они на преступления ездят, а официальному, с гербами отдела СТО.

— А если Дмитрий Осипович приедет, пока нас нет? — беспокоится она, устраиваясь на довольно мягком сиденье.

— О, им с Виктором Степановичем будет что обсудить, — усмехается он, захлопывая дверь.

Этот экипаж удобнее и просторнее других, но Анне вдруг он кажется неприлично тесным. Сегодня — то самое завтра, которое она обещала Архарову, а вечер наступит, не успеешь глазом моргнуть.

Потрясение после стрельбы в мастерской успело схлынуть. Пожалуй, она более-менее устойчиво держится на ногах и не нуждается более в утешительном и постыдном визите в Захарьевский переулок.

Плавно качнувшись, они трогаются с места — и Анна качается тоже: вперед — к Архарову, назад — от него.

Но она всë еще может постучать в его дверь не потому, что ей плохо, а потому, что ей этого хочется. Она знает: ей обязательно откроют.

Эта не та слепая жажда любви, которая привела ее на станцию «Крайняя Северная». Это нечто совсем иное — жажда силы, собственной воли, азарта, прикосновений.

И Анна с облегчением понимает, что не намерена отступать.

В Императорской канцелярии всё долго и скучно. Донцов заставляет их ждать, и они ждут — не в его роскошной приемной, а на стульях в коридоре. Архарова происходящее только веселит, а значит, и Анна спокойна.

— Статский советник изволит глумиться над нами, — флегматично замечает она, когда истекает первый час молчаливого бездействия.

— Что меня нисколько не удивляет, — пожимает плечами Архаров. — Щелкнуть по носу зарвавшихся полицейских — милое дело. Бестолковое, но приятное. Позволим старику отвести душу, ведь я, возможно, на его месте поступил бы точно так же.

— Мне кажется, вы не совершаете бестолковых поступков, — замечает она. — По крайней мере, на службе, — тут же поправляется она, поскольку связь с поднадзорной разумной не назовешь.

— А коли так думаете, отчего нарушили мой прямой запрет и явились той ночью в мастерскую за гроссбухом?

Его голос мягкий, но плечи у Анны тут же каменеют. «Это не твой отец, — отчитывает она себя, — его можно разочаровывать».

Нет, не помогает, всë равно тянет оправдываться, и приходится сжать зубы, чтобы молчать.

— Анна Владимировна, давайте условимся, — ровно произносит Архаров, — у моих приказов и запретов всегда есть веские причины. И даже если вы их не видите, они всë равно существуют. Хотите, чтобы и на вас затеяли охоту те, кто пришли за архивами?

— Но откуда им знать! И к тому же я всего несколько страничек…

— Оттуда, что одни люди болтливы, а другие умеют слушать.

— Но как бы мы в ином случае нашли паровозного слесаря!

— Ваш паровозный слесарь — всего лишь пешка, — убежденно произносит Архаров, — и его поимка не стоит риска. Признаться, я даже рад, что эти гроссбухи ушли от нас в канцелярию, — работать по ним всë равно спокойно не дадут, такое нам покамест не по зубам. А вот хлопот мы всем отделом получили с лихвой.

Это какой-то иной уровень правосудия, который Анне пока не доступен. Она лишь сердится — на шефа, на происходящее, на правила, которые то и дело меняются.

— Но вы же знали, что я всë равно вернусь в мастерскую, — растерянно обороняется она.

— И это знание не делает чести ни мне, ни вам, — сухо констатирует он. — Или вы ожидали, что я помчусь следом, чтобы поймать вас на горячем? Увольте нас от подобных унижений.

У Анны не остается иллюзий: это самая настоящая выволочка, лишь едва присыпанная спокойными интонациями. Ее так и подмывает огрызнуться в ответ, но не здесь же!

К счастью, их наконец приглашают в кабинет.

Некий мелкотравчатый клерк принимает у нее подписку о неразглашении — придирчиво разглядывает вид на жительство, служебное удостоверение, что-то бормочет себе под нос, еле-еле выводя буквы.

На улице Архаров предлагает пообедать, но ей не терпится вернуться в мастерскую: ведь ее ждет ликограф и, может, Дмитрий Осипович. К тому же Анне всë еще гадко после разговора в коридоре, ведь ее отчитали как ребенка.

Он начальник, напоминает она себе, ты же не надеялась получать только похвалы?

— Вот уж не думал, что придется ревновать вас к собственному отцу, — саркастично замечает Архаров на обратной дороге. — Вы так ждете его, что даже обидно.

Она чуть хмурится, серьезно обдумывая эти слова.

Откуда бы взяться ревности между ними? Ведь каждый сам по себе, а то, что происходит тайно, всего лишь первобытные желания, побег от изнуряющего одиночества.

— Аня, я шучу, — Архаров озадачен ее реакцией.

— Конечно, шутите. Я это понимаю. Но Дмитрий Осипович, если хотите знать, куда интереснее вас.

— Боже, вы меня с ума сведете, — жалуется он, отворачиваясь к окошку. — Это чем же, позвольте спросить?

— Он добрый.

— Пришли к такому выводу из-за шоколада и чахлого цветка в горшке? А я, помнится, угощал вас яблоком.

Будто бы нарастает стук колес. Темнота вагона подступает ближе. И слова, так многое перевернувшие:

'— Я бы не стал бросать невод, Анна Владимировна.

— Отчего же такая аскеза?

— Потому что мое желание бессмысленно.

— И чего вы желаете?

— Вас'.

— Жалеете теперь, поди, что затеяли всю эту интрижку, — злорадно говорит она.

Ей хочется его уязвить — потому что она уязвлена сама. И всë так перетекает из служебного в личное, что и границ не разобрать.

— Аня, я всë еще тот, от кого зависит твое будущее и настоящее, — отвечает он раздраженно. — И это накладывает на меня определенные обязательства.

— Снова размахиваешь кнутом?

— Всего лишь прошу понять, — теперь его очередь не поддерживать шутку. — Я осознаю, как выгляжу со стороны. Я помню всë, что говорил тебе. Мне приходится быть жестоким, потому что я не представляю, как удержать тебя иначе.

— Удержать от чего?

— От новых преступлений, разумеется… Я и теперь не уверен, что могу снять филеров. Думаешь, отчего я промолчал вчера о них? Мыслимо ли признаться Донцову, что я настолько не уверен в собственном механике, что вынужден следить за тобой?

— А ведь я даже ростовщику Ермилову отказала, — напоминает она. — Это были бы легкие деньги, ты бы о них даже не узнал.

— Уверена в этом?

Она прикидывает: похоже на браваду. А может, и нет. Вот вчера Архаров шел ва-банк, поставив на кон свою должность. Прикидывался или на самом деле готов был идти до конца?

Поди разбери этого человека. Но нельзя не признать очевидного: под этим черным сюртуком бьется сердце отчаянного авантюриста, а вот его голова полна холодных и трезвых расчетов. Непоследовательность, которая так долго сбивала ее с толку, похоже, и есть Архаров целиком. Человек противоположностей, которые каким-то образом прекрасно в нем уживаются. Возможно, именно эти качества позволили ему создать свой отдел СТО и защищать его с безрассудством расчетливого стратега. Парадокс, занимающий инженерный ум.

— Эти филеры ведь не казенными деньгами оплачиваются? — спрашивает она о том, что давно уже подозревает.

— И как ты себе представляешь подобную схему расходов на столе у Зарубина?

— Бог мой, ты же разоришься на мне!

Порядочные мужчины тратятся на украшения для своих пассий, а Архаров — на соглядатаев. Эта мысль приносит какое-никакое, а удовлетворение.

Он смеется:

— Предъявлю счет Владимиру Петровичу.

Анна только вздыхает.

Пожалуй, новая тактика Архарова — безжалостная правдивость — является самым сильным оружием против нее. Она просто не знает, что противопоставить этому, кроме собственной честности.

Как шеф и предполагал, Дмитрий Осипович не остался без внимания. Он вольготно расположился в парадном кабинете Архарова, на том самом диване, где спала Анна.

Голубев и Зина проявляют чудеса радушия: стол буквально ломится от угощений.

— А! Вот и вы наконец, — по провинциальной своей манере Дмитрий Осипович звонко целует Анну в обе щеки.

— Не томите же! Чем закончилась аудиенция?

— Боже мой, Анечка, это было ужасно! — комически восклицает он. — Битый час государь и Владимир Петрович предъявляли друг другу старые обиды. Один упрекает другого, что тот не уследил за единственной дочерью и подарил врагам превосходный шанс задвинуть его в угол. Другой не может забыть отобранные заводы. Клянусь, я мечтал провалиться сквозь землю!

— Не договорились, стало быть? — пугается она.

— Договорились! — торжествует Дмитрий Осипович. — Но до чего же оба упрямы! Мне пришлось ужом вертеться меж ними… Что же, Саша, ты будешь рад услышать, что мы с матушкой немедленно переезжаем в Петербург!

Лицо шефа приобретает сложное выражение.

— Какое отрадное известие, — сдержанно произносит он.

— А газетная статья? — не унимается Анна. — Упоминалась?

— И была принята весьма благосклонно, — энергично кивает Дмитрий Осипович. — Позвольте, я припомню точные слова государя… Он выразил удовлетворение от такого разумного использования ваших талантов.

— Да неужели? — кажется, Архаров потрясен не меньше Анны.

— Да, да! Его Величество объявил, что именно так и следует поступать с теми, кто оступился, — направлять их устремления и способности на пользу обществу.

— Как либерально, — ворчит Голубев себе под нос. — А детей других механиков не желают ли милостью одарить или только тех, у кого заводы?

— О господи, — от облегчения у Анны подкашиваются ноги, и она без сил опускается на стул. Она не в состоянии сейчас переживать за судьбу Васи. — Зина, миленькая моя, плесни мне тоже кипятка, пожалуйста! У меня дрожат руки.

— Отчего вы так перепуганы, Аня? — удивляется Дмитрий Осипович.

— Чай, за папеньку извелась, — объясняет Зина, берясь за чашку. — Шутка ли! Только помирились, родненькие, а ну как снова вдрызг? Характеры-то у обоих — что чугунная рельса.

— Не напоминайте мне об упрямстве Владимира Петровича, — смеется Дмитрий Осипович. — Я в жизни не видел, чтобы кто-то так приходил с просьбами! Только что не угрожал государю, и на том спасибо… А теперь прошу простить, мне пора откланяться. Вечером поезд… Саша, я надеюсь, что ты приложишь все усилия, дабы найти нам с матушкой приличный дом. Иначе мы поселимся прямо у тебя.

— Однако! Дружба с Аристовым пагубно на тебя влияет, отец, — усмехается Архаров. — Ты тоже наловчился лихо перескакивать с просьб на угрозы.

— Понахватался, Саша, как есть понахватался, — и он со всеми так щедро обнимается на прощание, что Зина даже пунцовеет от такого излишества.

Анна очень долго возится с ликографом и выходит на улицу едва не к полуночи. Кто-то из жандармов предлагает ей служебный экипаж, но она отказывается. Довольно и того, что филеры знают, куда она то и дело катается. Доверяет ли им Архаров настолько, чтобы не бояться хоть с этой стороны?

Она едет по темному городу, всë еще сердясь, и сердится на эту сердитость. Знаменитый аристовский характер — никого не прощать, не виниться самим — давит на горло.

Но сегодня она не позволит самой себе испортить лохмотья вечера. Сегодня она твердо намерена избегать новых ссор и на всякий случай — любых разговоров.

И когда Архаров открывает ей дверь, лишь коротко велит:

— Молчи!

После чего первая его целует.

Глава 16

Сумятица первого желания, как и в прошлый раз, заставляет ее путаться в пуговицах и завязках. Поцелуи слегка отравлены застрявшей внутри обидой, слегка горчат досадой. Анну воспитывали полезной и разумной, вежливой и хладнокровной, но восемь ледяных зим отделяют ее от того воспитания. Нынче она диковата и даже мятежна, восстает против условностей и делает это с тайным удовольствием.

Если бы она была увлечена Архаровым, то непременно бы смущалась, надеялась выглядеть в его глазах как можно лучше. Но, кажется, они снова разочаровали друг друга — и в какой-то мере избавили от лишнего бремени.

Все напрасные мысли и напрасные чувства тают под прикосновениями — кожа к коже, обнаженность к обнаженности. У Архарова гладкая грудь, но густая дорожка от низа до самого пупка. Его пальцы нежнее, чем у нее, — ведь они не привыкли день за днем держать инструменты, машинное масло не впиталось глубоко в кожу. Зато они длиннее — Анна сравнивает их ладони. Она изучает Архарова на взгляд и на ощупь: прав брат Арсений, чрезмерно худ, но не ей упрекать его в этом. Ладно скроен, аккуратный и жилистый.

Ей нравится ощущать перекаты мышц под руками, нравится, каким твердым становится его тело, прежде чем изнемочь. Нравятся его невесомый, едва уловимый запах и то, каким терпким, одуряющим он иногда становится. Нравится, что Архаров целует ее везде, без постылого ханжества. Нравится собственное тело в его объятиях, потому что оно осязаемо и желанно. И в этих переплетениях можно попробовать поймать хоть какой-то смысл всего сущего.

В этот раз Архаров успел подготовиться к ее визиту, и на ужин Анну ждет горшочек с говядиной и картошкой. Она уплетает за обе щеки, бросая на хозяина дома быстрые, внимательные взгляды.

Это другой Архаров, не тот, кто сражался с Донцовым, не тот, кто отчитывал ее в канцелярии, и не тот, кто напоминал о яблоке и грехе в экипаже. Прежде всего, он не нападает и не защищается, видится иначе — даже движения плавнее, медленнее. Домашний подвид Архарова лишен брони, и это будоражит. Ей одновременно хочется ранить его и приласкать.

— Признаться, — он всë же неслушно размыкает губы, — я боялся, что тебя сегодня не будет.

Анна нерешительно вертит ложку: стоит ли нарушать такое чудесное молчание, в котором они провели это время?

— Это новая тактика? — уточняет он с беспокойством. — Клянусь, лучше бы тебе передумать. Понять, что с тобой происходит, и без того слишком сложно, а уж коли ты решишь и вовсе пренебрегать человеческой речью…

— Отчего ты решил, что я не приеду? — сдается она без особой охоты. — Кажется, ведь обещала… Уверяю тебя, что одна выволочка не лишит меня сна и не причинит глубокой раны. Или ты забыл, откуда я вернулась? Это задело мое самолюбие, правда, но еще несколько месяцев назад у меня и вовсе не было никакого самолюбия.

— И всë же…

— И всë же — изволь. Я раздосадована, потому что мне трудно подчиняться приказам, логика которых мне недоступна. Мне трудно сейчас и будет сложно в будущем, и это ужасно расстраивает!

— Ань, давай условимся, — он встает, хлопает шкафчиками, соображая, где у него что, а заодно прячется от ее взгляда. — При возможности я постараюсь тебе изложить ход своих рассуждений. Ну а если нет — ты всë равно меня слушаешься… Даже если тебе кажется это глупым… А, вот куда Надежда их убрала!

Он возвращается к столу с коробкой крохотных изящных пирожных. Анна смеется — знает, хитрец, чем успокоить ее сердце.

— Ты как будто бы извиняешься, — мстительно подмечает она.

— Не совсем, — Архаров наклоняется ниже, гладит ее по щеке, легко целует. — Скорее, надеюсь перещеголять фикус отца.

— Ты сказал, что мне нет смысла возвращаться в мастерскую, потому что я не успею изучить гроссбухи. А я знала, что успею, — бормочет Анна, прижимаясь к его боку.

— Так ли тебе надо все время что-то доказывать? — спрашивает он с легким сожалением.

— А как иначе? — удивляется она. — Иначе поднадзорную всем отделом сожрут и даже не подавятся. К счастью, я умею постоять за себя.

— К счастью, — соглашается он, и сожаление в его голосе становится глубже.

Наконец-то жизнь отдела возвращается в спокойное русло, и утром механики поднимаются на совещание. Анна и сама не заметила, как стал важен для нее этот ритуал. Это позволяет ей чувствовать себя частью чего-то большого и нужного.

Людей в кабинете Архарова много: здесь и старичок архивариус Семëн Акимович, и патологоанатом Озеров, и Началова в новом рюшечном платье, и отчаянно зевающий Медников, и остальные сыщики.

С шефом они расстались только час назад, но наспех целоваться в экипаже Анне довелось с совсем другим человеком — порывистым, страстным. Сидящий за столом сухарь ничего общего с ним не имеет.

— Итак, у нас целый ворох дел, господа, — начинает Архаров. — И все они срочные, и все они важные. Давайте первым дадим слово Юрию Анатольевичу да и отправим его спать.

— Ни за что не уйду! — возражает Медников запальчиво. — Слыханное ли дело — стрельба в полицейском управлении!

— Неслыханное, — ввинчивает Прохоров, — и крайне важно, чтобы таковым оно и оставалось. Не мелите попусту языками, сплетники. Особенно вы, Пëтр Алексеевич. Еще раз увижу вас рядом с дневным дежурным — начну срезать жалованье.

Мальчишка бледнеет и придвигается ближе к Анне.

— Как ваша поездка в Тверь, Юрий Анатольевич? — спрашивает Архаров.

— Что удалось выяснить, — четко докладывает Медников. — Папаша той Розы, которую облили кислотой, двадцать лет назад держал свечной заводик в Твери. Там у него и появилась дочь, непонятно откуда. Слухов было — страсть просто! От них-то купчишка и сбежал в Петербург, где ловко прикидывался вдовцом. Человек весьма обеспеченный, свою единственную наследницу баловал и лелеял.

— Розы рождаются у проституток, — припоминает Архаров. — Удалось выяснить, кто мать?

— Тверские старожилы шепчут, что купчишка частенько хаживал к мадам Лили. Вот она, поди, и подкинула этого младенца не на паперть, а любовнику.

— Итого у нас две Розы. Одна жила с ласковым отцом, в богатстве. Вторая под именем Марии Ивановой в сиротском приюте, — резюмирует Архаров. — Затейливо.

— Богатая Роза, словно в отместку разгульной матери, выросла девицей набожной и к благотворительности имела особую склонность, — продолжает Медников. — Так она и появилась в богадельне Филимоновой, а уж как Иванова признала в ней одну из тверских Роз — этого мы, боюсь, уже никогда не узнаем. Осмелюсь предположить, что ее обуяли зависть и злоба, отчего она и взялась сначала за кислоту, а потом и за нож.

— А что паровозный слесарь? Григорий Сергеевич, вы ведь успели с ним побеседовать?

— Поет, как соловей ранним утром, — улыбается Прохоров. — Его-то в убийцы не готовили, и молчать на допросах он не умеет. По словам паровозного слесаря, Курицын прибыл в Москву, объятый скорбью и жаждой мести. Он всенепременно желал, чтобы Иванова умерла в невыразимых муках и чтобы лицо ее сгорело, как случилось и с несчастной Розой… Думаю, я и Курицына доломаю — чего уж ему теперь отпираться.

— Ну хоть это убийство мы с себя скинули, — скупо кивает Архаров. — Всех благодарю за усердие. Наум Матвеевич, а вы чем порадуете?

— Мои жмурики тихие, ничем особенным не примечательные, — отвечает патологоанатом. — Отчетик я вам расписал, да только тут и сказать нечего.

— Позвольте не согласиться, — вмешивается Началова, — поскольку мне удалось распознать одного из напавших. Вот, пожалуйста, — она кладет перед Архаровым папку и погружается в подробности: — Определитель не смог найти ни одного совпадения, но я подумала, что это ничего не значит. Еще десять лет назад портреты подозреваемых рисовали не по системе, а как бог на душу положит. Тогда я спустилась к Семëну Акимовичу, и мы с ним выбрали подходящие досье на петербургских преступников. Возраст, пол, ремесло… Вы знали, что щипачи не пойдут на мокруху, а вот халтурщики могут и уложить кого?

Ее старательное погружение на преступное дно Петербурга вызывает у сыщиков дружный хохот, и даже Архаров смеется.

— Да, голубушка, — утирая выступившие слезы, умиленно произносит Прохоров, — сии тайны нам известны.

Началова чуть розовеет щеками и стойко продолжает:

— А дальше я просто листала рукописные портреты, составленные со слов пострадавших и свидетелей.

— Боже, — едва слышно выдыхает Анна, которая мгновенно представляет, сколько разбойничьих рож пришлось рассмотреть Началовой.

— Сходство, надо сказать, весьма отдаленное, коли бы этот мерзавец не тыкал револьвером прямо в меня, то я могла бы и не соотнести эти лица. Но это точно он, я не сомневаюсь, — гордо объявляет та.

Архаров открывает папку и мрачнеет:

— Этого только не хватало… Григорий Сергеевич, наши орлы ухлопали Гаврилу-барина.

— Кого? — увлеченно переспрашивает Медников, пока Бардасов и Прохоров громко, не стесняясь дам, чертыхаются.

— Гаврила-барин, правая рука Ширмохи.

— Кого? — снова повторяет молодой сыщик.

— Ширмоха — это матерый зверь, — поясняет Бардасов.

— Я двадцать лет на него капканы ставлю, — добавляет Прохоров. — Да куда там! Ловок, шельма, окапывается не в грязи Вяземки, а в респектабельных особняках. А вот Гаврила-барин всю грязную работенку на себя брал, трупов за этим типчиком — что моих седин.

— Если Ширмоха пожертвовал своим ручным волчарой, значит, ему очень хорошо заплатили, — веско говорит Архаров.

— Кто-то не просто богатый, но и не чурающийся сомнительных связей, — соглашается Прохоров. — Меня радует только одно: что об этом голова теперь будет у канцелярии болеть. Наше дело — передать им данные по жмурикам, да и всë.

— Пожалуй, не соглашусь, — задумчиво отзывается Архаров. — Григорий Сергеевич, это ведь теперь дело чести — отправить Ширмоху на каторгу или к праотцам.

— Опять двадцать пять! — сердится старый сыщик. — До чего у вас, Александр Дмитриевич, неуемная натура!

Шеф преспокойно отмахивается от его слов и поворачивается к Пете:

— Пëтр Алексеевич, как продвигается ваше дело с гильотиной?..

В коридоре Анна отводит Прохорова в сторонку:

— Григорий Сергеевич, позвольте быть на допросе Курицына!

— Вот те на! — изумляется он. — Я ить думал, вас к слесарю понесет.

— Да с ним-то как раз всë понятно.

— А в танцоре нашем что за загадка?

— Мне кажется, если я еще раз подумаю, то обязательно пойму, отчего судьба его столь злосчастна, — признается она. — Мог ли он избежать этих беспощадных поворотов судьбы или предопределено ему было?

— Курицын ошибся, когда связался с институткой Чечевинской. Эти молодые барышни! — ворчит он. Анна следит за направлением прохоровского взгляда и видит спину уходящей Началовой.

— Жестокость не была свойственна Курицыну, — продолжает она, — а всë равно стала подпоркой в горькие времена. Неужели в каждом из нас можно пробудить подобное?

Прохоров устало трет подбородок:

— Хотите на допрос — извольте. Только ваши вопросы нужно не танцору задавать, а Аграфене. Это она перекраивала детские души по своему разумению, она их ломала об колено… Курицын что — пешка. Аграфена фигура иного масштаба.

— Души — это не по моей части, — угрюмо отвечает Анна. — Я только в шестеренках сильна.

— Вот и ступайте покамест к своим шестеренкам. Я позову вас, когда Курицына со Шпалерной привезут.

И Анна спускается в новый кабинет Началовой, где ей еще предстоит настроить собранный накануне ликограф. Она раскладывает на столе инструкции отца, читает их внимательно. Ксению Николаевну же, как назло, тянет поговорить.

— Анна Владимировна, даже не знаю, как быть, — вздыхает она, возясь с перфокартами для определителя. — Все вокруг просто невыносимые сплетники.

— Угрожайте им Архаровым, — делится Анна проверенной тактикой. — Это всегда помогает.

— Но в этом случае мне придется признать, что я осведомлена об их пересудах, а это некоторым образом унизительно!

— Ну, тогда просто не обращайте внимания.

— Ах, вы просто меня не понимаете, — огорчается Началова. — Вам ведь не приходилось испытывать сей шквал на себе.

— Полагаете, поднадзорная, получившая место в полиции благодаря протекции сверху, не вызвала слухов? — иронично замечает Анна.

— Но мне-то они приписывают связь с шефом!

О, господи. Эти болтуны просто ходят по кругу. Не подошла одна кандидатура на роль любовницы Архарова, так они воткнули на ее место другую.

— Надо думать, дежурному Сëме очень скучно днями напролет торчать посреди холла, — с улыбкой предполагает Анна. — К тому же у него тот самый возраст, когда повсюду мерещатся романтические настроения.

— Так-то, может, и так, но что делать с моей репутацией? Анна Владимировна, — Началова подсаживается ближе, касается ее рукава, — я вот думаю: а не попросить ли защиты у Александра Дмитриевича?

— Попросите, — одобряет Анна. — Это разумный ход: коли не хватает собственных сил, следует позаимствовать их у того, кто при власти.

— Только он гневается на меня нынче, — делится Началова робко. — Из-за того, что я не забрала у вас гроссбухи и не убрала их в сейф наверху. Накануне перестрелки Александр Дмитриевич отдал такое распоряжение, а я решила: ничего с ними не станется до утра, так работы много было…

Ей просто не хотелось лишний раз прикасаться к летописи душегубств, понимает Анна. Экая чувствительность.

— Как бы мне его задобрить, Анна Владимировна?

— О, я могу шефа только разозлить, — хмыкает она. — Тут вам придется проявлять собственную смекалку.

— Конечно, барышне не пристало обхаживать мужчину, — рассуждает Началова, — но на службе ведь иная иерархия…

А вот если бы Анне приспичило задобрить Архарова, как бы она поступила? Этот вопрос неожиданно ставит ее в тупик.

— Вы ведь хорошо справились с опознанием мертвеца Гаврилы-барина, — рассеянно напоминает она. — Авось и зачтется. Не переживали бы вы, Ксения Николаевна, по пустякам, этак у вас нервы совсем расшатаются.

— Да, пожалуй, начну брать пример с вас, — охотно подхватывает Началова. — Нам, Анна Владимировна, следует держаться вместе.

До Зины подруг у Анны не было, и обзаводиться ими она не планировала. Но и обижать юную девочку не хочется.

— Конечно, — ровно отзывается она, надеясь, что это ни к чему ее не обяжет.

В дверь стучат, и на пороге появляется приснопамятный дежурный Сëма:

— Анна Владимировна, вас в парадный кабинет Александра Дмитриевича просят. Явился некий важный господин при погонах.

— Какой еще важный господин?

— Представился начальником столичного жандармского управления.

Полковник Вельский? А она-то уж понадеялась, что Архаров избавил ее от докучливого внимания со стороны высокомерного служаки.

Делать нечего — и Анна отправляется куда сказано, гадая, что шеф затеял в этот раз.

Глава 17

Жандармский начальник столь же высокомерен, как и прежде, и его лицо кажется еще более усталым.

Он не здоровается, только коротко, официально кивает.

— Ну вот мы снова и встретились, Анна Владимировна, — произносит не без злорадства. — Весьма отрадно, что с Александром Дмитриевичем так просто сговориться.

Всего несколько дней назад Архаров сулил Вельскому шиш, а не Анну. Стало быть, за это время условия задачи изменились.

Шеф молча стоит у окна, по лицу ничего не прочесть. Одно ясно: вмешиваться он не спешит.

— Не вышли на бомбистов? — спрашивает Анна вполне доброжелательно. Если Архаров решил, что с жандармами следует работать, ни к чему раздувать искры между ведомствами.

— Покамест нет, — желчно цедит Вельский, — а это дело государственной важности! Реформа женского образования, которую так рьяно продвигает министр, наделала много шуму в ортодоксальных кругах. Государь готовит манифест, а в столице беспорядки! Мне приходит в голову, что буйным анархистам всë равно, против чего сражаться, — против механизмов, фабрик, образования… А ведь православные души, не лягушатники какие, которые чуть что баррикады городят.

— Чего же вы от меня хотите?

— Завтра утром мои эксперты ждут вас у себя, — отвечает Вельский. — Посмотрите на остатки бомбы, авось придет что нового на ум.

— Как бы вы не переоценили мои способности, — осторожно произносит Анна. Не хотелось бы ударить в грязь лицом перед заносчивыми жандармами.

— Мы готовы хвататься за любую соломинку, — угрюмо говорит он. — Что ж, засим откланиваюсь.

Она терпеливо ждет, пока Архаров лично провожает гостя до холла. Тот возвращается быстро, деловито предполагает:

— У вас, должно быть, полно вопросов, Анна Владимировна?

— Только один, — быстро уточняет она. — Адрес, куда мне завтра следует явиться.

— Это всё? — он как будто даже разочарован. Анна пожимает плечами.

— Мне до ваших договоренностей дела нету. Это не тот случай, когда приказ требует пояснений, — вспомнив прошлую ночь, добавляет она.

— Очень жаль такое слышать, — вздыхает Архаров. — А ведь я продал вас за полное досье на Ширмоху, которое у жандармов куда полнее нашего.

— Ну, надеюсь, не продали, а сдали в аренду… А вы будто довольны собой, — отмечает Анна, гася улыбку. Архаров и без того лучится желанием похвастаться, и ее великодушия не хватает на то, чтобы подпитывать его мальчишеский азарт.

— Если преступникам можно безнаказанно ворваться в отдел полиции, то грош нам цена, Анна Владимировна. С заказчиком пусть императорская канцелярия разбирается, а вот Ширмоху мы возьмем — громко и показательно. Даже если за ним стоят сами великие князья.

— Станут они связываться с таким отребьем.

— Нет, наш клиент не отребье. Он ведет довольно респектабельный образ жизни и вхож во многие гостиные… Вот как ваш Раевский.

— И охота вам вспоминать его всуе, — скучнеет Анна.

— А вы что же, напрочь его забыли? — небрежно интересуется Архаров, но взгляд такой цепкий, пристальный, что очень хочется от него увернуться, сбежать. Выручает светская выучка, и Анна твердо выдерживает этот взгляд. Она не намерена обсуждать ни Раевского, ни свою былую любовь, ни то, что от нее осталось.

Вот уж что Архарова совершенно не касается.

— Жду от вас адрес, — напоминает она холодно.

— Я пришлю за вами служебный пар-экипаж, — обещает он.

Прохоров держит слово и ближе к вечеру приглашает Анну наверх, в одну из допросных. Курицын бледен и изможден, и ей кажется, что когда-то она выглядела точно так же, — это особая печать всех, кто содержится на Шпалерной.

И всë же он еще красив — не той слепящей красотой, которая досталась офицеру Ярцеву, а приглушенной и мягкой, почти стертой затхлым воздухом, теснотой и отсутствием солнечного света.

Прохоров указывает на стул перед столом, уступая сцену, а сам устраивается в уголке, за конторкой писаря. Это вызывает растерянность: Анна ведь планировала не самолично вести допрос, а только побыть на нем. Она неуверенно садится, вглядываясь в сидящего перед ней человека.

— Какие интересные у вас наручники, — робко примечает она. — Я таких прежде не видела.

Курицын с усмешкой кладет руки на стол, позволяя ей разглядеть их получше. Это не грубые кандалы, что мастерили прямо в тюрьмах, и не те, что она носила на этапе, — с цепью и заклепками, которые гнули на глаз. Здесь работа тонкая: дужка поворачивается в пазу, замок утоплен в браслет — не подберешься. На скобе небольшое клеймо: «С.-Петербургский механический завод».

— Новейшая разработка для особо склонных к побегу преступников, — подсказывает Прохоров.

— И что же, — Анна склоняется ниже, изучая переплетения металла, — вы рассчитываете снова бежать с каторги, Илья Андреевич? Уповаете на то, что смертная казнь нынче не в почете?

Курицын молчит и, кажется, не собирается вступать в беседу. Да, Анна тоже молчала, это хорошая тактика, помогающая не запутаться в показаниях.

А еще ты не произносишь ни слова, когда тебе всë равно, что будет дальше.

— И я мечтала сбежать, — признается Анна задумчиво, — каждый день, все восемь лет. Но летом вокруг были болота, а зимой — снежная пустыня. Сотни и сотни верст без человеческого жилья. И всë равно порой хотелось наплевать на всë и уйти, пусть даже лишь затем, чтобы найти смерть в этой тундре. Меня остановила только мысль об Игнатьиче… Это старый шифровальщик, единственный человек, который разделил со мной все тяготы. Он бы просто не выжил в одиночку… Да он и не выжил, умер через несколько недель после моего освобождения.

— Бежать надо с этапа, — размыкает губы Курицын. — Там вечный хаос, люди дохнут как мухи, не досчитаться каторжан — обычное дело.

— На этапе я, кажется, и вовсе не могла думать. Знаете это ощущение загнанного в капкан зверя?

— Кто вы такая? — на лице Курицына появляется нечто вроде слабого интереса.

— Анна Аристова. Поднадзорная.

— Переметнулись на сторону фараонов?

— Вы тоже попали в богадельню Филимоновой не от хорошей жизни, — рассудительно замечает она. — Бежать с каторги — одно дело. А мыкаться в столице без документов — другое. Что ж вы не осели где-нибудь в провинции? Россия большая, глухих углов много.

— Люблю Петербург, — объясняет Курицын просто, — есть в нем неизъяснимая, меланхоличная прелесть.

— Правда? — удивляется она. — Неужели вы впервые бежали не ради мести Чечевинской?

— Кому? — хмурится он.

— Институтке, которую вы ранили.

— Да, действительно, — Курицын как будто удивлен. — Я и позабыл, как звали ту девицу.

Немыслимо! Сама Анна восемь лет грезила об одном: уничтожить Архарова. Она цеплялась за эту мысль в самые отчаянные времена и вернулась в Петербург с единственной целью. И теперь Курицын пытается убедить ее, что просто выбросил из головы барышню, отправившую его на каторгу?

Кто из них больше болен?

— А вот Чечевинская вас не забыла.

— Вы и до нее добрались? — поражается Курицын. — И как она поживает? Замужем, трое детей?

— В монастыре. Кается.

— Какая глупость, — сердится он. — Кому и зачем нужно ее раскаяние? Стоило ли ломать две жизни вместо одной?

У Анны голова идет кругом. Курицын как будто назло противоречит всем ее убеждениям.

— Да, Чечевинская так и сказала… — произносит она медленно. — Мол, Илья Андреевич совершенно не способен причинить кому-либо вреда… И всë же вы осмелились.

Его лицо леденеет, и она понимает: разговор окончен. Они ступили на слишком зыбкую почву.

— Убийство, — продолжает Анна отрешенно. — Самое страшное, что может человек сотворить со своей душой… Вы знаете, я так и не решилась переступить эту черту когда-то. Верила, что, пока только взламываю сейфы, а не готовлю бомбы, всë это игра… А на суде услышала имена тех, кто пострадал из-за нашей игры. Охрана в основном. Не поверила, конечно. Решила, что полиция просто сбрасывает на нас нераскрытые дела… Но правда в том, что я до конца своих дней всегда буду хуже многих людей в этом мире.

— Я никогда не пожалею о том, что уничтожил эту бешеную собаку! — запальчиво перебивает ее Курицын.

— И всë же вы не решились сделать это сами, лицом к лицу, — парирует Анна. — Иванова была настолько опасна или?..

— И даже еще опаснее. Она всегда бралась за самую грязную, самую бесчеловечную работу — и знаете, что самое ужасное? Выполняла ее с садистским удовольствием.

— Чем же ей несчастная Роза помешала? Не богадельня ведь отправила Иванову к ней?

Курицын несколько секунд колеблется, но всë же рассказывает:

— Представьте себе утро в частной лечебнице. За окном вьюга. На кровати — умирающая невинная девушка, чьи ожоги от кислоты причиняют такие муки, что она мечтает о скорой кончине. И я, на коленях перед ней, впервые в жизни ищущий бога… Кто знает, о какой милости я молил в том бреду?.. И тут появляется Иванова — в мужской одежде, обычно она предпочитала ее как наиболее практичную. Она останавливается в ногах кровати и ласково шепчет Розе: сестренка, не переживай. Я вот-вот за всë поквитаюсь с нашей матушкой. Ты жила в роскоши, я в нищете. Тебя баловали, меня презирали. А ведь мы с тобой плоть от плоти одной… Ты уже получила свое наказание, теперь осталось завершить дело… Чудо, что я не убил ее прямо там же. Просто окаменел от ужаса, а Иванова засмеялась и ушла… К вечеру всë было кончено. А ночью меня нашла Аграфена и вручила билет до Москвы. Она пообещала всю помощь богадельни, чтобы расправиться со спятившей воспитанницей.

— Впала в грех, — вспоминает Анна запись из гроссбуха. — Облила барышню кислотой без оплаты.

Курицын ее будто не слышит:

— Также Аграфена сообщила мне, что, вероятнее всего, Иванова выйдет на станции в Твери, чтобы преспокойно расправиться с матерью, а потом лечь спать в своем купе первого класса. Аграфена знает, как мыслит каждый из ее воспитанников, она понимает, чего ждать от каждого из них… Остальное, думаю, вам известно.

— Полагаю, да — кроме того, как же Иванова узнала сестру.

— Нелепая случайность. Роза привезла в приют пряников с гусарами. Такие делают только в Твери. Сказала, что отец прислал гостинцы из родного города, куда поехал проверить заводы. И тут Иванова аж побелела вся. А уже на следующий день напала на сестру…

Анна смотрит в его сумрачное, осунувшееся лицо и понимает: нет, никогда Курицын не раскается в содеянном. До последней секунды будет верить, что поступил правильно.

В наступившей тишине слышно, как скрипит перо Прохорова.

В буфете она просит самую большую кружку самого горячего, самого крепкого и самого сладкого чая. Ее будто вновь сковало полярным льдом, и Зина откуда-то из-под прилавка достает большую плитку дешевого шоколада.

— Вологодский, — объясняет она с таким таинственным видом, будто это бог весть какой секрет.

Анна кивает, благодарно грызет жесткий сплав какао и сахара и бессмысленно таращится в стену. Кажется, будто по ней паровоз проехал.

Зина, чуткая, преданная, видит, что с подругой творится неладное, и отогревает беспечной болтовней.

— Ну а что ж, — рассуждает она, — и разрешил, как миленький разрешил. Даже без пирогов обошлось. А я думаю, мы с тобой, чай, вечером вдвоем дотащим, не такая уж и тяжелая. Ты с одной стороны схватишься, я с другой. Благо хоть снег перестал валить, всë как-то веселее стало. А там уж и весна. К весне, Анечка, я тебе такое платье пошью, что ты у меня боярыней ходить будешь…

— Кто разрешил? Что разрешил? — сонной мухой переспрашивает Анна.

— Так Григорий Сергеевич! Швейную машинку!

— Да, швейная машинка… — это такая хорошая, простая вещь, от которой сразу становится теплее. Анна уже прикидывает: первым делом она разберет обе и посмотрит, где маховик головки надежнее, а где челночный механизм покрепче. Может, придется подточить посадочные места, подогнать отверстия — хорошо бы у Голубева нашлись подходящие напильники. Впрочем, старый механик тот еще куркуль, он всë тащит в свои закрома.

Зина подливает ей кипятку, оглядывается по сторонам в поисках вездесущих любопытных ушей и шепчет заговорщически:

— Не зря я Прохорову второй год стряпаю и стираю, ишь какого кавалера себе откормила! Он надысь за меня так вступился перед кралей, что я аж прослезилась, Ань.

— Перед какой кралей? — она потихоньку включается в происходящее, и Курицын с его убеждениями, прошлым и будущим начинает терять очертания.

— Так Началовой же. Ух, что тут было! Аккурат накануне пальбы случилось. Я запнулась, Ань, и как хрясь тарелки ей под ноги. Ну разбила и разбила, поди, казенное имущество-то. А краля прям взвилась, назвала меня то ли растяпой, то ли кулемой… Мне-то как с гуся вода, слова — что горох. Сыпятся да отскакивают, сыпятся да отскакивают… А Григорий Сергеевич прям близко к сердцу принял, отчитал, стало быть, Началову, да так сурово! Мол, у нас тут прислуги нету, одни сослуживцы. И будьте любезны вести себя вежливо… Да, так и сказал: будьте любезны! — хихикает Зина.

Так вот отчего Прохоров чая для Началовой пожалел — за разлюбезную его сердцу Зину вступился. И правда, всем кавалерам кавалер.

Унести швейную машинку с ножным приводом — та еще задача. Они с Зиной и так приноравливаются, и сяк ухватываются, а всë одно неудобно. Анна вспоминает, что видела в каретном сарае ручную тележку, и они грузят добычу на хлипкие деревянные доски — те держатся.

Так и покидают контору, в четыре руки толкая тележку. Зина, смеясь, травит байки из прежней, акушерской жизни — про ревнивых мужей и похотливых девственниц. Непристойности, от которых у Анны полыхают уши.

Уже в конце Офицерской улицы их догоняет Прохоров.

— Зина, а нырните вон в тот экипаж, — предлагает он, — мы с Анной Владимировной прогуляемся.

Он помогает загрузить машинку внутрь и машет рукой, прощаясь. Одинокая тележка стоит, всеми забытая, посреди улицы. Ну ничего, старьевщики подберут.

Анна ждет, притоптывая снег под ногами. Прогулки с Прохоровым всегда обозначают, что ее будут наставлять или упрекать.

И точно, он подает руку и тут же приступает:

— Блестящий допрос, Аня.

— Я не допрашивала Курицына, — ощетинивается она, шкурой ощущая надвигающуюся головомойку, — мне просто хотелось поговорить. Понять, наверное.

— Вот поэтому я больше не позволю вам работать напрямую с преступниками.

— Почему — поэтому? — не понимает она.

— Этак вы очень быстро сгорите, Аня, — объясняет он мягко. — Если каждого станете через себя пропускать, каждому свою душу открывать, что от вас останется через год-другой? Нет, голубушка, никуда такое безобразие не годится. Пусть каждый занимается своим делом — сыщики расследуют, а механики проводят экспертизы.

— Да, — соглашается она едва не с облегчением, — вы, пожалуй, правы. Так будет лучше. Мне кажется, будто меня выпотрошили.

Они бредут по ярко освещенной набережной и не попадают в такт суматошного вечера, в котором все вокруг куда-то спешат, куда-то несутся.

— Аня, я давно хотел с вами поговорить, — какой удивительной для беспардонного сыщика неловкостью от него сквозит! — о том, что происходило между вами и Раевским.

— Григорий Сергеевич! — от потрясения ее голос взмывает к самому небу. После бесстыдностей Зины первым на ум приходит самое греховное.

— Я ведь его допрашивал, — мужественно продолжает Прохоров. — И сложил некоторое представление о его методах управления всеми барышнями в группе. Пожалуй, честен он был только с Ольгой, самой жестокой из трех. Вас же, Аня, он совершенно умышленно дрессировал. Хвалил, когда вы вели себя правильно, и обливал холодом в иных случаях. Впечатлительная, влюбленная, юная и неискушенная барышня — вы были послушным инструментом в его руках.

Слова что горох, внушает себе Анна, сыпятся да отскакивают, сыпятся да отскакивают…

— Вы пытаетесь унизить меня, Григорий Сергеевич?

— Я пытаюсь сказать: не берите на себя больше, чем сможете унести. Не надо, Аня. У вас впереди долгая и, смею верить, счастливая жизнь. Стоит ли омрачать ее сожалениями о том, чего уже не исправить?

— Но эти сожаления делают меня сильнее. Как будто мне нечего больше терять и нечего больше бояться.

— Но ведь вам есть что беречь.

— Имею ли я право?

— Может, и нет. Но какая разница.

Она вдруг понимает, что так крепко держится за его руку, как не всякий слепец возьмется за поводыря.

И чуть отстраняется, и дышит зимой и чем-то похожим на надежду.

Глава 18

Утром Анна сонная, зевающая — две швейные машинки всерьез заняли ее, отчего она засиделась допоздна.

Служебный пар-экипаж уже ждет возле флигеля, а внутри — Феофан, на всякий случай прихвативший с собой фотоматон.

— Велено сопроводить, Анна Владимировна, — жизнерадостно сообщает он, помогая ей устроиться.

Ей приятно его видеть — это свой человек, подле которого всегда спокойнее. Не то чтобы Анна очень переживала о том, как встретят ее жандармы, — поди, не грубее, чем в отделе СТО, но всë же вдвоем веселее.

— Как вы поживаете, Феофан? — спрашивает она. — В последнее время мы редко видимся.

— А будто вы не наслышаны про мои любовные неудачи, — смеется он, нисколько не огорченный. — Наш дежурный Сëма даром времени не теряет… Вы меня отвергли, Ксения Николаевна тоже одаривает равнодушием. Вот и остается только рьяно служить.

— Я вас отвергла? — поражается Анна. — Как? Когда?

— Ну помните, с театром…

Анна стремительно перебирает воспоминания: о чем толкует этот мальчишка? И с облегчением находит нужное: помнится, на вокзале, в тот день, когда было обнаружено тело в вагоне первого класса, он и правда что-то этакое предлагал.

— Бог мой, Феофан, я отвергла театр, а не вас, — вырывается у нее. И только потом Анна осознает, как многообещающе это звучит. — То есть вас тоже, но не нарочно. Да я даже не поняла ваших намерений! Вы уверены, что Ксения Николаевна разобрала их лучше?

— Как только театр? — теряется он.

— Милый мой, — как можно теплее произносит Анна, — вы же меня младше на целую каторгу! К тому же мне нынче вовсе не до амуров. Но я представляю лицо вашего батюшки-священника, коли бы вы привели в дом поднадзорную… — тут уж ее манер не хватает, и она просто покатывается со смеху. — Простите, простите меня, — бормочет несвязно.

— А что? — супится Феофан. — Папенька у меня великую склонность имеет к состраданию…

— Я, пожалуй, обойдусь без отпущения грехов, — отмахивается Анна, которой только попов в жизни не хватало. Будто мало Прохорова с его индульгенциями!

Феофан, оскорбленный во всех своих лучших чувствах, держится всë же достойно.

— Не подумайте, что я мотылек легкомысленный, — просит он. — Я ведь с чистыми помыслами…

Для чистых помыслов Анна тем более не годится, но к чему смущать юношу, преисполненного родительской тяги к сирым и убогим.

— Не стоит, — говорит она просто и твердо.

Управление жандармерии занимает целый комплекс зданий на Пантелеймоновской улице. Молодцеватый, очень бодрый по утреннему морозцу дежурный направляет их в технический флигель — «во-о-он та сараюшка направо».

Сараюшка представляет собой приземистое здание с толстыми стенами и решетками на окнах. У них долго проверяют документы, прежде чем впустить внутрь. Анна следует за новым провожатым, оглядывается по сторонам и с удовольствием отмечает, что их мастерская оборудована куда лучше.

— Аристова? Анна Владимировна? — измотанный техник с красными от недосыпа глазами выступает навстречу. — Сердечно рад. Панкратом Алексеевичем меня звать. Стало быть, вот и всë, что у нас есть от бомбы, — он указывает на стол, где разложены куски проволоки, лоскуты холста в масляной пропитке и другие детали. Анна скептически оглядывает улики и не понимает, за что тут вообще можно зацепиться.

— Больше ничего нет? — упавшим голосом спрашивает она.

У Панкрата Алексеевича вытягивается лицо.

— Соврал, значит, Петька? — расстраивается он. — А говорил — вы по одному винтику характер преступника целиком распишете! Я ведь поэтому и клянчил вас у полковника Вельского…

— Какой еще Петька? — не понимает Анна.

— Так наш Петька, Корейкин. Братец мой младший, его к Архарову механиком удалось засунуть.

— Петя? — изумляется она. — Наш Петя?

— А я о ком говорю! Наш Петька.

Теперь она видит: эти оттопыренные уши и замечательно курносые носы явно имеют родственное происхождение.

— Так у вас целое семейство механиков? — весело уточняет Анна.

— Я скорее химик и всего понемножку. Вот могу про начинку рассказать: пироксилин грубый, нерастворимый, вероятно промышленный. Ткань — обычная мешковина, в такой муку продают. Масло льняное, тоже не редкость, в любой лавке прикупить можно.

— И ни одного винтика, по которому характер преступника целиком расписать можно, — иронизирует Анна.

Она обещает себе задать трепку болтуну Пете сразу после возвращения в мастерскую — какую репутацию он ей создает! Этак скоро придется на хрустальном шаре гадать.

— Болтик есть, — чешет в затылке Панкрат Алексеевич. — Использовался для крепления ударно-спускового механизма. Вот тут, совсем крошечный. Без клейма, я уже под лупой всë осмотрел.

— Болтик? — воодушевляется Анна.

— Да самый обыкновенный.

— Не скажите, — энергично возражает она, принимая у техника-химика лупу, — у каждого болтика в Петербурге своя история. Вот в европах уже стандартная резьба, а у нас каждый завод по-своему их выпускает. Кто-то использует дюймовую резьбу, кто-то метрическую, а кто-то и вовсе трубную цилиндрическую… Шаг резьбы может отличаться. Опять же — форма головки. Полукруглая, потайная, шестигранная, квадратная, с накаткой… — перечисляет она увлеченно.

— Вы еще оду болтику напишите, — подсказывает Панкрат Алексеевич, смеясь.

— Головка приплюснутая, с едва заметным рантом по нижнему краю… — бормочет она. — Нет, я слишком отстала от производства, чтобы опознать. А дайте мне этот болтик до понедельника? Я отцу покажу в воскресенье. Уж он-то точно вам не то что оду сочинит, а целый трактат наваяет.

— Да уж хуже не будет, забирайте, — разрешает он. — Только вам придется в десяти журналах расписаться. У вас, поди, тоже сплошная канцелярщина…

— Сплошная, — с неожиданным жаром соглашается Феофан.

Однако перевоспитание Петра Алексеевича откладывается: на заднем дворе управления СТО между пар-экипажами мечется нетерпеливый и взбудораженный Медников.

— Анна Владимировна! — оскальзываясь, бросается он к ней. — Ну наконец-то! И сразу с фотоматоном… Феофан, тащите его обратно в телегу, у нас убийство.

— Вы так взволнованы, потому что давно мертвецов не видели? — изумляется Анна, позволяя ему тянуть себя за локоть.

— Не простое убийство, а самое удивительное, — тараторит Медников. — Я едва-едва упросил Андрея Васильевича уступить мне сие душегубство, а Григория Сергеевича — выдать мне вас, а не Виктора Степановича.

— Да Голубев-то вам чем не угодил! Он отличный механик.

— Я же о вас радел, Анна Владимировна! Подумал: расстроитесь, коли сами не увидите. А Виктор Степанович человек опытный, его разве чем удивить…

— Что же там такое показывают?

— Городовые сказывают, что человеку вырезали живое сердце и вложили вместо него механическое.

Феофан размашисто крестится. Анна едва не усаживается мимо сиденья.

— Как-как вы говорите?

— Механическое сердце! — торжествует Медников.

Пар-экипаж трогается в оглушительной тишине. Молодой сыщик переводит взгляд с Феофана на Анну с гордым видом кота, который принес любимой хозяйке дохлую мышь.

— А кто жертва? — догадывается наконец спросить она.

— Сей момент, — Медников расправляет служебную записку, которую ему передали городовые, всегда и везде первыми поспевающие на место преступления. — Некая Аглая Верескова, актриса.

Феофан издает потрясенное восклицание и бледнеет пуще прежнего.

— Ах да, вы же у нас любитель театров, — соображает Анна. — Батюшка не против подобного рода развлечений?

— Он считает, что на чужие пороки лучше глядеть с галерки, — выдавливает из себя Феофан.

— Каких широких взглядов ваш отец, — поражается она. Но рыжий жандарм не поддерживает ее легкого тона.

— Аглая Верескова — богиня! — с величайшей убежденностью заявляет он. — Я видел ее лишь однажды, на благотворительной пьесе. Билеты на ее спектакли стоят немыслимых денег!

— В каком театре она служила? — уточняет Анна.

— В «Декадансе» графа Данилевского.

Ох уж этот граф Данилевский! Если его владение весьма сомнительным казино «Элизиум» не афишируется, то с театром, очевидно, дело обстоит иначе.

— Она была примой, — с горечью добавляет Феофан, — блистала так, что даже император приходил поглядеть на ее Катерину… По слухам, поклонники стрелялись ради нее, бросали к ее ногам состояния…

— Ей действительно вырезали сердце? — сомневается Анна. — Или городовые преувеличили?

— Посмотрим, Анна Владимировна, — Медников выглядывает в окно, — вон уже Исаакий, стало быть, вот-вот приедем.

Актриса Верескова занимала отдельный особняк на набережной Мойки, скрытый за высоким неприветливым забором. Они идут за молчаливым старым приставом по просторному двору и входят внутрь. Их встречает огромная театральная афиша, на которой героиня прижимает к груди камелии. Анна замирает, потрясенная невероятной красотой женщины и бьющей из нее даже с рисунка энергией. Медников трогает ее за плечо, и они поднимаются по покрытой торжественными бордовыми коврами лестнице.

Сладковатый, удушливый запах гниения подстерегает их уже на верхних ступенях, и Медников теряет весь свой азарт, замедляется. Анна вспоминает, как его выворачивало наизнанку в вагоне, и просит:

— Побудьте пока здесь. Мы с Феофаном позовем вас, когда сделаем снимки.

— Я ведь должен научиться, — с вымученным мужеством возражает Медников.

Она не знает, поможет ли, но крепко берет его за руку, и дальше они двигаются совсем едва-едва, позволяя себе привыкнуть к запаху.

Двери в спальню — нараспашку.

— Лилии, — говорит Анна, надеясь, что молодому сыщику станет легче. Это не зловоние разлагающегося тела, это зловоние цветов, которые здесь повсюду. Ее завораживает невообразимая готическая эстетика убранства: истекающие воском свечи, разбросанные по алому ковру белоснежные лилии.

— Анечка, — патологоанатом Озеров появляется из-за полога кровати, — я покамест ничего не трогал. Подите сюда, это просто потрясающе красиво.

— Красиво? — не верит она своим ушам. Разве так говорят об убийстве? Осторожно ступая по хрупким цветам, Анна просит:

— Феофан, откройте, пожалуйста окно.

Белье на кровати — черное.

Платье на женщине — белое, свадебное. Свободное, в античном стиле, оно драпирует мягкими складками роскошную, пышную фигуру. Руки раскинуты в стороны, но не по-библейски, а так, будто женщина готова взлететь.

Длинные черные волосы распущены и художественно уложены вокруг головы.

Лицо красавицы, застывшее, будто живое, уже тронуто первым увяданием — кажется, Верескова приближалась к сорокалетию. У Анны сердце обрывается при виде улыбки на ярко накрашенных губах — мечтательной, влюбленной. Как будто она собиралась на свидание с пылким кавалером, а не в объятия смерти.

Блеск крупных бриллиантов в ушах и на шее преломляется в свете свечей.

А вот на груди…

Анна склоняется ниже, ловит запах пряных духов и вглядывается в овальную прорезь на лифе. Она отделана изящным кружевом — работа умелой портнихи. А внутри этой кружевного обрамления — патиновая латунь. Механическое сердце, переплетение тончайших узоров, из которого льется совсем тихая, какая-то щемящая мелодия.

Эта картина сводит с ума густотой запахов и красок, кажется театральным представлением, где прима всë еще поражает своих зрителей. Оглушительный и прощальный бенефис.

— И ни одной капли крови, — голос Озерова грубым резким аккордом заглушает тихую музыку.

— Что? — Анна выпрямляется. Впервые в жизни ее больше всего заинтересовал не механизм, а зрелище целиком.

— Кто-то разрезал кожу, рассек грудину, расширил рану и вынул сердце, — поясняет Озеров. — Конечно, жертва уже была мертва к этому времени — посмотрите на ее улыбку. Но всë равно это невозможно проделать, не оставив следов. Как только вы извлечете механизм, я осмотрю полость и смогу сказать, какими инструментами орудовал убийца и какими навыками в области хирургии он обладал.

— Сначала мне надо сделать снимки.

— Конечно, Анечка, конечно. И обратите внимание на ее лицо — нет признаков трупного разложения, щеки не ввалились, цвет кожи не землистый… Полагаю, раствор соли тяжелых металлов. Не полноценное бальзамирование, а так, легкий консервант. Замедляет изменения на пять-шесть часов, не более.

— И что это значит? — слабым голосом спрашивает несчастный Медников, который всë же отыскал в себе сыщика.

— А это уж вам решать, что, — хмыкает Озеров. — Мое дело — дать описания, а не строить догадки.

— Наум Матвеевич, — укоризненно тянет Анна.

— Это значит, что наш убийца кое-что понимает в трупах, — поясняет патологоанатом. — Такой раствор в любой аптеке не купишь, да и работать с ним опасно — ядовит.

— Ваш коллега? — тут же хватается за эту мысль Медников.

— Не обязательно. Возможно, просто любознательный мужчина.

— Точно мужчина?

— Ну или несколько женщин. Тело сюда принесли, поскольку сердце вынимали явно в другом месте. А наша актриса — дама крупная, с формами.

С открытыми окнами дышать в спальне легче. Удрученный едва не до слез Феофан задувает свечи, однако лилии не решается убрать — вдруг они понадобятся на снимках.

— Вот как уходят легенды, — бормочет он себе под нос.

Пока Анна устанавливает фотоматон, Медников подкрадывается к кровати и заглядывает за полог.

— Наум Матвеевич, — после долгого молчания спрашивает он, — а платье что же, специально так пошили? С дырой в груди?

— И фасон, вероятно, выбрали намеренно. Затягивать на трупе корсет — то еще удовольствие.

— Значит, ищем портниху, — делает себе зарубку на память Медников. — А краски на лице? Она могла их нанести сама или это тоже наш претенциозный убийца?

— Краски у нас театральный грим, похоже. Тут исследовать надо — если поверх спирта нанесено, то убийца потрудился. Ну а коли нет, то черт его знает. Может, и сама жертва спозаранку.

— Когда она умерла?

— Сегодня, — задумчиво отвечает Озеров. — От четырех до восьми часов назад, точнее скажу после вскрытия.

— Феофан, позовите пристава, пожалуйста, — просит Медников. Он уже вполне вольготно прохаживается по спальне, заглядывает в ящики и шкатулки. — Театральным гримом весь туалетный столик завален…

— И всë это придется тащить к себе, — ворчит Озеров.

— А где прислуга? — озадачивается вдруг Медников. — Не сама же прима себе обеды стряпала? Отчего особняк пустой?

Ответов, конечно, нет ни у кого.

Анна привычно щелкает пружинным затвором и ловит себя на том, что вопреки здравому смыслу любуется красотой актрисы.

Возвращаются Феофан с приставом, и Медников немедленно приступает к новым вопросам:

— Кто вызвал полицию?

— Так мальчишка-посыльный, — лениво отвечает пристав. — Прибежал с запиской к околоточному участку на углу.

— Удивительное дело, — с вернувшимся восхищением присвистывает Медников. — Экий услужливый убивец, и посыльного не поленился отправить… И где записка? Кто ее отправил?

Пристав протягивает карточку, и Медников читает вслух:

— Актриса Вересова лежит мертвой в собственном особняке на Мойке… Хм, почерк хороший, ошибок нет… Мальчишку-посыльного задержали?

— В околотке кукует.

— Ну пусть еще покукует…

Они приступают к обыску, а Анна возится и возится, ей хочется запечатлеть всë: и мечтательную улыбку, и расположение лилий на подоле, и кружево на груди. Но пластины подходят к концу, и приходится складывать фотоматон обратно в ящик.

И вот наконец — всë еще поющее механическое сердце.

— Хотите, я выну? — предлагает Озеров.

— Я сама, — Анна осторожно запускает руку в полость, стараясь не думать, что ее пальцы внутри мертвой женщины, и цепляет ногтями тонкие переплетения.

Размером с женский кулак, сердце покрыто благородной патиной, которая делает металл похожим на старое золото. Филигранная гравировка изображает всë те же навязчивые лилии. Внутри — крохотные шестеренки, сцепленные зубьями. Они медленно вращаются, повинуясь заводу. Валик с крошечными штифтами задевает язычки металлического гребня, рождая грустную мелодию.

А в центре — крупный кровавый рубин в форме слезы.

— Бог мой, — шепчет Анна, — это работа не механика, а ювелира. Художника, если хотите!

В прежние времена она бы и сама смогла определить мастера, но теперь понятия не имеет, кто и на что способен в этом городе.

Однако она знает, где это выяснить. Придется вернуться к ростовщику Ермилову. Только вот… чтобы оценить качество гравировки, подлинность камня, манеру мастера — ему понадобится настоящее механическое сердце. На снимке многого не увидеть, не прочувствовать. Стало быть…

Анна чуть поглаживает латунные лилии.

Стало быть, Ермилову надобно отнести само латунное сердце.

Глава 19

Анна возвращается в контору первой — Медникову с Феофаном еще предстоит завершить обыск, допросить мальчишку-посыльного, найти дворников и соседей, чтобы разузнать о прислуге, а потом отправиться в театр. Обоим суждено вернуться домой глубоким вечером.

Вместе с Озеровым она забирается в пар-экипаж, в задней части которого с ними едет мертвое тело.

— Шикарная смерть, — вздыхает патологоанатом. — А всë ж едино: потом ты трясешься в труповозке, и старый циник вроде меня вскроет твое нутро.

Анна кладет руку на фотоматон. Как бы то ни было, вся эта красота запечатлена и найдет свое место в полицейских архивах.

Эта мысль странным образом ее успокаивает, и остаток пути они с Наумом Матвеевичем проводят в бурном обсуждении того, что могло сподвигнуть убийцу создать такие декорации.

Анна уверена: это дело отвергнутого любовника, который прямо кричит о бессердечии актрисы. Озеров не согласен с тем, что убийца был действительно влюблен в актрису, он настаивает на том, что всë дело — в его тщеславии.

— Это акт самолюбования, Анечка, — заверяет он. — Перед нами нарцисс, жаждущий внимания к своей персоне.

— Может, и так, — в конце концов сдается она. — Я всë равно так и не научилась разбираться в человеческих душах.

— Дело это нехитрое, — наставляет ее Озеров, — люди только и делают, что кричат о своих чувствах. Слушающий да услышит.

— Мне кажется, они молчат, — грустно признается Анна. — Просто застегивают свои черные сюртуки на все пуговицы и выдают тебе одну загадку за другой.

— Но ведь вы из тех, кто любит отгадывать, — смеется старик. — Анечка, вам не приходило в голову, что загадки — всего лишь крючок, на который легче легкого подцепить такую юркую рыбешку, как вы?

Она смотрит на него изумленно: вот уж незавидный улов!

Едва оставив механическое сердце в мастерской, Анна тут же, не размениваясь на строгие внушения Пете, несется наверх. Ей нужен Прохоров, но его, как назло, нет в сыщицком кабинете.

— В допросной, — подсказывает Бардасов, по уши погруженный в какие-то справки, — Аграфену всë пытается разговорить. Вот уж досталась ему каменюка, только молчит да глазами зыркает.

Анна протяжно вздыхает: в допросную не ворваться без очень веской причины, это она уже усвоила. Помаявшись еще немного, она решительно стучит в дверь напротив.

Дождавшись начальственного «войдите», она немедленно просачивается внутрь.

— Александр Дмитриевич, мне правда очень нужно! — выпаливает с порога.

Он поднимает голову от пухлого досье и сдвигает брови:

— А я уже отказал вам в чем-то? И в чем именно?

— Еще нет, — она стремительно усаживается на стул перед ним и складывает руки на коленях. — Выдайте мне жандарма, пожалуйста, чтобы я смогла съездить с ним к ростовщику Ермилову. Мне надо показать одну вещицу по делу актрисы Вересковой.

— Собираетесь тащить улику в сомнительную лавку?

— А как, по-вашему, он проведет экспертизу здесь? Разве у нас есть инструменты для оценки ювелирных изделий?

— Я еще не успел получить никакой информации по этому делу, но скажите мне: это действительно необходимо?

— Нам нужно найти мастера, сделавшего это латунное сердце. Там филигрань, которая может вывести нас на след!

Он захлопывает досье, откидывается на спинке стула, и ничегошеньки не разобрать на его лице.

— Когда-то, — произносит он тихо, — юная Анечка Аристова подробно рассказывала неопытному наследнику ювелира Саше Баскову о том, кто на что горазд в этом ремесле.

— Я знала это, потому что частенько сбывала краденое, — Анна не понимает, к чему эти ненужные воспоминания. — Разбираться в драгоценностях меня учил не отец.

— Конечно, — он легко встает, кидает папку в верхний ящик, закрывает на ключ. — Я сам с тобой съезжу.

— К Ермилову? — изумляется она. — Саш, да тебе не по чину вовсе.

— А ты думаешь, я только для кабинетов гожусь?

— Я думаю, что вам, Александр Дмитриевич, порой очень скучно, — бормочет Анна ему вслед. — Да погодите вы! Я хоть кровь и сукровицу с латуни очищу. А то что подумают обо мне приличные жулики?

— Очищайте, Анна Владимировна, я подожду. Заодно расскажете мне, что там с Вересковой. Уже предчувствую, что газетчики просто с ума сойдут, — это же любимая прима Петербурга.

— Только не говорите мне, что вы тоже театрал, — посмеивается Анна, спускаясь за ним по лестнице.

— Я? Да я даже афиши не успеваю читать! А вот маменька у меня любительница приезжать на театральные сезоны, в «Декаданс» я лично для нее ложу у Данилевского клянчил… Да непременно ту, в которой сам государь сиживал. Между нами говоря, наш шустрый граф специально всех путает, вздувая цены на билеты до небес. Его послушать, так государь на всех креслах в его театре пересидел…

Они входят в мастерскую, где Голубев с Петей уже вооружились лупами и склонились над латунным сердцем на верстаке.

— А вы, Пëтр Алексеевич, наказаны, — строго говорит Анна. — Ступайте в угол.

Мальчишка стремительно выпрямляет и хлопает густыми ресницами.

— Я только посмотреть! — возмущается он. — Виктор Степанович вот тоже любопытствовал.

— Ого, как тут строго, — веселится Архаров. И Анна спохватывается: ни к чему отчитывать болтуна при начальстве.

— Александр Дмитриевич, и вы здесь! — Петя бочком-бочком возвращается к своему столу и принимается старательно чистить какие-то инструменты.

— Что думаете? — спрашивает Анна у Голубева, кивая на сердце.

— Затейливая вещица… Посмотрите на эту гравировку — кропотливая работа.

— Кропотливая, — соглашается Анна, направляя на сердце свет и доставая инструменты. — Сколько времени займет изготовить такую?

— Я бы сказал, месяцы. Но надо учитывать, сколько человек трудилось. Тут ведь понадобились бы ювелир, механик и гравер…

— Какой терпеливый убийца нам достался, — замечает Анна и начинает рассказывать, что они увидели в особняке Вересковой.

Петя тут же забывает о том, что притворялся очень занятым человеком, и слушает, открыв рот. Архаров, наоборот, всë больше мрачнеет.

— Сумасшедший, — выдвигает он свою версию. — Хуже нет, когда преступник — сумасшедший. Таких ловить хуже всего.

На улице уже темнеет, когда Анна снова забирается в пар-экипаж. Что за день такой — сплошные разъезды!

— Как вас приняли жандармы? — вспоминает Архаров.

— По-семейному, — рапортует она. — Я у них ценный болтик утащила, но не волнуйтесь, всë по протоколу и под роспись. А вы получили свое досье на Ширмоху?

— Получил, — отвечает Архаров, — да только полковник Вельский меня надул. Ничего особо полезного там нету… А было бы, они бы давно сию птичку сами изловили. Так что вы там не очень старайтесь, эти мошенники в мундирах того не стоят.

— Ну знаете, мало стараться я не обучена, — оскорбляется Анна. — Вы лучше вон Ширмоху ловите, чем с подчиненными по злачным лавкам таскаться.

— Анна Владимировна, еще пара таких упреков — и я решу, что вы меня избегаете, — вкрадчиво произносит он.

Анна с недоумением отворачивается от огней города за окном и смотрит на шефа. Крючки и загадки, загадки и крючки. Застегнутые пуговицы. Ей всегда не хватает терпения, чтобы справиться с ними.

Как услышать то, что не произнесено?

Она плавно перетекает со своего места на колени Архарова. Слишком много одежды — пальто, шинель, — неудобно. Приходится покрепче держаться за его плечи, чтобы не соскользнуть.

К счастью, он тут же весьма надежно обнимает ее за талию.

— Свидания в пар-экипажах, — смеется, запрокинув к ней голову. — Ты входишь во вкус тайных отношений, Аня?

— Ты же знаешь, как я азартна, — шепчет она ему в губы, — всегда и везде ищу топкие тропки.

Поцелуй пахнет гарью — служебный пар-экипаж нещадно чадит. Анна слизывает этот запах с губ Архарова, добираясь до его собственной, такой тонкой нотки.

Кураж растекается по венам горячей волной, и сердце ускоряется, и становится так хорошо, так жарко, что хочется большего.

Но ведь есть Зина, и две разобранные швейные машинки, и обещания, которые уже даны.

— Завтра, — решает Анна, — я приеду к тебе завтра.

Архарову ростовщик Ермилов вовсе не рад.

— Ба! Если столичные сыскари протопчут дорожку в мою лавку, что станет с моей репутацией? — говорит он раздраженно.

— И вам добрый вечер, — улыбается Анна, опасаясь, что шеф ответит какой-нибудь резкостью в излюбленной полицейской манере.

Силой принудить Льва Варфоломеевича к оценке, наверное, удастся, да только он ведь и спустя рукава провести ее может. А ей хочется, чтобы полюбовно.

Они рассаживаются в уже знакомом кабинете, но на сей раз ни кофе, ни шоколада им не предлагают. А Анна бы не отказалась — завтрак был слишком давно, и голод превращает ее в жалкое, обездоленное существо.

Архаров небрежно оглядывается по сторонам и являет собой нечто среднее между высоким полицейским чином и благовоспитанным гостем.

— В последнее время ваши дела идут хорошо, — любезно замечает он.

Ермилову подобная осведомленность явно не по душе, и он улыбается так широко, что натянутая на худом лице кожа вот-вот лопнет.

— Так трудимся в поте лица, Александр Дмитриевич, — напевает он.

В другое время Анна бы с удовольствием устроилась поудобнее, чтобы понаблюдать за маневрами Архарова, но день и вправду выдался долгим.

— Мне нужна оценка вот этой вещицы, Лев Варфоломеевич, — прямо говорит она, доставая завернутое в чистую тряпицу латунное сердце.

Ростовщик осторожно приоткрывает край ткани, заглядывает внутрь и тут же закрывает обратно.

— Тридцать рублей, Анна Владимировна, — зловредно сообщает он, и она только глаза закатывает: вот ведь ехидна! Именно такие деньги он сулил ей за открытие шкатулки, а она тогда отказала.

Архаров открывает уже рот, но Анна подается вперед, спеша опередить его. Сейчас он примется или за угрозы, или за шантаж, и тогда от Ермилова точно толку не будет.

— А шкатулка еще при вас? — угрюмо спрашивает она.

Ростовщик ухмыляется и наконец-то требует принести им чая и печенья. Он достает из сейфа ту самую металлическую коробочку, от которой утерян ключ.

Архаров безмятежно взирает на пейзаж на стене. Анна достает зотовские инструменты — хорошо, что в этот раз она их прихватила!

Ермолов одновременно с ней раскладывает свои: ювелирные лупы, измерители, пробирные иглы.

— Вы имеете представление, какая ловушка скрыта внутри? — спрашивает Анна. — Ядовитые шипы, кислота, что-то еще?

— Если бы я знал, давно бы сам вскрыл, — ворчит ростовщик.

Тут появляется подмастерье с подносом, и Анна на время откладывает работу, чтобы подкрепиться. Ермилов весьма демонстративно тоже возвращается в свое кресло.

— Что в этой шкатулке? — интересуется она, из последних сил сохраняя хоть какие-то манеры.

— Всë, что есть, то мое, — пожимает плечами он.

— Полагаю, мне лучше на время ослепнуть и оглохнуть, — рассеянно замечает Архаров. — И не задавать неуместных вопросов вроде тех, откуда взялась шкатулка без ключа.

— Ну я же не спрашиваю вас, где вы раздобыли то, что принесли с собой, — парирует Ермилов.

Анна снова вспоминает, как ей пришлось доставать сердце из мертвой женщины, и чуть ежится. Однако печенье есть печенье, оно помогает почти от всего.

Ей приходит на ум, что она ведет себя почти как Лыков, переступая грань закона. Чтобы посадить убийцу, тот подкупил дворника. Чтобы раскрыть убийство, Анна помогает открыть явно ворованную шкатулку. Однако Бориса Борисовича отправили служить то ли в Нижний Новгород, то ли в Самару.

Ей же Архаров позволяет торговаться с пройдохой, и Анна себя чувствует в этой лавке как рыба в воде.

Прав Прохоров: нельзя оставаться чистеньким, если каждый день имеешь дело с душегубами и сволочами всех мастей. Так или иначе, но запачкаешься.

Вопрос, наверное, только в том, как далеко ты заступишь за черту. И будет ли рядом человек, который удержит тебя по эту сторону.

Смирившись, что всё это слишком сложно, Анна склоняется над шкатулкой. С помощью тонкой отвертки она исследует декоративную панель в поисках крохотных винтов или защелок.

Ермилов разворачивает тряпицу и извлекает латунное сердце, кладет его на чистый лист, подбирает лупу.

— И как вам, Анна Владимировна, новый виток славы? — спрашивает он с почти искренним добродушием.

— Прошу прощения? — очень осторожно выкручивая винты, удивляется она.

— О вас ведь снова пишут в газетах. Читал-с, читал-с… «Преступница в стенах полиции» — вот так заголовок!.. А филигрань тонкая, — безо всякого перехода подмечает он, — резана от руки, не штамп. Резец острый, мастер твердый…

— Мне не привыкать к газетным заголовкам, — спокойно отвечает Анна и, конечно, лукавит. В прошлый приступ славы ей пресса в руки не попадала.

Она снимает декоративную панель и теперь разглядывает замочную скважину — не простую, а с фигурной бородкой.

— Секретный замок, — говорит она скорее себе, чем остальным. — Сувальдный, судя по форме. Тут не меньше пяти пластин.

— Рубин чистый, ни трещинки, ни облачка. Я бы дал за него полторы тысячи целковых, не меньше.

— И давно в Петербурге так упали цены на камни? — Анна выбирает отвертку, которая идеально войдет в замочную скважину по ширине. Важно, чтобы жало было не только тонким и могло манипулировать деталями, но и достаточно прочным, чтобы не сломаться. — Лев Варфоломеевич, вы бы хоть перед нами цену не сбивали.

— Две тысячи, — поправляется он. — Я к чему про газеты вспомнил, Анна Владимировна: не страшно вам теперь по улицам разгуливать?

— Александр Дмитриевич, подхватите отвертку, — просит она. — Только не шевелитесь. Тут надобно держать сразу несколько сувальд… Чего мне бояться, Лев Варфоломеевич?

— Как же это, Анна Владимировна! Вы в свое время столько дел натворили в этом городе, поди, полно тех, кто всë еще на вас обижен.

У Анны сейчас самая важная часть работы, требующая полной сосредоточенности. Только поэтому она не вздрагивает.

— Разве я не расплатилась со всеми восемью годами каторги? — спрашивает тихо, всем телом ощущая тепло Архарова рядом.

— Ну так одно дело вы сейф взломали, а другое — кормильца укокошили. — Слышится легкий скрежет: это Ермилов пробирными иглами проверяет металл. — Тут и ста лет не хватит, чтобы сердце отболело… Из всей банды Раевского вы нынче одна в Петербурге, а теперь о вашей службе каждая шавка знает.

Щелчок — все детали заняли свое место, и замок плавно открывается. Анна смотрит на сложенное письмо перед собой, слабо пахнущее духами, и не понимает, что видит.

Архаров кладет отвертку на стол и поворачивается к ростовщику.

— У вас кто-то уже интересовался? — спрашивает он, и больше в его голове ни любезности, ни мягкости. Одна голая сталь.

— Лилии, — невозмутимо произносит Ермилов, — имитация флорентийской работы, но мастер местный. Видел я уже этот почерк… Вам нужны братья Беловы с Тополевой улицы, — заключает Ермилов. — Соединить в одно целое механизм, рубин и латунь — это по их части. А что касается вашего вопроса, Александр Дмитриевич, то кому понадобится безобидный старик? Однако этот старик, — он стучит указательным пальцем себе по лбу, — многое повидал и многих потерял. Я знаю, куда может привести жажда мщения.

— Что же, — Архаров встает, — коли что услышите, немедленно свяжитесь со мной. Тем более что дорожку в эту лавку я уже протоптал. Вы не захотите, чтобы мои люди навещали вас каждый вечер.

— Вот за что я вашего брата не жалую, так это за то, что вечно вы норовите запугать беззащитных, — сетует Ермилов.

— Вы еще просто не видели, как я умею запугивать, — ласково заверяет его шеф.

Глава 20

Анне снится тот самый фабрикант, которого они с Раевским так долго шантажировали, что выжали досуха. Она видела того человека только несколько раз, мельком, и давно забыла его лицо. Но этой ночью у него множество лиц, и у каждого из них — синюшняя одутловатость висельника.

Она просыпается изможденной, будто постаревшей. Умывается холодной водой и спрашивает себя: а были ли у того фабриканта дети? Могут ли они прийти за ней?

Нельзя поддаваться чужим фантазиям, внушает она себе, вяло берясь за завтрак. В конце концов, к ней приставлены филеры — поди, не дадут в обиду.

— Сегодня я останусь у отца, — сообщает Анна домашним и мимолетно радуется тому, что хоть следующая ночь станет свободной от кошмаров. Она все еще плохо спит возле другого человека, часто просыпается и невольно прислушивается к чужому дыханию и шорохам незнакомого дома, но рядом с Архаровым хотя бы не так страшно, как внутри своей головы.

— Хорошо, Анечка, — рассеянно говорит Голубев, — это очень хорошо, что вы навещаете Владимира Петровича.

А вот Зина смотрит чересчур пристально, но только молча придвигает ей ежедневную кружку с теплым молоком.

Анна только теперь понимает, что хозяин их квартиры больше не приходит на службу раньше всех и не уходит с нее самым последним. Он не спешит спозаранку покинуть пустые комнаты, и неторопливо завтракает под их болтовню, а вечерами тоже всегда где-то рядом, вроде как сам по себе, но все равно вместе со своими постоялицами.

Она улыбается старому механику, тянется к газете, разворачивает ее и потрясенно вскрикивает.

Здесь два крупных изображения. На первом — мечтательная улыбка покойной актрисы Вересковой, а на второй — латунное сердце в пустой груди.

В глаза бросается заголовок: «Таинственная смерть примы 'Декаданса».

Ноги у Анны слабеют, а руки дрожат. Она с ужасом смотрит на снимки и не может дышать.

— Виктор Степанович, — просит сбивчиво, — вы отправьте записку инженеру Мельникову, помните адрес? Скажите, что я сегодня приеду позже… Мне надо на службу.

— Так и я туда собираюсь, — напоминает он, — сразу после завтрака.

— Да, завтракайте, — Анна уже несется в прихожку, дергает с крючка свое пальто, забывает про платок.

Она ловит на улице пар-экипаж и даже не торгуется, хотя возница и задирает безбожно цену.

Больше всего Анна боится, что Архаров или Прохоров еще не успели приехать в контору, все же еще рановато. Может, надо было ехать на Захарьевский переулок? Да ведь разминуться могли.

Однако Прохорова она встречает уже на ступенях.

— Григорий Сергеевич, — она хватает его за рукава. — Газеты! Снимки!

— Видел, Анечка, видел, — торопливо и гневно отвечает он. — Я этого Левицкого за шкирку сюда притащу. Да вы не волнуйтесь, у нас к нему такой счет, что мы за все разом спросим.

Она отпускает его, смотрит всполошенно вслед, а потом бежит внутрь, наверх, к Архарову. Дверь в его кабинет открыта — значит, здесь уже, здесь!

Она влетает туда без стука:

— Александр Дмитриевич, это не я! Не мои снимки ушли писакам… Я даже вчера не успела их проявить, вы и сами знаете, — частит, тяжело дыша.

— Ступайте, Ксения Николаевна, — ровно говорит он, — мы позже договорим.

Только сейчас Анна видит Началову в каком-то очередном очаровательном наряде, сплошь кружева и воланы, и без сил падает на стул.

— Вы, кажется, взволнованы, — участливо говорит Началова.

Однако Архаров недвусмысленно распахивает перед ней дверь пошире.

— Может, Анне Владимировне чая прислать? — неторопливо выплывая в коридор, предлагает Началова.

— Благодарю вас, — крайне вежливо отзывается шеф, — но мой кабинет не место для чаепитий.

Он выпроваживает барышню и возвращается к Анне. Стоит перед ней, скрестив руки на груди — явно не добрый знак.

— Ты с ума сошла? — спрашивает резко. — Как тебе только в голову пришло возводить такой поклеп на саму себя, да еще и при посторонних?

— Но откуда-то же взялись эти снимки! — протестует она. — Фотоматон — не игрушка, его в кармане не принесешь! Нужно время, чтобы установить его, настроить… Только у меня была такая возможность! Но я правда ничего никому не отдавала, — и она всхлипывает, растеряв все связные мысли. Остается только страх — обвинения, отверженности, недоверия.

— Такая возможность была не только у тебя, — пытается воззвать к ее разуму Архаров. — Еще она была у убийцы.

— Что?..

Анна облизывает пересохшие губы и оживает. Да, все верно. Убийца подготовил такую красивую мизансцену не для того, чтобы она осталась незамеченной для публики. Озеров говорил о тщеславии…

— Бог мой, — шепчет она, — вот кто отправил снимки в газету… Прости, наверное, я кажусь тебе неврастеничкой.

— О, нет, — быстро отвечает Архаров, — у твоего страха достаточно причин. Неважно, успела ты проявить снимки или нет, ведь достаточно просто передать стеклянные пластины с негативами. Если Левицкий заявит, что ему их прислали, нам придется пересчитать пластины в твоем фотоматоне. И хорошо бы все они оказались на месте.

— Давай сделаем это немедленно, — вскакивает она на ноги, но он качает головой и усаживает ее обратно.

— Уйми свою безрассудность, Аня, — просит он. — Я не собираюсь проводить у тебя обыск и бросать тень на твою репутацию, если только смогу этого избежать. Просто оставайся здесь, под моим присмотром, мы дождемся Левицкого и послушаем, что он нам скажет.

Она слишком встревожена, чтобы сидеть на стуле безо всякого дела, но приходится подчиниться. Неподвижность кажется пыткой, и Анна ерзает и крутится, будто надеясь подстегнуть минуты.

— Ты завтракала? — снова вернувшись к своим бумагам, спрашивает Архаров. — Может, и правда попросить чая?

— У кого? — рассеянно спрашивает она. — Зина еще дома, рань-то какая. Не спится тебе, Саша?

— Сам не сплю и Григорию Сергеевичу не даю, — подтверждает он. — Давай подумаем вместе, Аня. Мы не знаем, как выглядит Ширмоха, не знаем, какое положение он занимает в обществе, даже не знаем, мужчина это или женщина. Прежде все его дела решались через Гаврилу-барина, коего наши жандармы доблестно застрелили… Единственное, что я предполагаю достаточно смело — что это человек старше сорока лет, очень обеспеченный, с безупречной репутацией. Однако он одиночка, без семьи и без хоть какой-то родословной, если только не вымышленной.

— И что вы с Прохоровым намерены делать?

— Ловить на живца, вероятно, — задумчиво тянет Архаров. — Тот же трюк, что и Сашей Басковым: если ты не можешь вычислить преступников, то сделай так, чтобы они нашли тебя сами.

— Каким же это образом? — Анне никак не удается отвлечься от своих переживаний, и она спрашивает без особого интереса.

— Да, это хороший вопрос, — морщится он. — Что же выманит Ширмоху из его норы? Скажем, мы над этим все еще размышляем.

Она все-таки не удерживается на стуле, срывается с него, расхаживает туда-сюда. А если все-таки пластины из ее фотоматона? Кто и когда передал их газетчикам?

— Аня, — Архаров наблюдает за ее метаниями с явным неодобрением, — ты понапрасну так терзаешь себя.

— Позволь мне спуститься вниз и самой все проверить… В конце концов, это моя работа, что такого…

Однако именно в этот момент раздается стук в дверь, а следом появляется Прохоров с неким низеньким и совершенно круглым господином, одетым франтом. Его жилет, в серебристую полоску, просто кричит о самодовольстве.

— Александр Дмитриевич, — оживленно восклицает франт, — ну наконец-то меня впустили в святая святых… Поделитесь своими суждениями по делу Вересковой? Какое одиозное убийство!

— Присаживайтесь, Аполлон Модестович, — сухо предлагает Архаров.

— Конечно-конечно, с удовольствием. Хоть меня, буквально, и подняли с постели…

Архаров иронично оглядывает писаку целиком — от тщательно уложенных волос до блестящих запонок, потом хмыкает:

— Спите при полном параде? Или уже с утра собрались на улицы, чтобы полюбоваться тем, как продаются газеты?

— Какая проницательность, — сладко улыбается Левицкий. — Недаром вы у меня в любимчиках среди всех полицейских города.

— И отчего ваша симпатия мне все время выходит боком? — усмехается Архаров. — Впрочем, вы знаете, ради чего я вас сюда пригласил. Откуда у вас снимки из спальни Вересковой?

Анна чувствует, как кровь отливает от лица, и слепо хватается за подоконник. Прохоров пересекает комнату и встает рядом с ней, дружелюбно подмигнув.

— Снимки из спальни Вересковой, — повторяет Левицкий с отвратительным сладострастием, — это вершина моей карьеры! Ни один журналист Петербурга не может похвалиться подобной удачей.

— И как же вы ухватили эту птицу счастья за хвост?

— Прибыл в особняк на Мойке по приглашению его хозяйки, — торжествует журналист. — Да-с, вот-с, так все и было! Блистательная Аглая Филипповна сама назначила нашу встречу на десять утра! И попросила взять с собой фотоматон, поскольку планировала большой материал о своей персоне.

От облегчения Анна приваливается к Прохоровскому плечу — такому знакомому. Как в тот день, когда они вдвоем сидели на заснеженном заднем дворе и не слышали друг друга после стрельбы.

— И вместо того, чтобы вызвать полицию, вы хладнокровно сделали снимки убитой и бестрепетно их опубликовали? — бесстрастно уточняет Архаров. — Признаться, я потрясен вашим цинизмом.

— Мы с вами похожи, Александр Дмитриевич. Оба ставим свою работу превыше всего.

Шеф принимает сие весьма сомнительное заявление, не моргнув глазом.

— Когда Аглая Филипповна пригласила вас к себе?

— Примерно две недели назад. Прислала записку со своей горничной.

— Вы были знакомы с ней прежде?

— Помилуйте, Александр Дмитриевич, — всплескивает руками журналист, — кто в этом городе не знает Левицкого? Покажите мне такого человека!

— Стало быть, вас не удивило ее приглашение?

Журналист колеблется, а потом неохотно признает:

— Как же не удивиться… Сама прима «Декаданса» вдруг снизошла… Все же лично мы не были друг другу представлены.

— Записка с приглашением сохранилась?

— Висит в рамочке в моем кабинете.

— Хорошо, передадите потом моим людям.

— Только с возвратом, с возвратом, — капризничает Левицкий. — Она мне дорога как память о своих свершениях!

Архаров, по мнению Анны, проявляет просто чудеса терпения и только кивает.

— Что же случилось вчера?

— Я пришел ровно к десяти, как и договаривались. Долго звонил и даже стучал, но мне никто не открыл. Однако дверь оказалась незапертой. Я вошел в особняк и никого не обнаружил на первом этаже.

— И тогда вы поднялись в спальню.

— И тогда я поднялся в спальню… Вы знаете, как было сложно пробраться по всем этим лилиям, чтобы не натоптать? Какая изощренная фантазия…

— Вы как будто восхищаетесь убийцей.

— Сенсации — вот что меня восхищает, — напыщенно возражает Левицкий. — Но я выполнил свой долг, выполнил! Отправил в полицию мальчишку с запиской.

— После того как сделали снимки.

— Ну разумеется, Александр Дмитриевич.

— Когда вы поднялись в спальню, — вмешивается Анна, — мелодия в механическом сердце играла?

— Да, да, — энергично подтверждает Левицкий. — Та навязчивая песенка… ну ее этим летом повсюду исполняли… — он щелкает пальцами, вспоминая ритм. — «Звездные ночи, волны любви»… Или что-то такое.

— Вы не вынимали сердце и не заводили его заново?

— Да вы что!.. — Левицкий округляет глаза, и тут же хитро прищуривается. — Неужели та самая легендарная Анна Аристова? Рад знакомству, очень рад! Я ведь всю вашу биографию едва не наизусть выучил…

— Да неужели? — холодеет она.

Архаров несколько минут смотрит на него безо всякого выражения. Потом небрежно спрашивает:

— Григорий Сергеевич, кажется, вы намеревались встретить нашего гостя со всеми почестями, на которые только способен отдел СТО?

— Как без почестей, Александр Дмитриевич, — насмешливо откликается Прохоров.

— Тогда забирайте. Пусть посидит в камере до выяснения всех обстоятельств.

— Как в камеру? — противно визжит Левицкий, и этот высокий, крайне неприятный звук выводит Анну из оцепенения.

Пусть посидит, мстительно радуется она, за то, что устроил ей такое тяжелое утро.

Успокоиться никак не выходит. Анна спускается вниз, удивляясь тому, что суббота в конторе такая же бурливая, как и остальные дни. Ей отчего-то думалось, что пока она у инженера Мельникова, жизнь здесь замирает. Но нет, дежурный Сема на своем посту, и снуют туда-сюда жандармы, и Бардасов забирает Петю на какое-то преступление, и в комнате посетителей кто-то крикливо жалуется на то, что купил неисправный автоматон.

Излюбленное убежище — красная лаборатория — как и прежде становится настоящим островком тишины. Анна понимает, что не в состоянии ехать к Мельникову, не сегодня. Ей надо закончить со снимками, чтобы окончательно пережить все потрясения.

Она проявляет их, снова любуясь мрачной красотой Вересковой, а мысли бродят по стылому кругу. Наверное, она никогда не перестанет ждать обвинений в свой адрес. Неужели когда-то было иначе? Неужели когда-то она высоко держала голову и не боялась новых ударов?

Медленно проступают очертания лилий на бумаге, Анна смотрит на них и думает о том, что — все же, все же! — ни за что на свете не желала бы снова оказаться двадцатилетней. Той девочки, которая теряла себя от любви, больше нет.

И никогда, дай бог, не будет.

Медников чаевничает с Голубевым и Началовой, когда она выходит из своей каморки.

— Ну наконец-то, Анна Владимировна, — радуется он. — Как удачно, что сегодня вы пришли в контору. Я уж думал ехать за вами к инженеру Мельникову, чтобы забрать вас с собой.

— Собираетесь к братьям Беловым? — догадывается она.

— И вы нужны мне рядом.

— Конечно, нужна, — уныло ворчит Анна. У нее совершенно не осталось сил куда-то нестись и разговаривать с незнакомыми людьми. Сдерживая желание снова запереться в красной каморке, она пытается взять себя в руки. Медников так увлечен, она ни за что не станет сбивать его запал.

— Но прежде выпейте чашку чая, — вмешивается Началова.

Анна замирает, растерянно глядя на машинистку. Кажется, она уже видела сегодня эти кружева и слышала это предложение.

Ах да, в кабинете Архарова.

— А вы рано приходите на службу, Ксения Николаевна, — запоздало удивляется Анна, принимая у Голубева чашку.

— Все ради Александра Дмитриевича, — с улыбкой отвечает Началова. — Коли ему так уж хочется поймать Ширмоху, значит мне стоит найти в архивах хоть какие-то зацепки. А вам лучше, Анна Владимировна? Утром на вас лица не было.

— Взволновалась, увидев снимки в газетах, — поясняет Голубев. — Экий подлец этот Левицкий. Подлец и проныра.

— Анна Владимировна, неужели вы всегда в минуты волнения бежите прямиком к Александру Дмитриевичу? — с прежней улыбкой спрашивает Началова.

Этот вопрос застает ее врасплох, потому что ответ на него таится в самых странных поступках: от укуса до сорванных пуговиц. Там, где размываются границы разумного и остается только необузданность, — там ее ждет Архаров. С неизменно открытыми настежь дверями.

— Так ведь и я сразу к Александру Дмитриевичу, — невинно сообщает Медников, — правда, опоздал на Левицкого, поздновато мне Сема про газеты сообщил. Все никак не привыкну, что в Петербурге день начинается со свежей прессы… А теперь Григорий Сергеевич заперся с этим писакой в допросной, поди доберись!

— Не переживайте, Юрий Анатольевич, этот франт вам пока не по плечу, — искренне сочувствует ему Анна. — Дайте себе время освоиться, а Прохорову — отвести душу.

— У каждого из нас свой зуб на Левицкого, — вздыхает Голубев. — Он ведь, считайте, с самого дня основания отдела вокруг крутится и не упускает случая цапнуть посильнее. Бардасову в прошлый раз досталось за кредитные автоматоны! А уж сколько помоев на меня вылили, когда Ваську арестовали… Я бы этого писаку голыми руками придушил! — с неожиданным гневом заключает он.

— Как вы можете так рассуждать, — ахает Началова, — поди Левицкому тоже на кусок хлеба заработать надобно…

— А вот погодите, голубушка, покуда он и до вас доберется, — огрызается Голубев с язвительностью, о которой Анна и забыла уже.

— Ну я постараюсь никому не давать повода для критики, — пожимает плечами та. — Это ведь не так уж и сложно, если ты исполнительная машинистка.

Голубев горбится и молча уходит к своему верстаку, но даже его спина выглядит обиженной.

Глава 21

Ветер такой, что едва не сбивает с ног. Волосы то и дело падают на лицо, лезут в глаза и рот. Без платка холодно, и Медников бесцеремонно натягивает ей на макушку свою суконную фуражку.

Они стоят перед тяжелой деревянной вывеской, такой нарядной и огромной, что она выглядит бесстыдной даже на оживленной торговой улице.

«БРАТЬЯ БЕЛОВЫ, — буквально кричит эта вывеска, — ТУЛЬСКИЕ МАСТЕРА».

Ниже, ненамного мельче: «Ювелирное и механическое заведение».

И еще ниже, опять крупно, нагло: «БЕРЕМ ДОРОГО, ДЕЛАЕМ НА ВЕКА».

— Выскочки, — тут же определяет их Анна и первая смеется над своим столичным снобизмом.

— Давайте посмотрим на них поближе, — решительно заявляет Медников и тащит Анну за собой, преодолевая порывы ветра.

Внутри их встречает блестящий автоматон с караваем в латунных руках. Эта нелепица на грани безвкусицы порождает новые смешки.

— А наливки нет? — весело спрашивает Медников у автоматона.

— Ступайте к нам, мы вам нальем! — доносится голос из глубины лавки, и они идут на этот голос мимо диванов и кресел, отчего кажется, будто это светский салон.

Из-за бархатных портьер появляются двое хозяев — оба с образцовыми усами, завитыми в кольца. Анне даже кажется, что у нее в глазах двоится: смоляные кудри, жгучие глаза. Хоть сейчас выпускай на променад в Летний сад — если не сдует, так барышни непременно впечатлятся.

Медников важно представляется, и видно, как ему нравится произносить: «Коллежский регистратор, сыщик специального технического отдела сыскной полиции Петербурга».

А вот приставку «младший» он пропускает, едва не с нежностью замечает Анна.

Индюк индюшатничает, но совсем немножечко.

— А вот и полиция, — говорит тот из братьев Беловых, что в розовом шейном платке.

— А мы вас ждали, — добавляет тот, что в сиреневом.

— Ну вот и дождались, — Медников пытается быть грубовато-снисходительным, но получается чересчур неуверенно. — Есть в чем признаться?

Анна выступает вперед.

— Латунное сердце с филигранью из лилий, — говорит она. — Внутри заводной музыкальный механизм и рубин в форме слезы. Редкая вещь.

— Уникальная, — отвечает розовый платок. — Мы три месяца над ней работали в четыре руки.

— И кто же заказчик? — нетерпеливо спрашивает Медников.

— Аглая Верескова, — сообщает сиреневый. — Актриса.

— Как⁈ — хрипло переспрашивает Юрий Анатольевич.

— Мы как газеты утрешние прочитали, так и места себе не находим, — говорит сиреневый платок. — Наше сердце на передовице! Да в покойнице… Вот уж слава, которой мы не искали… Хотели сами к вам, да заспорили, куда идти, в ближайшую будку или в отделение на Мойку.

— А бумаги все подняли, извольте взглянуть, — розовый платок приглашает их к конторке из красного дерева. — Аглая Филипповна приехала к нам десятого сентября и сделала заказ.

— Сама приехала? Вы уверены, что это она, а не какая-нибудь другая особа, прикинувшаяся актрисой? — спрашивает Медников.

Братья Беловы переглядываются.

— Сложно сказать, — поглаживает ус розовый платок. — Мы ведь Верескову только на афишах и видели.

— К нам пришла дама, которая представилась этим именем, — приходит ему на выручку брат, — а кроме того, она была в густой вуали, которую так и не подняла. Разумеется, никаких документов мы у заказчиков не спрашиваем.

— Вот, посмотрите, она привезла набросок и точные размеры, — розовой платок указывает на эскиз.

— Точные размеры? — глухо переспрашивает Медников, и Анна точно знает, о чем он думает. Механическое сердце должно было быть не больше и не меньше, чтобы полностью закрыть дыру в груди мертвой женщины.

— Кроме того, потребовала, чтобы механизм внутри играл определенную мелодию — песенку про звезды и волны. Она даже привезла ноты! И завода должно было хватить не меньше чем на три часа.

— На сколько точно хватало вашего завода? — уточняет Анна. Сердце перестало петь, когда они ехали с Озеровым в труповозке, а самой ей пока не хватило времени запустить мелодию и проверить ее длительность.

— Три часа ровно.

Она пытается сообразить: Левицкий зашел в особняк в десять утра, сделал снимки, отправил мальчишку в полицию, приехали городовые, послали за Медниковым…

По всему выходит, что убийца ушел за несколько минут до появления журналиста. Расчетливый и хладнокровный тип.

— Откуда взялся рубин? — задает новый вопрос Медников.

— Его тоже привезла Верескова… ну или та, кто представилась ее именем. Форму рубина — слезу — она изобразила на эскизе.

— Заплатила сразу, не торгуясь.

— Эти бумаги мы заберем, — сыщик аккуратно убирает выписку из книги учета, эскиз. — Вам придется прийти к нам, чтобы дать показания. Я напишу, куда и во сколько.

Братья грустнеют, но не спорят.

В конторе Анна первым делом идет в буфет, к Зине. Что бы там ни происходило с Вересковой, а голодать, как вчера, она не намерена.

И застает подругу разъяренной.

— Ты как хочешь, моя дорогая, а Голубева я этой вашей Началовой не спущу! — выговаривает Зина. — Совершенно расстроила нам старика! Разве так можно? Что у нее под кружевами — ледышка вместо души?

— Ты уже знаешь… — чуть виновато тянет Анна и тут же получает нагоняй:

— Знаю! Знаю, что ты даже не вступилась за него! Ты помнишь еще казенное общежитие номер семь? Понимаешь, где бы мы оставались, кабы не его участие и доброта? Как ты можешь стоять в стороне, пока его чувствами пренебрегают?

— Я не придумала, как остановить Началову, не обострив разговор, — оправдывается Анна.

— Ладно, оставь это дело мне, — смягчается Зина. — И не думай, будто я поверила, что сегодня ты собираешься остаться у отца!

— Не поверила — и молчи.

— Молчу, Анечка, молчу. Но и ты разум не теряй.

Анна смеется.

— Это не такой мужчина, от которого можно потерять разум, — успокаивает она подругу.

До вечера Анна пишет отчеты, проводит собственную экспертизу латунного сердца, проверяет наконец заряд у музыкального механизма — действительно, три часа ровно.

Ее терзает неопределенность: во сколько можно будет собираться к Архарову? Обычно он задерживается в конторе допоздна, но ведь она объявила ему о желании приехать. Значит ли это, что он изменит своим привычкам? Или не значит?

Не спрашивать же у дежурного, на месте шеф или уже отбыл?

И для чего ей такие сложности? Стоит ли оно того?

Выведенная из себя всеми этими глупостями, она прощается с коллегами и выходит на улицу. А там совсем непроглядь, поземка и метель схлестываются в завихрениях ветра, и не разобрать, где земля, а где небо.

Анна тут же теряется в этом буйстве природы, пытается пробиться к тому месту, где обыкновенно стоят уличные извозчики, но даже не разбирает, в правильном ли направлении движется.

Это похоже на отчаяние: так стремиться куда-то, но даже не понимать, куда именно.

Пар-экипажей, конечно, нет — кому охота колесить по городу среди такого безумия. Анна закрывает уши руками, оглядывается по сторонам и тихо ругается сквозь зубы. Какой-то мужик в лохматой овчине появляется будто из-под земли, и она шарахается от него в сторону, вдруг испугавшись всего на свете: и неведомых мстителей, и просто лиходеев, ищущих добычу.

Но мужик проходит мимо, спеша по своим делам. А рядом с Анной останавливается древняя колымага, дверь которой распахивается и оттуда выглядывает филер Василий.

— Садитесь уж! — перекрикивая ветер, грубовато велит он.

Анна с облегчением хватается за его руку и оказывается в спасительной темноте, где так же холодно, но хотя бы нет снега.

— А если бы тот детина с топором был? — спрашивает она филера, отдуваясь. — Вы бы за меня заступились?

— Куда едем, Анна Владимировна?

— На Захарьевский… Так заступились бы? Вам ведь Александр Дмитриевич меня и спасать велел, а не только следить? — настаивает она.

Василий закатывает глаза, открывает скрипучее окошко и передает адрес, а потом с большим трудом захлопывает его снова — оно совсем разваливается.

— Ничего приличнее в такую дрянную погоду не сыскалось, — оправдывается он.

— У вас нет своего экипажа? А если меня похитят и увезут в неизвестную сторону?

— Если вас начнут похищать, я определенно вмешаюсь, — основательно объясняет филер. — Сложно следить за товаром, если не знаешь, где он находится.

— За товаром, — повторяет она глубокомысленно. — Разве у меня нет тайной клички, как и полагается в вашем деле?

Василий смотрит на нее в явном замешательстве. Очевидно, никогда прежде подопечные не задавали ему столь каверзных вопросов.

— Мышь, — неохотно и с явной мукой в голосе сообщает он.

Анна даже подпрыгивает на потертом сиденье.

— Это кто такое придумал? — возмущена она. — Ничего приятнее вам в голову не пришло?

— А вы себя видели после каторги? — защищается он, и сразу становится ясно, кто автор такого позорного прозвища.

— Немедленно переименуйте меня в что-то приличное!

— Вот шеф прикажет — переименуем. А вы нам, Анна Владимировна, не указ.

Не указ она им! Анна надувается так, что, поди, и правда становится похожа на мышь среди крупы.

Архаров дома, Архаров открывает ей дверь.

Это так правильно, что Анна долго целует его прямо в прихожей, забыв обо всех вопросах, сомнениях и заботах.

Где-то в этом мире есть место, где можно не думать или, по крайней мере, думать не слишком много, — и она дает себе послабление.

В трубах горестно завывает ветер, да такой силы, что окна дрожат. Черное сукно под руками, человеческое тепло, запах пирогов — вот она, Анна. Здесь.

Не любимая, но явно желанная. Не приглашенная, но жданная. Как будто свободная.

— Ты сменил кровать.

— Прежняя, кажется, была слишком узкой — ты плохо на ней спала.

— Не сказать, что мне надо много места. Это другое.

— Я знаю, Аня.

— Но ты всë равно сменил кровать.

— Я тебе даже инструменты купил, но не смею их предложить. Вдруг ты вообразишь, что я экономлю на механике.

Анна, смеясь, перекатывается на бок, чтобы ей было удобнее его видеть. Архаров лежит на спине, закинув руки под голову, ресницы бросают длинные тени на его лицо. Вечерняя щетина делает его старше.

— Я не из тех женщин, что откажутся от отвертки, — заверяет она.

— Давно хотел тебя спросить… — легкое беспокойство скользит в его голосе, — когда-то ты так рьяно бунтовала против механизмов… Но суть в том, что ты действительно обожаешь их.

— Наверное, с каждым случаются приступы саморазрушения. Ты ведь тоже пытался меня спасти когда-то, хоть это и ставило под удар твою карьеру.

— Ты из тех женщин, что сотрясают мужчин до основания, — небрежно замечает Архаров.

— И что это значит? — она резко садится, внимательно вглядываясь в него.

Он смотрит на метель за окном, не шевелится, дышит спокойно и ровно.

— Что, кажется, я снова готов рискнуть всем ради тебя.

Ей кажется, будто она получила оплеуху — незаслуженную, обидную. Архаров переступает невидимую, но такую необходимую ей межу, за которой начинается хаос.

Ведь она едва-едва обрела хоть какую-то почву под ногами!

— Послушай, — быстро говорит Анна, — послушай меня. Всë, что ты делал для меня, — это часть твоей сделки с моим отцом. Так было и так будет. Ничего лишнего между нами не запутается.

— Конечно, — с усталой иронией соглашается он. — Что же может запутаться.

Издевается.

Анна сердится, но пытается оставаться разумной.

— Ты сказал, что желаешь меня, — я здесь, в твоей постели. Этого ведь достаточно для нас обоих.

— Я бы сказал, что это даже больше, чем я мог когда-то рассчитывать.

— И никто ничем рисковать не станет. Мы будем очень осторожными, Саша, всë обойдется. Ты останешься при карьере, а я при своих механизмах.

— Да, — он перехватывает ее руку, подносит к губам, легко касается поцелуем, — большего пока и не выхватить… Но ты ведь знаешь, что не сводишь с меня глаз? Каждый раз, когда мы в одном помещении, меня будто прожигает насквозь.

— Это потому, что мое благополучие зависит от тебя.

— Или потому, что тебе нравится смотреть на меня?

Анна серьезно обдумывает эту гипотезу.

— Мне нравится смотреть на тебя, — медленно соглашается она. — Но еще мне необходимо знать, что у тебя на уме. От этого многое зависит.

— Ну хоть что-то, — вздыхает он и притягивает ее в свои объятия.

А она в таким смятении, что едва не выпрыгивает из-под одеяла. Но Анна решает отложить все переживания на потом, а пока указать на странное, но очевидное:

— Но ведь и тебе нравится смотреть на меня.

— Очень, — шепчет Архаров, а его руки уже на ее бедрах.

Она закрывает глаза и больше до утра ни о чем не тревожится.

Воскресенье тихое, безмятежное, будто город устал буянить.

Анна идет к отцу пешком — ей хочется прогуляться, узкие тропки меж наметенных сугробов петляют, и она петляет по ним тоже.

Тело легкое, звенящее, поющее. Кажется, взмахни она руками пошире — и непременно взлетит.

Анна ловит свое отражение в витринах — яркий, расписанный цветами платок, который она позаимствовала у Надежды, темное пальто, выбившиеся пряди волос — и кажется себе прехорошенькой. Да, у нее больше нет прежних очаровательных щечек и ямочек, скулы острые, кожа бледная — но взгляд совершенно иной. Это взгляд женщины, которая точно знает: ею любуются.

Архаров, возможно, сумасшедший. Но тогда это сумасшествие заразительно.

Отец ждет ее в библиотеке, и на просторном столе — все самые новейшие журналы по механике и электричеству. Анна тихо улыбается самой себе: вот еще одно место, где ее явно ждали. Теплое солнце, поселившееся в ее груди, греет сильнее.

Она поздравляет его с успешной аудиенцией у государя, но отец сдержан. В нем нет искренной восторженности господина Архарова-старшего.

— Было бы нелепо, если бы он отказался, — надменно заявляет он. — Это же во имя интересов государства!..

Анна тихонько вздыхает и переводит тему, пока не получила лекцию об аристовском вкладе в военное производство:

— А у меня для тебя тоже кое-что есть, — сообщает она, доставая болтик, полученный от Корейкина. — Скажешь, с какого он завода?

— Это по какому-то полицейскому делу? — сухо уточняет он.

— По политическому. Деталь бомбы, установленной под пар-экипаж министра образования.

— Чертовы дикари, — ворчит он, забирает у нее болтик, подносит к глазам, а потом долго, витиевато ругается неразборчивым шепотом.

— С твоего завода? — догадывается она.

— Того, что на Нарвской заставе, — и отец решительно кладет болтик себе в карман.

— Папа, я за него сто расписок написала! — возмущается Анна.

— Кто ведет это дело?

— Некий полковник Вельский.

— А! Брюзгливый господин… Не волнуйся, Аня, я завтра первым делом к нему отправлюсь. Еще бомбистов мне под самым боком не хватало!

— Верни болтик и езжай куда хочешь, — упирается она. — А я при исполнении… Не хватало еще, чтобы мне пропажу улики потом приписали.

Взгляд отца тяжелеет. Он возвращает ей злосчастную железяку и хмурится:

— Твоя жизнь теперь такая? Ты правда зависишь от всех этих бюрократических закорючек?

— А что тебя так коробит? — огрызается она, расстраиваясь, как бездарно оказалось испорченным чудесное настроение. — Ты ведь и сам любишь, чтобы всë было по правилам.

— По моим правилам, — указывает он.

Анна пожимает плечами:

— Ну а твоя дочь всегда жила по чужим. Какая мне разница, твою волю исполнять или архаровскую? Всë одно — подчинение.

Он смягчается, проводит рукой по ее щеке.

— В тебе всегда было что-то… тайное, скрытое, но явно поперек борозды, — говорит задумчиво. — Впрочем, к чему забивать себе голову… Давай выпьем кофе, и ты мне расскажешь, как прошла неделя.

— Так откуда ты знаком с Вельским? — спрашивает Анна, снова оттаявшая благодаря огромному куску воздушного торта, который предлагается к кофе.

— Попечительские советы, благородные собрания, приемы у градоначальника… Без шефа жандармов нынче никуда, — ворчливо объясняет он. — Тем более, что Вельский приобретает все больше влияния.

— Правда? А я ему отказала и отправила к Александру Дмитриевичу, — запоздало пугается она.

— Отказала — и правильно сделала, — горячо одобряет отец. — Он всего лишь полицейская ищейка, Аня.

— Ты все еще помнишь, где я служу? — веселится она. — Если полковник ищейка, то я — полицейская мышь.

Ему не нравятся такие шутки, но ей все равно. Торта еще много, а значит — Анна справится с любым недовольством.

— Почему вообще Вельский тебя о чем-то просил? — спрашивает он.

— Потому что я отличный механик.

Он о чем-то думает, барабанит пальцами по подлокотнику кресла, потом объявляет:

— Кажется, Архарову пора тебя повысить.

Анна с любопытством наблюдает за тем, как он легко встает, берется за бумагу и перо.

О, она посмотрит, что будет после. Выполнит ли Архаров этот неожиданное требование? Взбунтуется ли? Где заканчивается влияние отца и начинается власть ее шефа?

Глава 22

Утро понедельника начинается громко: Анна едва успевает снять пальто в мастерской, как из-за стены раздается пронзительный визг. Голубев от изумления роняет очки, а Петя аж приседает, будто в него стреляют.

— Это Началова, — соображает Анна и жалеет, что у нее нет револьвера. Впрочем, все равно она не умеет им пользоваться и не собирается геройствовать. Неужели новое нападение?

Они осторожно выглядывают в холл, но дежурный Сема на своем месте, и всё вокруг выглядит спокойно, поэтому Анна лишь пожимает плечами и уже собирается вернуться к своему месту, но Петя смотрит на нее осуждающе:

— А если Ксению Николаевну убивают?

— Ну так бегите и спасайте ее, — насмешливо советует она.

Он облизывает губы, а потом снова выглядывает в холл, отчаянно жестикулирует, пытаясь издали узнать у Семы, что происходит. Тот в ответ тоже изображает некую пантомиму: сначала машет руками, как крыльями, а потом свешивает набок голову, чиркая себя ладонью по горлу.

— Вознеслась? — удивляется Голубев.

Анна хохочет, и даже старый механик улыбается. Из соседнего кабинета выходит Феофан, несет на вытянутых руках что-то, завернутое в тряпку.

— Мертвый голубь, — говорит он.

— Боже, неужели он не нашел места получше, чтобы бесславно погибнуть? — удивляется Анна. — Как он вообще попал внутрь?

— Ксения Николаевна забыла закрыть окно? — предполагает Петя.

— Ну, у нас к счастью, целый второй этаж превосходных сыщиков, — хмыкает она. — Полагаю, они разберутся в этом таинственном происшествии.

У Семы загорается зеленая лампочка на столе — и все мигом забывают о голубе. Пора подхватывать свои отчеты и подниматься на совещание.

Началова бледна и прикладывает к носу надушенный платочек. Кабинет заволакивает пряным запахом такой густоты, что Архаров молча открывает окно. Ледяной воздух весело врывается внутрь, и бумаги на начальственном столе шелестят.

Бардасов и Петя отчитываются по делу о гильотине, оказывается, это два купца не поделили патент на механизм по забою скота и решили спор с помощью смертоубийства.

Озеров появляется как раз в ту минуту, когда Бардасов передает Архарову папку с законченным расследованием.

— Убийца — хирург, — объявляет патологоанатом с порога. — Возможно, мой коллега. Все сделано с безупречной аккуратностью, ни одного лишнего надреза, края ровные. Более того — он использовал ампутационные ножи и костные пилы отличного качества. Прекрасная работа.

— Наум Матвеевич, — качает головой Прохоров, — вы бы поумерили свои восторги.

— Простите, друзья, — спохватывается Озеров, — просто мало кто меня так впечатлял… Что с вами, барышня? — поворачивается он к Началовой. — Вы решили нас всех уморить и заморозить?

— В моем кабинете был найден мертвый голубь, — всхлипывает машинистка.

— Ну так принесли бы его ко мне, — патологоанатом аккуратно забирает у нее платочек и выбрасывает в открытое окно. После чего захлопывает его. — Я бы выяснил, отчего несчастный скончался.

— Вам смешно? — не верит Началова.

— Ну что вы. Я скорблю по божьей твари, — очень серьезно отвечает Озеров. — Что касается актрисы Вересковой — то она умерла от яда, смешанного с вином. Это произошло примерно на рассвете. Убийца тщательно омыл ее тело, не оставив ни капли крови. Обработал лицо и открытые участки тела консервирующим составом. Надел на покойницу платье и драгоценности… Любопытно — что он сделал с настоящим сердцем? Не бросил же собакам.

Медников чуть бледнеет, но мужественно отчитывается за свою часть работы:

— Мы нашли прислугу — двух горничных и кухарку. Вчера Аглая Филипповна дала всем выходной. Барышни уверены, что она ждала особого гостя… Поскольку без посторонней помощи даже ванну не в состоянии была принять.

— Особого гостя? — тут же вцепляется в эти слова Прохоров. — Кого именно?

— Этого прислуга не знает, но все трое твердо уверены: в последние полгода у Аглаи Филипповны завелся тайный сердечный интерес.

— Что мы о нем знаем?

— Ничего, — виновато признается Медников. — Театральные заметили только, что их прима стала еще более раздражительной и капризной. По правде говоря, за последние месяцы она изрядно всех извела своими придирками.

— У Вересковой была плотская близость перед смертью? — ровно спрашивает Архаров.

— Ничего такого, — отвечает Наумов. — Ни беременности, ни следов мужского семени.

Началова только вздыхает прерывисто.

— Кто-нибудь вообще видел этого кавалера? — спрашивает Архаров.

— Как будто никто. Цветов и драгоценностей ей присылали в избытке — в поклонниках Верескова никогда недостатка не имело. Но она оставалась к ним равнодушной. А про тайную симпатию прислуга сделала умозаключения из-за меланхолии хозяйки и беспричинных слез.

— Женщины, приближающиеся к сорокалетию, бывают слезливыми, — замечает Озеров.

— Юрий Анатольевич, вы успели проверить бумаги Вересковой? — уточняет Архаров.

— Начал, но не завершил покамест. Там сплошь тексты ее ролей и театральные сценарии, а также записки от ценителей ее достоинств. Кроме того, Верескова тяготела к рисованию, но кажется, ей не хватало терпения на законченные рисунки. Только эскизы и наброски — ромашки да васильки, облака, пейзажи.

— А эскиз механического сердца? — интересуется Анна. — Лилий?

— Пока нет. Да там этих бумаг — три мешка, — объясняется он, удрученный собственной медлительностью.

Она докладывает о сердце: про заряд и про братьев Беловых.

— Наум Матвеевич, а у разных людей сердца разных размеров? — задается Анна вопросом в итоге. — Женщина, заказавшая латунное, назвала точные размеры. И изделие полностью закрыло отверстие в ее груди.

— Ну конечно, Анечка. Верескова была дамой роскошной, полнотелой. И ее сердце крупнее, чем, скажем, у вас.

— Правда? — изумляется Анна. — А если я раздобрею, так у меня и сердце увеличится?

— Увеличится, Анечка, непременно увеличится. Чем больше тело, тем больше крови надо по этому телу разогнать. Станете вы пышной барыней — и сердце ваше потяжелеет, стенки потолстеют. Я в прозекторской таких насмотрелся: у иной купчихи, оно что в три обхвата, — как у доброго бычка.

— И что же? Убийца Верескову линейкой мерил? — все еще недоумевает она.

— Опытный хирург и без линейки обойдется, ему довольно взглянуть на пациентку — и он уже примерно знает, с чем имеет дело. Рост, ширина спины, объём талии… А уж если он ее слушал стетоскопом… Просто взглянуть на Верескову в театре — мало. Там корсет, драпировки, черт ногу сломит. А вот если она была его пациенткой — тогда другое дело. Тогда он знал её комплекцию с профессиональной точностью. И мог заказать сердце, не ошибившись.

— А если она была его любовницей? — не унимается Анна.

— Да, этого могло быть достаточно, чтобы заказать сердце более-менее правильного размера, — соглашается Озеров.

— Ищем тайного возлюбленного-врача? Просеивать поклонников Вересковой — что перебирать песок, — удручается Медников.

— Ну или доктора, который ее лечил, — скрупулезно добавляет Архаров.

— А Левицкий? — вдруг спрашивает Голубев.

— О, не беспокойтесь о нем, — смеется Прохоров. — Мы с Александром Дмитриевичем нашли способ извлечь из этого писаки пользу для отдела СТО.

— Окно было закрыто, — шепчет Петя, когда они спускаются вниз.

— Какое окно? — не понимает Анна.

— Окно в кабинете Ксении Николаевны.

Дело о мертвом голубе, соображает она. Вот для чего Началова после совещания задержалась в кабинете шефа.

— Стало быть, кто-то намеренно положил дохлую птицу на ее стол, — оживленно добавляет Пети.

Тут Анна наконец складывает два плюс два и задается вопросом: ради бога, где Зина вообще раздобыла этого голубя? Не стреляла ведь в него из рогатки?

— Александр Дмитриевич этого просто так не оставит, — жужжит Петя у нее над ухом, — он терпеть не может беспорядков в отделе. И кому сумела досадить такая очаровательная барышня…

— Александр Дмитриевич станет вникать в подобные глупости? — хмурится Анна. Не хватало еще, чтобы из-за своей мстительности подруга лишилась заработка!

— Всенепременно станет, — уверенно заявляет Петя. — В прошлом году два жандарма что-то не поделили, и один тишком тухлые яйца разбил на тулуп другого… Так Архаров не угомонился, пока во все детали не влез… Сыщики они все такие, въедливые да неугомонные.

Встревоженная, она замыкается в молчании и пока решает не вмешиваться. Как бы хуже не сделать.

Перед самым обедом в мастерскую заглядывает Медников:

— Анна Владимировна, я отобрал наброски мужских портретов, найденные в бумагах Вересковой. Съезжу в театр, расспрошу у тамошней публики, кто есть кто на картинках.

— Конечно, Юрий Анатольевич, — растерянно говорит Анна. С чего это ему приспичило ей отчитываться?

Медников смущенно объясняется:

— Я подумал, вдруг вам интересно.

Петя и Голубев переглядываются. Сыщики редко вспоминают, что механики тоже способны увлечься расследованием, и тактика новенького явно выбивается из привычных традиций.

— Спасибо, — тепло произносит Анна, очень тронутая этим жестом.

— Ага… Я потом расскажу о результатах, — приободряется Медников и уходит.

— Вот вам и индюк, — задумчиво тянет Голубев.

— Это щи, которыми встретила гостей наша Зина, творят чудеса, — тут же находит разумное объяснение Анна. — А мне надо съездить в жандармерию и вернуть им улику.

— Отправьте курьера, — советует Петя, изнывающий над скучнейшей экспертизой сейфа. — Зачем самой-то мотаться туда-сюда по Петербургу?

— Нельзя, — отказывается она и уже тянется к пальто, как дверь в мастерскую снова скрипит. Голубев специально запрещает ее смазывать, чтобы не оказаться застигнутым врасплох внезапным посетителем.

— Анна Владимировна, у меня ликограф барахлит, — жалуется Началова.

Приходится откладывать жандармерию и идти в соседний кабинет.

— Что такое?

— Лица выходят перекошенными, — нервно говорит машинистка, — глаза в одну сторону смотрят, а нос повернут в другую… Этот прибор неисправен.

— Не может такого быть, — твердо и спокойно возражает Анна, — я ведь его проверяла. Сейчас посмотрим.

Она аккуратно принимается отвинчивать рамку-держатель для стеклянных пластин. Здесь холодно, как на улице, все окна нараспашку. Бедная Началова зябнет, но все еще брезгливо принюхивается.

— Запаха мертвой птицы не чувствуется, — утешает ее Анна. — Можете перестать уже мерзнуть.

— Мне кажется, он будет преследовать меня вечно, — сетует Началова. — Это просто ужасно… Кто мог поступить со мной с такой вопиющей жестокостью?

Вопиющая жестокость — это нечто совсем иное. Например, отравленный пар в лицо или вырезанное сердце. Наверное, на этой службе они все просто перестают ужасаться обыденностям.

Лучше всего сосредоточиться на ликографе и не вступать в эту бездну, чтобы не ляпнуть лишнего.

Анна никак не может найти в себе сил, чтобы посочувствовать Началовой по-настоящему. Случись с ней такой досадный пустяк, она бы попросту выбросила птицу и не сочла повод достаточно веским, чтобы беспокоить шефа. Но для благополучной барышни, не прошедшей суд и каторгу, произошедшее может казаться чрезмерным. Умом это можно понять, да только сердце все равно остается черствым.

— Вы слишком сильно зажимаете фиксаторы или вставляете пластины под неверным углом, — произносит она размеренно.

— Анна Владимировна, — Началова подсаживается к ней, — ну объясните же мне! Я ведь вижу, что с вами здесь считаются, а ведь вы тоже недавно пришли… Или вам тоже поначалу мертвых птиц подбрасывали?

— Разве что не подбрасывали… Видите, лапки фиксаторов погнулись? Я вам еще раз покажу, как правильно работать с ликографом.

— Да поговорите же вы со мной! — восклицает машинистка умоляюще.

Анна вздыхает и меняет отвертку на плоскогубцы.

— Ксения Николаевна, это не сразу понимаешь — но люди на этой службе привыкают к жестокости. Ты видишь это изо дня в день, и тебя уже сложно пронять. Наум Матвеевич ведь не над вами подшучивал на совещании, а над тем, какую драму вы разыграли из воздуха.

— Я разыграла? — с негодованием выдыхает Началова.

Нет, не умеет Анна правильно подбирать слова. У нее только две манеры вести беседы: говорить, что думает, или по-светски чирикать о погоде. Ну и еще она превосходно умеет молчать. А вот утешать скорбных дев никак не выходит.

— Вы не понимаете, — взволнованно откровенничает Началова. — Это ведь не просто злая шутка… Это попытка выжить меня из отдела.

— Ну нет, — ошарашенно возражает Анна. — Кому бы такое понадобилось?

— А думаете, мало желающих на мое место?

— Думаю, не слишком много. Мы долго не могли найти машинистку, а ваши способности и навыки куда шире. Полагаю, вы просто кого-то обидели, и этот кто-то обиделся.

— Что вы такое говорите! Мое воспитание не позволило бы проявить бестактность!

— Ксения Николаевна, — начинает Анна сначала, — вы и сами видели во время нападения на наш отдел, как сильно мы зависим друг от друга. Если бы я не нажала охранную кнопку, если бы Сема не вызвал подмогу… Вот почему Александр Дмитриевич не потерпит дрязг в отделе — это может стоить очень дорого.

— Александр Дмитриевич поручил мою защиту никчемному старику! — с обидой выкрикивает Началова.

— Кому?

— Да Прохорову же! Только и умеет, что чаи по кабинетам гонять. Вот уж кому давно пора в отставку… Разве мало молодых сыщиков?

— Ох, милая моя, — качает головой Анна, признавая свое бессилие. — Не вздумайте сказать подобное еще кому-нибудь, одной птичкой тогда не отделаетесь. Давайте я вам разъясню кое-что, раз уж вы сами не видите… Григорий Сергеевич — не просто опытный, умный и проницательный человек, он ведь еще и наставник Александра Дмитриевича. Между ними особая связь, когда-то Архаров начинал свою карьеру под началом Прохорова. И вы действительно можете остаться без места, если позволите себе подобные выпады и впредь. И это касается не только одного никчемного старика, но и каждого, кого Александр Дмитриевич выбрал в свой отдел.

Тут Анна поняла, что ее голос срывается и замолчала, пораженная нежданной вспышкой гнева.

А у Началовой дрожат губы, на глазах — крупные слезы. Да чтоб ее.

— Ксения Николаевна, — заключает она холодно, — я не знаю, где вы получали свое воспитание, но оно изрядно хромает.

— Как вы смеете!

— Просто вставляйте пластины правильно, — Анна завинчивает рамку снова, — и тогда новых неисправностей с ликографом не будет.

Она вылетает из конторы в такой ярости, что даже забывает и про Феофана, и про служебный пар-экипаж. Просто хватает первого попавшегося возницу, скучающего в ожидании пассажиров прямо у ступеней здания на Офицерской.

Анна называет адрес и забирается внутрь, закрывает глаза, пытаясь утихомириться.

Никчемный старик! Никчемный старик!

А вот теперь уже самой хочется засучить рукава и подбросить Началовой не просто злосчастного голубя, а целую дохлую кобылу.

Но ведь это бесполезно — Началова просто не понимает, как обижает людей направо-налево. В ней будто нет какой-то важной детали, отвечающей за душевную тонкость. Напрасно Анна обвинила ее воспитание, это никак не связанные вещи. Зина выросла при грубой необразованной матери, а вот уж кому деликатности не занимать.

Лучше всего смириться с некой особенностью этой барышни, она ведь довольно полезна, ну а что с характером не повезло — так покажите, у кого он простой и легкий.

У каждого свой изъян, тут уж ничего не попишешь.

Когда пар-экипаж останавливается, Анна уже обретает спокойствие или что-то на него похожее. Она открывает дверцу и застывает, глядя на бескрайнее снежное поле перед собой. Почему они здесь, а не на шумной Пантелеймоновской улице?

— Вы привезли меня не туда, — кричит она вознице, а сердце уже леденеет от предчувствия крупной беды.

Кабина качается, когда возница выходит на улицу. Вот он появляется перед ней: морда злодейского вида, кривая усмешка, недобрый прищуренный взгляд.

— Тихон, — шепчет Анна, мгновенно узнав громилу из приюта, который отводил ее на Вяземку.

Глава 23

— Сестренка, — он улыбается с явной угрозой, и Анна невольно подается назад, вглубь пар-экипажа, — что же ты дала от меня деру в Тряпичном флигеле? Неужели ищейки тебе по нутру больше, чем свободные жиганы?

— Чего ты хочешь? — омертвелыми губами спрашивает она.

— Ты дала деру… А матушка так сердилась… Била-била, не добила… Она всë про тебя успела вызнать, моя матушка. Такая пронюхливая была, ничего от нее не утаить. Я, бывало, только халтуру прирою, а она хвать — и всë под себя, всë под себя гребла…

— Кто твоя матушка?

— Аграфеной ее кличут… Да ты с ней знакома, она ведь тебя как родную приветила. Крышу над головой дала… А ты за собой легашей привела, и теперь матушка там, а я, значится, туточки.

Тело одеревенело, и мысли тоже деревянные, едва-едва хоть что-то понять получается. Грымза Аграфена, заправляющая богадельней… Склизкий суп и запах карболки. Священник с кулаками драчуна. Замки снаружи, а не изнутри…

Всë это подкатывает к горлу, вызывает тошноту и мешает думать.

— Где мы? — всполошенно спрашивает Анна.

— За Смоленским кладбищем, сестренка. А тебе зачем? Кричать думаешь? — проявляет участие, очень похожее на издевку, Тихон.

— Нет, не кричать… — еще не хватало, чтобы ей рот заткнули. — Понять пытаюсь.

— А чего понимать? Фараоны всех загребли — а я заныкался. Как раз отлеживался после флигеля у бабоньки своей… Помолился даже за ваших, без матушки-то теперича воля вольная. Только бы схрон ее забрать, и можно драпать из этого паршивого городишки.

— Какой схрон?

— Ящичек надо открыть… ключики-то тю-тю.

Анна переводит дух: кажется, сию секунду ее убивать не будут.

А вот потом…

Про «потом» она себе думать запрещает, а всë одно страшно, как давно не бывало.

— Инструменты нужны, — говорит она, всë еще изрядно перепуганная.

— Запасся, — солидно кивает он и лезет под сиденье, отчего Анна взвизгивает и забивается в самый угол.

Громила вытаскивает ящик, полный примитивных отмычек, отверток и плоскогубцев, советует снисходительно:

— Мяту в чай заваривать надобно, самое верное средство при нервах. А то вон трясешься вся, стыдоба какая. А матушка сказывала, что бывалая.

— Бывалая, да и ты, братец, вон какой грозный, — выдавливает из себя Анна. — Поди, и нож за пазухой.

Он искренне хохочет.

— Такому цыпленку я хребет двумя пальцами перешибу, — ласково заверяет ее Тихон.

Она выглядывает в окно — снег и снег вокруг, всë как на ладони. Если Василий и следит за ними, а не потерял свою мышь во время ее стремительного ныряния в пар-экипаж, то незаметно ему не подобраться.

— А ящичек где?

— А ящичек на кладбище, сестрица. Выбирай, что тебе понадобится, да пойдем.

— Как я могу выбрать, если не видела замок?

— А как хошь, — равнодушно бросает он.

Анна опасливо вытягивает несколько отмычек, натяжителей и кусачек. Отвертку берет самую длинную — со смутным прицелом на оборону. Голова еще пустая, гулкая. Да и пальцы дрожат — как в таком состоянии работать.

— Кто держит деньги на кладбище, — бормочет она, выбираясь наружу.

— Самое верное место. С покойниками понадежнее будет, а то живые уж больно жадные.

Они бредут по сугробам, снег тяжело прилипает к юбкам, забивается в сапоги.

— Разве мало умельцев в Петербурге? И охота тебе было ищейку воровать? — ей не то чтобы интересно, но идти в тишине совсем невыносимо.

— Так умельцам платить надобно, а ты на дармовщинку всë сделаешь, — объясняет громила. — Да и вдруг они глаз на схрон положат… подкараулят потом, ограбят…

Она поражается такой логике. А то, что полиция его из города теперь не выпустит, стало быть, этого соколика не тревожит? Впрочем, имея такие кулачищи, можно не тратить времени на долгие размышления.

— Я ить тебя давно караулил… А ты всë шмыг да шмыг в гробах полицейских. Поймай-ка такую юркую девку.

— Ну вот, поймал, — выдыхает она.

— Поймал! — радуется Тихон. — Меня ить так наказали после Тряпичного флигеля, так всë ломило потом… Так и у тебя ломить будет. Онко за око, так матушка наставляла.

Дурачок совсем, осознает Анна, да только ей от того не легче. Никакой отвертки не хватит, чтобы с таким справиться.

Смоленское кладбище огромное, а пустырь до него бесконечный. Анна не спрашивает, почему они бредут пешком, а не едут в пар-экипаже. Вероятно, Тихон не рискует оставить ее позади себя, одну в кабине. И подъехать ближе сразу не решился — а ну как она и правда орать бы стала? А ну как там люди?

Они сворачивают к старым, наполовину разрушенным склепам, оставляя далеко позади церковные купола и соборные шпили — места, где мог встретиться хоть кто-то живой.

Дорожки не чищены, пробираться по ним — мука. Могильные кресты утоплены в снегах. Анна проваливается и чертыхается, Тихон время от времени вытаскивает ее за шкирку, как нерадивого щенка.

Всë это тянется и тянется, и злые слезы совсем не греют, а только замерзают на щеках. Кажется, что и Тихон уже не так пугающ, а угробит ее зима, и не вырваться из ее ненавистных объятий, не спастись.

Но они доходят — скрипят доски, когда Тихон сдвигает их в сторону. Сквозь узкие окна под низким потолком в склеп просачивается скудный свет. Анна едва не наталкивается на ангела с отбитым крылом, спотыкается об обрушенный крест. Тихон ведет ее к дальней нише, с усилием убирает часть чугунной решетки и счищает снег с ящика в самом углу.

Кажется, этот ящик придется вскрывать на ощупь, смиряется Анна, пытаясь разглядеть в полумраке обыкновенный сувальдный сейф, на первый взгляд — с замком в пять-шесть пластин.

Она снимает варежки, дышит на пальцы, согревая их. Опускается на колени, раскладывает перед собой тряпицу, в которую завернуты инструменты.

— Скажи мне, братец, там внутри ловушек нет?

— Это каких же? — удивляется он. — Капканов, что ли? Пусть бы матушке пальцы оторвало… не докумекал прежде.

Анна вставляет натяжитель в нижнюю часть скважины и слегка поворачивает. Закрывает глаза, прислушиваясь сразу ко всему: к тишине за стенами, к тяжелому дыханию за спиной, к собственному сердцебиению.

Это самая тонкая часть работы: если нажать слишком сильно — сувальды зажмет и они не сдвинутся, а если слабо — не поймаешь то мгновение, когда они встанут на место. Другой рукой она вводит отмычку, заставляя ее скользить по пластинам.

Щелчок.

Мерещится звук шагов по снегу, но она не отвлекается на него.

Щелчок.

Несмотря ни на что, это ее всегда завораживало — тихий шепот металла под руками. Ощущение власти, минуты, когда Анна превращается в слух, а ее пальцы обретают чуткость и ловкость.

Щелчок.

— А ну не шевелись, — раздается угрожающий голос филера Василия. Слышно, как взводится курок.

Она не открывает глаз, не двигается, не оглядывается. Только по взмокшей спине пот течет еще обильнее, а волосы на загривке шевелятся.

Щелчок.

— Ах ты мразь, — ревет Тихон, что-то падает, гремит, а потом крохотный склеп вздрагивает от выстрела.

Щелчок.

— Готово, — в звенящей тишине говорит Анна, а веки тяжелые, слипшиеся. Она поднимает их с превеликим трудом, тянет за дверцу и смотрит на аккуратные стопки ассигнаций и кредитных билетов, на золотые слитки и украшения, часто моргает и не может разжать пальцы, чтобы выпустить инструменты.

— Не больно-то вы спешили, Василий, — с трудом произносит она, и зубы ее стучат.

— Боялся, что он меня пристрелит, если я в поле приближусь, — оправдывается тот. — И вам бы не помогло, и меня бы Александр Дмитриевич посмертно обругал за глупость… А этот, кажется, и вовсе без оружия… Я его, дурака, по Вяземке помню. И на что рассчитывал?

Анна понимает, что не может подняться с колен. Ее будто парализовало. От холода она перестала ощущать свое тело.

Что же теперь, так и остаться в этом склепе навсегда? Превратиться в статую ангела с отбитым крылом?

Куда тебе, Анечка, в ангелы рядиться, усмехается она мысленно и всë же кое-как встает. Оборачивается.

Тихон лежит, раскинув руки, и аккуратная дырка в его груди почти не кровит. Василий убирает револьвер в карман.

— А вы чего такая белая? — удивляется он. — В обморок будете падать?

Анна не помнит, как оказывается в квартире Голубева. Из ниоткуда на Смоленском кладбище появляются безликие мужчины в неброских темных пальто. Кто-то из них ведет ее снова по снегу, но теперь уже не так долго. В пар-экипаже ей передают волчью доху, в которую она заворачивается чуть не с головой.

Василий провожает ее до двери и предлагает зайти с нею. Анна лишь качает головой, мечтая остаться в одиночестве.

В себя она приходит только в горячей, до кипятка, ванне.

Ревет ревмя и не может остановиться. Очень холодно, хотя жарче уже не бывает.

Как бы еще согреться?

Она не знает, сколько так сидит, обхватив себя руками и давясь слезами.

Потом понимает, что вот-вот умрет от голода, кутается в теплый просторный халат Зины, обретая утешение в ее запахе, выходит из наполненной паром ванной.

За кухонным столом сидит Архаров в странно неловкой, застывшей позе.

— Аня, — он тут же встает, с грохотом опрокинув стул. Такая неуклюжесть всегда ловкого человека обескураживает.

Она подходит к нему и обвивает руками его талию. Утыкается носом в черный сюртук. Дышит.

Тепло ладоней на спине. Торопливый перестук под щекой. Тишина пустой квартиры, где только мерно тикают старые ходики. Время, бережно замеревшее.

— Только Василия не ругай, — просит Анна, спохватываясь. — Он явился как благородный рыцарь. Тихон грозил меня поколотить сразу после открытого сейфа… Чтобы всë тело ломило… Его ведь били-били, не добили…

— С чего мне ругать беднягу Василия? — спрашивает Архаров удрученно. — Я сам на него навесил такую обузу. Да ему премия положена и отдых на водах… Аня, я испугался.

— Тебе-то чего бояться? Не тебя же украли.

— Уж лучше бы меня.

Она фыркает в его грудь. Вот уж человек с азартом в крови, всë бы ему влезть в какую-то передрягу. Соображает наконец, что квартира Голубева — не место для всяких нежностей. Отстраняется.

— Зина и Виктор Степанович еще не скоро вернутся, — успокаивает ее Архаров.

— Так ведь вечер уже… — она находит хлеб и варенье, наливает воды в чайник.

— Одна задержится у Григория Сергеевича, у другого — срочная работенка.

Странно представить себе, что Голубев еще даже мастерской не покидал, а Анна уже побывала в кладбищенском склепе.

— Я жива, — торопливо сглотнув, громко сообщает она не столько Архарову, сколько самой себе. — А Тихон умер. Зря он ко мне полез, уж лучше бы нанял кого, честное слово. Этот Тихон вообще недалекий малый, даром что огромный.

Слова льются из нее сами собой, бессмысленные, частые.

— Ты знал, что он Аграфены сынок? Я было решила, что пришел за матушку мстить или и вовсе вызволять ее со Шпалерной. А он радовался, что ее упекли… Воля вольная, говорит, наступила. Да ненадолго… Боже мой, сейф в старом склепе! И повезло, что не сложный, а коли бы не управилась… Да еще инструменты совсем плохие, хорошо хоть не ржавые.

— Аня, сядь, — Архаров оттесняет ее от чайника. — У тебя руки ходуном ходят.

— Я есть хочу! — сердится она. Ей кажется, что она готова убить за кружку чая и хлеб.

— Молодец, — хвалит он. — Позволь, я за тобой поухаживаю.

Она внимательно следит, как он заваривает чай, разливает по чашкам.

— Сахара побольше, — командует строго.

Архаров гладит ее по волосам, по щеке, быстро, между делом. Придвигает варенье, режет хлеб.

Сейчас не до изысков — нужно срочно заполнить дыру в желудке.

— Да тише, ты обожжешься!

Она вспоминает, как обварила горло в тот день, когда вернулась в Петербург и попала к Архарову на крючок. Тогда он с предупреждениями не лез, молча смотрел на происходящее.

А теперь разошелся.

— Тебе надо идти, — угрюмо говорит она, замыкаясь в жестокости тех времен. Старые обиды вдруг вспыхивают остро, горько, царапая израненную душу.

— Вот еще, — он преспокойно усаживается напротив. — Что я за начальник такой, если не проведаю свою служащую после похищения?.. Но объясни мне, пожалуйста, Аня, куда ты помчалась и почему не взяла служебный экипаж?

— В жандармерию, — это было так давно, что она едва вспоминает, с чего всë началось.

Архаров смотрит на нее с выжидательным молчанием, и приходится мириться с неизбежностью объяснений. Особого смысла лукавить Анна не видит, поэтому говорит правду:

— Я забыла про служебный пар-экипаж, потому что разговор с Ксенией Николаевной вывел меня из душевного равновесия. Я хочу сказать, — торопливо добавляет она, не желая в чем бы то ни было упрекать Началову, — что просто забылась. Мне жаль, что всë так вышло.

— Тебе жаль, — повторяет он задумчиво. — Да, тебе и должно быть жаль, поскольку нельзя так рисковать собой без веской причины…

— Что же мне, теперь повсюду с Феофаном следовать? — огрызается она. — И на Захарьевский тоже? Кто знал, что мне нельзя без жандармов перемещаться по Петербургу! Да всë уж, Саша, умер этот Тихон.

— Не Тихон, так Федот. Аня, кажется, твоя известность приобретает нежелательный размах.

— Может, мне стрелять научиться? — предлагает она и тут же ежится, не желая брать в руки оружия. Ее пальцы привыкли к отверткам, а не револьверам.

— Я подумаю, что можно сделать, — обещает Архаров твердо, и ей становится немного спокойнее. Анна загривком чует: это не такое обещание, какое дается исключительно для чьего-то утешения.

— Но чем тебя так взбудоражила безобидная барышня, которая никак не свыкнется с нашей службой? — вдруг спрашивает он.

И взгляд пытливый, ищущий. Что он надеется отыскать в ее лице?

— Как мне надоела эта Началова, — в сердцах жалуется Анна. — Столько шума от одной девицы!

— Уверяю тебя, ее чаяния совершенно беспочвенны, — мягко произносит Архаров. В его голосе переизбыток осторожности. Можно подумать, после сегодняшнего переполоха за Анной закрепилась слава вздорной девицы.

— Какие чаяния? — не понимает она.

— А ты разве сама не видишь? Ксения Николаевна нацелилась за меня замуж, Аня, — после короткой паузы сообщает он,

Это откровение будто гром средь ясного неба. Она смотрит на Архарова и никак не может понять, что он такое говорит.

— За-амуж? — тянет Анна недоверчиво. — И зачем ей такая морока — полицейский чин на пальце?

У шефа вытягивается лицо, будто он отравы хлебнул.

— Что же, я теперь совсем в мужья не гожусь? — хмуро уточняет он.

— Тут ведь характер нужен, — объясняет она, ужаснувшись собственной грубости. — А у тебя манера вечно на рожон лезть. Ксения Николаевна с ее расшатанными нервами так и пролежит в обмороке всю семейную жизнь. Впрочем, дело твое. Коли тебе охота возиться с трепетной барышней…

— Аня!

И отчего он так бесится, скажите на милость! Она, возможно, и перешагнула всякие приличия, но ведь говорит истинную правду.

— А ты не преувеличиваешь ее сердечный интерес? — спрашивает Анна примирительно.

— Если бы я не научился распознавать подобные намерения, давно распрощался бы с холостяцкими привычками — на радость маменьке и тетушкам.

Вероятно, в его словах спрятаны крупицы истины. И всë равно нечто внутри Анны отказывается верить в такой расклад.

— Нехорошо судачить о чувствах барышни за ее спиной, — недовольно указывает она. — К тому же Ксения Николаевна очень радеет о своей репутации.

Архаров смущается ярко, краснеет он удивительно — самыми кончиками ушей. Анна завороженно наблюдает за этим процессом.

— Я просто не хотел, чтобы ты переживала на пустом месте, — оправдывается он.

Анна сосредоточенно пытается отследить цепочку его умозаключений.

— Ты полагаешь, что у нас с Ксенией Николаевной возникли разногласия из-за тебя? — осознает она. — Ах, нет, ты тут вовсе ни при чем… Ксения Николаевна излишне распереживалась из-за мертвой птицы, вот и всë.

— Из-за мертвой птицы? — леденеет он. Прикрывается ресницами, пряча взгляд, а потом неохотно говорит: — Да, я обещал Митьке лично надрать уши в следующий раз, вздумай он повторить эту пакость.

— Митьке? Посыльному Митьке? — поражается Анна. — Да ему-то чем Началова досадила? Я ведь была уверена, что это Зина за Голубева вступилась!

Архаров, чрезвычайно мрачный, так и сидит, опустив взгляд на чашку чая.

— Ты права, Аня, — замечает он рассеянно, — слишком много шума из-за одной девицы…

У него расстроенный вид, и от этого в груди Анны что-то жалобно ноет. Она оглядывается на прихожую — пусто, тихо — и накрывает его прохладные пальцы своими.

— Саш, не принимай ты всë близко к сердцу… А если в сейфе Аграфены что интересное сыщется, так мы и вовсе закончим этот день с прибылью.

Он опускает лоб на ее руку, молчит, думая о своем. Анна гладит его по волосам и гадает, отчего ей так гадко на душе. Скорее всего, из-за ужасов на Смоленском кладбище, но как будто что-то еще вызывает тоскливую маету.

Глава 24

В этот вечер Архаров засиживается допоздна, как будто его приклеили к стулу. Зина, услышав про Тихона и кладбище, только руками всплескивает.

— Да что же это такое, Александр Дмитриевич! — в сердцах набрасывается она на шефа. — Анна разве единственный мастер в городе? И отчего на нее этакая нечисть лезет? Что же теперь, девоньке под конвоем разгуливать?

Приходится рассказывать и остальное — про богадельню и Тряпичный флигель.

— Напрасно мы с Григорием Сергеевичем всë это затеяли, — с необычайной для него откровенностью признает Архаров. — Неправильно оценили опасность.

— Напрасно, — дрожащим от гнева голосом подхватывает Голубев. — Всë бы вам опыты ставить! Каждый должен заниматься своим делом! Механики — механизмами, сыщики — сыском! От такого бардака добра ждать не приходится. Да еще этот Левицкий подливает масла в огонь своими статейками…

— В мастерской Анну Владимировну надолго не удержать, — Архаров не то чтобы оправдывается, но стойко пытается держать удар. — У нее совершенно другой склад характера.

— А свой характер обуздывать надобно, — тут Голубев переключается на Анну. — Это что же выходит, теперь ты у нас будешь по притонам шастать, лишь бы не заскучать? Что, повеселилась сегодня под пулями?

— Да меня-то за что ругать? — изумляется она. — Виктор Степанович, не я же Тихона крала, а он меня!

— А и не крал бы, коли бы ты не совалась, куда не следует! А если Григорий Сергеевич и Александр Дмитриевич тебя принуждают, то…

— То что, Виктор Степанович? — кротко интересуется Архаров, и старый механик тут же притихает, вспомнив, кто тут начальство. Пыхтит в своем углу, яростно шурша страницами какого-то справочника.

Зина шмякает чугунком о стол:

— Час от часу не легче, — громко ворчит она себе под нос. — Только-только девонька начала крепко спать по ночам, а теперь нате вам, новые напасти. А ну как снова начнет шарахаться от каждой тени, как ее отхаживать прикажете?

Вокруг Анны никогда не разводилось столько суеты, даже когда она была маленькой. Это непривычно, малость пугает, но и волнует тоже.

— Пойдем с тобой в баню, — говорит она Зине, поскольку знает: это самое верное средство против всех бед. — Вот веником и отходишь.

— И пойдем, — свирепо отзывается подруга. — Уж я тебя отхожу!

Архаров — непривычный участник домашних вечеров — чему-то улыбается сам себе.

Утром Анна всë же добирается до жандармерии — как и полагается, с Феофаном. Усталый Панкрат Алексеевич Корейкин встречает ее чуть не сердито:

— Ну наконец-то! Наши-то дело закрывают, а у меня основная улика где-то бродит.

— Как закрывают? — изумляется она. — Уже? Неужели нашли бомбистов?

— Целое гнездо — на аристовском, между прочим, заводе. И вот что интересно: молодые все ребята, а поди ты, нахватались где-то стариковской ереси… Мол, не нужно барышням в университеты наравне с юношами, пусть учатся в женских институтах или вовсе дома, с гувернерами…

— Инженеры?

— В основном, работяги в цехах. Аристов чуть ли не сам допросы проводит, полковник Вельский едва-едва его сдерживает. Кажется, он в ярости.

Немудрено — мало ли отцу было собственной дочери, которая влипла в идейную шайку, уничтожающую механизмы.

Анна мрачно расписывается в журналах, обещая себе поговорить об этом с отцом в следующее воскресенье. После ее ареста тот отказался от лекций в университете, поскольку разуверился в своем праве обучать студентов хоть чему-нибудь. А он ведь блестящий преподаватель!

Эта потеря для всей инженерной школы империи — и надо приложить все усилия, чтобы исправить положение.

Да что там, Анна и сама бы с удовольствием записалась вольным слушателем, поскольку всегда наслаждалась тем, как легко отец раскладывает на простые, понятные схемы самые сложные темы. Возможно, это были самые счастливые часы ее юности, когда она притихала за партами, погружаясь в родной голос и глубокие лабиринты точных наук.

Да, решено, — она не может исправить свое прошлое, но это еще возможно починить.

В мастерской явно взбудораженный Петя сразу бросается к ней:

— Анна Владимировна, а вы ведь уже видели утренние газеты?

— Признаться, не успела.

Он едва не подпрыгивает от радости, что первым принес ей некую будоражащую сенсацию. Хватает со стола газету, протягивает:

— Поглядите-ка, что сочинил Левицкий.

— Как Левицкий? Разве он не на Шпалерной?

— Да кто его знает, откуда он на нас сбросил такую бомбу!

Анна опускает взгляд на развернутую первую страницу и столбенеет, поскольку прямо на нее глядит серьезный шеф.

Заголовок такой: «ОТКРОВЕНИЯ ИЗ КАЗЕМАТОВ: ТАЙНЫ ГОСПОДИНА АРХАРОВА».

Господи, ну что еще? Сглотнув, она забирает газету из Петиных рук и читает, стоя посреди мастерской и даже не раздевшись.

'Спешу доложить почтенной публике, сколь превратно обошлись с вашим почтенный слугой. Лишь за то, что спешил пролить свет на злодейское убийство актрисы Вересковой, я был ввергнут в темницу.

Г-н начальник Специального технического отдела Александр Дмитриевич Архаров, движимый, надо полагать, не столько законом, сколько личной неприязнью, отдал приказ арестовать меня и содержать под стражей. И всё это — за стремление к правде!

Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Между бесчисленными допросами, в томительном ожидании свободы, мне удалось разведать самую страшную тайну отдела СТО.

Оказывается, на прославленных сыщиков был совершен дерзкий вооруженный налет! Злоумышленники, переодетые в жандармские мундиры, средь бела дня ворвались внутрь, угрожали служащим оружием и пытались уничтожить улики. Жандармы отдела, надо отдать им должное, отстреливались, но в суматохе и дыму многое осталось сокрытым.

И вот что самое поразительное: главный из нападавших, известный в преступном мире под прозвищем Гаврила-барин, — жив.

Жив, хотя и находится в плачевном положении. Где именно его содержат — тайна, которую г-н Архаров тщательно оберегает. Возможно, даже его собственные коллеги не посвящены в детали этого заточения, больше похожего на похищение.

Нас всех терзает один вопрос: как долго г-н Архаров продолжит бесчинствовать? По какому праву он укрывает опасного преступника от правосудия? Или же он спрятал его для того, чтобы безнаказанно пытать и измываться? Кто призовет прославленного сыщика к ответу?..'

Анна сминает газету, закрывает глаза и тихо дышит. Ей хочется взлететь наверх, к Архарову в кабинет, чтобы как следует накричать на него.

Безумец, настоящий безумец.

Он ведь почти нарисовал мишень на своей груди.

Люди Ширмохи придут, они не смогут не прийти — прямиком к единственному человеку, который знает, где Гаврила-барин.

Снова, снова и снова. Это ведь уже было во время расследования дела о богадельне — тогда Архаров прикидывался неким усатым Рыбиным, заманивая убийцу. Теперь он делает то же самое.

Может, это какая-то болезнь? Неумеренная тяга к смертельному риску?

И даже репутацию отдела на кон поставил, рассказав Левицкому о нападении. Стоит теперь ожидать визитеров из императорской канцелярии? Гнева градоначальника?

Кажется, неудержимое желание поймать Ширмоху, любой ценой, всеми способами, окончательно затмило Архарову разум.

Черт бы его подрал, говорит себе Анна, механически возвращаясь к своему столу. Пусть и дальше творит, что ему вздумается, она не станет каждый раз терзаться страхами и беспокойствами. Выживал же он как-то до этих пор, авось выкрутится и сейчас.

Но любое везение не бесконечно. Однажды эти кошки-мышки с опасностью закончатся крайне плачевно.

— Как? — разочарованно спрашивает Петя. — Вы ничего не скажете?

— А что мне сказать?

— Ну как же! Гаврила-барин ведь мертв! Левицкий наврал в статейке — и оттуда торчат прохоровские усы! Это явно провокация наших сыскарей, желающих поймать Ширмоху, — он торопится выложить все свои умозаключения, гордясь тем, как прозорливо все разгадал.

И, поскольку Анна продолжает молчать, добавляет:

— А Архаров-то наш каков — настоящий храбрец. И ведь не страшно ему навлекать на себя душегубов…

— Мне нет никакого дела, каким макаром Александр Дмитриевич предпочитает угробить себя, — чеканит она, и Петя, разочарованный ее холодностью, наконец, отстает.

Когда приходит Медников, она уже успевает впасть в ледяную отрешенность.

— Вы пропустили совещание, — говорит он деловито, — вот я и решил доложить вам, как идет расследование.

Голубев тут же хмурится: ему не нравится, что его механика снова впутывают в сыщицкие дела. Однако он не вмешивается, и Медников седлает стул возле Анны, говорит негромко:

— Я отнес портретные наброски в театр, и там мне удалось выяснить, что она рисовала своих партнеров по сцене, других артистов. Так Верескова примеривала на себя новые роли. Однако одного человека никто не смог узнать — но это неудивительно. Там даже его лица толком не видно, только силуэт, смазанный профиль, некая таинственная фигура…

— А врача вы нашли? — она с трудом вспоминает детали дела. Убийство примы почти не трогает Анну, слишком много всего происходит вокруг, чтобы сосредоточиться на чем-то одном.

— Врачей тут даже с избытком, — грустнеет Медников. — Ее доктор — седой, но крепкий старик. Еще один хирург пятый год забрасывает нашу приму цветами и драгоценностями. Среди поклонников числится и студент медицинского университета, у которого на подарки денег нет, так он их восполняет стихами.

— Убийца — студент, — наобум говорит Анна. — Смерть Вересковой была обставлена весьма поэтично.

— Может, и студент. Завтра допрошу всех троих, выясню, кто где был в утро убийства.

— Чего же вы ждете? — удивляется она.

— Жду, пока Григорий Сергеевич освободится, хочу посоветоваться с ним относительно того, как правильно выстраивать беседы… Он настоящий виртуоз в этом ремесле, знаете.

— Знаю, — усмехается она. — Лучше, чем кто-либо из вас. Он ведь допрашивал меня когда-то.

Медников краснеет, ерзает и торопится проскочить этот неловкий момент как можно быстрее:

— Ну покамест Григорий Сергеевич по уши увяз в этом деле, с Аграфеной. Они нашли еще один ее схрон, представляете себе!

Стало быть, в конторе не знают о происшествии с Тихоном — и к счастью. Меньше всего, Анне нужны хороводы вокруг себя, разные дурацкие вопросы, ахи и охи.

— И что же в этом схроне?

— Не могу знать, Анна Владимировна. Но Прохоров как заперся с утра с Аграфеной в допросной, так и не выходил еще.

Принес ли он этой грымзе весть о гибели ее сына? Использовал ли в своих интересах? С Прохорова станется — это человек не чурается никаких сомнительных методов.

Анна не несколько секунд выпадает из действительности, снова задумавшись о том, насколько иначе устроены сыщики. Они просто мыслят совершенно иными категориями, нежели все остальные люди. Нет морали, нет жалости, нет желания сберечь себя — одна только страсть к поимке преступников. Стоит им встать на след — так остаются одни охотничьи инстинкты.

И за такого человека юная барышня Началова собралась замуж? Бедняжка просто не понимает, во что ввязывается.

— Все началось в сентябре… — доносится до нее голос Медникова.

— Что, Юрий Анатольевич? — вздрагивает она.

— Несносный характер Вересковой пробудился в сентябре, — терпеливо говорит заново он. — Аккурат как она вернулась из Кисловодска. Аглая Филиппова привыкла проводить театральные каникулы на водах.

— На водах, — эхом повторяет Анна. — В Кисловодске.

Это ничего не значит, убеждает она себя. Многие уезжают летом из Петербурга. Однако все равно желудок сводит, как и всякий раз, когда нынче кто-то говорит о модных курортах.

— Как правило, она возвращалась оттуда отдохнувшей и полной сил, но в этом году приехала вся разбитая, несчастная. И принялась срывать свое дурное настроение на всех, кто рядом оказался.

Только не вздумай сойти с ума, Анечка. Ты видишь призраков даже на ярком свету, это нервическое.

— А тот таинственный силуэт… — слышит она чей-то шершавый, потресканный голос, — который Верескова рисовала и который никто не смог опознать… Я могу на него взглянуть тоже?

— Так я Ксении Николаевне отнес все наброски… Особой надежды не питаю, конечно, но вдруг… Что касается эскизов латунного сердца, то в бумагах Вересковой ничего похожего не обнаружено… Что с вами? Вам дурно?

— Нет-нет, все хорошо, душно просто.

Медников еще что-то рассказывает о расследовании, о том, что он обходит ювелиров, чтобы найти хоть какие-то следы крупного рубина в форме слезы.

Анна не слышит его, поддакивает невпопад и очень радуется, когда он наконец убегает по своим делам.

— И чего приходил, — ворчит Голубев, едва дверь закрывается. — Всякий сверчок знай свой шесток!

— А я считаю, что Юрий Анатольевич молодец, — не соглашается Петя. — Хорошо бы все сыщики так поступали! Со всем уважением…

Анна, не говоря ни слова, встает и выходит из мастерской, не ощущая себя совершенно, несколько шагов и — и вот она, дверь кабинета Началовой. Она входит без стука.

Машинистка прилежно отстукивает точки на перфокартах определителя. Поднимает голову:

— Анна Владимировна? Что-то случилось?

— Отчего же случилось… Я просто… Просто пришла спросить, исправен ли ликограф?

— Вполне. Вы были правы, я, видимо, и правда неверно вставляла пластины.

Судя по всему, Началова решила забыть их неприятный разговор и ведет себя вполне доброжелательно.

— Позвольте я все же еще раз взгляну.

— Конечно. Вы читали сегодняшний опус Левицкого? — встревоженно спрашивает она. — Бог мой, я с ума схожу! А если с Александром Дмитриевичем что-то случится? Меня безмерно восхищают его отвага и преданность делу, но я так страшусь опасности, коей он себя подвергает.

Да чему же тут восхищаться, раздражается Анна. Таких игроков, как их шеф, следует принудительно лечить электричеством.

Она усаживается за ликограф, перебирает пластины, рисунки лежат рядом, видно, что Началова действительно пыталась загнать их в систему. Анна робко, будто боясь обжечься, раскладывает их перед собой.

— Откуда это?

— Так Юрий Анатольевич принес. Кажется, он ждет от меня каких-то немыслимых чудес, — вздыхает Началова. — Как я смогу составить ему портрет, если лица совершенно не разглядеть?

Да, не разглядеть. Но этот разворот плеч, посадка головы, осанка, небрежное изящество поз — все это бьет прямо под дых, лишая способности мыслить и дышать.

Анна даже не удивлена — как будто всегда была уверена, что однажды Раевский все-таки выпрыгнет на нее, как чертик из табакерки. Как будто все это время так и жила, в его тени, умело притворяясь, что больше этого человека не существует в мире.

Но он все-таки добрался до нее — через расстояния, через похороненные чувства, через все, чего она так опасалась.

— Я заберу эти рисунки, — глухо говорит Анна, аккуратно собирая их. Дрожи нет — только глубинное окоченение, и пальцы не гнутся, не слушаются.

— Зачем вам?

Началова смотрит пристально, с подозрением и любопытством. Но плевать на Началову, не до нее пока.

Главное сейчас — не рассыпаться прахом.

Глава 25

Архарова, как назло, нет на месте. Анна без особого смысла дергает ручку двери, едва лбом не стучится, а потом решается. Быстро пересекает коридор и несется в сторону допросных. Дежурный охранник, если и удивляется такому вторжению, то никак не мешает.

Прохоров, вольготно растекшийся по стулу, встречает ее добродушно.

— Анна Владимировна, какая приятная неожиданность! Прошу сюда, — он указывает на свободное место у стола. — Может, распорядиться насчет чая? Нет? Ну как знаете… С Аграфеной Спиридоновной вы, кажется, неплохо знакомы.

Он ведет себя так, будто принимает гостей в собственной гостиной.

Анна опускается, куда сказано, поднимает взгляд на арестованную грымзу — та не выглядит совершенно объятой горем, скорее — упрямой и набычившейся.

Подбородок воинственно выдвинут вперед, руки скрещены на груди.

— А мы тут изучаем одну записную книжечку, — любезно поясняет Прохоров. — Весьма занятная вещица, спасибо вам за то, что так ловко вывели нас на кладбищенский схрон.

Ей сейчас нет никакого дела ни до книжечки, ни до схрона, ни до Аграфены. Ей просто нужно где-то спрятаться до тех пор, пока не вернется Архаров, потому как ни с кем, кроме него, она разговаривать не в состоянии. Прохоров проницателен, к тому же отлично ее изучил, поэтому ему хватает парочки взглядов, чтобы оставить Анну в покое и вернуться к допросу.

Она же чуть отодвигается в сторону, обхватывает себя вместе с рисунками руками и притихает, погружаясь в нечто, похожее на транс.

А перед глазами — так и стоит Раевский, такой, каким она видела его перед арестом. Небрежно прислонившись к колонне, он смеется, слушая Софью, — совсем не так, как Архаров, а открыто, бархатисто. Красивый до такой степени, что часто хотелось заплакать от совершенства его линий.

Можно ли так любить кого-то, совершенно растворяясь в этой любви? Анна пытается вспомнить то чувство, и никак не может. В ней остается только смутная тоска по утраченному. Не по Раевскому, нет, а по некому сладостному упоению, которое превращало обыкновенную жизнь в грезу.

— Стало быть, граф Данилевский содержит и тайный бордель… мелковато, — листает Прохоров книжечку. Его голос доносится издалека, а слова почти не касаются сознания Анны. — Некая Щербинская имеет тайную связь с неким Обуховым… Это не та Щербинская, которая супруга судьи? Отважная особа… Аграфена Спиридоновна, признайтесь как на духу: вы эти грязные тайны на черный день приберегли? Решили, коли лишитесь места — получить копеечку с шантажа?

Грымза по-прежнему молчит, однако старого сыщика это нисколько не смущает.

— Что у нас тут еще есть? Филимонова… Ваша благотворительница? По слухам, весьма легкомысленная особа, в чем же ее тайный грех? Неужели он настолько велик, что вы не решились даже доверить его бумаге? Или, наоборот, мелковат?

Жжение в груди Анны нарастает, что-то болит и тянет, и она начинает опасаться сердечного приступа. Да не может такого быть, чтобы Раевский уничтожил ее — снова! И даже не собственной персоной — а лишь наброском, эскизом. Слишком много чести ему…

Она пытается ухватиться за настоящее: это сыскное управление на Офицерской улице. Перед ней — старый хитрый лис Прохоров, и когда-нибудь вернется Архаров. Она не прежняя, беззащитная Аня. Уязвима, да, но уже не глупа, не потеряна. Ей есть на кого опереться.

— А чего это у нас глаз задергался? — вдруг интересуется он и подается вперед, ближе к Аграфена. Вся ленность с него слетает, и вот пожалуйте — хищник обнажает зубы. — Это вас так Филимонова взволновала? Экое чудо чудное, вы ведь даже от гибели сына в лице не изменились…

Вот уж ходячий истинномер, куда там приблуде с резиновыми манжетами, которая пищит от всяких глупостей. Что он разглядел в Аграфене, которая вроде нисколько не изменилась, Анне неведомо, но она очень старательно ее разглядывает тоже. Просто, чтобы снова не потерять узы с настоящим и не провалиться с головой в прошлое.

— А мы ведь, признаться, Веру Филипповну даже не изучили как следует, — простодушно признается Прохоров, — так, поверхностно пробежались, да и успокоились тем, сколь бессмысленна эта барышня… Что ж, благодарю за интересную беседу, Аграфена Спиридоновна. Завтра вас забирают со Шпалерной в каталажку канцелярии. Не сказать, что эти напыщенные идиоты очень расторопны, но что поделать, что поделать… Чем выше чины — тем меньше прыти. Но зато мы с вами получили больше времени, чтобы подружиться. Прощайте, голубушка. Берегите себя на каторге.

Он распахивает дверь, впуская охранника, и Аграфена с достоинством встает, выходит, так и не обронив ни слова. Прохоров провожает ее взглядом и тут же поворачивается к Анне:

— Ну а с вами-то что приключилось?

Она понимает, что не может ответить — горло схватывает спазмом, а губы коченеют.

— Батюшки, — чешет в затылке Прохоров, — кажется, дело серьезное. Позвать вам Александра Дмитриевича?

— Его нет, — выдыхает она едва слышно, и звучит это так горестно, что у сыщика брови ползут вверх.

— Авось вернулся, — говорит он озадаченно, — Орлов обычно отчитывает стремительно, долго не церемонясь. Между нами говоря, странное вы место выбрали для укрытия — ведь прежде и близко к допросным не решались подойти. Ну да ладно, посидите-ка пока тут.

Можно подумать, она куда-то собирается. Там, за этими толстыми стенами, слишком много людей, а ей и разговаривать-то трудно.

К счастью, спустя несколько минут появляется шеф — изрядно встревоженный. Он плотно закрывает за собой дверь и вопросительно смотрит на нее.

— Что такое, Аня? Григорий Сергеевич сказал, что тебе плохо.

Она только выкладывает на стол рисунки.

Архаров смотрит на них с недоумением:

— Это эскизы Вересковой, которые ты забрала у Началовой? Что тебя так взволновало в них?

— Раевский, — размыкает она сухие губы. — Это Раевский, Саша.

Он не спрашивает, уверена ли она или отчего так убеждена. Только хмурится.

— Послушай, — торопливо говорит она, — Верескова провела лето в Кисловодске и вернулась оттуда с разбитым сердцем. Значит, он обманул ее, скорее всего, обворовал — как обманывает и обворовывает других женщин на курортах.

— Да, но от разбитого сердца не умирают, — невыразительно замечает Архаров. — Наша прима скончалась от яда. Что бы ни случилось в Кисловодске, это вряд ли имеет отношение к Петербургу.

От ярости у нее темнеет в глазах.

— И что же, — не верит своим ушам она, — пусть этот человек и дальше уничтожает влюбленных в него дурочек?

— Так не терпится снова отправить его на каторгу, Аня? — напрямик спрашивает он. — Тебе станет от этого легче?

— Что ты имеешь в виду? Что я просто мечтаю отомстить?

— Я спрашиваю, чего именно ты от меня хочешь.

Это так нелепо — потому что он совершенно ее не понимает, и чудится — в чем-то обвиняет даже. Злость и отчаяние скручиваются в штормовую воронку, и Анна замирает, балансируя на самом краю наступающего безумия.

— Послушай меня, — он приседает перед ней на корточки, берет за руки. — Я не могу ловить преступников в разных краях империи. Моя служба здесь, в столице. И сейчас у нас два пути. Либо мы расследуем убийство Вересковой с обычной тщательностью и стараемся выяснить, имеет ли Раевский к нему отношение. Либо же я пристегиваю его к делу сейчас, вопреки всему. И тогда у меня появятся полномочия для поимки авантюриста, который черт знает где сейчас находится.

Она прерывисто вдыхает — и молчит, растерзанная, растерянная. Ощущает себя идиоткой и ничего не может с этим поделать.

— Аня, ты ведь и раньше знала, что Раевский на свободе и обманывает женщин, — осторожно добавляет он. — Так что же изменилось? Только то, что одна из этих женщин стала жертвой убийства?

— Мне кажется, я умираю, — она правда пытается объяснить, но слова такие бесполезные, жалкие. — В меня будто нож вонзили.

— Мы ведь уже выяснили, — с кривой усмешкой замечает он, — что от разбитого сердца не умирают.

— Саш, это не остатки любви к Раевскому, — слабо возражает она, — это ненависть к самой себе.

По непроницаемой замкнутости его лица проносится нечто тоскливое и тут же исчезает, безо всякого следа. Неуловимо мгновение — и вот Архаров снова сдержан и собран.

— Я спрошу еще раз, — спокойно произносит он, — чего именно ты хочешь?

— Больше никогда не вспоминать о Раевском, — выпаливает она. — Не слышать, не знать, не видеть. Хочу, чтобы он исчез с лица земли.

И по тому, как опускаются его ресницы, вдруг запоздало соображает, как это звучит.

— Нет, боже, я не о том, что его нужно убить, — спохватывается Анна.

— Если я включу поиск Раевского в наше расследование, то его привезут в Петербург, суд будет идти здесь, — настойчиво объясняет он.

Это звучит так обыденно, что она наконец видит не только себя, но и его— такого приземленного, даже заземленного. Неподвижность его фигуры, склоненную голову, ладони на своих ладонях. И снова происходит что-то неладное на душе, горячая волна проносится по позвоночнику и обжигает глаза, щеки.

Анна соскальзывает на пол, на колени, пытаясь стать вровень с Архаровым. Обхватывает пылающими ладонями его холодные скулы.

— Зачем тебе знать, чего я хочу? Разве ты исполнишь это?

У него рассыпаются искры в туманности глаз. Слабая улыбка, — скорее измученная, чем добрая, — касается губ.

— Только то, что смогу. И то, что не причинит тебе вреда, — подумав, добавляет он скрупулезно.

— А тебе?

— А о себе я могу позаботиться.

— Я вижу, как ты можешь, — вспыхивает она. — Так ли необходимо было бросать вызов Ширмохе? Ты ведь понимаешь, что к тебе явится не он лично, а его прихвостни?

— Откуда-то они придут, — философски замечает он, — и куда-то потом уйдут. Ань, это самое обыкновенное дело, ничего особенного. Таких затей у Григория Сергеевича по десятку на год.

— Но почему каждый раз под ударом оказываешься ты?

— Так просто надежнее.

Она прислоняется своим лбом к его лбу, глотает его дыхание.

— Дай мне подумать, Саша, — просит тихо. — Можно, я выберусь из своей мастерской и примкну к Медникову?

— Можно, — эхом шепчет он.

— И если окажется, что Раевский хоть как-то причастен к этому убийству, тогда ты приволочешь его в Петербург и отправишь на каторгу.

— Так и поступим.

Терзающий ее жар прорывается наружу в поцелуе — таком исступленном, что Анна невольно хватается за пуговицы на сюртуке, ахает от того, насколько забылась, и тянется к Архарову снова. Возможно, допросная никогда не видала таких бесстыдных сцен, но ведь для чего-то она защищена столь толстыми стенами.

Вниз она спускается уже другим человеком — решительным и немного встрепанным. Анна едва удерживается, чтобы не поправлять прическу каждую секунду, пытается разглядеть в оконных стеклах, насколько плохо дело.

— Ксения Николаевна просила заглянуть к ней, когда вы освободитесь, — докладывает дежурный Сема.

Уж не ждет ли та с секундомером в руках, когда Анна выйдет от шефа?

— А Юрий Анатольевич уехал?

— В буфете покамест.

— Пусть никуда без меня не уезжает, коли соберется.

Сейчас Анне хочется к Медникову, а не к Началовой, но вдруг что-то срочное.

Она неохотно заходит к машинистке.

— Ксения Николаевна?

— Ох, Анна Владимировна, — Началова прикладывает руки к груди, — надеюсь, вы не сердитесь на меня? Но я обязана была доложить Александру Дмитриевичу, что вы забрали улики по делу.

— Куда же Александру Дмитриевичу без такой ценной информации, — иронично хмыкает Анна. — Это всё? Мне нужно найти Юрия Анатольевича.

— Вам же не досталось от начальства? Вы кажетесь бледной.

Нервы Анны, и без того расшатанные, как будто рвутся со звоном, словно струны. Дзинь! Дзинь! Дзинь!

— Вот уж не ваше дело, — отрезает она и уже собирается уйти, как на пороге появляется Прохоров.

— Ой-ой, Анна Владимировна, — весело восклицает он, — от вас буквально молниями искрит. Это допрос Аграфены вас так зарядил?.. Заходите в таком случае почаще, я всегда рад восторженной публике… Ксения Николаевна, душа моя, а давайте-ка мы с вами прогуляемся.

— Как — прогуляемся? — изумляется Началова.

— Ножками, — бесхитростно объясняет он. — Потолкуем о том о сем, а то вы уже давненько в нашем отделе, а все сама по себе.

Анна с легкой улыбкой уступает ему сцену и спешит в буфет.

Прохоров снова за свое — без устали наставляет неокрепшие умы, поучает и лепит Архарову сотрудников, будто из глины. О, она прекрасно знает его разговоры, от них порой хочется выть, а порой — ты чувствуешь себя очень нужной.

Что ж, Ксения Николаевна в надежных руках, даже если они и похожи на ежовые рукавицы.

— Вечер уже, — Анна присаживается за стол, где Медников и Феофан с явным удовольствием поглощают щи, — а вы только обедаете.

— А мы второй раз, — охотно отвечает рыжий жандарм. — Вы бы тоже поели, Анна Владимировна, а то на привидение похожи.

— Поем, — соглашается она и машет Зине, привлекая к себе внимание. — А у меня для вас, Юрий Анатольевич, новости. Надеюсь, вы сочтете их добрыми.

Она и сама чувствует, что как заведенная пружина. Лихорадка, сменившая собой остолбенение, — явление временное. И надо решить всё, покамест пружина не сорвалась. Кто знает, как Анну разметает потом.

Впрочем, впереди ее ждет городская баня, а там хоть реви, хоть матюкайся — кто удивится. В горячем чаду все голые барышни равны в своих душевных порывах.

— Что же это за новости? — интересуется Медников.

— В деле Вересковой я отпросилась у Александра Дмитриевича из механиков в сыщики.

— Вот это да! — у Медникова округляются глаза. — А Виктор Степанович отпустит ли? Он меня уже успел отчихвостить, что я вам своими расследованиями досаждаю.

— Виктору Степановичу придется смириться, — жестко отвечает она, устав от того, что всем-то до нее есть дело.

— Не подумайте, что я против. Но откуда вдруг такие новшества?

— Я вам все объясню, Юрий Анатольевич. А первым делом мне хочется поговорить с личной горничной примы. Той, что ездила с хозяйкой в Кисловодск.

— Так я допросил ее уже, — удивляется он. — Она ничего не знает ни про тайного любовника, ни про убийство. У нее и алиби надежное.

— Ну мы же не подозреваем девушку… Я вам по дороге объясню, что к чему.

— Поговорим тогда еще раз, — легко соглашается Медников. — Завтра с утра и поговорим.

Зина приносит горячий чай и суп. Анна угрюмо ест, не прислушиваясь к разговорам Феофана и Медникова. На сегодня ей предстоит еще одно испытание, и она только надеется, что сможет с ним справиться.

В отличие от Прохорова, она не ведет Медникова гулять, а запирается с ним в кабинете сыщиков, благо Бардасов куда-то уехал.

Анна указывает своему новообретенному напарнику на стул, а сама расхаживает туда-сюда, пытаясь собраться с силами.

— Да говорите уже, — не выдерживает он, — вы меня пугаете.

— Юрий Анатольевич, — боже! Сколько бы она отдала, чтобы оказаться в другом месте, чтобы не заводить этот разговор! Но подобное поведение было бы недопустимо по отношению к молодому сыщику, который впервые самостоятельно расследует такое громкое убийство. — Юрий Анатольевич, вы должны знать причины, побудившие меня навязаться вам в этом деле. Все потому, что мужчина на эскизах Вересковой когда-то носил имя Иван Раевский.

— Откуда вы знаете? — изумляется он. — Лица-то не видно. И кто он таков?

— Когда-то он был моим любовником, — с трудом произносит Анна, — а теперь соблазняет женщин на курортах, забирает у них деньги и драгоценности, а потом бросает. В нашей системе есть целое досье на этого человека, вам лучше ознакомиться с ним.

Медников смотрит на нее во все глаза и тихонько спрашивает:

— Это из-за него вы оказались на каторге?

— Нет, — огрызается она с неожиданной злостью, — я оказалась на каторге из-за себя. Впрочем, Раевский сыграл роковую роль в моей жизни, ведь именно он сколотил группу и так пылко выступал за права людей против автоматонов, что я позволила совершенно запудрить себе мозги.

Он вдруг вскакивает на ноги и берет ее за руку:

— Анна Владимировна, мы всенепременно изловим мерзавца. По крайней мере, я сделаю для этого все возможное.

Она обмякает, непрошенные, ненужные слезы мешают рассмотреть его лицо.

— Знаете что, — вслепую заявляет Анна, — никакой вы не индюк! И я оторву голову каждому, кто посмеет еще хоть раз вас так назвать.

Глава 26

Анне снится Ширмоха — человек, чье лицо скрыто театральной маской с перьями и блестками. Громко смеясь, он стреляет в Архарова, и тот падает замертво. Вокруг — бескрайнее заснеженное поле, алая кровь на белом кажется ослепительно яркой. Ширмоха срывает маску, и оказывается, что за ней прячется Раевский — всë еще красавец, однако по его коже расползается черная плесень.

Проснувшись в холодном поту, с сумасшедшим, быстро колотящимся сердцем, она накрывается с головой одеялом и тоскливо ждет, когда наконец наступит утро.

Анна собирается на службу быстро, а выходит из дома очень рано.

Филер Василий, не скрываясь, ожидает ее во дворе между липами, и у нее подкашиваются ноги, стоит только увидеть его фигуру.

— Что стряслось? — спрашивает Анна, немедленно уверовав во все свои ночные кошмары.

— Жизнь течет, — небрежно отвечает он, — порою даже бурлит… Александр Дмитриевич прислал меня предупредить вас, что за ним установлена слежка. Не стоит пока появляться на Захарьевском переулке.

— Я не настолько глупа, чтобы ехать туда сейчас, — огрызается она, облегчение мешается с оскорбленным самолюбием. Можно подумать, она только тем и занята, что бегает в дом Архарова при каждом удобном случае.

— Я провожу вас покамест на Офицерскую.

— Что такое? Вы больше не следуете за мной невидимкой?

— Получил приказ охранять вас не скрываясь. На всякий случай.

— Чтобы возможные враги видели, что я не беззащитная одинокая барышня? — хмыкает она. — В таком случае, пройдемся пешком? Времени достаточно.

— Как вам будет угодно, — пожимает плечами он.

Они следуют по просыпающемуся городу неспешно — Анна впереди, Василий на шаг позади. Вознесенский проспект, кажется, за одну ночь преобразился — в витринах кондитерских выросли сахарные глыбы с маленькими елочками и фигурками рождественских дедов. Окна булочных и мелочных лавок украшены золочеными орешками и фигурными пряниками. Шумные торговцы повесили ленты на свои лотки, и, поддавшись чужим настроениям, Анна покупает два хитро переплетенных кренделя — себе и Василию. Свой она жует прямо на ходу, вертит головой по сторонам и отчаянно мечтает поверить, что ничего плохого не может случиться в принарядившемся городе.

Несмотря на то что рабочий день еще не начался, Медников уже ждет Анну в холле подле сонного Сëмы, едва-едва заступившего на свое дежурство.

— Новости, Анна Владимировна! — сообщает сыщик, чрезвычайно воодушевленный. — Приставы, которых я отправил вчера по ювелирным мастерским, вышли на след рубина. Три года назад подобный приобрел некий банкир Липин для своей супруги. Мы отправимся к ней сразу после разговора с горничными.

— Как супруга банкира может быть связана с театральной примой? — удивляется она, забирая у Сëмы ключи от мастерской.

— Ума не приложу, — Медников идет за ней по пятам. — И добро бы камень был у мужчины! Поклонник, который шлет драгоценности актрисе, дело понятное. Но я не могу представить, чтобы так поступала женщина. К тому же рубин подарен мужем… Очень загадочно.

— Очень, — соглашается Анна. — Надеюсь, банкирша прольет свет на эту связь. Подождите, я только возьму снимки камня, чтобы показать их Липиной.

— Возьмите. А обе горничные уже здесь, сидят по разным допросным. Я попросил жандармов доставить их со всей возможной вежливостью.

— Представляю себе, — ежится она, собирая и злополучные эскизы с человеком без лица. — Спозаранку являются к тебе мужланы при погонах… Натерпишься страху и при вежливом обращении.

— Подумал, вдруг они разбегутся, — объясняет Медников. — Им же теперь новое место надобно искать.

— Расскажете мне об этих девушках?

— Настя — личная горничная, обихаживала Верескову около пяти лет, сопровождала ее в Кисловодск. Милая, услужливая, на вопросы отвечает охотно. Варвара занималась уборкой и хозяйством в целом, в особняке на Мойке она проработала более десяти лет. Но на курорты ее, конечно, никогда не брали. Довольно молчаливая особа, мне к ней ключика подобрать так и не удалось. Я полагаю, вы хотите побеседовать с Настей, но я вызвал обеих на всякий случай.

— Я бы начала с Варвары, — говорит Анна неуверенно. — Только, Юрий Анатольевич, милый, меня ведь не учили такому… Коли я буду мешать вам, вы не обессудьте.

Тут она вспоминает о запрете, который выставил ей Прохоров после разговора с Курицыным, — но ведь он возражал только против работы с преступниками, а не свидетелями. К тому же вчера не выгнал ее с допроса и даже чаю предлагал. И у нее личное разрешение Архарова, хотя Анна не уверена, что в таких делах слово шефа перебьет решение старшего сыщика. Поэтому она поднимается наверх с некой опаской, будто хитрый лис вот-вот выскочит из-за угла и выбранит за непослушание.

— Чего вы хотите от Варвары? — уточняет Медников, когда они останавливаются перед той самой дверью, за которой вчера происходило слишком много неуместного в казенных стенах. Анна чуть краснеет и пытается сосредоточиться:

— Пожалуй, мне бы хотелось понять характер Вересковой и ее отношения с мужчинами.

Он чуть смущается, но входит довольно решительно.

Их ждет строгая костлявая женщина средних лет с крайне неприветливым выражением на раздраженном лице.

— Что же это такое, — ворчит она, стоит им появиться, — теперь, видать, вовсе от вас никакого покою не будет.

— Произошло убийство, — с обескураживающей искренностью произносит Медников. — Куда нам деваться — вот и приходится беспокоить близких Аглаи Филипповны.

— Никогда мы не были с ней близки, — холодно произносит Варвара. — Я драила полы в ее доме, вот и всë. И понятия не имею, чем могу быть вам полезна.

— А вот говорят, у Вересковой в Кисловодске случился роман, — тихо говорит Анна.

— Может, и случился, — равнодушно роняет горничная. — Что с того?

— Да как же, — простодушно тянет Медников с прохоровскими интонациями, — вы ведь сами говорили: характер попортился. Не иначе, как страдала от чувств-с.

— Неправда ваша, — резко возражает Варвара. — Я вам говорила лишь о том, что она стала особенно невыносима. А про чувства это всë Настасья талдычит… Да она девка не больно разумная, одни кавалеры на уме! Барыня была не из таких. Она привыкла ко всеобщему вниманию, восхищению, знала себе цену… Никогда бы Аглая Филипповна не стала страдать из-за мужчины!

— Но вот же ее рисунки, — кладет на стол листы бумаги Медников.

— Хозяйка была горазда бумагу марать, — пожимает плечами Варвара.

И больше от нее ничего интересного им выудить не удается — даже про рубин она ничего сказать не может. Может, и завалялся такой посреди других цацок, а может, и нет, за драгоценности Настасья отвечает.

То ли им опыта не хватает, а то ли и вправду досталась на редкость нелюбопытная и не любящая рассуждать попусту свидетельница.

Настасья — девица совершенно иного склада. Молоденькая, с темными живыми глазами и некрасивым, подвижным личиком, она приветствует их шквалом вопросов:

— А вы что-то новенькое выяснили, да? Поэтому меня сюда пригласили? Бог мой, неужели убивца поймали?

— Коли бы поймали, вас бы не тревожили, — заверяет ее Медников удрученно. — Настенька, а не случилось ли у Аглаи Филипповны в Кисловодске интрижки?

— Нет, — с такой поспешностью отвечает она, что даже нечувствительная к чужому вранью Анна немедленно замечает неладное.

— Да неужели? — сыщик и перед этой горничной раскладывает злополучные эскизы, которые второй день путешествуют с первого на второй этаж, из допросной в допросную. — А это кто?

— Да кто ж его знает, — изумляется Настасья, — без лица и не признать человека… Может, Уваров, коий Париса играл… Плечи похожи.

— Какого еще Париса?

— Греческого, вестимо. Ой, неужто вы не смотрели? Даже я три раза бегала, мне Аглая Филипповна билеты дарила… Галерка, да что с того! Орут они в своем театре — будь здоров. Коли не видно, так слышно. Уж Аглая Филипповна бесилась-бесилась, что ей Агриппина досталась! Она-то в Поппею целилась, а поди ж ты! Режиссер сказал, возраст уже не позволяет молоденьких играть… Перебила всю посуду, мы едва попрятались!

— Постойте, — пытается уследить за вихрем этих словоизлияний Анна. — Сколько лет Агриппине в пьесе?

— Так взрослый сыночек у ней… Нерон готов ухлопать свою мать Агриппину, а Агриппина влюблена в молодого Париса… Страсти кипят — ух! А в конце Аглая Филипповна вопит душераздирающе: так бей же в грудь, вскормившую Нерона!.. И падает, страдалица… Я плакала ажный раз!

Анна только моргает. Давно ли в театрах этакое ставят? Впрочем, отец никогда не ценил представлений, где не поют и не танцуют, тут она совершенно не сведуща. Феофана бы сюда, вот уж ценитель и знаток!

— Когда стало известно, что в этом сезоне Вересковой предстоит играть героиню в возрасте?

— В начале лета, кажись. Она посуду перебила да велела чемоданы паковать… А потом пила нарзаны, зубрила роль и злилась, злилась! Ей-то всë казалось, что она еще Джульетта! — в голосе молоденькой Настасье сквозит нескрываемое злорадство.

— Так, может, от того характер и попортился, а вовсе не из-за любви? — уточняет Медников.

Девица куксится.

— Да нет, точно вам говорю: отвергли ее, — говорит она убежденно.

— И кто же отверг, коли не было интрижки?

— А оттого и не было, что отвергли!

Кажется, они запутали друг друга.

— Анастасия, — строго произносит Медников, — перестаньте тараторить и отвечайте прямо. Что за кавалер появился у Вересковой в Кисловодске?

— Так не появился, — упорствует горничная. — Он на нее и внимания не обращал, а уж она вилась-вилась кругами, что та кошка по весне.

— Как выглядел кавалер? Как его звали?

— Не помню, — супится она. — То ли Павловский, а то ли Дубовицкий… А может, и вовсе Лохвицкий. Да все они там одинаковы, усы кольцами закрутят и гуляют с тросточками! Но сразу видно: человек благородный, образованный, с чистыми помыслами…

Анна хмурится. Чистые помыслы еще ладно, Раевский всегда ловко изображал одухотворенность. Но вот как он мог пройти мимо обеспеченной актрисы, которая прибыла на воды в самых расстроенных чувствах? Может, ловил рыбу покрупнее? А может, права Варвара: Верескова была не из тех, кому легко вскружить голову. Уж она-то разных обхождений навидалась, это вам не скучающая в унылом замужестве наивная простофиля.

Но летом актриса была особенно уязвима, поскольку столкнулась со зловещей неотвратимостью: ожидающей ее старостью. Для обычной женщины это болезненно, но терпимо. А для примы?

Могла ли она воспылать внезапным пылом к благородному кавалеру с усами и тросточкой?

Или это совершенно не в ее характере?

Кто из горничных врет?

— Лилии что-то значили для Аглаи Филипповны? — спрашивает она задумчиво.

У Медникова расширяются глаза: про цветы он, кажется, совершенно забыл в суматохе.

— А то как же, — с готовностью сообщает Настасья. — Барыня их терпеть не могла. Голова у нее от них пухла. Однажды реквизитор поставил их на сцену, так выгнали того реквизитора…

— А песенка эта? Про волны и звезды?

— Этого я не знаю. У нас и патефона не было! Уж я просила-просила Аглаю Филипповну купить, а она ни в какую. Пуще любых песенок тишину любила.

— В Петербурге у Аглаи Филипповны был сердечный друг? — спрашивает Медников. — Прежде вы говорили, что не знаете, но может, вспомнили кого?

— Коли и был, нам о том неизвестно, — твердо повторяет Настасья. — Натура у барыни была театральная. Положено ее Агриппине влюбиться в Париса, так и Аглая Филипповна могла Уварова в спальню позвать, чтобы, стало быть, жарче на сцене играть. Вы в «Декадансе» ищите, всë вокруг него в ее жизни вертелось.

— Поищем, — хмуро обещает Медников. — Сей рубин вам знаком?

— Да вы уж спрашивали! Не помню я камня без оправы…

А Анна думает, что если горничная с ними честна, то не могло это быть красиво обставленным самоубийством. Лилий и музыки Верескова бы не потерпела в своем посмертном представлении.

Банкирша Липина пьет чай из расписанного хохломой пузатого самовара, когда лакей приводит их в столовую.

— Полиция? — чуть испуганно, но в то же время заинтригованно восклицает она. — Вот уж неожиданность! Что же понадобилось сыщикам в нашем доме?

У нее очаровательно круглые щеки, толстые косы, вишневые губы. Хороша банкирша, кругла и бела, хоть картину с нее пиши.

— Вы простите, что мы так вваливаемся, — куртуазничает Медников, расшаркиваясь и кланяясь. — У нас и дельце-то пустяковое, крохотное совсем. Вот эта безделушка интересна… Знакома вам?

И он протягивает Липиной снимки. Она опускает на них взгляд и тут же хватается за сердце.

— Батюшки мои, — стонет протяжно, вскакивает с места и проворно закрывает двери. — Это еще откуда взялось?

— Ювелир Кауфман сообщил, что огранил сей рубин в слезу по заказу вашего мужа.

— Тю, так это когда было! — взволнованно машет она руками. — Почитайте, уже несколько лет прошло… А камень я еще в прошлом году потеряла… Такая досада.

— Где потеряли? При каких обстоятельствах?

— Да знала бы где, там бы и сыскала, — вымученно улыбается она, бисеринки пота выступают над верхней пухлой губой.

— Сложно потерять этакий булыжник, — упорствует Медников, — чай, не на себе носили.

— Вот именно что на себе… На поясе. Носила-носила да и обронила. Очень даже запросто, очень даже может быть!

— Если на поясе — значит, в оправе?

Липина молчит, понурившись.

— Ирина Степановна, — проникновенно говорит Медников, — этот рубин был найден в груди мертвой актрисы Вересковой.

— Ах, что вы говорите! — почти кричит она и, пошатнувшись, падает на диван.

— В газетах писали об этом деле. Неужели не читали?

— Да я-то тут при чем!

— Это мы и пытается понять, — спокойно объясняет он. — Каким образом вы связаны с примой «Декаданса»?

— Никаким, уверяю вас. А теперь вам лучше уйти… Мне совершенно нечего сказать об этом дурацком камне!

— Хорошо. Но вы же понимаете, что нам придется вызвать вас в полицию, чтобы взять показания. А также пригласить вашего мужа.

— Роман Соломонович тут тем более ни при чем! — машет она руками. — Ах, чтоб вас! Навязались на мою голову…

— Ирина Степановна…

— Я потеряла камень прошлым летом в Ялте! — выпаливает она с отчаянием. — Снимала меблированные комнаты возле моря, вот меня и обокрали!

Анна закрывает глаза, вдруг поняв, что же случилось. Хорошенькая банкирша — очередная жертва Раевского, отдавшая прощелыге свои драгоценности. Разве признаешься в таком мужу? Вот она и путается между ограблением и потерей.

Но правда такова: сначала камень был у Раевского, а потом оказался в груди Вересковой. Еще совершенно неясно, как же это произошло и что это значит. Но кажется, Архарову хватит причин, чтобы включить поимку жиголо в расследование убийства.

— Вам всë равно придется поехать с нами, — говорит она обреченно. — Потребуется составить портрет мужчины, которого вы так неосторожно одарили своим расположением.

Банкирша Липина тихонько ахает и теряет сознание.

Наблюдать за тем, как работает Началова, сплошное удовольствие. Видно, что она не только хорошо освоилась с ликографом, но и изучила все пластины, поскольку довольно уверенно выбирает глаза, носы и челюсти, следуя за бессвязными объяснениями банкирши.

Несчастная Липина едва лепечет и поминутно оглядывается на дверь, будто ожидает: вот-вот ворвется муж и потребует объяснений, а то и вовсе развода.

Всë это невыносимо тяжело для замужней женщины.

Анна сидит на подоконнике, наблюдая за процедурой, и задается вопросом: стоили ли несколько жарких ночей подобной расплаты? Всю жизнь потом терзаться страхом и раскаянием?

Отчего страсть так безжалостна? Отчего она лишает тебя всякой защиты? Ты несешься прямо к пропасти и не думаешь натягивать поводья.

Когда Началова выводит на бумагу получившийся портрет, Анна и без того знает, что там увидит. Но всë равно смотрит и не может отвести глаз.

И правда, Ванечка обзавелся роскошными усами и начал гладко зачесывать кудри. Черты его лица, вышедшие из ликографа, — неживые, шаблонные, но это всë еще он.

Анна вздыхает и забирает себе одну копию.

— Скажу сразу, что отнесу сие прямиком Александру Дмитриевичу, — сухо говорит она Началовой. — Не утруждайте себя новыми доносами.

— Это вовсе не…

— Да как ни назови, — отмахивается она и выходит, предавая дальнейшую судьбу Липиной в руки Медникова.

Архарова снова нет. Анна заглядывает к сыщикам: там только Бардасов.

— И Прохоров куда-то уехал? — спрашивает она обеспокоенно.

— Александр Дмитриевич отправился навестить спрятанного им Гаврилу-барина, а Григорий Сергеевич присматривает.

— Мертвого Гаврилу-барина?

— Так в газетах написано, что живой, стало быть, правда, — смеется Бардасов.

Ну до чего они все тут беспечны!

По лестнице кто-то бежит, грохоча сапогами. Тревожный набат в голове Анны набирает громкость: бам! Бам! Бам!

— Беда, Андрей Васильевич! — кричит посыльный Митька еще из коридора.

Глава 27

— Только тихонечко, — предупреждает их молоденький врач в темном мундире под белым халатом. — Больному совершенно нельзя волноваться. Острый припадок миновал, но сердце у него никуда не годится.

Анна подавленно кивает и осторожно входит в палату при Спасском полицейском управлении. Здесь всего несколько коек, на одной из них крепко дрыхнет пожилой дядька с перемотанной головой, а на другой лежит серый, изможденный Прохоров, такой слабый, что у нее тоже сердце никуда не годится — обрывается и падает вниз, к желудку.

— Григорий Сергеевич, да как же так, — растерянно говорит Бардасов.

Старый сыщик едва поднимает тяжелые веки и тут же их опускает. Его лицо искажается в злой гримасе.

— Как же невовремя я свалился, — шепчет он еле-еле. — Подвел Сашку…

Пронзительно пахнет сердечными каплями и камфорой. Анна гадает: подвел — это значит: не спас? Или подвел — это значит оставил без присмотру? Но она не осмеливается уточнять. Только пожимает вялую руку:

— Ничего, всё обойдется.

Анна понятия не имеет — обойдется ли. Прохоров должен был прикрывать Архарова, но ведь не в одиночку же? Там наверняка остались жандармы и какие-нибудь филеры, да шеф тоже не лыком шит, а все одно — тревожно и страшно.

Она садится на грубо сколоченный табурет у постели больного и бездумно смотрит на безликие стены, где одинокая икона соседствует с портретом государя.

Григорий Сергеевич, так часто бивший ее в самые глубокие раны, не стал для нее родным и любимым. Но он стал кем-то куда важнее: своим человеком. Тем, с кем они делили опасность и тем, кто в итоге принял ее, вместе с прошлым и настоящим.

Она ничего не говорит и ничего не спрашивает, чтобы ненароком не вызвать нового приступа. Только жалеет, что так и не научилась молиться, как будто самое время.

Бардасов негромко переговаривается с доктором — доносятся лишь обрывки: «абсолютный покой», «постельный режим», «горчичники на грудь, грелки, диета»…

— Зина вас мигом поставит на ноги, — успокаивающе шепчет она. — Вот увидите, она мигом примчится, как только узнает.

Теперь Анна корит себя, что сама не додумалась сообщить подруге о произошедшем. Но они с Бардасовым так испугались, так спешили…

Впрочем, новости в отделе СТО разлетаются быстро.

При упоминании Зины слабая улыбка касается бледных губ.

— Вот еще, — шепчет Прохоров. — Будет мной командовать… ей только дай волю.

И правда, Зина появляется быстро, с голубевским саквояжем в руках, тем самым, с которым Анна ездила в Москву.

— Я переезжаю к Григорию Сергеевичу, — заявляет она с порога. — А из буфета пусть хоть увольняют! И нечего изображать из себя умирающего, — набрасывается она на Прохорова. — Ишь! Придумали тоже! Отчего тут так душно? Где свежий воздух? — и она игнорирует возмущенного доктора, открывает окно. — Когда можно будет увести пациента из вашего тоскливого учреждения?

— Да хоть сейчас, — молоденький врач явно горит желанием избавиться от пациента, вокруг которого столько людей хлопочут. — Только не трясите по дороге. А дома — сразу в постель.

— Сразу, сразу, — соглашается Зина. — А вы думали, мы танцевать поедем? Нуте-с, где там ваши бумажки с назначением? Андрей Васильевич, голубчик, сбегайте пока в аптеку за углом, да купите все необходимое.

И Бардасов тоже подчиняется этой кипучей энергии, молча принимает рецепты, торопится за лекарствами.

Анна склоняется и целует Прохорова в щеку:

— Выздоравливайте, Григорий Сергеевич. И не волнуйтесь о своем Сашке, его ведь вы всему научили.

Кто бы еще ее саму в этом убедил. Хуже нет, чем терзаться неизвестностью и не знать, у кого раздобыть хоть крупицы информации. Жандармы, которые привезли Прохорова, давно уже умчались, и не догонишь.

Остается только терпеливо ждать, когда что-то прояснится.

Втроем с Зиной и Бардасовым они помогают пациенту добраться до дома — обложив старика подушками и сто раз предупредив извозчика, чтобы вез пассажиров бережно.

Анне уже доводилось бывать в прохоровской квартире, в тот вечер, когда из нее лепили эксцентричную вдовушку. С тех пор мало что изменилось в неуютных, чисто прибранных комнатах. Они укладывают хозяина в постель, и оттого, что он едва-едва перебирает ногами, начинает казаться, что надежды на улучшение нет.

Но Зине все равно, Зину не пронять. Она вдумчиво читает назначения, хмурится, вносит какие-то исправления и решительно выставляет их с Бардасовым вон, чтобы не путались под ногами.

Идти ей некуда, но Анна все равно возвращается в контору, несмотря на то, что уже вечер.

Ночной дежурный на вопрос об Архарове лишь глазами лупает:

— Анна Владимировна, я только-только смену принял, не могу знать, появлялся шеф или нет!

Она поднимается наверх, но все двери закрыты. Анна стоит несколько минут в пустом коридоре, а потом собирается с остатками трезвомыслия и служебным пар-экипажем возвращается домой. И даже филера Василия нет, вместо него — угрюмый и точно такой же, совершенно безликий тип, который отказывается отвечать на вопросы.

Без Зины квартира на Свечном переулке кажется пустой. Голубев рассеян и молчалив, погружен в какие-то невеселые думы.

— Григорий Сергеевич непременно поднимется, — заверяет их обоих Анна. Тишина расстраивает ее еще сильнее, хочется любой, пусть и бесполезной человеческой речи.

Их скудный ужин — похлебка из ближайшего трактира — давно остыл, а оба так сидят за полными тарелками, каждый переживая о своем.

— Поднимется, Анечка, — соглашается Голубев. — Да только дело ведь не только в Григории Сергеевиче… Кто знает, когда и я так свалюсь, стану к службе негодным…

— Прохоров вернется, — пугается Анна. Она еще не успела представить себе конторские будни без старшего сыщика. Кто же будет придумывать отчаянные комбинации и наставлять неопытных новичков? — А на себя вы и вовсе наговариваете, Виктор Степанович. Не переживайте заранее, вот освободится ваш Васька, может, вы и сами не захотите служить до старости.

— Мой Васька, — у Голубева скорбно опускаются плечи. — Мой Васька мог бы и к весне на свободе быть… Государь к рождеству готовит милостивый манифест. Я прошение на высочайшее имя уже накатал, да ведь ты и сама знаешь, как оно все устроено. Тюремному смотрителю заплати, секретарю столоначальника тоже, канцелярскому служителю, прокурору, советнику — всем на лапу подай, чтобы из списков не вычеркнули ненароком.

— Бог мой, — Анна потрясенно вскакивает, готовая немедленно куда-то бежать и что-то делать. Потом вспоминает, какой час, и снова падает на стул. — Сколько же вам не хватает, Виктор Степанович?

— Сто рублей у меня еще твои припрятаны, — приводит он свою математику, — я их на черный день отложил. Вы с Зиной девки молодые, мало что и как у вас повернется. Двести я сам накопил… Стало быть, надобно еще рублей триста-четыреста, не меньше. Я уж весь дом обошел, присмотрел, что можно на барахолку снесть… Да только времени-то совсем впритык осталось.

— Что же вы молчали-то! — в сердцах набрасывается на него Анна. Сговорились они, что ли, все, выворачивать ее наизнанку? — У меня же восемьсот рублей в облигациях под матрасом лежат!

— Аня, — пытается возразить он, — да ведь Ваське и сидеть-то осталось еще два года всего…

— Всего! — кричит она, уже на бегу. — Шутите, что ли? Из-за бумажек дурацких собираетесь и дальше страдать? Я и отцу завтра же напишу, он кого хочешь расшевелит… Пусть попробуют вашего Ваську подвинуть только!

Она возвращается на кухню с векселями.

— На предъявителя, Виктор Степанович. Вот с утречка и отдайте купоны банку. Как вы только догадались втихомолку такое переживать! Ни стыда у вас нет, ни совести!

С той минуты, как посыльный Митька ворвался в кабинет сыщиков с криком «беда», она только то и делала, что загоняла внутрь все свои чувства. И теперь ругается с упоительным вдохновением.

— Анечка, я верну, — бормочет Голубев.

— Сына верните, — спохватывается она, снижает громкость. — И всего-то ведь греха на нем, что один поддельный вексель… Помилуют, Виктор Степанович, как пить дать помилуют!

И так ей хочется в это поверить — хоть что-то хорошее непременно должно с ними случиться, — что она и сама едва не плачет.

Ночь проходит в полубреду: все свернулось в один клубок, ни повернуться, ни забыться. Когда Анна все же встает, за окнами еще темень. Голубев уже одет, он сидит в гостиной — напряженный, натянутый — и внимательно следит за тем, как медленно двигаются стрелки на часах.

— Заглянем к Григорию Сергеевичу по дороге на службу? — тут же предлагает он, стоит ей только появиться.

— Да какая вам сегодня служба, — сердится она. — Сначала в банк, потом в Литовский замок.

— Но я никогда еще не опаздывал в мастерскую, — робко возражает механик.

— Ничего, почин будет…

Да и у кого несчастному отпрашиваться? Прохоров лежит, а Архаров… бог знает, где он и что с ним.

Разве можно чувствовать себя такой уставшей, едва встав с кровати?

Стоит им выйти на улицу, как на них налетает мальчишка-посыльный с запиской от Зины.

«Григорий Сергеевич еще очень слаб, но ночью спал. Авось оклемается. Не приезжайте и в двери не колотите. Я вечером еще напишу, нам пока суета ни к чему. Хватит и Александра Дмитриевича, который как явился под утро, так и сидит до сих пор у постели с видом побитой собаки, — исправно докладывает добрейшая Зина. — Лучше бы куры на бульон принес, все больше пользы».

Анна передает записку Голубеву, и дышит-дышит-дышит морозным воздухом, таким сладким, таким чудесным, что глаза у нее начинают слипаться.

Они все-таки едут в контору, потому что банки еще закрыты, и в пар-экипаже она немедленно засыпает.

Анна не уверена, что ей можно и дальше участвовать в расследовании Медникова — ведь основную свою задачу, найти связь между Раевским и убийством, она выполнила. Это надобно обсудить с шефом, и она ждет совещания с легким страхом: а ну как ее погонят теперь из сыщиков?

Да, думать о Раевском все еще больно, она сразу начинает ощущать себя беззащитной и глупой, но не думать — еще хуже. Последние сутки показали, что тяжелее всего ей дается неизвестность, поэтому она настроена решительно. Если понадобится умолять — она станет умолять, но разберет это дело по косточкам и вникнет во все детали.

Голубев все же отпрашивается и уезжает по своим делам, а Архаров все никак не соберет их всех. То, что он уже прибыл, Анне известно доподлинно, она успела разглядеть его спину, когда в очередной раз выглядывала в холл.

Спина выглядела прямой.

Дежурный Сема всех зовет только ближе к обеду, и на лестнице они с Петей едва успевают прыснуть в разные стороны, уступая дорогу пунцовому канцеляристу Донцову.

Кажется, надутому чину не пришлись по душе ни газетная статья, в которой Левицкий поведал о нападении на полицейский отдел, ни прохорово-архаровская самодеятельность с Ширмохой. Он ведь надеялся использовать гроссбухи по своему усмотрению и вряд ли ожидал, что какой-то сыщик начнет путаться под ногами.

Шеф ждет их за своим столом, и вид у него самый обыкновенный, ни синяков, ни других ран. Только под глазами темнота, да складки вокруг губ поглубже.

— Вы все знаете, что Григорий Сергеевич приболел, — встречает он их, спокойный и закрытый, как и всегда. — Я навещал его утром, и смею всех заверить, что он получает надлежащий уход. Мы, конечно, верим в самое лучшее, но в ближайшие месяцы нам придется справляться без него. Андрей Васильевич, вы ведь пока побудете за старшего?

— Я-то побуду, но нам бы еще сыщиков, Александр Дмитриевич, — вздыхает Бардасов.

— Надо — найдем. А пока спешу сообщить вам еще одну новость: я идиот, дамы и господа, — заявляет Архаров со слабой улыбкой. — Вот нам всем урок, никогда не верьте глазам своим. Таинственным Ширмохой оказалась никто иная, как взбалмошная госпожа Филимонова, о которой никто и помыслить не мог. Уж очень надежную она себе создала репутацию: беззаботной дурочки, которую ничего, кроме балов и развлечений не интересует. Все началось еще с ее батюшки, и юная наследница крепко перехватила управление преступным синдикатом в свои цепкие руки. Оттого и был ей предан Гаврила-барин, что там много разных чувств было замешано. Любовь убивает.

Экая назидательность!

Анна глубже ввинчивается в диван, за Петину спину, и отчаянно надеется, что не заснет снова. Под тихий голос Архарова, поди, сон выйдет особенно крепким.

Она напоминает самой себе пустой мешок, из которого вытряхнули все содержимое. Осталась одна оболочка.

— Что же вчера случилось? — спрашивает Бардасов. — Кажется, по замыслу Григория Сергеевича вас должны были похитить?

— Похитили, как миленькие, — едва сдерживает зевок Архаров. — Сначала я обнаружил за собой слежку и честно привел ее в заранее выбранный подвал. После того, как люди Филимоновой не нашли там Гаврилы-барина, они разделились. Несколько человек помчалось за новыми распоряжениями, там интересная, многоступенчатая система связи, я вам потом подробно распишу, таким штукам не стыдно учиться даже у преступников… Я старательно гулял, пока мои филеры носились за филимоновскими сошками, бедняги, с ног сбились. Похитили меня только ближе к вечеру, я уж и разуверился. Если честно, на появление самой Филимоновой было мало надежды, нашей целью было обнаружить как можно больше ее людей. Но все же любопытство ее подвело, и она явилась познакомиться лично… Всё грозилась пристрелить меня, если я не выдам ей подельника. Я даже удивился, спросил напрямик: что же вы, милая, сначала на смерть человека отправили, а теперь всяким сказкам в газетах верите?.. Ну а дальше можете себе сами вообразить, жандармы, аресты. Императорская канцелярия рвет и мечет, поскольку надеялась использовать Ширмоху в своих интересах…

— Они вообще ничем не гнушаются? — наивно спрашивает Медников.

Архаров усмехается.

— Служение отчизне порой приобретает удивительные формы, — пожимает он плечами. — Ну да бог с ними! У вас-то тут что творится? Я несколько запустил дела, пока изображал из себя пленника.

Медников косится на Анну и говорит неуверенно:

— Александр Дмитриевич, позвольте нам доложить по Вересковой отдельно. Там есть некие… кхм… нюансы.

— Конечно, — ровно произносит шеф. — Нюансы.

И смотрит прямиком на Анну.

— Однако разумно ли позволять Анне Владимировне участвовать в этом расследовании? — вдруг сладкоречиво заговаривает Началова. — Я прогнала портрет, который мы вчера составили с банкиршей Липиной, через систему. Это некий Иван Раевский, более восьми лет назад он был осужден с Анной Владимировной по одному делу. И, как явственно следует из газетных статей того времени, был ее любовником. Боюсь, что хороший адвокат, да хоть мой дядюшка, развалит это дело в суде, ведь ее личная заинтересованность не вызывает сомнений.

Петя дергается, оглядывается на Анну, его глаза совершенно как плошки. Бардасов покашливает. Медников буквально каменеет.

Архаров остается безмятежным. Если не знать выражения его лица, лучше чем собственного, можно и не заметить, как перетекает в черное серость его глаз.

Глава 28

— Какое удивительное рвение, Ксения Николаевна, — мягко произносит Архаров. — Признаться, мы получили куда больше, чем рассчитывали, нанимая обыкновенную машинистку…

Началова чуть розовеет, опускает глаза, явно польщенная. Анна жалеет, что не может исчезнуть из этого кабинета — она слишком сонная, чтобы наблюдать за экзекуциями. Но неужели несчастная барышня не видит, как мягко стелет шеф?

— Я думаю, что пришла пора поощрить вас, — продолжает он безупречно вежливо. В Медникове что-то булькает, возмущенное, но Бардасов кладет руку ему на плечо, и молодой сыщик тут же притихает.

— Поощрить? — робеет Началова.

— Давеча мы проводили совместное расследование с жандармерией. Анна Владимировна помогла найти бомбистов, покушавшихся на жизнь министра образования.

Да не сказать, что она и вправду утрудилась — всего лишь отнесла болтик отцу, невелика заслуга. Но не перечить ведь прилюдно!

— И в ходе этого расследования полковник Вельский изволил пожаловаться, что определитель — современнейшее устройство инженера Аристова, такими сейчас оснащаются все крупные полицейские и жандармские управления — стоит без дела. У Вельского критично не хватает людей, вот незадача. Вы барышня юридически подкованная, и сами знаете, что политический сыск всегда стоял выше уголовного. Поэтому я с большим удовольствием подпишу сегодня же приказ о переводе вас под начало Николая Николаевича. Поздравляю вас, Ксения Николаевна, с новой ступенькой в вашей карьере.

— Как? — она, мгновенно перетекая из розового в бледное, смотрит на него с недоверчивым ужасом. — К какому еще Вельскому, Александр Дмитриевич?

— Начальнику столичного жандармского управления, — поясняет он с готовностью.

— Но я… но я не хочу туда! Я не согласна с таким повышением!

— Очень жаль это слышать, — Архаров больше не тратится на манеры, отвечает холодно, резко, перечеркивая всякие дальнейшие споры. — Но служба есть служба, Ксения Николаевна. Личные желания тут и вовсе не при чем.

— Давайте обсудим это без посторонних… вы не должны менять мою судьбу так небрежно…

— Увы, слишком много дел. Юрий Анатольевич, Анна Владимировна, вы останьтесь, пожалуйста, доложите по Вересковой. Все остальные могут быть свободны.

— Жандармы, — шепчет Началова, даже не пытаясь подняться. — Политический сыск!

— А мой брат там служит, — Петя подхватывает ее под локоток, бесцеремонно тянет за собой. — Вы привет ему передавайте. Панкрат Алексеевич Корейкин, запомните?…

В кабинет заглядывает дежурный Сема:

— Юрий Анатольевич, там приставы нашли цветочную лавку по делу Вересковой.

Медников подхватывает Началову под второй локоток:

— Анна Владимировна, вы начните без меня, — просит он, — я сей момент, только адресок заберу.

— Жаль, — говорит Анна, едва дверь за остальными сотрудниками закрывается. — Ксения Николаевна виртуозно управлялась и с ликографом, и с определителем.

Архаров бросает на нее раздраженный взгляд:

— Значит, обучите следующую машинистку, Анна Владимировна.

— А ведь она не сказала ничего нового, Александр Дмитриевич, — яростно возражает она. — Каждый из вас, каждый! — ну кроме Медникова, разве что, — так или иначе тыкал меня носом в мое прошлое. Но тебе не угодила именно Началова! Так испугался ее матримониальных планов?

— Ну, по ней у нас с Прохоровым мнения давно разделились, — пожимает плечами он. — Григорий Сергеевич был уверен, что справится с некоторыми сложностями ее характера. По его мнению, с каждым из новичков — хлопот полон рот.

— Просто в голове не укладывается! Какая разница, какой характер у машинистки? Главное, что она исправно выполняла свои обязанности! А теперь что? Снова просиживать за определителем, вместо того, чтобы заниматься по-настоящему интересной работой?

— Сегодня, что, все сговорились мне перечить?

Черт бы побрал Архарова с его самоуправством! Этак никаких машинисток не напасешься!

Совершенно разъяренная, она пытается утихомирить свой гнев. Сделанного не воротишь, конечно, но как же шеф несправедлив!

— Это правда, что мое участие может помешать в суде? — спрашивает Анна, не желая и дальше попусту сотрясать воздух.

— Зависит от того, к чему приведет расследование. Пока твои подписи стоят в осмотре места преступления, под снимками и на экспертизе латунного сердца. Но экспертизу еще и Голубев подтвердил, тут все хорошо. Если выяснится, что Раевский принимал непосредственное участие в убийстве, то адвокаты могут придраться… Да только вряд за него возьмутся хорошие адвокаты — какой прок защищать того, кто бежал с каторги?

Тут возвращается Медников, и вдвоем они слаженно рассказывают, что им удалось выяснить. Архаров задумчиво разглядывает портрет Раевского из ликографа.

— В декабре на наших курортах малолюдно, — замечает он. — Где же зимует наш герой? Я разошлю его физиономию по всем полицейским участкам и железнодорожным вокзалам. Свяжусь с курортными городами. Посмотрим, что выйдет. И меня смущают противоречия в показаниях горничных, Юрий Анатольевич. Я бы их еще потряс. Чем вы намерены заняться сейчас?

— Театр, модистка, цветочная лавка, — рапортует Медников.

— Хорошо, пусть Анна Владимировна сегодня еще помотается с вами, а завтра решим, — постановляет Архаров.

Ну хоть так.

Они выходят из начальственного кабинета, а в коридоре ждет своей очереди Началова. Она обжигает Анну несчастным взглядом и врывается внутрь. Бедная, еще не поняла, что все это бесполезно.

«Декаданс» выглядит в полном соответствии со своим названием: он просто утопает в упаднической роскоши. Черный гранит вычурного фасада, на витрине с афишами все еще царствует Верескова, однако табличка на двери скорбно гласит, что ближайшие спектакли отменены.

Строгий швейцар в алой ливрее долго изучает их документы, после чего пропускает внутрь. За тяжелыми дверями архитектурные излишества едва не доводят до дурноты. Мелкая мозаика на полу выложена в бордовых, черных и золотых тонах — если долго глядеть в эту рябь, то видятся какие-то фигуры. У Анны даже голова идет кругом, и она торопливо вскидывает глаза наверх. По широкой лестнице с искусно переплетенными перилами — чертополох и терни — их ведут наверх, а в вестибюле второго этажа навстречу выступает весьма знакомая фигура. Поджарый, с идеальной военной выправкой, в безупречном сюртуке мужчина непринужденно склоняет голову.

— Анна Владимировна, в последнее время наши пути часто пересекаются.

— Правда ваша, Иван Яковлевич. Позвольте представить — сыщик отдела СТО, Анатолий Юрьевич Медников. А это владелец театра, граф Данилевский собственной персоной.

Медников суетливо расшаркивается, и они располагаются в слегка пугающих креслах, на спинках которых затаились горгульи.

— Пару дней назад мы играли в карты с вашим батюшкой, — светски замечает Данилевский, — и он рассказал, что нынче с вами консультируются даже столичные жандармы. Кажется, Владимир Николаевич весьма гордится вашими успехами.

От изумления Анна слишком сильно стискивает подлокотник, и когтистая лапа горгульи царапает ее кожу.

Отец? Гордится?

Да он ее службу терпеть не может и считает недостойной своей фамилии!

— Я и действительно оказывала некоторые консультации полковнику Вельскому, — тем не менее, соглашается она, набивая цену не столько себе, сколько всему архаровскому отделу в целом. — Так, сущая безделица.

— С вами лучше держать ухо востро, — с тонкой улыбкой тянет Данилевский. — Я признаться, весьма пожалел о том, что разоткровенничался о богадельне. Такой переполох Александр Дмитриевич устроил, право, весьма неловкая ситуация… Вера Филипповна в полной растерянности… Между нами говоря, она совершенно не приспособлена к тому, чтобы принимать хоть какие-то решения.

— Благотворительница Филимонова? — соображает Анна.

Медников, до сего момента пытавшийся вальяжно взирать на полуголых вакханок, коими украшены стены, изумленно выпрямляется. Неужели новости о вчерашних арестах еще не долетели до света?

— Вера Филипповна понятия не имеет, что делать с оравой сирот, которые в одночасье стали никому не нужны, — доверительно добавляет Данилевский. — Мне пришлось оказать ей кое-какую помощь…

— Конечно, — невинно поддакивает Анна, — у вас же столько самых разных заведений. Вы можете пристроить к делу с десяток приютов… Постойте-ка, Иван Яковлевич, а среди сирот нет ли никому не нужной барышни, обученной навыкам портретной живописи? Хотя бы самым основным? Там ведь готовили не только убийц и мошенников, а и людей с приличными профессиями.

— Среди выпускниц две художницы и один скульптор.

— А вы можете прислать кого-то из них на Офицерскую?

Данилевский с интересом поднимает одну бровь.

— Предлагаете мне сделать одолжение Александру Дмитриевичу? Заманчиво, конечно… Так как же мне выбрать? Прислать самую хорошенькую или самую предприимчивую?

— Самую умную, — решает Анна. В конце концов, обучить работе с отцовскими изобретениями, — дело немудреное. Да и систему Бертильона выучить, поди, несложно, но в этом она совершенно не разбирается.

— А новую приму вы себе тоже в приюте будете искать? — Медникова не хватает терпения на все эти политесы, и он довольно резко возвращает их всех к убийству Вересковой.

У Данилевского моментально портится настроение.

— Да, это большая потеря для всех нас, — кисло кивает он. — Впрочем, с Аглаей совершенно невозможно стало работать с тех пор, как я сменил режиссера. Прежний пылинки с нее сдувал, и тем самым совершенно разбаловал нашу приму… А хуже всего то, что она совершенно не выносила, когда ей дышат в спину, и выживала всех молоденьких инженю, которые хоть чего-то да стоили. И что теперь?

— Что теперь?

— Теперь мне некого поставить на Агриппину! И это именно в те самые времена, когда внимание всего города приковано к «Декадансу»! — сердится Данилевский. — Мы срочно пытаемся заменить пьесу, но у меня сердце кровью обливается при виде пустой сцены. Я прямо чувствую, как деньги ручьем текут из моих рук!

Медников надувается, явно оскорбленный, а Анна только качает головой с легкой улыбкой.

— Сложно переоценить степень вашего горя, Иван Яковлевич, — иронично отвечает она. — А теперь не могли бы поговорить с актером Уваровым?

— Конечно, — меланхолично взмахивает рукой граф. — Он где-то за сценой.

Уваров — потрепанный красавец в мятой рубахе — находится в одной из гримерок, он лежит на диване и вдумчиво рассматривает трещины на потолке. Закулисье запутанное и обшарпанное, сложно поверить, что за тяжелыми портьерами прячутся совсем иные интерьеры.

— А, господин сыщик, — лениво тянет Уваров, — и… барышня?

Тут он галантно вскакивает на ноги и явно оценивает ее, не скрывая своего любопытства.

— Из вас вышла бы превосходная бесприданница, — начинает он с бравадой заправского ловеласа, осекается о взгляд Анны и добавляет, запнувшись: — правда, кажется это вы бы пристрелили Карандышева, а не он вас.

— Всенепременно бы застрелила, — твердо заявляет она, — но сейчас нас больше интересует убийство Вересковой.

— Ах, Аглая, — уверившись, что перед ним не барышня, а еще один сыщик, Уваров снова укладывается на диван.

Медников хмыкает.

— Помогите нам разобраться в характере Аглаи Филипповны, — говорит он быстро, пока его снова не утащили в далекие дебри. — Ходят слухи, что у нее был тайный роман в Петербурге…

— Да-да, вы еще вспомните о ее разбитом сердце! Ключевое слово здесь: слухи. Не было у Аглаи никакого сердца!

— Конечно, ведь его вынули из ее груди и заменили механическим.

— Ах боже мой, — волнуется Уваров. — Нет-нет-нет, я не это имел в виду. Просто… Аглая была не из тех, кто позволяет мужчинам разбивать себе хоть что-нибудь.

— А говорят, она безнадежно влюбилась в Кисловодске.

— Брешут, — без колебаний возражает актер. — Там действительно была одна потешная история, Аглая мне рассказала ее сразу по возвращении. За ней пытался ухаживать некий курортный жиголо, который возомнил из себя невесть что.

— Курортный жиголо, — пораженно повторяет Анна. Впервые в жизни она слышит о женщине, разгадавшей Раевского сразу. Возможно, также хорошо его видела только Софья, которая никогда не питала лишних иллюзий.

— Аглая находилась в дурном расположении духа из-за того, что новый режиссер поставил ее на Агриппину, а не Поппею, — продолжает Уваров. — Поэтому она решила развлечь себя игрой с этим жиголо. Ну вы знаете, как опытные женщины это умеют.

— Не знаю, — говорит честный Медников.

— Аглая держала его на коротком поводке. То подпускала ближе, чтобы он не сорвался с крючка, одаривала авансами, а потом обливала холодом. По ее словам, соперник ей достался крепкий — он быстро разгадал все эти хитрости, но не сдался, а подчинился таким правилам… Ну, в итоге Аглая его обнесла.

— Что она сделала? — не верит своим ушам Анна.

— Добавила в его вино снотворное и вынесла все, до чего тянулась — какие-то побрякушки, деньги, фальшивые документы, кредитные билеты.

— Бог мой, — Медников, делающий торопливые пометки в записной книжечке, едва не роняет карандаш. — Зачем?

— Она сказала, что в назидание, но я думаю — потехи ради. Это как обокрасть вора, понимаете?

— И она рассказывала вам о том, что совершила преступление? — недоверчиво переспрашивает Медников. — Просто так, не стыдясь и не опасаясь расплаты?

— Чего же тут стыдиться? — смеется Уваров. — Это же просто анекдот… И какой расплаты ей опасаться? Я не из тех, кто побежит в полицию из-за подобных пустяков.

— Отчего же вы молчали при нашей первой встрече?

— Так я не думал, что вам интересен Кисловодск! Это когда было, да и далековато от Петербурга.

— А здесь у нее был тайный воздыхатель?

— Воздыхателей-то полно, но она никого близко к себе не подпускала. Понятия не имею, откуда взялись эти упорные слухи о таинственном романе… Порой мне казалось, что их намеренно кто-то распускает.

— Вино со снотворным, — шепчет Анна, когда они едут к модистке. — Верескова умерла от вина с ядом. Украденные побрякушки — рубин в груди… Я ничего не понимаю, Юрий Анатольевич! Похоже на прицельную месть… но за что? От кого? Раевский не из тех, кто примчался бы в Петербург убивать женщину, которая его обманула… Скорее, он бы просто пожал бы плечами и начал все сначала.

— Вы меня простите, конечно, — отводит глаза Медников. — Но за девять лет, суд, каторгу, побег и прочее — кто угодно изменится. Этот человек может существенно отличаться от того, кого вы помните.

— Измениться-то он может, — вздыхает она. — Да все одно: нет у него умений хирурга… Блестящего, по мнению Озерова, хирурга.

— У всех врачей из ближнего круга Вересковой — алиби.

— А какой временной отрезок вы рассматриваете? Положим, Верескова умерла на рассвете, но времени до десяти утра все равно слишком мало, чтобы и обработать тело, и подготовить комнату… Тут будто бы работало несколько человек.

— Доктор-старик провел ночь дома, что подтверждают его жена и прислуга. У студента тоже свидетели, он с восьми утра в университете. Да и навыков, пожалуй, не хватает. А вот поклонник-хирург живет в одиночестве, но в семь часов имел обстоятельную беседу с дворником, поскольку тот плохо чистит снег, — Медников хмурится, что-то прикидывает в голове, предлагает неуверенно: — А что если собрать этих врачей и заставить резать, ну например, свинину? Просто посмотреть на линии разрезов? Наум Матвеевич что-то из этого вынесет?

— Кто знает, — растерянно отвечает Анна, у которой просто нет никаких связных версий. — Если у всех алиби, то зачем зазря кромсать скотину?

— И есть еще горничная Настя, — напоминает он. — Которая беззастенчиво нам врет. Ведь она заявила, что Верескова влюбилась в курортного красавчика безответно.

— Или врет Уваров?

— Версию Уварова косвенно подтверждает горничная Варвара. Два против одного выходит. Как же не хватает Григория Сергеевича, он бы Настасью мигом вывел на чистую воду, — сетует Медников расстроенно.

— Истинномер, — осеняет Анну. — Конечно, он работает криво, но ведь у нас и девушка необразованная… Она поверит, что эта приблуда точно показывает вранье. Только надо немного изменить принцип этого механизма… Дайте мне времени до завтра, а потом назначайте новый допрос. А пока послушаем, что нам скажет модистка. Неужели платье в античном стиле с вырезом на груди ей заказала сама Верескова?

— А я не удивлюсь, — обстоятельно рассуждает Медников. — Ведь она играла Агриппину, которую на сцене пронзают мечом. Возможно, это просто театральный наряд.

Анна притихает, глядя на заснеженный, украшенный перед праздниками город за окном. Ее терзает унылое предчувствие, что они не вытянут это расследование без Прохорова.

— И вот еще что, Анна Владимировна, — осторожно говорит молодой сыщик, — напрасно вы этого графа попросили прислать художницу из приюта. Даже если она умна, талантлива и усердна, ее никогда не примут в полицию.

— Что? — теряется она.

— Потому как сирота, воспитанная преступниками, — суть неблагонадежный элемент.

В круговерти последних недель Анна и сама начала забывать о своем статусе, а теперь ясно вспомнила. Куда она, поднадзорная, лезет, зачем? Ее дело — выполнять приказы.

Подавленная, она покидает пар-экипаж и спешит за Медниковым к модной лавке. А злость так и клокочет внутри, питает саму себя. Чертов, чертов Архаров!

Глава 29

— Таким образом, к горничной Насте у нас всë больше вопросов, — и снова неугомонный Медников ловит Архарова прямо в холле, докладывает сбивчиво и, кажется, едва не хватает шефа за рукава, чтобы тот не сбежал.

Уже вечер, и Анне хочется только одного: оказаться наконец дома, закрыть глаза и не открывать их до утра. Всë-таки работа механика куда приятнее утомительной беготни сыщиков по городу. Если хорошенько подумать, она вполне обойдется своей привычной ролью — узнавать о том, кто убийца, на совещаниях. После бессонной ночи ей даже на Раевского как будто плевать… Впрочем, честно поправляет она саму себя, это лишь потому, что ей всë же не верится в его присутствие в Петербурге.

— Модистка получила записку с просьбой сшить свадебное античное платье Агриппины, только с кружевным вырезом на груди. Ничего странного она в этом не увидела — актриса, видимо, шила и более эксцентричные наряды. Платье за неделю до убийства забрал посыльный. С лилиями всë иначе: их заказал некий солидный господин — за целый месяц до убийства, на конкретную дату.

— Завтра цветочница придет сюда, чтобы составить портрет господина, — ввинчивает Анна, даже не пытаясь притушить свою язвительность. — Надеюсь, Ксения Николаевна еще будет на месте?

— Боюсь, что нет, — равнодушно отвечает Архаров. — Юрий Анатольевич, когда вы намерены заняться вплотную горничной?

— Так завтра и намерен. У Анны Владимировны есть одна задумка с истинномером…

— Вы ведь отправили уже горничную на Шпалерную?

— Что? — ахает Медников. — Конечно, нет! Да и не за что еще…

— А потом придется искать эту Настю по всем злачным местам города. Задержите ее сегодня же, до выяснения всех обстоятельств.

— Молодую девицу? — у бедного сыщика страдальчески вытягивается лицо. — Александр Дмитриевич, да ведь это бесчеловечно!

— Ничего, одна ночь в каталажке еще никого не убила, — неумолимо отрезает Архаров. — Анна Владимировна, я еду к Григорию Сергеевичу. Вы не хотите навестить нашего пациента?

— А Зина не прогонит? — опасливо уточняет Анна. — Утром она написала, чтобы мы не болтались у них под ногами.

— Прогонит — так прогонимся, — он пожимает плечами. — Юрий Анатольевич, займитесь горничной, — напоминает он, уже направляясь к задней двери.

В экипаже Анна забивается в самый дальний угол, угрюмо молчит, внимательно разглядывая пушистые прохоровские варежки.

Архаров не лезет к ней с разговорами — кажется, он и вовсе дремлет, беззастенчиво пользуясь короткой передышкой.

— Ах да! — вдруг вспоминает она утреннюю записку. — Зина же написала, что приезжать лучше с провизией.

— Я еще днем отправил к ним Надежду, — не открывая глаз, уведомляет он. — Еда, лекарства, всё, что понадобится…

— Хорошо. А я, кажется, отправила к тебе крайне неблагонадежную сироту из приюта на место Началовой, — выпаливает Анна, не желая думать об этом и дальше. Пусть теперь у начальства голова болит.

— Что ты сделала? — не понимает он.

— Граф Данилевский взялся приглядывать за сиротским приютом, чтобы помощь беззащитной Филимоновой.

— Аня, что? — Архаров мотает головой, прогоняя дрему. Выпрямляется. — Данилевский и приют? Этого только не хватало! Ну до чего загребущие у него руки!

— Ну вот я и попросила его о помощи, — завершает она с облегчением.

— Еще раз, — медленно произносит он. — Ты попросила прислать в наш отдел девицу, которую дрессировала Аграфена? Ты понимаешь, что должность, которую занимала Началова, обеспечивает доступ к досье преступников? Или теперь мне ко всем своим сотрудникам филеров приставлять?

— И ты в два счета разделаешься с этой девицей! Избавляться от людей ты умеешь в совершенстве!

— Ради бога, — цедит он, — мы можем оставить это?

— Можем, — ядовито соглашается она. — Так когда ты меня повысишь? Разве не этого требует мой отец?

— Даже ради тебя, Аня, я не стану плясать под чужую дудку, — хмуро отвечает он.

— А это не ради меня. Соглашения с Аристовым — это ради тебя и твоей карьеры.

Несколько мгновений он оторопело смотрит на нее, а потом задумывается вслух:

— Это из-за треклятого Раевского ты столь беспокойна? Или набрасываешься на меня по другой причине? Испугалась за Григория Сергеевича?

— А тебе не приходило в голову, что за тебя я тоже могу бояться? — мрачно огрызается она.

— Нет, — вырывается у него изумленное. Архаров неверяще впивается в нее цепким, почти болезненным взглядом, и ей становится неприятно, будто она сидит тут совершенно обнаженная.

— Никто из твоих филеров даже не потрудился сказать, что с тобой происходит, — она понимает, что ведет себя, как скандальная бабка на базаре, но невозможно ведь остановиться! — Если бы тебя пристрелили, я бы узнала об этом на совещании!

— Аня, это же обычная сыщицкая работа, — защищается он. — Я и помыслить не мог…

— Довольно! — велит она, съеживаясь и скручивая ненужные чувства в узел. — Подобные глупости нам вовсе ни к чему… Так когда твои родители переезжают в Петербург?

Анна хватается за первую соломинку, которую ей удается разыскать в своей усталой голове. Архарову требуется еще несколько секунд, чтобы перестать бог знает что отыскивать в ее лице, а потом он снова прячется от нее за ресницами.

— На следующей неделе. И, кажется, отцовской угрозе суждено сбыться — они и правда поселятся прямо у меня. Честное слово, у меня не было ни одной свободной минуты, чтобы заняться для них поиском дома… Аня, твое повышение до обычного механика сейчас совершенно бессмысленно, — ни с того ни с сего возвращается он назад. — Полтора рубля разницы в жалованье меж тобой и Петей, вот и весь навар. А Владимир Петрович должен знать, что не имеет права диктовать, как мне выстраивать работу своего отдела. Тем более что у меня на твой счет совершенно иные мысли.

— Какие еще мысли? — настораживается она.

— В следующий четверг твой отец приглашен на ужин к Орлову. Ты сможешь его сопровождать?

— Саш, ты с ума сошел? Поднадзорная за столом градоначальника? Такого скандала отцу не простят.

— Проглотят и не подавятся! Великий Аристов возвращается — сейчас перед ним многие лебезят.

— Ни за что не пойду, — твердо отказывается Анна. — Достаточно разочарований я уже принесла своему отцу, чтобы и дальше впутывать его в мой позор.

— Понятно, — после долгой паузы кивает Архаров. — Что ж, может, оно и лучше — обойдемся без связей Владимира Петровича. Но тебе так или иначе всë равно придется свести знакомство с Орловым, от него зависит твой статус. Значит, мы подступимся к нему с совершенно иной стороны, — заключает он, не особенно расстроившись, и даже ухмыляется чему-то, явно задумывая очередную свою интригу.

А у нее уже не хватает духа спрашивать, что он опять замышляет, — ей так стыдно за учиненную свару, что хоть сквозь землю провались.

Анна ведь сама определила свое место: только в постели, только в мастерской. Так зачем же ей еще знать, что с Архаровым, всë ли благополучно?

И что с этим всем теперь делать?

Зина, провожая их в спальню, полушутя рассказывает:

— Хуже нет, чем деятельные мужчины, прикованные к кровати. Как только им становится хоть чуточку легче, так начинается брюзжание.

— Григорию Сергеевичу стало легче? — тут же спрашивает Архаров.

— Ну разумеется, — отвечает она с великолепной уверенностью.

По мнению Анны, Прохоров по-прежнему слишком слаб и слишком бледен, чтобы брюзжать по-настоящему, но, по крайней мере, он им улыбается и разговаривает уже не так бессвязно, как накануне.

— Ну рассказывайте! — требует он нетерпеливо. — Саш, кого ставишь вместо меня?

— Никого, — Архаров уже не тот измученный человек, каким выглядел в пар-экипаже, он ловко нацепляет на себя знакомую невозмутимую маску. — А что, Григорий Сергеевич, вы решили окончательно развалиться? Я надеялся, что вы вот-вот вернетесь в строй.

Прохоров только кривится, досадливо и уныло.

— Не подначивайте его, — сердито шипит Зина. — Можно подумать, на вашей службе свет клином сошелся! Поди, не переведутся душегубы на Руси…

— Что там по Вересковой? — перебивает ее больной нетерпеливо. Кажется, будто ему и шевелиться трудно, но неугомонная сыщицкая душа жаждет расследований даже в таком состоянии.

Они с Архаровым сумасшедшие, признает Анна, монотонно повторяя всë, что им с Медниковым удалось выяснить. Прохоров то дремлет, то слушает, но всë же находит в себе силы на вялую радость, которая то и дело сминается отдышкой:

— Ай да актриска… Ограбила Ванечку? Вот мерзавчик обомлел… А горничную-врунью прихватили уже?

— Я распорядился, — успокаивает его Архаров, и видно, как тяжело ему видеть Прохорова в таком удручающем состоянии.

У Зины заканчивается терпение, и она всë-таки выставляет их вон. В тесной прихожей Анна скороговоркой рассказывает ей про Голубевых.

— Батюшки! — всплескивает руками подруга. — Неужто и правда выпустят? А о деньгах не жалей, Анечка, они ить вон на на какое благо сгодились…

— Да я и не жалею…

— И правильно! Вот увидишь, я заберу сюда швейную машинку и начну свое дело. Да мы к весне разбогатеем с тобой!

— К весне мне снова будет негде жить, — вздыхает Анна. Но она огорчена вовсе не из-за возможного переезда, а от того, что привычный уклад, который она так полюбила, разрушен. Без Зины, без Голубева одиночество поглотит ее с головой — не выплыть.

— Даже не думай, — Зина крепко стискивает ее в объятиях, — ко мне переедешь!

— То есть к Григорию Сергеевичу? Вот он обрадуется!

— Я тебя всë равно одну не оставлю, — обещает Зина. — Но это пока всë глупости. Вы, главное, Ваську верните Виктору Степановичу… А там уж что будет.

— Что будет, — соглашается Анна и всë медлит, не желая покидать горячих, уютных объятий.

И всë-таки им с Архаровым приходится выйти в зиму, в почти ночь.

Он отвозит ее домой, и в двойном грустном молчании столько всего, что лучше даже не вглядываться в эту темень.

Утром всë выглядит иначе: ярко сияет солнце, голова ясная после доброго сна, а на завтрак Голубев покупает им вкуснейшие ватрушки. Даже филер Василий кажется веселее обычного — по крайней мере, он изображает нечто, отдаленно похожее на улыбку, когда Анна предлагает ему леденец в качестве взятки.

В мастерской она достает истинномер, попутно приглядывая за тем, как Петя разбирает телеграфный аппарат, убивший разрядом тока своего владельца. Субботние уроки у Мельникова наконец-то пригождаются, и Анна вываливает на молодого механика почти всë, что знает об электричестве.

Архарова нет в конторе, они с Голубевым уехали на преступление, а стало быть, и совещания проводить некому. Поэтому ближе к обеду она сама поднимается наверх, где расстроенный Медников по уши закопался в отчетах. Бардасов же занят совсем иным.

— Как вы думаете, кто нам подойдет лучше? — спрашивает он нервно. — Вчерашний выпускник юридического факультета или пристав, что пятнадцать лет тянет лямку в Коломенской полицейской части? Первого учить, второго переучивать.

— Не знаю, Андрей Васильевич, — теряется она.

— Вот и я не знаю… А Григорий Сергеевич бы не сомневался. Он всегда знал, что делает. Я не гожусь в старшие сыщики!

— Какая разница, всë равно вернется Александр Дмитриевич и решит по-своему.

— И вы считаете, это меня утешит? — скептически уточняет Бардасов.

— Нам пора, — напоминает Медников. — Как подумаю, что бедная горничная с утра ждет в допросной, так сразу под ложечкой тянет.

— Смотрите, что я предлагаю, Юрий Анатольевич, — Анна показывает на модифицированный истинномер. — Обычно эта штука реагирует на страх и волнение, но все подозреваемые боятся и волнуются. Поэтому сей прибор и был признан бесполезным. Но я думаю немного схитрить: поначалу вы должны задавать вопросы, ответы на которые мы с вами уже знаем. Таким образом, я смогу вручную включать звук… Нужно, чтобы Настя поверила, что врать нам и в самом деле бесполезно.

Медников растерянно слушает ее и всë больше сдвигает брови.

— Анна Владимировна, — говорит он, насупившись, — я не уверен, что готов прибегать к столь сомнительным методам.

— Мы расследуем убийство! — рявкает она — и осекается, потрясенно закрыв себе ладонью рот. Боже, она превращается в Прохорова… да нет, даже хуже, она превращается в Лыкова!

Вот так полицейское рвение ржавчиной проникает под кожу, и ты уже не умеешь сочувствовать и не отличаешь плохое от хорошего. Главное — получить результат, а уж какой ценой — какая, собственно, разница!

— Андрей Васильевич, вы ведь тоже считаете, что это уж слишком? — взывает Медников.

Бардасов протяжно стонет:

— Нет-нет, меня не спрашивайте! Ступайте в допросную и сделайте что угодно, лишь бы закрыть это дело побыстрее! У нас совершенно нет времени, чтобы подолгу валандаться! Я уже с утра перенаправил в городскую полицию две кражи, потому что ни одного свободного сыщика! Этак мы скоро вовсе без репутации останемся…

Медников облизывает губы и колеблется. Он явно выбирает между принципами и нежеланием подвести в отдел. Потом решается, кивает и понуро бредет в допросную.

Анна следует за ним и не испытывает ни капли стыда. Она только надеется, что Медников будет выглядеть перед горничной уверенно и не начнет мямлить.

Сердце горничной колотится так часто, что Анна слышит его и безо всякой приблуды — пока надевает ремни и манжеты.

— Что это такое? — лепечет Настя.

— Новейшая сыскная разработка — от вранья, — коротко объясняет Анна, пока Медников молча взирает на происходящее. Он пытается выглядеть бесстрастным, но, по правде говоря, кажется скорее брезгливым. Впрочем, это выражение лица вежливого молодого сыщика пугает Настю еще сильнее.

— Вранья? — запинаясь, переспрашивает она. — Да я-то тут при чем! Я ведь вам всë как на духу… А вы на мне опыты ставите!

— Ну это хотя бы не больно. Прибор просто будет пищать всякий раз, когда вы попытаетесь нас обмануть… Готово, — Анна отходит в сторону, включает проклятон. Кнопка-пищалка прячется у нее в левом кулачке.

Горничная уже на грани обморока. Она замирает, боясь пошевелиться, будто ремни и манжеты вот-вот покусают ее.

— А что-о, — жалостливо тянет она, — коли вы в полиции служите, так можно глумиться над несчастными девушками? Мало того что я ночь в застенках провела, как распоследняя мадамка…

Медников прерывисто вздыхает и всë же начинает допрос. Он просит назвать имя, спрашивает, сколько лет Настя служит у Вересковой, задает еще какие-то вопросы.

Анна тихо сидит в уголке и панически прислушивается к разговору. Сейчас ей нужно не ошибиться, а в людях ошибиться как раз легче всего.

— Итак, — Медников листает папку с делом, хотя наверняка знает его наизусть, — вернемся в Кисловодск.

— Да что он вам сдался-то!

— Вы утверждаете, что Верескова безответно влюбилась в некоего красивого господина, имени которого вы не помните?

Настя судорожно стискивает руки, косится на манжеты на запястьях и тихо лепечет:

— Кажись, так всë и было…

Анна тут же нажимает пищалку и изо всех сил надеется, что Уваров им не солгал. Хороша она будет, если доведет невинную девицу до припадка!

Страшно представить, куда Архаров сошлет провинившуюся поднадзорную. Со своими подчиненными он не больно-то церемонится, вот и поедет Анна вслед за Лыковым в Саратов… И хорошо, коли вообще не в Сибирь.

Глава 30

От пищания истинномера горничная дергается, будто ее ударили, крупные слезы выступают у нее на глазах. Бедный Медников дергается тоже и косится на Анну с нескрываемой маетой на лице.

— Ну, может, Аглая Филипповна так и не расположилась к этому господину…

— Вы и правда не помните его имени? — тут же спрашивает Медников.

Настя мотает головой — возможно, она надеется, что без слов прибор ее не прочтет. Анна снова нажимает пищалку — и снова почти наугад. Она просто слепо надеется, что девица знает больше, чем говорит. Кажется, желание найти Раевского совершенно срывает резьбу.

— Матвей Павлович Рахмин, — шепчет горничная понуро.

Медников взирает на нее с искренним возмущением, как будто и вправду ожидал, что все свидетели обязаны говорить полиции одну только правду.

— И почему вы раньше об этом не сказали? — спрашивает он негодующе.

— Потому что мне его жалко было, — всхлипывает Настя. — Аглая Филипповна дурно с ним обошлась… Слышали бы вы, как она потешалась над кавалером, обзывала потрепанным ловеласом, а перед самым отъездом и вовсе обворовала! Божечки, у меня едва ноги не отнялись, когда она мне всë это вывалила — мол, избавься, Настенька, от сего мусора…

— Что именно ваша хозяйка украла у Рахмина?

— Там было полторы тысячи целковых, и документы на несколько фамилий, и еще камень какой-то…

— И вас не смутило, что у приличного кавалера фальшивые паспорта?

— Ах, знали бы вы, какая сложная у Матвея Павловича жизнь! — пылко возражает горничная. — Ему пришлось бежать из Петербурга буквально без всего! Он… — она пугливо наклоняется вперед и едва слышно шепчет: — Он незаконнорожденный сын государя!

— Кто? — переспрашивает Медников, поперхнувшись.

— Да, да!.. Его детство прошло в роскоши, но как только законные наследники узнали о своем брате, жизнь Матвея Павловича повисла на волоске! С тех пор он вынужден жить, скрываясь и страдая… И этот камень — последняя фамильная ценность, которую удалось сохранить… А Аглая Филипповна его украла!

Тут Настя уже ревет в три ручья, преисполнившись жалости к злосчастному скитальцу и гнева на покойную актрису.

Медников беспомощно качает головой:

— Это Рахмин вам сам наплел такое? Или Верескова?

— Да разве Аглая Филипповна стала бы слушать! Матвей Павлович поведал мне свои тайны одним вечером, когда я застала его тоскующим на берегу моря… Он был так искренен, так откровенен, у меня ажно сердце перекувырнулось всё!

— И вы уничтожили деньги и документы?

— Документы сожгла, — кивает Настя. — А червонцы… кто же их в огонь-то! Припрятала, вестимо.

— Что случилось с рубином?

— Я намеревалась тайком вернуть его Матвею Павловичу, но он наутро после ограбления исчез без следа! Должно быть, не стерпел обиды и помчался прочь, сам не ведая куда…

Ее речь меняется — теперь в нее вплетаются напыщенные обороты, явно из романов или театральных пьес.

— Вы сожгли документы, но решили вернуть камень?

Анна кусает себя за губу — она так увлеклась разговором, что не проследила такие тонкости! Но Настя, кажется, слишком взволнована, чтобы обратить на такое внимание.

— Я выбросила камень в Кисловодске, — юлит она, но тут Анна начеку и нажимает пищалку.

Что за нелепость! Рубин не смог бы самостоятельно добраться до столицы.

— Ну хорошо, хорошо! — Настя злобно теребит манжеты, но они закреплены надежно и плотно. — Я привезла всё с собой, и документы, и камень.

— И как он оказался в груди мертвой Вересковой? — сухо интересуется Медников, утрачивая последние крупицы сочувствия из-за глупых и бесполезных попыток обвести его вокруг пальца.

— Я отдала камень кое-кому…

— Кому?

— Да снимите с меня это всё! — вдруг кричит Настя, дергая ремень на груди. — Я дышать не могу!..

— Кому вы отдали рубин? — настаивает Медников строго.

— Он называет себя Лоэнгрином, — сдается она, обмякая.

— Это еще кто такой?

— Тайный поклонник Аглаи Филипповны… Три года ей письма строчил, да такие непристойные, ужас просто! Мне хозяйка читала вслух некоторые из них… там про… — Настя задумывается, припоминая. — Про то, что он прокусит ее нежную кожу, чтобы усладить себя ее кровью… И про то, как покроет поцелуями ее ноги… Ужас, ужас!

— Верескова обращалась в полицию?

— Прям побежала! Ее сия непотребщина только забавляла… Аглая Филипповна и сама была крайне распущенной и порченой, порченой! — убежденно говорит Настя.

— Но мы не нашли этих писем при обыске, — хмурится Медников.

— Они хранятся там же, где и паспорта Матвея Павловича, — под половицей в комнате горничных.

— Как, когда и зачем вы отдали рубин этому самому Лоэнгрину?

Она снова теребит манжеты, опустив голову. Потом выдавливает из себя:

— Вот уже несколько лет я продаю ему некоторые вещи Аглаи Филипповны… Ну те, которые она носила близко к телу, — чулки, сорочки, корсеты.

— То есть вы знаете, как этот тайный поклонник выглядит, и сможете его описать?

— Да ничего я не знаю, — отпирается Настя, и Анна решает в этот раз ей поверить. Она так устала угадывать, что уже почти ничего не понимает. Просто пытается угнаться за откровениями горничной.

— Как же так? — не понимает Медников. — Вы ведь должны были встречаться с ним, чтобы отдать вещи Вересковой и получить деньги.

— Впервые он подошел ко мне в темном переулке, напугал до смерти — упырь, чисто упырь… Весь замотанный в черный шарф, на макушке шляпа, вот так знакомство! И сразу такой: ты горничная Вересковой? Принеси мне кружево от ее нижней юбки, я тебе заплачу!

— И вы не убежали с криком прочь? — мрачно спрашивает Медников.

Настя выпрямляется, смотрит на него с вызовом:

— А что ж, коли горничная, так должна в обносках щеголять? Поди, у меня тоже расходы имеются! Аглая Филипповна жадна была, лучше выбросит старый веер, чем прислуге подарит… Я и прежде ее вещички на базар носила вместо помойки, а тут фарт такой!

И столько яда в ее голосе, столько ненависти, что Анна даже про свою роль забывает. Просто смотрит на молодую неказистую девицу, а в голове — пустота.

— Этот Лоэнгрин сам говорил, что хочет купить?

— Дык по-всякому случалось. Когда я приносила ему, что Аглая Филипповна выбросить велела, когда у него что-то в больной голове вспыхивало… Выйдешь, бывало, вечером с поручениями, а он тебя в своем черном шарфе поджидает… Ух, и страху я натерпелась, а ну как задушит от чувств-с!

— Давайте вернемся к рубину, — ровно напоминает Медников.

— За слова ведь людей в тюрьму не сажают? — спрашивает Настя всë с тем же вызовом.

— Обыкновенно нет… если только вы хулу на государя-императора не наводили.

— Да что это вы!.. А упырю этому я сказала… мы только-только с Кисловодска вернулись… Я сказала, что он может подарить Аглае Филипповне нечто куда более важное, чем какие-то писульки.

— Что же это такое?

— Смерть.

Тишина окутывает допросную, будто их всех накрыли ватным одеялом. Медников ослабляет шейный платок и прочищает горло:

— Настя, вы можете в точности повторить, что именно сказали тогда Лоэнгрину?

— Аглая Филипповна так сильно боится старости, что мечтает умереть сейчас, пока ее красота не увяла. Она хотела бы уйти из жизни красиво, в окружении цветов, и чтобы ее смертное ложе стало ее последним представлением, — тарабанит горничная четко и быстро.

— Понятно, — слабым голосом отзывается Медников. — То есть… зачем⁈

— Помутнение нашло, — с готовностью объясняет Настя. — Я была так несчастна в тот вечер, даже не подумала, что останусь на улице… Хотя я девушка проворная, мигом новое место найду. Может, даже стану актрисою… Я ведь кулисы знаю как свои пять пальцев! То платье принеси, то роль помоги вызубрить… Всяких пьесок наслушаешься, так и сама захочешь кривляться на публику…

— Зачем такая театральщина? Лилии, механическое сердце, свечи, свадебное платье, рубин в груди?

— В газеты надобно попасть было. Я ведь как представила: писаки всенепременно вцепятся в такое, и Матвей Павлович узнает, что отомщен… Поди, даже в самой чахлой губернии столичные скандалы-то публикуют… Да только один идиот додумался спрятать рубин внутри Аглаи Филипповны, а другой не сообразил достать сердце и сделать снимок рубина! Всë напрасно! — досадливо вздыхает она.

— Аглая Филипповна ненавидела лилии, — про себя бормочет Медников.

— А то! Она и песенку эту терпеть не могла, а уж свадебные платья на дух не переносила!

Дурочка с богатой фантазией, щедро приправленной театральными пьесами, которыми Верескова пичкала ее в неумеренных количествах, оценивает Анна. Гремучая смесь наивности и бесчеловечности.

— Стало быть, вы подкинули Лоэнгрину идею о смерти Вересковой, которая легко переросла в некое навязчивое состояние, — говорит Медников. — А латунное сердце кому в голову пришло?

— Упырю и пришло… Стал бы порядочный человек вырезать что-то из женщины? Я наказала ему строго-настрого: рубин должен быть при хозяйке, мол, он дорог ей… А дальше вышло черт знает что такое.

— Верескова была убита не дома. Где?

— Мне почем знать? Я только записку ей подсунула — чтобы выманить наружу.

— От кого?

— От единственного человека, кому она не могла отказать, — от графа Данилевского! Он обожает ночные пирушки, и Аглая Филипповна охотно принимала в них участие. Вот она расфуфырилась и отправилась. А уж на улице ее ждал экипаж…

— Что было дальше?

— Мне почем знать! Варвара уже ушла, у нас выходной наступил. Я собрала Аглаю Филипповну, а потом украсила ее спальню. Чуть не задохнулась, между прочим, пока лилии эти дурацкие по полу разбрасывала…

— Вы отдали Верескову в руки сумасшедшего, — тяжело говорит Медников, — и помогали ему в приготовленьях к убийству.

— Вовсе не помогала!

— Платье у модистки заказывали?

— Свадебное? Было дело… Я еще всë гадала: зачем упырю дыра в груди? Что он замыслил?.. И писаке этому накарябала, чтобы он покойницу для газет успел снять… Ну и записку от графа Данилевского придумала. Больше я ничего не делала! Мне уже домой пора, что вы меня мурыжите-то!

Анна, не говоря ни слова, встает и начинает отстегивать манжеты.

Медников молчит, о чем-то напряженно размышляя.

— Вы можете что-то еще рассказать о Лоэнгрине? Рост, телосложение, голос, какие-то иные приметы? — наконец спрашивает он.

— Высокий, — Настя растирает запястья, будто с нее тяжеленные кандалы сняли. — Не худой, не толстый. Обычный.

— Ну в любом случае, если у нас появятся вопросы, мы знаем, где вас найти, — заключает Медников хмуро.

— Как же, как же… Я покамест у сестрицы болтаюсь, адресок у вас имеется.

— Вы останетесь на Шпалерной.

У Насти округляются глаза:

— Дык я ж ничего не делала! Сами талдычили, что за слова не наказывают! Не резала, не душила, не травила! Это сумасшедший всё, его надо на каторгу! А я разве виновата, коли он бешеный?..

— Решать суду, но я буду представлять вас как подстрекательницу и пособницу, — холодно уведомляет ее Медников, и Анна зажмуривается, когда Настя начинает яростно и слезливо ругаться.

— Ну ничего, — рассеянно говорит Анна, как только они покидают допросную. — Может, этот Лоэнгрин сам заказывал лилии… Мы с цветочницей попробуем составить его портрет.

— Анна Владимировна, мне надо… Мы позже всë обсудим, ладно? — просит Медников и почти сбегает от нее.

Она его понимает: отчего-то после этого допроса особенно тошно.

Анна спускается вниз, пристраивает истинномер в мастерскую, заглядывает в комнату жандармов, в буфет, где незнакомая бледная девица скучает за прилавком, и наконец находит Феофана на заднем дворе. Тот подтягивает заднее колесо у пар-экипажа.

— Куда без душегрейки! — возмущается он, сдергивая с себя шинель.

— Я быстро… Вы знаете, кто такой Лоэнгрин? Я помню лишь, что из оперы.

— Странствующий рыцарь, — поправляет ее Феофан. — Таинственный герой, который прибыл, чтобы спасти девицу из беды. Но никто и никогда не должен называть его имя. Как только она нарушила запрет, он…

— Убил ее?

— Господь с вами! Уплыл на ладье, оставив девицу умирать от горя. Да у нас давно эту оперу не ставят, мне только либретто и удалось раздобыть… У букиниста на Апраксином дворе прикупил. Принести вам почитать?

— Принесите, — просит Анна, возвращает ему шинель и бредет в мастерскую, где усаживается на стул и глубокомысленно рассматривает стену.

Раевский к этому убийству не причастен вовсе — и всë равно в нем отчасти виновен. Что же он делает с молодыми девицами, отчего они превращаются в преступниц? Воплощение злого рока, а не человек.

Его необходимо остановить, говорит себе Анна. Кто знает, сколько душ он еще растлит…

Впрочем, Настя, кажется, и до него была изрядно изъедена завистью. Заплуталась в театральных драмах и собственной голове. Понимает ли она, что срежиссировала убийство, или и вправду уверена в собственной безнаказанности? Можно ли быть такой недалекой и такой хитрой сразу?

— Там новый сыщик пришел, — сообщает неугомонный Петя. — Сияет, как начищенный пятак. Сëма бает, учился с Александром Дмитриевичем. Не из простых, значит. Вы как знаете, а мне такая чехарда не по душе. Что ни день, так новая физиономия, только успевай имена запоминать.

Да что же, выпускникам Александровского лицея медом в полиции намазано? Анна была уверена, что Архаров единственный, кто пренебрег большими возможностями ради сомнительной чести ловить душегубов. Ан нет, их таких, оказывается, как минимум двое.

Напрасно Бардасов провел утро, выбирая между юнцом и приставом.

— Так Виктора Степановича всë еще нет, Александра Дмитриевича, наверное, тоже? Где же этот сияющий пятак болтается? — безучастно любопытствует она.

— У Андрея Васильевича, вместе с тертым калачом из Коломенской. Пятак или калач? Как думаете, кого оставят?

— Пятака, раз он старый знакомец шефа.

— Значит, ваша ставка на пятака, — Петя что-то пишет в потрепанной записной книжке.

— Что еще за ставка?

— Так полтина!

— Не впутывайте вы меня в такие глупости, — сердится Анна. — У меня лишних денег нет.

— А ну как выиграете? — подначивает ее Петя.

— Неужели кто-то поставил на калача?

— Я и поставил. Подумал: ну зачем Александру Дмитриевичу пятак, когда калач понадежнее будет.

— Вы меня с ума сведете, — жалуется Анна, но тут, к счастью, появляется Голубев, и Петя переключается со своей полтиной на него. К ее удивлению, старый механик тоже ставит на калача.

Анне очень надо поговорить с Архаровым — рассказать об очередном имени, которым пользовался Раевский, вдруг это поможет в поимке, а еще про махинации с истинномером. Не то чтобы ей нужно очистить совесть — виноватой она себя не ощущает, а скорее снова перебросить на Архарова все сомнения и неуверенности. Он справляется с такими вещами куда лучше нее.

Но к шефу в этот день не пробиться, у него пятаки и калачи, напрасно Анна несколько раз поднимается наверх — сквозь неплотно прикрытую дверь постоянно слышен гул мужских голосов.

Она вытряхивает из проклятона показания Насти, которые той следует подписать, прежде чем отправиться в камеру. Относит их Медникову — сыщик всë еще подавлен и даже раздавлен. Анна ничего не говорит, но точно знает, что он чувствует. На этой службе быстро теряешь веру в людей.

А там и цветочница прибывает, и они битых три часа перебирают стеклянные пластины с носами и бровями, пытаясь составить портрет господина, заказавшего лилии.

Это раздражает: тратить так много времени на то, что у Началовой заняло бы втрое меньше.

Мужское лицо, вышедшее из ликографа, совершенно ничем не примечательно — его черты скучны и обыденны. Но это же не повод писать актрисам распутные письма, а потом вырезать у них сердца.

Анна прогоняет портрет через определитель, но там только лица преступников, а Лоэнгрин, видимо, до сих пор прикидывался добропорядочным человеком.

Теперь Медникову предстоит отправить изображение в театр: а ну как кто-то узнает заядлого посетителя. Должен же сумасшедший воздыхатель подпитывать свою страсть.

Анна забирает копию и едет в морг, к Озерову. Не столько по делу, сколько потому, что не знает, куда себя деть.

Наум Матвеевич по обыкновению распевает романсы, препарируя очередного доходягу.

— Анечка! — шумно радуется он. — Вспомнила про старика! Погоди-ка минутку, я тут закончу и угощу тебя пирогами.

— Вот, — она показывает ему лист бумаги с портретом. — Вдруг ваш коллега? Вдруг вы его знаете?

— Хирург, вынувший сердце у Вересковой? — догадывается Озеров. — Ну до чего невыразителен! Милая моя, твоя вера в меня весьма греет, да ведь неоткуда такому одичалому хрычу, как я, водиться с теми, кто режет живых людей.

— И у вас нет какого-нибудь клуба, где можно навести справки? Может, институты проверить? Цветочница заверяет, что господину чуть больше тридцати лет… Где, по-вашему, он мог учиться?

— Или в Императорской военной-медицинской академии, или на медицинском факультете Петербургского университета. Ищите тех, кто проявлял недюжинные таланты…

Озеров закрывает тканью мертвое тело перед собой и снимает перчатки. Долго моет руки, потом ведет Анну в знакомую комнатку со склянками и приборами, ставит чайник.

— А что же, сыщики не справляются без Григория Сергеевича? — спрашивает патологоанатом добродушно. — Теперь механики убивцев ловят?

— Мы все не справляемся, — признает она. — Андрей Васильевич, кажется, близок к отчаянию, а Александр Дмитриевич сам на преступления ездит…

— Это он от испуга, — заверяет ее Озеров. — Шутка ли! Сердечный припадок в таком возрасте…

Анна неопределенно угукает, снова сердясь на Архарова. Он ведь прекрасно понимает, как можно волноваться за других, отчего же ей в таком праве отказывает? Кого он этим унижает больше, себя или ее?

— Кстати, благодарствую за художницу, — вспоминает Озеров, доставая пироги. — Способная барышня.

— За какую художницу? — не понимает она.

— Сироту, вестимо. Александр Дмитриевич написал, что ты озаботилась.

— Он прислал ее к вам? — ахает Анна. — Зачем?

— Всегда надобно, — объясняет он обстоятельно. — Где портретик неизвестного мертвеца срисовать, чтобы в газеты объявление дать, мол, так и так, ищутся родственники… Снимки-то подобного рода пугают обывателей, а тут аккуратненько выходит… Где загримировать клиента надобно. Мне ловкий помощник, который покойников не боится, давно требовался, да где ж найти такого.

Анна слушает его, усмехаясь: у Архарова всë в дело. Нельзя пристроить неблагонадежную воспитанницу Аграфены в сыск? Так нате вам в морг. Какой у них рачительный шеф.

— Так что я твой должник теперь, Аня, — заключает Озеров. — А хочешь, сослужу тебе службу взамен?

— Это какую же? — смеется она.

Он лукаво щурится.

Глава 31

— А вот смотри, что я для тебя припрятал, — говорит Озеров и достает из шкафа небольшую коробчонку размером с портсигар. — Пару недель назад на улице помер некий господин… Прилично одет, видно, что отлично питался, здоровье крепкое… Да вот незадача — попал под пар-экипаж. Как его угораздило, ума не приложу, да суть не в этом. Покойничка этого никто не хватился, напрасно мы объявления в газеты давали. Ну и похоронили его как неопознанного, за казенный счет. А в кармане было сие загадочное устройство. Я сначала на склад намеревался сдать, а потом подумал — чего ему там без дела пылиться, а Анечке, поди, любопытно будет.

— Мне любопытно, — охотно соглашается она. Коробчонка металлическая, довольно тяжелая, с аккуратно спаянными углами и крышкой на четырех мелких винтах. Анна озадаченно разглядывает бронзовые клеммы с одной стороны и небольшое колесико с другой, вставку темного стекла с налетом, за которым почти ничего не видно — вроде спираль внутри?

Она понятия не имеет, для чего подобная вещица может понадобиться.

— Разобрать надобно, — бормочет она увлеченно, крутя штуковину в руках.

— Даже про пироги забыла, — смеется Озеров.

Филер Василий ждет ее у пар-экипажа, лирично любуясь молодым узким месяцем, едва-едва вставшим на дежурство.

— Анна Владимировна, — произносит он лениво, — Александр Дмитриевич просил, чтобы вы вечером навестили его, если сочтете возможным.

— Когда это он просил? — не понимает она. По ее представлениям, Архаров не настолько рьяно следит за ней, чтобы в любую минуту знать, куда отправлять посыльных с поручениями. Не приставил же он филеров к филерам, право слово.

Василий смотрит на нее, не мигая.

— Ну тогда на Захарьевский, не будем перечить шефу, — соглашается она, залезая в пар-экипаж

Он запрыгивает следом, закрывает дверцу.

— А и правда, как вообще вы другу передаете информацию? — задается она вопросом. — Вот, скажем, вы на задании, Вася, и ваша задача — следить за кем-нибудь. А потом вдруг требуется, чтобы вы всë бросили и следили за другим лицом. Как шеф сообщит вам об этом, если понятия не имеет, где вы есть?

— За серьезными объектами мы ходим артелью, то и дело меняясь и передавая новости связному, а также получая от него новые сведения. Ну и потом, на многих перекрестках свои люди стоят — городовые, сапожники, возницы, дворники… Коли срочность какая, их дергаем.

— Ого! — впечатляется она. — Основательно.

— А вы как думали, — усмехается он с неожиданной горделивостью. — Архаровская филерская сеть — это как невидимая паутина, плотно окутавшая город. Мы ведь с Григорием Сергеевичем ее много лет выстраивали, кропотливо, осторожно…

— Значит, вы важная шишка, — осознает Анна. — Боже мой, а я к вам с кренделями!

— Важная неприметная шишка, — поправляет он ее снисходительно. — Немногие в Петербурге знают меня в лицо.

— И вам досталась я, — вздыхает она с некоторой виноватостью. — Я помню ваши слова о том, что следить за мной легко и просто, поскольку хожу я одними и теми же улицами по одним и тем же адресам. Но ведь, должно быть, вам скучно?

— О, нисколько, — любезно возражает он. — В последнее время с вами куда больше веселья. Одно ваше похищение едва не добавило мне седых волос. Да и поимка Изюмова внесла некоторое разнообразие.

— Какого еще Изюмова? — не понимает Анна.

Василий даже в лице меняется, как только слышит ее вопрос. Откидывается на спинку сиденья и отворачивается к окну.

— Понятия не имею, о чем вы, — уведомляет сухо.

Дверь открывает Надежда, и Анна запоздало прикидывает: слишком рано, чтобы Архаров уже вернулся домой.

— Да заходите же, — с улыбкой говорит красавица, — на улице страх какая холодрыга.

— Так ведь Александра Дмитриевича еще нет…

— И что с того? Поди, явится когда-нибудь, — Надежда открывает дверь шире, и Анна подчиняется ее гостеприимству, переступает порог.

Домоправительница забирает у нее пальто, рассказывая между делом:

— На ваш счет у меня особые указания, так что я вся в вашем распоряжении.

— Это какие же?

— Впускать, кормить и всячески угождать, — весело отвечает Надежда. — Подать вам ужин? Сегодня рассольник и жаркое из говядины.

— Нет-нет, спасибо, я только после пирогов… Я ведь могу подождать Александра Дмитриевича в гостиной?

— Где вам угодно.

Да чтоб их всех! От приторности происходящего у Анны сводит зубы. Сначала оказывается, что филер Василий — не просто филер, а вовсе даже стоит на равных с Прохоровым. А теперь еще и архаровская прислуга ведет себя так, будто к ней заявилась влиятельная особа.

Она проходит в гостиную, ощущая себя обложенной со всех сторон. Архаров и вправду будто паук, плетет, плетет свою паутину…

— Анна Владимировна, — Надежда заглядывает в комнату, — я ухожу, вам что-нибудь нужно?

— Вы уверены, что можете оставить меня здесь без пригляда? — подозрительно уточняет она. — Потом Александр Дмитриевич не рассердится?

— А вы собираетесь умыкнуть столовое серебро? — удивляется девица. — Так я вам сразу скажу, его в доме и нету вовсе.

Анна может поклясться, что в этом доме есть чем поживиться, от револьверов до тайных архивов. Но только качает головой и просит у Надежды перо и бумагу, чтобы написать короткую записку Голубеву.

— Отправлю с мальчишкой, они тут стаями носятся, — заверяет ее домоправительница, закутываясь в шаль, и Анна обещает ей при первой оказии вернуть платок, которым воспользовалась в прошлый раз.

Без посторонней услужливой девицы дышится чуть легче. Неловкость стихает, и можно поудобнее устроиться, снять ботинки, подсунуть под голову диванную подушку.

Захарьевский переулок шумный, слышно, как на улице звенят колокольчики экипажей, кричат торговцы, громыхают телеги с чем-то груженым. В гостиной лишь потрескивает горящий камин, скрипят старые половицы, будто ветер прогуливается из комнаты в комнату.

Анна дремлет, думая о том, что скрывает коробчонка Озерова, кто такой Лоэнгрин, как себя чувствовал Раевский, когда обнаружил, что его обокрали… Вспоминает поток откровений Насти, сомнения Медникова, Петины ставки на калача или пятака, и все эти события кружат вокруг нее легкими призраками, а сама она — такая тяжелая, теплая, живая — кажется себе слишком беззащитной. Ее легко ранить или даже убить, унизить, обидеть, выслать к черту на кулички. Но сейчас она лежит на чужом диване и ждет человека, способного на всë это, — насколько же безрассудно верить в иное?

Фигура Архарова разрастается в ее воображении, кажется огромной, угрожающей. Всë потому, что у них слишком неравные силы: стоит ему захотеть — и он уничтожит ее, не пошевелив пальцем. И все его предусмотрительности — филеры, услужливая Надежда, новая кровать, обещание паспорта — оружие, нацеленное прямо в грудь Анны.

Чем противостоять такому? Как защититься от нового удара, который обязательно последует? Всегда ведь следует.

Прежде она была уверена, что тоже прячет козырь в рукаве: связь с поднадзорной могла лишить Архарова карьеры. Но только не теперь, когда Аристов вернул свое положение и перед ним все лебезят… Зарубин закроет глаза на такую интрижку, это уж наверняка. А значит, ничего у нее нет — только слепая надежда, что в этот раз всë выйдет иначе. Что Архаров не станет бить — и Анне не придется уворачиваться.

Она просыпается от легкого шороха — как всегда чуткая, слегка испуганная при пробуждении: а ну как откроешь глаза на станции «Крайняя Северная» или в казенном общежитии номер семь?

— Прости, — доносится голос Архарова от двери. — Я просто заглянул, чтобы проверить, как ты.

— Ты извиняешься за то, что заглянул в собственную гостиную? — хрипловатым спросонья голосом отзывается Анна, щурясь и часто моргая. — Который час?

— Десятый.

— Поздновато ты возвращаешься.

— Прости, — повторяет он, подходит, устраивается на краешке дивана, наклоняется и легко целует в плечо. — Я надеялся, что ты ждешь меня, но и ругал себя, что пригласил, а сам никак не могу вырваться пораньше. Это недопустимо, конечно.

— Что-то случилось?

— Всегда что-то случается. Мне удается распланировать всë, кроме собственной личной жизни… Поужинаем?

— Рассольник и жаркое, — приободряется она. — Конечно.

Архаров сам хлопочет с тарелками, а она, памятуя о том, что Зина вечно велит не путаться под ногами, терпеливо ждет еды, пристроившись за кухонным столом.

У нее столько вопросов, что хочется задать их сразу все скопом. Но Анна начинает с малого:

— Так кого ты выбрал, пятака или калача?

— Прости? — Архаров с поварешкой в руках оглядывается с недоумением. Он забавный сейчас: в форменном черном сюртуке и в цветочном фартуке.

— Новый сыщик — пристав из Коломенской полицейской части или твой старый знакомец из Лицея?

— Ах, это… Обоих. Один знает город как свои пять пальцев, другой — юрист-ловкач. Как тут выбрать? По правде говоря, пришлось изрядно повертеться, чтобы выбить у Зарубина новую ставку. Но ты учти, что наша встреча началась с того, что он грозился выгнать меня со службы к чертовой матери, а отдел распустить.

Архаров рассказывает об этом беспечно, словно о каком-то пустяке.

— Как выгнать? Как распустить? — тревожится Анна.

— А это ему Донцов хвост накрутил… Помнишь нашего друга из Императорской канцелярии? Он что-то близко к сердцу принял публикацию в газете о нападении на наш отдел и арест Филимоновой. Бегал ябедничать на меня по всем чинам — мол, Ширмоху увели из-под самого его носа, а у него были виды… Вот где настоящая опасность, Ань, а вовсе не в беготне за преступниками, — заключает он с ухмылкой, подавая ей суп.

Анна берется за ложку, хмурится, осмысливая его слова.

— Я всë еще злюсь на тебя за то, что ты целые сутки держал меня в неведении, — предупреждает она. — И не пытайся прикинуться, что ничего смертельного там не происходило.

— Так и не происходило. Я был обложен филерами, как пчелиным роем. Но в следующий раз я найду способ связаться с тобой.

Она прекрасно понимает, что таких следующих разов предстоит тьма тьмущая, — только понятия не имеет, как долго продлится это обещание.

Однако лучше откусит себе язык, чем спросит про такое.

— Еще ко мне приходил Медников, — спокойно сообщает Архаров, усаживаясь напротив. — Весь в терзаниях и сомнениях…

— Да, насчет истинномера… — торопится она.

— Насчет истинномера, — задумчиво произносит Архаров. — Тут у нас намечаются некоторые трудности, поскольку горничная Вересковой отказалась подписывать показания, а вместо этого заявила, что ты ее била электричеством, добиваясь нужных ответов.

— Как⁈ — Гнев, возмущение и страх скручивают желудок Анны в узел, и она едва не роняет ложку, задохнувшись от чувств. Ей требуется отдышаться, чтобы снова научиться думать. — Да это же глупость полнейшая, которую легко доказать с помощью любой экспертизы! В истинномере нет даже источника для разряда!

— Ну разумеется, однако девица вертлявая, как рыба. Она завалила нас новым враньем: что Верескова и вправду мечтала умереть, что сама послала ее к этому сумасшедшему поклоннику, что Настя только выполняла распоряжения… И это делает ее крайне ненадежной особой, на чьи показания почти невозможно опираться.

— Так ты меня выгонишь? Как Лыкова и Началову? — спрашивает Анна напрямик, потому как очень устала этого опасаться.

У Архарова дергается уголок губ.

— Думаешь, так мне и следует поступить? — рассеянно роняет он. — А что, Вельский бы принял тебя с распростертыми объятиями… Но нет, так легко я тебя отпускать не намерен. Каждый из нас рано или поздно переступает эту черту, вопрос в том, как часто и как далеко. Борис Борисович, скажем, давно держался на волоске — за ним много прегрешений числилось, даже взятки водились. Но это еще полбеды, а вот небрежность в работе стала последней каплей. Началова… Она умудрилась рассориться почти со всеми, при этом безо всякого повода. Что же мне оставалось, ждать, когда мертвый голубь вырастет в нечто худшее? Да и оказать услугу жандармерии никогда не вредно, особенно если воюешь с Императорской канцелярией. Что касается тебя, я могу понять азарт, который тобою двигал. Хуже того, я не уверен, что сам бы поступил иначе. Без истинномера мы бы вообще про этого Лоэнгрина не выведали, а горничная Настя продолжала бы юлить и юлить… Тут я останусь на твоей стороне, не как шеф или влюбленный мужчина, а как сыщик, которому нужно одно — отправить на каторгу убийцу.

Облегчение не успевает коснуться ее сознания, потому что новый холодный спазм когтями вцепляется в позвоночник.

Нет, Анна сможет удержать лицо.

Ну что у него за манера — говорить о недопустимых вещах безо всякого смущения! Если сделать вид, что она ничего ужасного не услышала, то ведь Архаров не осмелится больше на подобные безумные вольности?

Но Анна уже знает ответ: стоит какой-то идее застрять в его голове, он от своего не отступит.

Впрочем, она придумает, как тут выкрутиться, сейчас самое важное — светская выучка.

— Кто такой Изюмов? — переходит она в наступление, изо всех сил отгоняя само воспоминание о неуместных словах.

— Ба! — восклицает он, даже не скрывая своего потрясения. — Я снова недооценил тебя, Аня. Ты у нас сыщик не хуже механика! Откуда ты вообще про него узнала?

— А не должна была? — привычно язвит она в ответ.

— Ну, я надеялся, что обойдется… А ты сама разве не помнишь этой фамилии? Девять лет назад вы с Раевским ограбили частный банк «Изюмов и К». Действительно забыла?

Это не ужин, а какая-то пытка.

Анна встает, не в состоянии больше находиться на кухне. Выходит в прихожую, замирает, выбирая между лестницей на второй этаж и входной дверью. Как пережить этот вечер? Зализать свои раны в одиночку? Остаться с тем, кто так безжалостен?

Архаровские руки накрывают ее плечи, спиной она чувствует его грудь.

Закрывает глаза, позволяя себе опереться. Сумасшедшая, сумасшедшая… Такая же, как извращенный поклонник Вересковой, чьи привязанности — со вкусом крови… Только в ее случае — собственной крови.

— Он следил за мной? — спрашивает она, прячась в его тепло, в темноту.

— Мы засекли его через несколько дней после той статьи Левицкого о поднадзорной в полиции. Не сразу поняли, кто таков, за какой надобностью.

— Что же ты не сказал?

— Испугался, пожалуй. Слишком много на тебя упало сразу: дурачок Тихон с похищением, Раевский, Прохоров… Зины, опять же, теперь нет рядом. Я подумал: можно же по-тихому всë уладить, не принося тебе лишних волнений.

— Ну и молчал бы дальше, — упрекает она безо всякого упрека. Скорее, жалуется. Поворачивается в сплетении его рук, обвивает руками, прижимается щекой к черному сукну.

— С некоторых пор я не вру тебе, Аня. Не заметила?

— Уж лучше бы врал, — вздыхает она. — Что теперь с этим Изюмовым?

— А что с ним? Застращали хорошенько, приглядываем. Да он не из душегубов. Таскал при себе револьвер и сам же его боялся…

Она не дает ему договорить — вскидывает голову, целует. Несчастный банкир, доведенный до разорения, по крайней мере не пострадал снова. Его не заперли на Шпалерной, а всего лишь запугали. Это приносит утешение, от которого слабеют колени.

Анна глупая, то и дело ошибается. Может, Архаров и есть самая большая ошибка, но у него такие знакомые губы, такие надежные руки. Она выучила его тело, но только начинает понимать, что же он такое. Боится и изнемогает от желания, и всë сразу, и разве же она думала, что после каторги в ней осталось столько чувств.

В лихорадочных поцелуях мало нежности, всë больше отчаянной жажды жизни. Незаслуженного удовольствия с привкусом горечи. Прошлое догоняет, не убежать от него, не скрыться. Но сейчас, пока Архаров в ее руках, можно урвать себе хоть сколько-то радости.

Анна не смущается, когда притягивает архаровскую голову к своей груди, не скрывает, как истово хочет прикосновений — сейчас, пока еще есть время. Раз она всë еще от него не отказалась, то терять вроде как уже нечего.

— Я ведь даже его никогда не видела, Изюмова этого.

— А он свидетельствовал на суде.

— Правда?

В гостиной темно, на диване тесно, до спальни они вновь не успели добраться. Это всегда одинаково: первая вспышка страсти застает их где попало, и только потом уже находятся силы подняться наверх.

Анна ощущает архаровский вес на себе как продолжение близости, от которой всë внутри еще подрагивает и обрывается.

А на душе — тоскливо, муторно. Ей надо вывалить про себя всë самое худшее, чтобы он вспомнил наконец, с кем имеет дело. И как же не хочется этого делать, особенно когда пот еще холодит кожу, а теплое дыхание касается щеки.

— Я помню, как мы готовились к этому ограблению, до сих пор могу детально описать охранную систему банка, его сейфовые комнаты, всё-всё стоит перед глазами. Но только не сам Изюмов.

Архаров молчит, рисуя на ее плече сложные узоры кончиками пальцев.

— Я тогда вообще людей за Раевским не видела, — с мучительной честностью добавляет она.

— Я помню.

— Саш, со мной нельзя говорить о любви, потому что я не знаю ничего страшнее этой напасти.

Его пальцы замирают, а Архаров будто становится тяжелее. Что невозможно.

— В воскресенье вечером я заберу тебя от отца, и мы кое с кем поужинаем, — говорит он после долгой паузы самым обычным, деловитым голосом.

— С кем еще?

— С одним высокородным пройдохой.

— Данилевским?

— Бери выше, Аня, бери выше.

Она смеется, потому что невозможно барахтаться в драмах рядом с человеком, которого ничем не пронять.

Глава 32

Всю субботу Анна думает о любви. Неужели Лоэнгрин так мечтал обладать Вересковой, что не смог обуздать себя? Заполучить сердце женщины — совсем не то же самое, что вырезать и оставить его себе на память.

Она почти уверена, что тайный поклонник не избавился от сей добычи, а наоборот, заботливо забальзамировал и припрятал, как величайшее сокровище.

— Анна Владимировна, вы витаете в облаках, — пеняет ей инженер Мельников, и она виновато пытается сосредоточиться на электрической цепи.

Но мысли всë равно крутятся вокруг конторы. Чем там занят Медников? Что он успел найти нового? Не опознали ли портрет Лоэнгрина в театре или университетах?

Вдруг его уже взяли, а Анна ничего не знает!

Она возвращается домой в ранних сумерках и сама себе удивляется: когда же ненавистная полицейская служба стала так важна для нее?

— Аня, вам письмо в контору пришло, я захватил с собой, — сообщает Голубев, когда она сосредоточенно чистит картошку. Обыкновенно ловкие пальцы отчего-то плохо справляются с такой простой работенкой, но Анна настроена решительно. Как только Васька вернется домой, ей придется научиться жить в одиночку.

Будет нелепо до конца своих дней питаться трактирной едой.

Она вытирает руки полотенцем и принимает у старого механика прямоугольный конверт, густо обклеенный овальными штемпелями. Анна моментально узнает изящный женский почерк, и в горле у нее становится сухо.

'Милая моя Анечка, — пишет Элен Аристова, — и всë же я не могу сдержать своего обещания, не могу терпеливо ждать твоего письма, поскольку боюсь, что не дождусь его вовсе.

Мне кажется, что напрасно я не настояла тогда на нашей встрече, и эта мысль терзает меня ежечасно, лишая покоя.

Напиши, пожалуйста, как у тебя дела. Здорова ли ты? Благополучна? Неужели всë еще служишь в полиции? Может, тебе всë же стоит помириться с отцом? Этот человек резкий и не склонный к прощению, но ведь он не оставит свою единственную дочь в нужде.

Что касается нас, то я так и не осмелилась уехать от тебя далеко, к тому же чувствую себя совершенно разбитой. Мы остановились в Старой Руссе, это всего в двух дня пути от Петербурга.

Здесь и летом-то провинциальная скука, а зимой и вовсе малолюдно. Сам курорт едва-едва работает, так что я просто принимаю магнезиальные ванны и пью минеральную воду. Здешний доктор говорит, что это должно укрепить мои нервы. Право, не знаю, помогает ли, но, по крайней мере, я делаю хоть что-то.

Илюша завел знакомства с местной публикой и по вечерам играет в преферанс или в стуколку — здесь, кроме нас, лишь отставные военные да вдовы. Я же больше сижу дома да вот хожу на прогулки, коли позволяет погода.

Возможно, воображение Илюши разыгралось от безделья, но он вбил себе в голову… Даже не знаю, как написать такое, Анечка, поэтому расскажу, что есть. Секретарь одной капризной, но до крайности обеспеченной вдовушки, некоей госпожи Фаварк, самым удивительным образом напоминает Илюше того мерзавца, из-за которого ты сгубила себя. Секретаря этого зовут Роман Викторович Туманов, он замкнутый и нелюдимый человек, избегает всякого общества.

Мне с ним встречаться не доводилось, а вот Илюша настаивает, что он невероятно похож на того самого Раевского, коим пестрели все газеты когда-то. Многие годы я собирала заметки о твоем деле, и…'

Дальше Анна ничего не видит — перед глазами темным-темно.

Голубев подхватывает ее под локоть:

— Что такое? Вам дурно?

Она только мотает головой, цепляясь за него, как ослепший ребенок:

— Виктор Степанович, мне срочно нужно… нужно…

Господи, как в таком состоянии добраться до Архарова?

— На улице филер, — бормочет она, — проводите меня к нему.

— Аня, да придите же в себя! Вы едва на ногах стоите!

— Мне правда нужно, — бормочет она бессвязно. — Кажется, я умру, если не свяжусь сейчас же с шефом!

— Я пошлю за ним, хотите?

— Нет-нет, это долго.

Голубев ворчит, но ведет ее в прихожую, помогает надеть пальто, передает на руки молчаливому безымянному соглядатаю. Предлагает поехать тоже, но Анна отказывается. Спрашивает только:

— Вы когда уходили, Александр Дмитриевич еще в конторе ведь был?

— Да куда ж ему деваться, если новых сыскарей пруд пруди…

В пар-экипаже Анна изо всех сил уговаривает себя успокоиться. Пытается мыслить разумно. Если до Руссы два дня пути, то курьерской службой быстрее? Стало быть, еще позавчера Раевский был там? Не спугнул ли его Ярцев? Не выдал себя?

Ах, она с ума сойдет, пока всë это разрешится!

И за этой мукой напрасно искать в себе радость: Элен всë же написала, несмотря на яростный запрет, который наложила на нее дочь. Анна вроде как понимает, что подобная настойчивость ее не только пугает, но и радует, но пока не может ощущать ни того, ни другого.

Мама разбита, у мамы нервы, магнезиальные ванны… Это ведь тоже Анна ее довела до такого? Сколько же вокруг людей, перед которыми она виновата?

В контору Анна врывается как фурия. Несется по пустой лестнице на второй этаж, игнорируя приветствие ночного дежурного. Медников встречается на пути, пытается что-то сказать, но попусту — она пролетает мимо. Едва успевает остановить себя, чтобы постучать в дверь.

В кабинете Архарова — двое незнакомых мужчин, которых она видит лишь краем глаза.

— Александр Дмитриевич, — произносит быстро, собирая по крупицам остатки воспитания. — Я прошу прощения… Это срочно.

Он молча встает и выходит за ней в коридор, плотно прикрывает за собой дверь, смотрит вопросительно.

— Раевский в Старой Руссе, — выпаливает она. — Ну то есть похоже на то. Вот, взгляните сами, — и она протягивает ему смятое в потном кулаке письмо.

Архаров читает быстро, явно перепрыгивая через строчки.

— Нам нужны его показания по делу Вересковой, — говорит он спокойно, — но я могу снарядить кого-то в Новгородчину… Ты уверена, что справишься, если мы притащим подонка в Петербург? Отправить его снова на каторгу можно откуда угодно.

— Поступай как должно, — коротко отвечает она. Не хватало еще усложнять и без того трудное расследование из-за ее страхов!

— Хорошо. Подожди немного в мастерской, я только отдам несколько распоряжений.

Она кивает, пытаясь осознать: Раевский вот-вот окажется в Петербурге. Более того — прямиком в отделе СТО. Спустя столько лет встреча с ним кажется невыносимой.

Архаров не ждет, пока Анна сдвинется с места. Он спешит вниз, к дежурному, а она еще несколько минут медлит, собирая себя по кусочкам. Вот ноги, их следует передвигать. Вот руки, надо сложить письмо и убрать в карман. Спину — выпрямить, голову — поднять.

Это не может быть страшнее всего, что она уже пережила.

— Какое удивительное совпадение, — рассуждает Медников, увязавшийся за ней в мастерскую. — А этот Ярцев не мог обознаться? Всë же столько лет прошло, а он видел Раевского только на газетных снимках. Поди, на них и не разобрать было ничего.

— Это мы скоро узнаем, — отвечает она как можно тверже. Если дать сомнениям волю, всë закончится тем, что ей тоже понадобятся магнезиальные ванны. Подобного Анна решительно не намерена допускать. Как бы то ни было, но полицейский механик с расшатанными нервами — глупость несусветная.

Она достает из шкафа прохоровский чайник, из-за которого Голубев вечно ворчал, зажигает горелку.

Медников роется в портфеле, где шуршат бумаги и что-то гремит, а потом достает банку пестрого мармелада.

— Анна Владимировна, — произносит он чуть взволнованно, но в то же время без виноватости, — я рассказал Александру Дмитриевичу об истинномере.

— Конечно, рассказали, — она удивляется, что он вообще об этом заговорил. — Ведь и я первым делом доложила бы.

— Правда?

— Юрий Анатольевич, у меня нет ни малейшего намерения проворачивать что-либо за спиной начальства, — заверяет она Медникова к его явному облегчению. Тут появляется и само начальство, вырастает на пороге, окидывает их посиделки внимательным взглядом.

— Я телеграфировал уездному исправнику, — докладывает Архаров. — Пока он получит сообщение, уже глухая ночь будет. Пока соберет людей… Раньше утра новостей ждать бессмысленно, так что езжайте по домам, господа.

— Вы ведь пришлете мне весточку, когда будет что-то известно? — просит Анна. — Я завтра весь день у отца.

— Сомневаетесь, что я найду вас где угодно? — усмехается он. — Всё-всё, поздно уже. Мне тоже пора отпустить людей из своего кабинета.

— Я провожу Анну Владимировну, — вызывается Медников. — Вот только чай допьем.

Он жалуется, что господина, сделавшего заказ на лилии, не узнали ни в театре, ни в медицинских университетах.

— Как это? — расстраивается Анна. — Неужели он учился в другом городе? За границей, может?

— Или у цветочницы был не сам Лоэнгрин.

— Как же нам его теперь искать?

— Я забрал письма из-под половицы. Разберу завтра каждое в подробностях, может, найду зацепки.

Это кажется совсем ненадежным планом — вряд ли сумасшедший поклонник был склонен к откровениям насчет своей личности.

— Сердце братьям Беловым заказала какая-то дама, — говорит она вслух, — горничная Настя на себя тот визит не берет. Лилии оплатил другой господин… Не слишком ли много помощников у убийцы?

— В деньгах он, кажется, не нуждается, — пожимает плечами Медников.

— Он почти четыре месяца планировал, как уничтожит любимую женщину… Одержимо, навязчиво, тщательно. Полагаю, это ожидание было весьма сладострастным, — отчего ей так легко представить себе это? Оттого, что она сама восемь лет мечтала уничтожить Архарова? Думала об этом ночами напролет, месяц за месяцем, год за годом, находя в этих фантазиях и силы, и утешение? И что же случилось потом, когда эта мечта растаяла сама по себе под напором обстоятельств?

— К чему вы ведете, Анна Владимировна? — хмурится Медников.

— К тому, что Лоэнгрину, наверное, сейчас очень грустно. Первый восторг схлынул, а что дальше? О чем теперь грезить, кого желать? Эту пустоту сложно заполнить.

— Пощадите! — умоляет молодой сыщик. — Меня пугают ваши слова. Неужели вы думаете, что он найдет себе новый источник поклонения?

— Человек столь сильных чувств не сможет жить обыкновенно и скучно, как все.

— Вы и сами сейчас будто одержимая, — бормочет Медников.

Одержимая, да. Она была одержима Раевским, а потом впустила в себя Архарова — целиком, до краев. В моменты душевных потрясений, страха, тоски и даже редких радостей — снова и снова ищет его, всегда только его одного.

Это открытие похлеще маминого письма, похлеще скорой поимки Раевского. Оно легко рушит всë шаткое благополучие, которое Анна с таким трудом выстроила после каторги. Сердце становится чугунным, тянет к земле, а ужас расползается от горла вниз.

Это так глупо: снова безумно хотеть мужчину — жарко и жадно, не думая о последствиях. И так неумолимо, — о, Анна слишком хорошо себя знает. Она не из тех, кто избегает искушений, — напротив, в ее природе нестись им прямо навстречу.

Голубев ждет ее с горячей распаренной картошкой, закутанной в шаль.

— Я волновался, — говорит он, звеня тарелками.

— Простите, Виктор Степанович… Это мамино письмо лишило меня рассудка.

Она снова, как прежде Медникову, объясняет про Старую Руссу.

— Какими причудливыми тропами водит порой судьба человека, — качает он головой. — Кто бы мог подумать, что и от этого соблазнителя, Ярцева, будет толк.

— Ваша правда, — Анне так трудно даются разговоры о Раевском, что она взамен готова обсуждать самое стыдное. — Этот Ярцев, кстати, просил напомнить отцу о разводе, а я всë не решусь такое сказать.

— Какая неслыханная наглость, — сердится Голубев. — Понимает ли этот человек, что требует невозможного? Дабы Элен смогла и дальше получать содержание и выхлопотать разрешение на новый брак, Владимиру Петровичу нужно обвинить в измене себя… Это слишком мучительно для любого мужчины и совсем невыносимо для такого гордеца. Или же представить в качестве виновной стороны вашу мать — и это будет грязный процесс, ведь понадобятся свидетели ее грехопадения. Но в таком случае Элен и вовсе останется у разбитого корыта… Просто оставьте всë как есть, не бередите старые раны.

— Выйти замуж не напасть, — задумчиво и расстроенно тянет Анна, — как бы замужем не пропасть… Вот ведь обуза до конца своих дней! Поневоле начнешь завидовать тому, как легко и свободно жила Верескова.

— Так-то оно так, да только померла она больно дурно. Вы, Аня, дела родительские на себя не примеривайте — у них свое, а у вас еще всë впереди. И о Раевском много не думайте — ну привезут его в Петербург, что с того. В нашей конторе, поди, однажды только и мелькнет — и допрашивать его будет Медников, а то и Архаров лично. Вам даже видеть его не обязательно.

— Обязательно посмотрю, — сквозь зубы обещает она.

— Да к чему такие крайности, — огорчается Голубев.

Ах, как же он не понимает!

Этой ночью Анна долго не смыкает глаз. Закутавшись в старый платок Зины, она сосредоточенно смотрит вглубь себя и невыносимо стыдится.

Как же можно было едва не лишиться чувств только от упоминания Раевского в письме? Вот уж позорище, Аня, ты ведь давно всë сожгла!

Она будто разбирает себя, чинит и собирает заново, сосредоточенно, как в мастерской. Выбрасывает изношенные детали и меняет их на новые.

Болезненная зависимость от Раевского, жгучее разочарование в нем и ненависть к себе? На свалку! Больше она не позволит этой истории лишать ее самообладания.

Наивную уверенность в том, что меж ними с Архаровым всего лишь плотские удовольствия, — туда же. Анна больше не будет обманываться на этот счет, она испытывает к нему нечто куда более сложное и запутанное. Память кричит о том, что этот мужчина для нее угроза, — а разум уверен, что защита. Память древняя, она цепляется за старое. Разум без устали работает сейчас, всë видит, всë подмечает и складывает в большую коробку с надписью «не открывать». Что ж, пора заглянуть в этот ящик, пока он не развалился сам от тяжести содержимого.

Архаров был с Анной резок, даже порою жесток, но ни разу не оставил ее в беде. Всегда подхватывал, открыто или тайно, всегда был начеку — настороженный, подозрительный, не слишком милосердный. Не потому ли, что ясно понимает, на что Анна способна, как она мыслит, как легко перешагивает правила, потому что отвыкла их соблюдать…

Ей не нравится мысль о том, что все эти месяцы из нее осторожно и упрямо лепили новую личность, и она крутит ее так и сяк. А если посмотреть на это с другой стороны, не наделяя Архарова чертами всемогущего творца?

Тогда вот как выходит: Анне было настолько тесно в старой шкуре, она так страстно норовила избавиться от жалкой себя, что использовала любые инструменты, лишь бы выжить, лишь бы стать сильнее — и Архарова в том числе.

Да, это выглядит логично.

Новая Анна себе по нутру: она прочно стоит на ногах и знает, чего хочет. Эту Анну уже не сломать каким-то Раевским.

Из всей этой конструкции следует несколько выводов, но самым значимым становится лишь один. Если Архаров на ее стороне, то не следует ли и ей относиться к нему чуть побережнее?

Анна спит так долго, так крепко, что пробуждается едва не к обеду. Она уж и не помнит, когда вставала столь поздно.

Из столовой доносятся мужские голоса, и она идет на них, гадая, откуда гости в неурочное время.

— Стало быть, с прокурором господин Аристов уже побеседовал, и денег у меня там не взяли, а наоборот, пообещали Ваське всяческую поддержку, — рассказывает Голубев.

— Когда должны выйти милостивые списки?

— Через неделю, в Сочельник.

— Я могу как-то помочь?

— Да что вы, Александр Дмитриевич! Мне и Владимира Петровича в помощниках с избытком… А вот коли выгорит, то Ваське с работой бы подсобить.

— Подсобим, Виктор Степанович.

— Здравствуйте, господа, — приветствует их Анна, вожделенно разглядывая изобильно накрытый к завтраку стол. — Шоколад с утра пораньше? Что за немыслимая роскошь в нашем доме!

— Обед уже, — поправляет ее Архаров с улыбкой. — Заехал лично вам сообщить, что сведения Ярцева подтвердились и к среде Раевский будет у нас.

— Вот и славно, — с искренней легкостью одобряет она. — Это вы привезли эклеры и сдобные булочки?

В его небрежном взгляде сквозит искреннее удивление. Да неужто от нее теперь каждый день ждут драмы?

— Я налью вам кофе, — подхватывается Голубев. — Анюта у нас та еще сластена, так что вы, Александр Дмитриевич, с гостинцами угадали… Что такого вы, Аня, написали Владимиру Петровичу, раз он даже с прокурором лично обедал?

— Как что? — она тянет к себе всë сразу: одной рукой пирожное, другой булочку. — Написала, мол, Голубев Виктор Степанович заменил мне отца в дни ненастий…

— Бог мой! — бедный механик едва не роняет кофейник. — А коли ревность родительская в Аристове взыграет? Что с нами будет?

Она понимает, что нельзя так жестоко подшучивать, и тут же поправляется, всë же не удерживаясь от смеха:

— Написала, что вы близкий и важный для меня человек, от которого я всегда видела одно лишь добро.

— Не знаю, как и благодарить, — лепечет Голубев, ставит кофейник рядом с ней и принимается протирать очки, как всегда, когда растерян или растроган. — Я ведь еще и денег у вас позаимствовал целую прорву.

— Всë пустое, — утешает его Анна. — Александр Дмитриевич, а вы, поди, при экипаже? Раз уж взялись с утра за добрые дела, так не изволите ли отвезти меня к отцу? Мне надо кое-что сказать вам.

— Конечно, — с легкой опаской соглашается он, явно ожидая очередного подвоха. Нет, с этим пора что-то делать.

Глава 33

Если бы Анна могла выбирать, то все ее воскресные завтраки были бы такими: неспешными, сладкими и в приятной компании.

После восьми лет заточения с Игнатьичем она умеет ценить собеседников.

Возможно, самое разумное, что следует сделать, — это вернуться к отцу. Однако ее останавливает не только мысль о том, что в таком случае крутить тайную интрижку с Архаровым станет более затруднительно — от Аристова короткими записками не отделаешься.

Нет, ей бы хотелось, пожалуй, жить собственным домом, но это пугает. А ну как она не справится с одиночеством?

— Вчера я заезжал к Григорию Сергеевичу, — говорит Архаров, который, кажется, тоже никуда не спешит и Анну не торопит. Это странно: по ее представлениям, у него полно дел. — Он ждет нас всех на рождественский ужин, Зина обещает нафаршировать гуся карасями.

— Птицу рыбой? — удивляется Анна.

— А Григорию Сергеевичу не тяжело будет принимать гостей? — тревожится Голубев.

— Да он там от скуки с ума сходит и всех изводит, — вздыхает Архаров. — Пообещал, что, если устанет, просто пойдет отдыхать.

— Как думаете, он вернется на службу? — спрашивает она.

— Обязательно, — серьезно и твердо отвечает шеф. — Наш Прохоров не из тех, кто сможет спокойно стареть дома.

— Вы преданы тем, кого уважаете, Александр Дмитриевич, — ласково замечает Голубев, настроенный сегодня на лирический лад.

Архаров вроде как смущен, а Анна идет наконец собираться. Это недолго: единственное торжественное платье, строгая прическа, пригладить отросшие волоски отдающей лавандой помадкой. Всё.

— Ты помнишь, что на вечер я тебя ангажировал? — спрашивает Архаров.

— Встреча с каким-то знатным пройдохой, — кивает она. Это ей нисколько не интересно, но коли нужно, то нужно. — Надеюсь, ты зайдешь, чтобы поздороваться с отцом?

— А тебе не терпится посмотреть, как Владимир Петрович станет меня отчитывать за то, что я тебя не повысил? — ехидно уточняет он. — Что ж, не осмелюсь лишить тебя подобного удовольствия.

Это не совсем верно: Анне любопытно, как они ладят друг с другом и ладят ли вообще, двое заговорщиков, устроивших ей станцию «Крайняя Северная».

Посмеиваясь, она наклоняется вперед, чтобы лучше видеть архаровское лицо. Это плохой пар-экипаж, слишком просторный, и они слишком далеко друг от друга, не прикоснуться.

— Только зайди к отцу вечером, — велит она, — еще не хватало испортить ему настроение на день вперед.

Архаров тоже подается к ней и ловит ладонями ее лицо. Их слегка покачивает, и приходится тянуться друг к другу, чтобы не потерять это прикосновение.

— Так о чем ты намеревалась поговорить?

— Ах да, — она чуть поворачивается, чтобы коснуться губами его руки. — Ничего особенного… Просто хотела спросить, вдруг я могу сделать для тебя что-то хорошее.

Его глаза чуть расширяются в удивлении, а потом становятся темнее.

— Когда? — отрывисто спрашивает Архаров. — Сию секунду? Завтра? Через год?

Анна ошеломленно смотрит на него, не мигая:

— А это всë разные желания?

Смазанным движением он пересаживается к ней на сиденье, сминает воротник покойницкого пальто. Она успевает втянуть в себя воздух, прежде чем зажмуриться и нырнуть в этот поцелуй — нежность стреляет вниз живота раскаленными стрелами. Архаров целуется, как живет: увлеченно, настойчиво, пылко.

Одна беда — недолго. Анна расстроенно стонет, когда он отстраняется, но хоть недалеко. Всë еще обнимает, говорит быстро, в самые губы:

— Хочу тебя в моем доме как можно чаще. А потом, как только мы вернем тебе паспорт, я приду просить твоей руки у Владимира Петровича. Он вряд ли согласится, но ты ведь у меня смелая и решительная. Раньше не получится, Ань, — если я лишусь должности, то и ты останешься без будущего тоже.

— Чьей руки? — ахает она и пытается вырваться, получается неловкое трепыхание. — Еще чего не хватало! Ты ведь помнишь, что во мне течет кровь Элен?

— Собираешься сбежать от меня с офицером?

Она переводит дыхание, всë еще пытаясь осознать услышанное:

— Так не бывает! Сыскари не женятся на каторжанках!

— Настолько не хочешь этой мороки — полицейского чина на пальце?

Анна мотает головой, обмякает в его объятиях, пытается успокоиться, но мелкая дрожь в руках и ногах только усиливается.

— Я ведь думала, что тебя захватывает наша тайная связь, — жалуется она несчастно. И чего ее понесло спрашивать!

— О, меня более чем захватывает, — Архаров, как назло, совершенно спокоен, даже слишком, пожалуй, — будто взвешивает каждое слово. — Но как долго мы сможем избегать скандала? Такие вещи всегда больнее бьют по женщинам, чем по мужчинам.

— Ты действительно думаешь, что я всë еще боюсь скандалов? После того как мое имя полоскали во всех газетах?

— Ну так ведь и я уже не мальчик, чтобы прятаться по подворотням, — заходит он с другой стороны.

— Брак — это ловушка, из которой никогда не выбраться, — отвечает она угрюмо.

Архаров вздыхает, снова ее целует — но уже легко, в макушку.

— Мы приехали, — сообщает он. — Я вернусь сюда в восемь.

— Конечно, — она с облегчением покидает экипаж, излишне поспешно и неуклюже, но какая разница.

А какое превосходное было утро.

Отцу, к счастью, не до нее: вид у него диковатый, как у человека, давно не спавшего, а весь его кабинет завален кипами документов.

— И почему любое дело в нашей стране оборачивается тоннами бумажек? — ворчит он. — Вот полюбуйся-ка: банкиры трижды переделывают устав нашего товарищества, министерство путей сообщения включает новые и новые пункты в техническое задание. Я уж не говорю о том, что спецификациями можно загрузить целую телегу! Сметы, контракты, акты… И это я еще до чертежей не добрался! А Архаров преспокойненько торчит в своей Москве и не спешит мне на помощь!

— Ему некуда, — объясняет Анна, опасливо косясь на бумажные горы, которые вот-вот рухнут, — Александр Дмитриевич никак не найдет времени, чтобы подобрать родителям дом.

— Бездельник твой Александр Дмитриевич, — сердится отец и громко зовет: — Фома!

Вышколенный лакей появляется на пороге в ту же секунду.

— Зотова ко мне, да немедленно!

— Воскресенье же, — робко напоминает Анна, но получает в ответ такой взгляд, что молча усаживается в углу и хватает первый попавшийся научный труд по опытам с беспроволочным телеграфом.

Отцовский секретарь, сухонький и деловитый Тимофей Кузьмич, появляется быстро. При грозном начальнике он не осмеливается обнять Анну, но так и косится в ее сторону, пытается то дружески подмигнуть, то улыбнуться уголком рта.

— Тимофей Кузьмич, найдите для Архаровых приличный особняк, — не поднимая головы от спецификаций, велит отец. — Приличный — это чтобы Мария Матвеевна не отвлекала Дмитрия Осиповича всякими глупостями, мол, у нее из окон дует или печки дымят… И поближе к моей конторе, нет времени мотаться с одного конца Петербурга на другой. И отпишите в Москву, пусть Архаровы приезжают сейчас же. Дмитрий Осипович мне нужен здесь. Ваше письмо должно уйти с вечерним курьерским. На этом всë.

— Я найду этот особняк сегодня, — четко отвечает Зотов, кланяется и всë же широко улыбается Анне. После чего исчезает.

Анна тоже улыбается ему вслед. Бедный Дмитрий Осипович, не видать ему теперь покоя.

Однако за обедом отец всë же проявляет зачатки интереса:

— Что у тебя нового, Аня?

— Да вот, спешу поблагодарить тебя за хлопоты о Голубевых.

— Пустяки, — отрезает он. — Должен же я когда-то есть! Но ты не можешь остаться жить в Свечном переулке после того, как этот Василий вернется домой. Это совершенно неприемлемо.

— Неприемлемо и невозможно. Я ведь занимаю его комнату. Но прошу тебя, даже не начинай этот разговор — я не собираюсь возвращаться сюда. Не хочу, чтобы ты совал нос в мою жизнь.

— Можно подумать, у меня есть на это время, — мрачнеет он. — К тому же следовало совать нос в твою жизнь девять лет назад, а не полагаться на твое благоразумие.

— Жаль, что ты так занят, — она предпочитает не оглядываться на прошлое. — Я надеялась, у тебя будет возможность вернуться к преподаванию.

— С чего это вдруг тебя интересуют подобные вещи? — удивляется он.

— С того, что будущее отечественной инженерии несет невосполнимые потери.

— Хм, — отец ерзает, — с каких пор ты научилась так льстить, Аня?

— А с каких пор ты рассказываешь всем, что гордишься мной?

Он крякает от неловкости, но не отводит глаз. Это редкая минута — еще не душевной близости, но почти.

— Она написала мне, — выпаливает Анна, рискуя в одночасье разрушить хрупкое равновесие меж ними.

Отец понимает, о ком идет речь, сразу, безо всяких сомнений.

— Из монастыря? — сухо уточняет он.

— Ты не знаешь? Элен покинула монастырь и уехала с Ярцевым в Старую Руссу, где лечит расшатанные нервы.

— У этой женщины они всю жизнь расшатаны, — бросает он раздраженно. — Так я и думал, что у ее раскаяния короткий срок… Ты намерена простить ее?

— Не знаю, — честно признается она. — Думаю, это уже неважно. Глупо нуждаться в матери, будучи взрослой женщиной.

Отец опускает голову, вертит в руках нож, о чем-то долго размышляет.

— Ты действительно уже взрослая, правда? — рассеянно произносит он. — А я всë еще вижу в тебе ту девочку, у которой загорались глаза, стоило подкинуть ей особо сложную задачку… Элен приезжала ко мне после твоего суда. Я… — он морщится, поднимает взгляд и договаривает холодно: — Я не стал ей сообщать о том, что твоя каторга устроена наилучшим образом — ну, из всех прочих возможностей. Я вообще не принял ее тогда.

— Неужели ты так сильно ее ненавидишь? Спустя столько лет?

— А ты никогда не думала о том, что я хотел бы жениться снова? Но это совершенно невозможно без того, чтобы не вылить ушат грязи на Элен… Я ненавижу, что она преспокойно живет в блуде с Ярцевым, в то время как я никогда не позволю себе втянуть даму в столь сомнительную связь.

— Это действительно важно? — печально спрашивает Анна. — Может, ты стал бы счастливее, позволив себе добрые отношения, скрытые от людских глаз?

— Ну разумеется, важно! — убежденно восклицает он. — Разве постыдная история с Раевским не научила тебя, к чему приводит распутство?

Она молчит, потому как от нее никто и не ждет ответа.

Архаров, как и обещал, приезжает ровно в восемь. Отец встречает его неласково.

— Александр Дмитриевич, потрудитесь объяснить, куда вы тащите мою дочь, — требует он, на этот раз даже изволив оторваться от бумаг. — Я велел приготовить превосходный ужин, а в одиночку он станет совершенно безвкусным.

Тщетно Анна ищет в начальственной физиономии хоть какие-то признаки робости. Напротив, Архаров сияет непринужденностью пополам с жизнерадостностью.

Она старательно не думала о нем целый день, а теперь снова злится: невыносимый человек! Стоит сделать ему навстречу один крохотный шажок — и он готов заглотить ее с потрохами.

— Очень жаль, Владимир Петрович, но я всего лишь четко следую нашим договоренностям, — невозмутимо отвечает Архаров.

— Черта с два вы им следуете! Я совершенно определенно велел вам повысить Анну…

— И я счел это неразумным, — легко заключает шеф.

Отец от такой наглости, кажется, теряет дар речи. Только сверлит гостя недружелюбным взглядом, а потом цедит сквозь зубы:

— Уж не знаю, чем вы так заняты, коли я вынужден решать ваши семейные неурядицы и искать дом для ваших родителей.

— Как это любезно с вашей стороны, — обходительно улыбается Архаров. — Однако, Владимир Петрович, я к вам всë же не совсем с пустыми руками.

— Да неужели?

Он открывает портфель, который зачем-то носит с собой в выходной день, и достает оттуда папку с документами.

— Опять бумаги, — стонет отец. — Воля ваша, я скоро лопну от писанины!

— Это вам поклон от министра образования. Он, видите ли, крайне признателен за ваше деятельное участие в поимке бомбистов, которые на него покушались. Мы сегодня долго беседовали с Юлием Галактионовичем и пришли к выводу, что в нынешних реалиях одной только реформы женского образования недостаточно.

— И охота вам было тратить время на этого фанфарона…

Архаров резво поднимается с дивана и принимается разгуливать из угла в угол, заложив руки за спину и увлеченно разглагольствуя:

— Курс на развитие механизмов существенно изменил наше общество. Ныне на фабриках и заводах всë меньше требуется грубой физической силы. Рабочие налаживают автоматоны, следят за их исправностью, разбираются в чертежах. И женщины оказываются к такой работе не менее способны, чем мужчины. Всё больше барышень из разных сословий ищут места в конторах, в телеграфных узлах, в мастерских.

— Александр Дмитриевич, да не в политику ли вы намылились? — иронизирует отец, однако слушает с явным интересом.

— Ну согласитесь же, что нынешний порядок нелеп. Мы даем барышням право учиться, обрести профессию, но стоит им выйти замуж, как они возвращаются к домострою. Одно хорошо: церковь покамест не в фаворе — государь волей своей изрядно сбавил ее влияние, стоило попам провозгласить автоматоны пособниками дьявола. Но Синод всë еще удерживает семейное право в своей юрисдикции как последний бастион.

— О, вы и до церкви добрались!

— Нет-нет, как можно… Всего лишь до реформы семейного права — хотя бы в части развода по взаимному согласию. Ведь это не прихоть, а необходимость, которую диктует само время, — завершает Архаров и широко улыбается. — Ух! Как по-вашему, убедительно? Мне еще за ужином эту речь повторять.

Отец кажется взволнованным, спрашивает с живейшим участием:

— Неужели, Александр Дмитриевич, вы настолько безрассудны и верите, что подобное выгорит? Кто же вас поддержит, кроме Юлия Галактионовича, известного прожектера?

— Ну вы, например, — пожимает плечами Архаров. — Юлий Галактионович, разумеется. И великий князь Михаил Александрович, к которому мы как раз собираемся с Анной Владимировной.

— Умнейший человек, — одобряет отец. — Как это вы к нему просочились?

— Вы не хотите этого знать, — смеется шеф. — Правда, я намеревался использовать этот ужин, чтобы несколько ускорить паспорт для Анны Владимировны, но чем черт не шутит — вдруг удастся пристрелить двух зайцев разом.

— Ускорить паспорт? Разве вы не заверяли меня, что это займет несколько лет?

— Помилуйте, не мог же я предугадать, что Анна Владимировна так рьяно возьмется за службу…

— Моя дочь всë делает рьяно, — усмехается отец. — Излишне даже.

Он открывает папку, листает страницы:

— Это что за цидулки вы мне притащили?

— Тезисы, Владимир Петрович. У вас же со времен станции «Крайняя Северная» сохранились связи в министерстве юстиции? К тому же вы то присяжный заседатель, то независимый эксперт в третейском суде.

— Если вы полагаете, что я буду бегать с этой ересью по кабинетам…

— Зачем же бегать, — серьезно говорит Архаров, — я прошу вас поддержать законопроект, и только. А уж свалить это дело на министра юстиции я как-нибудь сам соображу. Да вот и Юлий Галактионович подсобить вызвался.

— Так уж и вызвался? — сомневается отец. — Александр Дмитриевич, вам-то до подобных реформ какая забота?

— Так получилось, — уклончиво отвечает шеф. — Да ведь всем одна сплошная польза, чем вы недовольны!

Отец захлопывает папку, небрежно бросает ее на стол, к остальным документам.

— К министру юстиции надо идти с наброском проекта сразу, — заявляет он резко, — а не с вашими бестолковыми тезисами. Оставьте это мне, я накидаю по мере сил. И, Александр Дмитриевич, коли мы и правда сдвинем семейное право, я ведь должником вашим стану.

— Авось сочтемся, — беззаботно отвечает Архаров.

Анна слушает их, а внутри нее рвутся невидимые струны, хлестко, болезненно. Она ощущает себя ребенком, вокруг которого хлопочут взрослые, — впрочем, это обман. Вокруг нее так не хлопотали никогда.

Сколько часов прошло после ее слов о том, что брак — это ловушка? Около семи? И за это время Архаров раздобыл где-то министра образования и убедил его начать борьбу за новую реформу? Всë для того, чтобы ей не страшно было выходить замуж?

Боже, да с кем она связалась!

Ну допустим, великий князь был запланирован заранее, он тут просто под руку подвернулся. Но до кого доберется Александр Дмитриевич, твердо решивший жениться? До Сената? До Синода? До государя?

И снова — пар-экипаж, Архаров и его грандиозные планы, от которых в голове пусто и звонко. Анна чувствует себя подавленной, вялой. Спрашивает только:

— А правда, как ты уговорил великого князя принять нас?

— С помощью его камергера, разумеется. Неужели ты забыла Лукинского?

— Кого?

— Господина, который с помощью электричества расстраивал автоматоны в казино «Элизиум».

— Франт в синем сюртуке! У него в трости была крохотная электростатическая машинка, — вспоминает она. — Саш, признайся честно, ты ему угрожал?

— За кого ты меня принимаешь, — оскорбляется он, но так, в шутку. — Если только шантажировал маленько.

Он ведь не врал, медленно признает Анна, когда говорил, что готов рискнуть всем ради нее.

Тогда ей показалось, что она получила оплеуху. Сейчас — будто небо обрушилось на землю. Разве мыслимо — быть для кого-то настолько важной?

— Хорошо, — она пытается взять себя в руки. — Ужин с Михаилом Александровичем. Что от меня требуется?

— Понятия не имею, — честно разводит руками Архаров. — Возможно, ты для него живой курьез — поднадзорная в полиции. Возможно, ему нужно что-то от твоего отца. Возможно, взломать некий замок… Да вот приедем и на месте всë выясним.

Анна хмуро кивает. В ней нет архаровской стремительности, она не способна подчинять всë вокруг своим целям. Но ей есть, у кого учиться, а учиться она умеет и любит.

Глава 34

Ужин выходит странным и обыденным одновременно. В прежние, докаторжные, времена Анне доводилось посещать такие приемы регулярно, и она себя чувствует вполне уверенно. Гостей собралось около десятка, некоторых она видит впервые, но есть среди них и старые знакомые — респектабельный банкир, к примеру, в чьи подвалы она каким-то чудом умудрилась не забраться. Умнейший, но дурно воспитанный заводчик, выходец из самых низов, с которым отец то соперничал, то сотрудничал. Фрейлина Ее Величества, княгиня Каширская, безжалостно затянутая в корсет на старомодный манер.

Камергер Лукинский взирает на Анну со сложной смесью любопытства и неприязни, с Архаровым он старается не встречаться взглядами вовсе. Великому князю Михаилу Александровичу она прежде не была представлена — должно быть, их с отцом интересы не пересекались.

Это подвижный мужчина старше пятидесяти, с густой седой шевелюрой и тяжеловесностью во всем, от речи до жестов.

— Александр Дмитриевич, как же, как же, наслышан, — он энергично пожимает Архарову руку, легко кивает Анне и приглашает их к закусочному столу, который всегда предшествует настоящей трапезе.

Анна с удовольствием оглядывает тарелки с икрой, пряной селедкой, анчоусами и колбасами, копченой говядиной и грибочками, щедро приправленными смородиновым листом. Лакей проворно разливает по крохотным рюмочкам настойки и наливки, и фрейлина скорее налегает на питье, нежели на закуски.

— Компания у нас собралась разношерстная, но весьма теплая, — говорит Михаил Александрович благодушно. — Я, видите ли, терпеть не могу этих сословных предрассудков, как же мы поймем друг друга, коли запремся в условностях?

Он немножко красуется своей широтой взглядов, и Анна понимает теперь весьма отчетливо, отчего ее принимают здесь. Диковина для пресыщенной публики, но что с того? К сплетням ей не привыкать, спасибо неугомонным Пете и Семе, да и всей столичной полиции в целом.

— Весьма смело пригласить к столу особу моего положения, — с улыбкой отвечает она, слегка насмешничая и теша его самолюбие одновременно. Ах, какой мастерицей была Софья в подобного рода двусмысленностях!

— Не наговаривайте на себя, милочка, — грозит ей пальчиком фрейлина. — Кто из нас может похвалиться, что познал все грани бытия? Будь я романисткой, то назвала бы эту историю так: «Героиня нашего времени, от преступления к наказанию»… Ведь правду говорят, что нынче вы гроза преступников?

— Так уж и гроза? — изумляется Анна.

— Абсолютно верно, гроза, — вклинивается Архаров. — Я способен часами вас развлекать захватывающими приключениями Анны Владимировны в уголовном сыске. Хотите услышать, как она, рискуя собственной жизнью, пробралась в окаянный приют Филимоновой?

— Так вы нынче действительно на стороне закона? — интересуется банкир. — А то я, признаться, утратил покой, как прочел о возвращении Аристовой в Петербург. Очень за свои хранилища переживал.

— За достойное вознаграждение, — задирает нос Анна, — я доведу вашу охранную систему до совершенства. И тогда вы станете спать совершенно спокойно, Платон Гаврилович.

Никогда еще она не была настолько признательна сослуживцам из отдела СТО, устроившим ей весьма холодный прием поначалу. Вот и пригодилась сия закалка.

Когда наступает время перейти к настоящему ужину, успевшая весьма повеселеть фрейлина вдруг отводит Анну в сторонку, пользуясь неким сумбуром вокруг.

— Очень кстати, что вы здесь, — негромко говорит она, благоухая наливками. — Я все намеревалась сама разыскать вас, да не с руки было… У меня для вас кое-что есть.

— Как это? — не понимает Анна. — Что?

— Перед тем, как окончательно покинуть Россию, Сонечка оставила для вас письмо. Мы с ней некоторым образом родственницы, к счастью, достаточно дальние, чтобы я не оказалась вовлеченной в ту историю.

— Сонечка? Ланская? — от этого имени в голове взрывается так много воспоминаний и чувств, будто в комнату призвали призрака.

Софья, светская кокетка Софья, кружившая между роскошными салонами и подпольными встречами, скучающая Софья, зубоскалящая Софья, невероятная красавица, всегда видевшая Раевского насквозь.

— Это письмо у вас уже больше четырех лет? — ошеломленно прикидывает Анна.

— Куда мне его было отправлять? На рудники — Аристовой лично в руки? — прищуривается фрейлина.

— Нет-нет, это не упрек, просто я удивлена, что вы храните его так долго.

— Все же я не настолько легкомысленна, чтобы забыть о подобном. Держите, я прихватила его с собой, — и Каширская передает Анне свернутый лист бумаги.

Анна прячет его в карман и гадает, что же могла написать ей Софья напоследок?

Однако богато уставленный яствами стол напрочь выбивает у нее из головы лишние мысли. Она твердо намерена получить свое удовольствие и от еды, и от обещанных Архаровым захватывающих приключений с собой в главной роли.

— Все же характер у тебя, Аня, железный, — замечает Архаров, когда они у парадного выезда ждут свой пар-экипаж. — Нет, я и прежде об этом знал, но никогда не устаю восхищаться тем, как своевременно в тебе просыпается аристократическая надменность.

— По мне, так весьма сомнительный комплимент, — ворчит она, кутаясь в пальто и отмечая, что больше оно не висит на ней. Заинтересовавшись, Анна пытается поймать свое отражение в высоких окнах — неужели и правда поправилась? Наконец-то не похожа на чахоточную?

Нет, она вовсе не вела себя сегодня надменно, просто не давала этим господам спуску… Но, возможно, напрасно так откровенно иронизировала над собственными прегрешениями — как бы это не походило на вызов.

Но Архаров, кажется, весьма доволен, а стало быть, и ей не о чем тревожиться.

— Да, по части ухаживаний за женщиной я — полный профан, — самокритично соглашается Архаров. Как это он еще в состоянии языком ворочать, после того, как битых три часа то расхваливал Анну на все лады, то убеждал всех вокруг о важности пересмотра семейного права?

Ей же не терпится оказаться дома, чтобы поскорее оказаться в кровати, заснуть, а потом проснуться. Наконец-то бестолковое воскресенье подходит к завершению, и уже завтра можно будет вернуться к расследованию, если только…

Раевский уже по дороге в Петербург, а значит, и ее участие в деле Вересковой в качестве неумелого сыщика больше не требуется. Значит, снова мастерская и механизмы, новые преступления и новые загадки. А Архаров пусть и дальше играет в реформы, плетет интриги, торгуется с Зарубиным, ссорится с Донцовым, сотрудничает с Вельским, обхаживает Орлова, хлопочет вокруг Прохорова, подзуживает Аристова, — она твердо намерена держаться покамест от него подальше.

Хватило с нее добрых порывов, спасибо большое. Тут не успеешь зазеваться, а тебя уже под венец тащат.

Поэтому она вполне ловко выбрасывает всяческие матримониальные планы насчет себя из головы и раздумывает о том, что же теперь станет делать Медников. Ведь все пути-дорожки в этом расследовании заводят в тупик.

Как же подобраться к этому Лоэнгрину?

Тут к ним подъезжает экипаж, великокняжеский слуга проворно распахивает дверцу, а Анна вдруг замирает, глядя в темное нутро салона.

Вот так же Верескова в свою последнюю ночь вышла из дома и села в экипаж, где ее ждал убийца. Но что же случилось позже, ведь Озеров заверяет, что умерла она только перед рассветом? Вино и яд — ни снотворного в крови, ни следов веревок, ничего иного…

Чем прима и убийца были заняты до убийства?

— Анна Владимировна, — Архаров протягивает ей руку, предлагая помощь. Она машинально опирается на нее и забирается внутрь, напряженно размышляя.

Еще раз. Верескова села в экипаж, где ее ждал убийца. Похоже, что он не усыпил ее и не увез силой. Угрожал оружием? Держал на прицеле? Несколько часов подряд?

Или же… Или она знала Лоэнгрина лично и не удивилась тому, что он ее встречает в потемках? Однако всех врачей из ее ближнего круга перебрали и не нашли подходящих.

Что же это значит?

— Аня, — тихо зовет Архаров, — может, я назову вознице свой адрес?

— Ах если бы можно было отправиться к Медникову сей же час, — досадливо жалуется она и осекается, увидев изумленное лицо шефа. — Она знала его! — лихорадочно выпаливает Анна.

— Кто — кого? —хмуро бурчит он и велит вознице ехать на Свечной переулок. Что ж, она и собиралась в квартиру Голубева, а не в логово этого брачного афериста.

— Саш, — она замедляется, пытается мыслить логично, — вот коли бы ты поехал кого-то убивать, то взял бы с собой возницу? Впрочем, не отвечай, поди твои филеры не то что привезут тебя, куда надобно, так еще и тело прикопать помогут… А вот обыкновенный душегуб скорее всего пошел бы на дело в одиночку.

— Мы говорим о Лоэнгрине? — кисло догадывается Архаров.

— Верескова села в его экипаж, но он не мог одновременно держать ее на мушке и управляться с рычагами! Значит, она отправилась с ним добровольно, значит, она не боялась его. Но это ее знакомый не по театру, там всех прошерстили…

— Она ехала к Данилевскому, — завершает ее мысль шеф. — Вот где надо искать хирурга — не вокруг актрисы, а вокруг нашего неугомонного графа.

— Да, они могли посещать одни и те же пирушки, — подхватывает Анна, — там и свели знакомство. И тогда Лоэнгрину вовсе не обязательно вообще появляться в театре!

— Весьма достойная гипотеза, — одобряет Архаров. — Я рад, что даже сытный ужин не отвлекает тебя от мыслей об убийствах.

— Я, может, тебе только что принесла голову убийцы на блюдечке, — возмущенно говорит Анна. — А у тебя такой вид, будто тебя уксусом угостили!

— Что-то я устал сегодня, — признается он с непривычной человечностью, и Анна глядит на него подозрительно: не притворяется ли, чтобы заманить ее на Захарьевский переулок? Но, кажется, и правда устал, все-таки не автоматон.

Это новое для нее чувство — уклоняться от настойчивости влюбленного мужчины, а не пытаться предугадать все его желания. И ей определенно нравится знать, что Архаров не разочаруется в ней, даже если она начнет капризничать.

Не разочаровался же прежде, когда она ненавидела его лютой ненавистью.

Это определенно дарует некую свободу.

'Моя глупая Аня, — пишет злоязыкая Софья, — пишу тебе из ссылки, которая вот-вот закончится. Потом моей семье суждено осесть в богом забытой дыре, а помнишь, когда-то я так мечтала переехать в Рим? Какая теперь Италия, прусские петухи ждут нас…

Маман меня ненавидит, отец начал квасить по-черному, а в остальном, все просто прекрасно. Да вот — я хожу в нарядах, от которых даже ты покатилась бы со смеху, а ведь моды никогда не занимали тебя.

Не знаю, дойдет ли когда-нибудь до тебя моя весточка, но искренне надеюсь, что ты выживешь на каторге. Зря ты молчала на суде, валила бы все на Ванечку, как он валил на тебя. Поплакала бы погуще, изобразила бы из себя влюбленную дурочку, которая не ведала, что творит… Да ведь и изображать-то бы не пришлось. А все гонор твой, Аннет, гордость бестолковая. Посмотри, как далеко она тебя завела.

И все-таки я надеюсь, что этот же гонор поможет тебе выдержать все испытания. Ты упрямая и сильная, так что-нибудь, с божьей помощью…

Так вот, моя глупая Аня, если ты все же вернешься в столицу, то знай: я завидую тебе по-черному. Всё бы отдала, чтобы гулять вдоль Фонтанки и лакомиться пирожными от Жоржа. А ведь когда-то этот город казался мне таким пасмурным, негостеприимным…

А еще вот что я тебе оставлю на память о себе: цацки, которыми Ванечка так щедро разбрасывался когда-то. Я их прятала, потому как — ну что еще делать с такой безвкусицей. Ты помнишь, где, и знаешь, как достать.

А подробности писать не стану, потому как моя троюродная внучатая тетушка, или кем она там приходится, обязательно сунет нос в это письмо.

Обнимаю тебя, голубка моя, твоя несчастливая Софья'.

Анна оторопело взирает на завитушечный почерк и задается вопросом: а не спятила взбалмошная девица в своей ссылке? Как, по ее мнению, следует добраться до тайника?

В доме, где когда-то жил Раевский, давно обитают другие люди. Появиться у них на пороге безо всякого приглашения и заявить: не разрешите ли вы мне пошуршать за изразцами в вашем камине?

Она раздраженно запихивает письмо под матрас и велит себе забыть про него.

Но, укладываясь, припоминает содержимое тайника перед самым арестом. Одних перстней штук десять, три ожерелья, браслеты какие-то и что-то там еще… Принести бы все Ермилову, авось и хватит, чтобы оплатить аренду скромной квартирки на целый год. Самостоятельная жизнь ведь так разорительна…

Беспокойно ворочаясь в постели, она яростно костерит Софью на все лады. Это письмо бы сразу по возвращении, тогда, глядишь, первые месяцы в столице не пришлось бы жить впроголодь. А теперь что? Даже в чужой дом не пробраться, не оглядываясь на филеров за спиной. Это ведь даже не кража — просто прийти и тихо забрать свое.

Да черт бы побрал эту Софью с ее искушениями!

Утром Анна не успевает даже чая в мастерской попить — почему-то без Прохорова так и тянет соблюдать заведенные им правила, — как Сема собирает всех на совещание.

Петя расстроен: его ставка не сыграла, в отдел взяли обоих сыщиков, и пятака, и калача. Голубев пребывает в тихой отрешенности, его мысли блуждают вокруг Васьки, и суета вокруг мало его трогает.

В кабинете шефа и вправду новые лица. В любимом углу Анны сидит усатый дядька, изрядно битый годами службы, в новехоньком сюртуке, который еще торчит складками. Он то и дело одергивает рукава, как человек, привыкший к форме и неуютно чувствующий себя в штатском. Это тертый калач, определяет Анна, сразу проникаясь уважением к его выправке и стремлению не выделяться.

А вот и пятак — смазливый светловолосый модник в шелковой рубашке, ярком жилете и визитке, глубоко серого цвета. Особую и острую неприязнь вызывает живая гвоздика в петлице. Он сюда форсить, что ли, пришел?

Этот тип не торопится задвигать себя на задворки, торчит посреди кабинета и, стоит Анне замешкаться, немедленно прикладывается к ее руке.

— Измайлов Михаил Федорович, — торжественно представляется он одной только ей, будто вокруг и нет никого. — Поступил на государственную службу прямиком из присяжных поверенных.

— Адвокат? — она торопливо отнимает руку и тут же приходит к выводу, что ей не нравятся этакие знаки внимания прямо в конторе. Это выглядит нарочитым и неуместным.

— Призван защищать интересы отдела СТО в юридической казуистике, — напыщенно сообщает он.

Анна косится на него опасливо и усаживается поближе к усатому калачу.

— Михаил Федорович, найдите себе место и не мельтешите, — велит ему Архаров. — Рад вам представить и титулярного советника Никона Филаретовича Шлевича, прошу любить и жаловать. Однако все церемонии позже, познакомитесь по мере службы. Из срочного: у меня поручение вам, Юрий Анатольевич. Анна Владимировна выдвинула любопытную теорию, что Верескова села в экипаж к своему знакомому, хирургу, который был завсегдатаем пирушек у Данилевского. Вы вот что, берите Феофана и отправляйтесь к Якову Ивановичу немедля. Он, конечно, еще спит и встретит вас неласково, но вы ему привет от меня передавайте.

— Без Анны Владимировны? — жалобно спрашивает Медников, которого явно пугает перспектива поднимать с постели целого графа.

— Что касается Анны Владимировны — я только что подписал приказ на ее счет, вон еще чернила сохнут… Она вступает в особую должность, я ее с утречка учредил.

Какого еще утречка, если и сейчас самая что ни на есть рань?

— Анна Владимировна отныне технический эксперт по особым поручениям.

— И что это значит? — тут же спрашивает она, поскольку более расплывчатой формулировки и сыскать сложно.

— Прибавку к жалованью, — подмигивает ей Бардасов.

— Скажем, механик с некоторыми полномочиями при расследованиях. Там разберемся, — отмахивается Архаров. — Но, господа сыщики, вы можете не стесняться привлекать Анну Владимировну к разным делам — ее логический ум и любовь к головоломкам сослужат вам верную службу.

Усатый калач Шлевич смотрит на нее внимательно, как филер на объект слежки. А вот пятак Измайлов улыбается так многозначительно, что тянет нагрубить человеку на ровном месте.

— Юрий Анатольевич, вам пора, — сухо напоминает Архаров зазевавшемуся Медникову.

— Так точно, — молодой сыщик резво покидает кабинет.

— И большая прибавка? — шепчет Анна на ухо Бардасову.

— Семь рублей, — шепчет тот в ответ.

Ого!

Но цацки Софьи забрать все-таки надобно, не пропадать же добру попусту.

Анна притихает за усатым Шлевичем и начинает воображать: рискнуть задобрить филера Василия, чтобы он десять минут постоял на стреме? Отправиться на поклон к Архарову и выпросить какую-нибудь бумажку об изъятии? Прийти прямиком в тот самый дом и представиться бывшей владелицей, забывшей за изразцами фамильные ценности?

Ну почему нет учебников на такие запутанные случаи!

Глава 35

У Софьи и Раевского была своеобразная игра: она высмеивала его подарки, а он не сдавался, обещая однажды все-таки приобрести для нее то, в чем она появится в обществе.

«Ванечка, у тебя отвратительный вкус, — поясняла Софья, морща носик, — мне порой кажется, что ты рос в крестьянской избе»…

Это всякий раз выводило его из себя, и он бросался то к самому модному ювелиру, то выписывал колечки из разных парижей.

О том, что Софья складывает все это у Раевского за изразцами, знали все. Ольга изредка тоже прятала там что-то свое, а вот Ванечка тайником никогда не пользовался, считая его ненадежным.

Анна была совершенно уверена, что этот потешный тайник распотрошили при обысках, но, кажется, никто о нем так и не рассказал полиции. Возможно, и Софья, и Раевский оставили бирюльки на тот случай, если невероятный счастливый случай снова приведет их в Петербург.

Эти воспоминания — о временах, когда они все швыряли деньгами и не считали гарнитур в несколько тысяч ценным, — приходится отгонять от себя поганой метлой. Не время для них сейчас и когда-нибудь в будущем.

Разбуженный граф Данилевский никак не может взять толк, что же от него надобно. Он гоняет прислугу, требуя то кофе, то сладкой каши, то ананасов, то холодной тряпки на лоб.

— Хирург, вхожий в мои пирушки?.. Да почем я ведаю, кто есть кто, — бурчит он. — Кабы вы знали, сколько народу вокруг меня трется… Постойте, вот Малевин… Ах нет, он куафюр вроде… Красовский изумительно пускает кровь, но, кажется, так и не доучился на врача… А, разве что Бубнов.

— Какой такой Бубнов? — приободряется Медников.

— Да самый обыкновенный! Он долго учился за границей, и там понабрался странных манер. Видано ли дело — являться на званые ужины вовремя! Все-то у него тютелька в тютельку, педанта гамбургского…

— Он хирург?

— Понятия не имею! Вроде как трудится в больнице на Знаменской да неподалеку ведет частную практику. А уж кромсает людей ножом или пиявки ставит — сие мне неведомо. Он ко мне года три назад прилепился, уж не помню, кто его представил… В шарады играет отменно, да пантомимы ему удаются особо, за это и держу при себе.

— Вы говорите о живых картинках? — осмеливается влезть Анна, поскольку ей кажется, что Медников несколько далек от развлечений высшего общества. — И что же, Бубнов умел представать в разных образах?

— Он обращался с гримом ловче, чем мой театральный мастер, — кивает Данилевский и тут же стонет, держась за голову. — Однажды похвалился, что студентом подрабатывал при морге, рисуя лица покойников к похоронам… Бог мой, дамы едва в обмороки не попадали от таких откровений. Его семья, насколько я помню, не обременена излишним состоянием, хоть и приличного роду. Папаша разорился, обхаживая актрисок, я помню этого старого сластолюбца, до самой смерти пускал слюни на красоток.

Медников смотрит на Анну со значением, а потом спрашивает:

— С Вересковой Бубнов был знаком?

— Ну разумеется! — сердится Данилевский. — Или вы думаете, что мои гости дичатся друг друга? Впрочем, Аглая его не жаловала… Этот Бубнов умудрился при ней ляпнуть, что не почитает драматические театры за искусство, мол иное дело — оперы, вот где настоящие таланты подвизаются… Верескова ему такого не простила и все норовила уколоть при случае. А он ничего, терпел.

Медников так и строчит в своем блокнотике, аж уши подергиваются от сыщицкого азарта.

— Больница на Знаменской — это где анатомический театр? — уточняет он.

Анна смотрит на него с новым уважением. Для человека, совсем недавно переехавшего в Петербург, он неплохо начинает осваиваться.

— Да мне-то откуда знать, — Данилевский изможденно перекладывает тряпочку на лбу.

— Он самый, — подтверждает Анна.

Медников наконец достает портрет из ликографа и предъявляет его Данилевскому:

— Похож на Бубнова?

Граф разглядывает рисунок с сомнением.

— Похож-то похож, да не он. Нос иной формы, да брови какие-то другие. Щеки вот пышнее… Бородавки у Бубнова не имеется, и губы потоньше будут.

— Но все же похож, — торжественно заключает Медников.

У пар-экипажа случается заминка.

— Вы как знаете, Анна Владимировна, — горячится Медников, — а вас я на задержание нипочем не возьму.

— Да и не берите, Юрий Анатольевич, — можно подумать, ей хочется присутствовать при подобных невыносимых сценах. Анна помнит, каково это — когда за тобой приходят люди в форме. — Я прекрасно прогуляюсь до конторы пешком, езжайте.

Он с превеликим облегчением уезжает, а Анна, мгновение поколебавшись, сворачивает на Сергиевскую улицу. Она хорошо знает эти тихие места, где добротные особняки отгораживаются от случайных прохожих узорным чугуном.

Слышно, как Василий, совершенно не скрываясь, идет следом — не слишком близко, но и не очень далеко. Она понятия не имеет, что будет делать, просто гуляет, и яркое зимнее солнце серебрит снег яркими искрами.

Здесь тихо, только редкие горничные спешат по поручениям, да вот — неугомонная барыня, вставшая спозаранку, катится на санях, запряженных лошадкой с бубенцами. Анна отходит к тротуару, уступая ей дорогу, ведет рукой по витым перилам.

Она просто еще раз взглянет на дом, что в этом дурного?

Знакомая будка сапожника, кажется, проросла здесь из глубины веков. Возможно, именно вокруг нее когда-то и построился город. Закорючка, на которую Архаров поймал ее в свои сети, все еще намалевана на облезлом деревянном боку будки, видать, мастер поленился закрасить, а может, отложил до Пасхи, когда всяк пытается убрать, обновить и украсить все вокруг. Неужели будет весна?..

Анна смотрит на тайный знак ее любви — то ли птица, а то ли рука сорвалась — и не может поверить, сколько всего произошло с того промозглого дня, когда началась ее новая жизнь.

Она гладит стрелку, приведшую ее к Архарову, и спрашивает себя: можно ли так перемениться? Не слишком ли легко она упала в объятия нового мужчины? Не слишком ли быстро забыла, к чему приводят мечты?

Еще несколько шагов, и вот он — особняк, который снимал когда-то Раевский. Скособоченный снеговик во дворе подтаивает на солнце, неубранные качели свисают с дерева и теряются в сугробе.

Анна подходит близко, к самой ограде — занавески теперь иные, да ставни в иной свет выкрашены, вот и все перемены.

Снег скрипит за спиной — Василий не удержался и решил вмешаться? Да нет, шаги куда легче, куда медленнее.

Обернувшись, она видит мальчишку лет тринадцати в шинельке гимназиста. Под глазом свежий фингал, губа разбухла, шапка сбита на макушку, дикий вихор топорщится кверху.

— Сударыня? — вежливо обращается к ней гимназист. — Вы к нам?

— Это кто ж тебя так разукрасил, дружок? — сочувственно ахает Анна. — Снега приложить бы.

— Да ну, — он независимо дергает плечом. — А кто Ваньке разрешал мне подножку ставить? Мало я его мордой в сугроб сунул! А вот поди ж ты, теперь меня еще и дома вздуют.

— Тебя с уроков выставили? — догадывается она.

— До класса я вообще не добрался, — сообщает он с достоинством, — прям на крыльце и схватились. А потом за ухо — и вон… А чего ж, каникулы с завтрева, авось и заленится учитель ябедничать…

— Можно подумать, что все твои подвиги на лице не размалеваны, — ехидно замечает Анна.

Он вздыхает только, трогает губу, морщится.

— Так вы к маменьке? Она в это время по лавкам променадничает, раньше обеда не ждите.

— Да нет, — Анна делает шаг от ограды. — Просто жила когда-то в этом доме, вот и взгрустнулось.

— Врете все, — бесстрашно заявляет гимназист. — Тут прежде жулик бесчинствовал, маменька каждый день его за дела противоправные благодарит, мол въехали сюда по дешевке…

— Правильно, бесчинствовал жулик, — соглашается Анна. — А я была его невестой.

Гимназист придирчиво ее оглядывает и явно не считает пригодной для ухаживаний. Хмыкает только.

— Эко вас угораздило, — по-взрослому умудренно говорит он, — жуликом охмуриться. И чего дальше-то?

— И ничего, — весело отвечает Анна, потому как все происходящее кажется ей нелепым фарсом, насмешкой над прошлыми прегрешениями. — Клад у меня припрятан в этом доме, вот и не дает мне покоя.

— И опять враки, — уверенно заявляет гимназист. — Я весь дом сверху донизу облазил, нет тут никаких кладов.

— Пусть враки, — не спорит Анна. — Какая уж теперь разница.

— А такая, что покажите, коли есть, — требует он.

— Клад свой показать? А ну как отберешь у меня? Ты вон какой бравый и задиристый, один синяк под глазом вместо медали. Завтра будет сиять почище фонаря.

Он краснеет от ее глупостей. Кажется, прежде ему встречались только приличные взрослые.

— И ничего не отберу, — бурчит возмущенно. — Мне больно любопытно, где вы что припрятали, только я с вас глаз не спущу.

Анна замирает, растерянная. Какое неожиданное и сильное искушение.

— Что ж, будь по-твоему, — решается она.

Он открывает своим ключом — может, прислуга приходящая, может маменьку по лавкам сопровождает. Анна стряхивает снег с обувки, уверенно идет в малый кабинет, не оглядываясь по сторонам. Ни к чему тревожить себя по пустякам.

Здесь теперь классная комната — парта, шкафы с книжками, но камин все еще на своем месте. Давно не топлен, ну да ладно.

Под внимательным взглядом гимназиста Анна нажимает на нижнюю часть узорчатой плитки, точно такой же, как и остальные, не знаешь — не угадаешь, и изразец с тихим щелчком остается в ее ладони. При виде ниши у мальчишки глаза вспыхивает дурным азартом — вот где будут теперь жить все его секреты. Анна запускает руку внутрь и достает довольно объемный плотный мешочек.

— Вот, — она показывает мешочек. — Это мое.

Он думает, супя брови. Заглядывает в нишу, забирает у нее изразец, пытается приладить его обратно.

— Давай, я покажу как, — предлагает она. — Вставляешь аккуратно, вот тут, видишь, пазы? Плитка должна в них войти. И просто толкаешь обратно. А чтобы открыть, давишь здесь, где узор сплетается.

Гимназист пробует — открывает и закрывает тайник, остается довольным.

Потом вспоминает про мешочек, спрашивает строго:

— А что у вас там?

— Памятные безделушки.

— Зачем вам помнить о жулике?

— Чтобы никогда не забыть. И впредь вести жизнь праведную и законопослушную.

Он смотрит на Анну, на нишу в камине. Искушение иметь собственный тайник, скрытый от родительского взгляда, перевешивает.

— Забирайте, — разрешает он. — Только маменьке про дыру в камине не сказывайте.

Анна выходит из особняка с тошнотворным ощущением совершенной подлости. Отчего же так гадко?

Она направляется к Литейному, спеша покинуть место преступления, но ведь не было никакого преступления! Даже филер Василий не вмешался, как тогда, в библиотеке. Анна вошла в тот дом по приглашению, ничего особенного.

И все же, все же…

Остановившись посреди улицы, она опускает голову и отупело разглядывает грязный снег под ногами.

— Не хочу, — говорит она вслух. — Не хочу ничего от Софьи, не хочу ничего от Раевского.

В конце концов, нашли же Медникову угол у какой-то вдовы, и ей найдут.

Жалованье вполне приличное, выживет.

Но страх оказаться без денег, без дома — сильнее здравого смысла. Нужно было откладывать, пока было с чего откладывать, но теплое гнездышко с Зиной и Голубевым казалось таким надежным. Наверное, она пыталась купить их расположение, отдавая все, что было…

Снова и снова — на те же грабли!

Резко развернувшись, она встречается взглядом с Василием. Тот, по обыкновению, выглядит равнодушным и скучным.

— Отвезите меня к Изюмову, — требует она.

Едва не впервые на ее памяти на безликом лице филера отражается что-то живое. И это — глубокое потрясение.

— Спятили? — грубо спрашивает он.

— Я знаю, что он револьвером таскался… Так не выстрелил ведь!

— А вы решили ему подсобить?

— Пожалуйста, — просит она взволнованно. — Пока я не передумала… Легко ли взглянуть в глаза человеку, которого ты разорила? Ну миленький мой!

— Только без слез, — бурчит он недовольно. — Давайте хоть до проспекта дойдем, там экипаж поймать проще.

Бывший банкир Изюмов ныне ютится над ломбардом. Анне открывает уставшая женщина в застиранном фартуке и сообщает, что хозяина в лавке внизу.

Она послушно спускается в ломбард, где за деревянным прилавком находит немолодого человека, отчаянно торгующегося с крикливой теткой из-за каких-то серебряных весов. Он одет опрятно, но не роскошно. Выглядит уверенным, но не грубым. Здоровым, но не цветущим. Всего в нем в меру.

При виде Василия, неотступно маячившего за спиной Анны, Изюмов нервно икает, а уж потом узнает и посетительницу, гнев и презрение раскрашивают его лицо пунцовыми пятнами.

Он быстро рассчитывается с теткой, провожает ее до дверей и с громким лязгом закрывает ломбард изнутри. Шипит свистяще:

— Да как вы осмелились только!

Анна не помнит его имени-отчества, и это особо ранит. Ноги каменеют, а сердце набухает, тяжело ворочается в груди, едва в ней помещается.

— Осмелилась вот, — отвечает она, бросая все свои силы — которые есть и которых никогда не было — на то, чтобы не отводить взгляда. Это и правда страшно, оказаться лицом к лицу с человеком, которому причинила столько вреда.

Тогда, девять лет назад, Изюмова разорило не то, что его банковские хранилища ограбили. А то, что об этом стало известно — встревоженные вкладчики забеспокоились о сохранности собственных капиталов и начали отзывать их.

— Смелая, с цепным псом-то за загривком, — Изюмов подходит так близко, что она чувствует его дыхание — запах лука и рыбы, видит, как кривятся его губы, и капелька слюны прямо в уголке… Анна не отодвигается, лишь отводит руку назад, безмолвно умоляя Василия не вмешиваться.

— А вот встретилась бы ты мне в темном переулке… — угрожающе цедит бывший банкир.

— Тоже на каторгу захотелось? — тоскливо предостерегает его она. — И охота была бы руки марать.

Он смотрит непонимающе, зло, бессильно.

И ей так жаль его — ненависть душит, мешает жить и дышать. Носить в себе такое — невыносимо.

— Простить вы не сможете, — произносит она обреченно. — Отомстить вам не позволят… Что же остается?

— Так ты еще и не просила прощения.

Плечи сводит железом. Как там сказал Архаров? Аристократическая надменность? Дурная шутка.

— Простите, — есть ли у ее падения пределы? — И спасибо, что не выстрелили, что выстояли, открыли новое дело… Может, и в ноги бы бухнуться, да каяться я не умею. И хотела бы, а все одно, не хватает смирения. Но вот вам вместо покаяния…

Она высыпает на прилавок содержимое мешочка. По темному дереву рассыпаются сапфиры и бриллианты, алмазы и жемчужины, оправленные в тусклое золото. Права Софья, не было у Раевского вкуса.

— Это чистые побрякушки, — говорит Анна, — куплены, может, и на дурные деньги, но ведь куплены, а не украдены. Можете продавать их смело.

Она думала об этом всю дорогу. Драгоценности принадлежат Софье, а имущество Ланских вряд ли подлежало конфискации. Не зря же ее мать, дальняя кузина государыни, на коленях просила о милости. Семейство сослали, но не разграбили.

Стало быть, Анна и вправду может распоряжаться тем, что ей оставила Софья, по своему усмотрению.

Кажется — вот-вот Изюмов швырнет камни прямо ей в лицо. Но он молчит, смотрит только зверем.

— И что же? — спрашивает с вызовом. — Полегчало?

— Нет, — выдыхает она, разворачивается, едва не врезается в Василия, шарахается в сторону, судорожно дергает замок, мучительно мечтая сбежать, оказаться на воле. Вываливается из лавки, а потом долго глотает слезы в каком-то закоулке, и несчастный Василий молча топчется рядом, подсовывая то платок, то леденцы.

У Анны нет иллюзий о том, что эта ее вылазка останется в тайне от Архарова. Разумеется, ему доложат обо всем в подробностях, но чему быть — того не миновать.

Она возвращается в контору опустошенной, но и спокойной тоже.

— Юрий Анатольевич уже вернулся? — спрашивает она у дежурного Семы.

— Так примчался и опять умчался… Притащил какого-то хмыря, запер его в допросной, а сам к Прохорову поехал, советоваться.

Ну разумеется, к Прохорову, к кому же еще.

Перед важной беседой с Бубновым — самое время. Да и любят сыщики заставить подозреваемых ждать и терзаться неизвестностью, это Анна давно приметила.

В мастерской только Голубев, но над кладовкой для проявления снимков горит красным — значит, Петя там. Жаль, что она не успела перехватить у него эту работу — Анна обожает и кладовку, и монотонность процесса. Спрятаться сейчас было бы весьма кстати, чем больше охлаждается рассудок, тем тревожнее становится. За все ее фокусы с цацками нагоняй от шефа неминуем.

Но пока от нее ничего никому не нужно, и Анна достает неизвестную коробчонку, которую получила от Озерова. Крутит колесико — и ничего особенного не происходит, только внутри что-то щелкает.

— Ну и что ты такое? — вопрошает она, выбирая отвертку под крохотные винтики.

Голубев смеется:

— Вы, Анна Владимировна, уже с железяками разговариваете?

— А чего же не поговорить. Вот увидите, эта штука все мне расскажет.

Дверь распахивается, и появляется встрепыхнутый Сема:

— Господа механики, у меня там телефон барахлит, — жалуется он.

— Ну пойдем, посмотрим, — Голубев выходит за дежурным в холл.

Анна же аккуратно откручивает винтики, снимает крышку.

Внутри катушка из тонкой медной проволоки, несколько пластин блестящего металла и хитроумная система контактов, соединенных с бронзовыми клеммами на стенке. Наружнее колесико насажено на ось.

Возвращается Голубев.

— Что там, Виктор Степанович?

— Да вроде исправно все… Я говорю, что Семе показалось, а он упирается, дребезжало, и все тут. Однако сейчас все ладно.

— Может, помехи какие-то, — рассеянно произносит она, прикручивая гальваническую батарею из запасов мастерской к клеммам. Снова крутит колесико — между пластинами проскакивает искра, а трещит громче.

— Ага, — удовлетворенно говорит она, — искришь, голубушка.

Тут снова прибегает Сема, уже изрядно сердитый:

— Да ведь оглохну вот-вот! — вопит он.

— Опять? — хмурится Голубев, вставая.

Анна переводит взгляд от коробчонки на столе на Сему. Да ну, глупости, так не бывает…

И все же выходит за коллегами в холл, аккуратно держа на подносе разложенную коробчонку. Смотрит, как Голубев подносит к уху звуковой капсюль.

— Да все обыкновенно, Семен!

Она крутит колесико — и старый механик едва не отпрыгивает от аппарата, вдруг разразившегося хриплым кашлем.

— Простите, Виктор Степанович, — тараторит Анна, — кажется, это моя вина. Полюбуйтесь-ка, — она показывает ему коробчонку, крутит колесико, снова — треск.

— Черт знает что, — ворчит Голубев. — Так сразу бы и сказали, что это вы балуетесь!

— Так кто бы мне сказал, что это я, — оправдывается она.

Со второго этажа слетает Архаров, уже в шинели.

— Анна Владимировна, на выезд, — коротко командует он.

— Она мне телефон поломала! — тут же жалуется предатель-Сема.

— Все хорошо с вашим аппаратом, — успокаивает его Анна. — Какие инструменты взять с собой, Александр Дмитриевич?

Он останавливается, и на его лице проступает нечто вроде обескураженности.

— Инструменты, чтобы открыть гроб.

— Монтировку, что ли?

— Гроб, запертый на надежный сейфовый замок, — поправляется он.

У Семы глаза лезут на лоб:

— Это чтобы покойник оттуда не вылез?

— Значит, мне нужны отмычки, масло, стетоскоп и… Там темно?

— В гостиной Донцова, которому подкинули гроб? Не думаю.

— А, ну фонарик без надобности, — заключает Анна.

Глава 36

Всю дорогу к Донцову Анна ерзает, потому как ей до смерти хочется рассказать об истории с цацками раньше, чем филер доложит об этом. Во сколько, любопытно, у него доклад? Она пытается представить, как выглядят ее метания по городу и безумные поступки глазами Василия, и едва удерживается от громких стенаний.

Однако с ними жандармы, и впереди — гроб с сейфовым замком, и шеф погружен в себя, и сейчас явно не время для исповедей. Поэтому она сидит тихо в своем уголке, крепко держится за фотоматон и надеется, что Архаров не пожалеет о том, что связался с такой странной и неуравновешенной особой.

— Итак, — он вдруг пробуждается от раздумий и вспоминает, что хорошо бы поделиться подробностями по делу с остальными. — Что нам известно? Полагаю, чиновника для особых поручений при собственной Его Императорского Величества канцелярии, статского советника Ефима Егоровича Донцова вам представлять не нужно — вы с ним знакомы.

— Одного даже прихлопнули, — усмехается старший из жандармов.

— Жаль, что не того, — ухмыляется ему в ответ Архаров.

— Дык приказа не было, а то бы мы запросто…

Они хохочут, вполне довольные друг другом, и Анна отворачивается к окну, пряча улыбку. Как дети малые, ей-богу.

— Так вот, — продолжает Архаров, — с утра сей господин по обыкновению отправился на службу. Его супруга осталась почивать, она раньше обеда не поднимается. Прислуга побежала по лавкам за покупками, а когда вернулась, то обнаружила посреди гостиной гроб. Я так полагаю, что Донцов потратил кучу времени, пытаясь открыть его силами своей канцелярии, но в конце концов ему пришлось сдаться и вызвать нас… То есть Анну Владимировну в основном.

Она вспоминает все неприятные минуты, которые ей пришлось испытать по вине этого чиновника, и невольно злорадствует.

— Сколько весит этот гроб? — задумывается другой жандарм. — Нешто артелью тащили?

— И чего Донцов его втихую на свалку не снес? Канцелярские ужас как суеты вокруг себя боятся, — рассуждает старший.

— Да как можно, человек при погонах всë же… — сомневается Архаров.

— Снес бы и не поморщился, кабы думал, что с рук сойдет. Поди, прислуга шум подняла, городовые прибежали, вот и некуда деваться стало.

— Странный подарочек, я вам скажу, — веселится младший. — И это если внутри покойника не окажется.

— А какой прок от гроба без покойника?

— Вот размах у канцелярских, аж завидки берут. Наши только на дохлую птицу горазды…

Тут они приезжают, а жаль. Анна бы слушала их балагурство и слушала.

Дом Донцова снаружи строг, а внутри чрезмерен. От обилия картин, нелепых статуэток, кружевных подушек и вычурных кресел у Анны рябит в глазах. Как только в эту гостиную умудрились впихнуть гроб!

А он между тем хорош, красного дерева, инкрустированный бронзой и перламутром. Одна беда — изрядно истерзан. Видно, что над ним знатно потрудились: по торцу царапины, будто крышку пытались поднять с помощью лома. На боку — рана, как от топора, в которой зияет металл.

— Что за диковина? — бормочет Анна, разглядывая это. — Железный каркас под деревом?

Вокруг пахнет сердечными каплями, где-то в глубинах комнат упоенно причитает женщина. Донцов бледный, дерганый, почти истеричный, мечется между кресел. Несколько человек в мундирах маячат у стен.

— Что именно произошло? — спрашивает Архаров, пока Анна начинает устанавливать фотоматон.

— Что она делает? — злится Донцов. — Это совершенно лишнее.

— Всего лишь следует протоколу.

— Забыли, где вы находитесь, Александр Дмитриевич? Здесь я вам диктую протоколы!

— Потерпевшие полиции не указ, — Архаров совершенно не скрывает насмешки. — Мы тут вполне себе официально, а куда жаловаться, вы знаете. Так что именно произошло?

— Сами не видите? — огрызается Донцов. — Наташа вернулась, а дверной замок выкорчеван. Глупая девка вместо того, чтобы сразу послать за мной, помчалась к будке…

— А коли бы за вами, что тогда?

— Это частное дело.

— Возможно. Если внутри гроба пусто.

Тут Донцов только ругается сквозь зубы, а Архаров отправляет жандармов расспросить прислугу и обойти округу, вдруг кто что видел. Наступившую тишину нарушают только щелчки фотоматона. Жаль, что гроб так безнадежно испорчен и порядочных снимков не получится.

Наконец Анна опускается на колени перед замком и раскладывает инструменты: тончайшие спицы, изогнутые крючки, плоские пластины с фигурными вырезами, пузырек с маслом.

Впрочем, замок — это не совсем верно. Всего лишь три отверстия разной формы, окруженные бронзовой розеткой.

И опять всё в царапинах.

— Пытались вскрыть? А чего не вскрыли?

От стены выступает худой человек в черном канцелярском мундире.

— С обыкновенным замком я бы справился, — объясняет он. — Это не сувальдный и не секретный… Да я вообще никогда такого не видел!

— Правда? — восхищается она. — Как любопытно.

Поскольку замочной скважины в привычном понимании нет, предполагается, что и ключа не положено. Пожалуй, Анне тоже никогда прежде не доводилось с таким сталкиваться.

Она вдевает в уши стетоскоп, гадает, с какого отверстия лучше начать. Есть ли логика в этой головоломке? Выбирает самую тонкую спицу, макает ее в масло и медленно вводит в круглое отверстие. Спица идет ровно, без сопротивления, но скоро упирается во что-то мягкое, пружинящее. Анна даже дышать перестает, начиная вращать спицу — на четверть оборота, еще на четверть. Стетоскоп передает сухой, короткий щелчок. Еще поворот — тишина.

Она возвращается назад, пробует иначе. Тишина.

— Не туда, — шепчет Анна. — Порядок не тот.

Канцелярский мастер склоняется ниже, пыхтит слишком громко, мешает, но она его не гонит. Понимает, как ему должно быть интересно.

Вынимает спицу, вытирает, начинает сначала с овальным отверстием. Теперь не вращает, а слегка надавливает, ища, где механизм поддастся. Стетоскоп доносит едва слышное «чвяк» — стопор опустился. Спица проваливается глубже.

— Вот так-то, — говорит Анна самодовольно. Дает себе короткую передышку.

За ее спиной кто-то входит в гостиную, шаги тяжелые, солидные.

— Правда, что ли, Донцову гроб подарили? — раздается веселый мужской голос.

— Никита Платонович! — ахает статский советник. — Как вы здесь?

— Ну вы же не думали, что я пропущу этакую забаву… А это, Александр Дмитриевич, ваша хваленая Аристова?

— Да помолчите вы, — просит Анна, не оборачиваясь. — Работать мешаете.

В сухом покашливании шефа ей слышится смешок.

— Совсем ополоумели⁈ — взвивается Донцов.

— Ефим Егорович, не мешайте барышне работать, — весело советует неизвестный.

Анна закрывает глаза, проходит спицей дальше, прислушиваясь к стетоскопу. Теперь щелчки идут чаще: первый, второй, пятый.

— Есть, — говорит она.

— Что есть? — тут же спрашивает веселый господин.

— Первый ключ встал, все три замка связаны между собой… Хватит ли мне рук? Подите сюда, господин канцелярист.

Мастер послушно бухается рядом с ней на колени, перехватывает спицу.

— Так и держите, — просит она и объясняет, как привыкла объяснять Пете в мастерской: — Теперь надо понять, какой замок вскрывать следующим. У нас нет никаких подсказок, так что действуем наугад.

Боже, как она обожает эту часть своей работы! Плоским щупом входит в узкое отверстие, осторожно цепляется за первый паз, медленно ищет следующий.

— Выглядит так, будто вы ничего не делаете, — замечает веселый господин.

— Со стороны всегда так… Механизмы не терпят суеты, потерпите еще. После второго паза будет третий, тише.

Щелчок, щелчок. Анна передает щуп канцеляристу и берется за круглое отверстие.

Кажется, порядок верный. Но что потом?

— Давайте одновременно по часовой, на счет раз, — командует она канцеляристу, и они плавно поворачивают свои инструменты.

Крышка гроба чуть подпрыгивает, приоткрываясь.

Анна переводит дыхание и думает вслух:

— Что ж там такое, раз понадобились подобные сложности? Зачем подкидывать гроб, который почти невозможно открыть?

— Зачем? — поддакивает веселый господин.

— Чтобы подключить к этому делу наш отдел, кажется, — говорит Архаров. — Анна Владимировна, позвольте-ка мне.

— Ну вот еще, самое интересное вам отдай…

И она с трудом откидывает тяжелую крышку.

Внутри гроба, как и полагается, лежит мертвец.

По-прежнему стоя на коленях, Анна смотрит на аккуратного мужчину в канцелярском мундире. На его груди записка: «Александру Дмитриевичу с поклоном».

— Вот те на! — восклицает веселый господин.

Она наконец оглядывается на него — пышный здоровяк в генеральских погонах.

— Анна Владимировна, — невозмутимо произносит Архаров, — позвольте представить вам нашего градоначальника, Никиту Платоновича.

Орлов? Тот самый Орлов, от которого зависит ее паспорт?

Не слишком ли она вольно себя с ним вела?

— Вы уж простите мою нечаянную грубость, — просит на всякий случай, поднимаясь. — Когда у меня в руки инструменты, я совершенно забываю о чинах.

— Блестящая работа! — хвалит ее Орлов. — Александр Дмитриевич, как вам такое подношение?

— Понятия не имею, кто это.

— Это мой секретарь, — подает голос Донцов. — Так я и знал, что без Архарова тут не обошлось!

— Ну здрасьте! — возмущается шеф. — Ваш мертвый секретарь в вашей же гостиной, а виноват Архаров. Вызову-ка я, пожалуй, покамест патологоанатома, пусть осмотрит тело на месте. Хотя покойник сразу с собственным гробом — это очень предусмотрительно.

— Вас это забавляет? — угрюмо спрашивает Донцов.

— Ну что вы, я искренне скорблю.

Анна возвращается к фотоматону, делает новые снимки.

— Кто мог сделать такой замок? — задается она вопросом. — Это же столько усилий приложить надобно…

— Англичане, — предполагает канцелярский мастер.

Она фыркает:

— Папенька бы на вас обрушился за неверие в отечественных инженеров.

— Как дела у вашего папеньки? — тут же влезает Орлов. — В пятницу намечается торжественное подписание контракта. Я уже заказал пять ящиков шампанского.

— Как у него дела, он вам расскажет сам. Кажется, он на неделе ужинает у вас?.. Но, боюсь, кроме жалоб на бюрократию вы от него ничего не услышите.

— Старый добрый Аристов, — смеется Орлов. — Пощады от него ждать не приходится…

Донцов слушает их разговор с брюзгливым выражением лица.

— Ну отчего же, — невинно замечает Архаров. — Кроме ледокола, Владимир Петрович нынче крайне увлечен реформой семейного права.

— Как кстати! — оживляется Орлов, — Государь давеча сетовал, что наше общество застряло в предрассудках. Реформа — это хорошо, это очень вовремя.

— Господа, мой мертвый секретарь, — напоминает Донцов.

— Вы, к слову, нашли предателя в своем управлении? — вежливо спрашивает шеф.

— Это не ваше дело.

— Это не мое дело, Никита Платонович? — отстраненно задается вопросом Архаров. — Изволите жандармам передать?

Градоначальник надувает щеки, раздумывая.

— Да, лучше бы жандармам, учитывая записку, Александр Дмитриевич. А ну как вы и правда причастны, будете вести расследование против самого себя?

— Мы справимся силами Императорской канцелярии! — отчаянно протестует Донцов.

— Вот уж вряд ли, — отрезает Орлов. — Распорядитесь отправить кого-нибудь к Вельскому, пусть забирает расследование.

Анна вздыхает. Ну вот, такой прекрасный гроб из рук уплыл. Впрочем, в столичной жандармерии у нее есть связи — Петин братец Панкрат Алексеевич. Так что, может, ее еще и пустят посмотреть на разобранный замок и изучить его хорошенько.

Всë это долго: пока приезжает Озеров, а следом за ним и Вельский с Корейкиным и собственным патологоанатомом, пока они все решают, можно ли воспользоваться снимками с фотоматона Анны или сделать собственные, — итоге у нее просто забирают пластины. А время всë тянется и тянется, вечер бесстыже подглядывает в окна, напоминая, как мало осталось времени, чтобы опередить филера Василия.

Начальник столичных жандармов по-прежнему щеголяет высокомерным выражением лица, однако для Архарова делает некое исключение.

— Александр Дмитриевич, стало быть, теперича вы у нас фигурант дела об убийстве, — замечает он с намеком на приветливость. — Никита Платонович, а я вам говорил, что допрыгается голубчик. Больно дерзок и к погонам непочтителен.

— Клевещете вы на меня, Николай Николаевич, — смеется Архаров. — Я сего покойника прежде в глаза не видел. В тот единственный раз, когда нам с Анной Владимировной довелось побывать в канцелярии, нас встречал какой-то мелкий клерк. Ни секретарь, ни тем более его господин и не подумали выглянуть из своих кабинетов.

— И вы затаили на Ефима Егоровича злобу?

— Николай Николаевич!

Донцов, раздраженный и потерявший всякий лоск, в эту беседу не вмешивается. Сидит, надувшись, на диване.

Пока они препираются, Анна тихонько тянет Корейкина за рукав и увлекает к гробу с покойником, к его открытой крышке.

— Обратите внимание, — негромко требует она, — входную дверь взломали грубо, одной лишь силой. А тутошний замок сложный и искусный, надобно поискать мастера. Этот замок больше похож на головоломку, а ключа для него не предполагается. То есть был расчет на специалиста-взломщика, а всем известно, что таковой имеется у Архарова. Всë это специально устроили, чтобы Александр Дмитриевич или его люди прибыли сюда и увидели записку. Послание достигло адресата.

— Ну, о причинах всë же не мне рассуждать, — протестует Корейкин. — Мое дело — техническая экспертиза.

— Вовсе нет! — восклицает она, пораженная его узколобостью. — Мышление сыскного механика — это не просто разобрать и отчет настрочить. Каждое устройство несет на себе отпечаток личности преступника, его желаний, его намерений — вот это всë вам и следует расшифровать.

— Мне? — изумляется он.

— Александр Дмитриевич, полцарства за Анну Владимировну! — доносится до нее голос Вельского.

— Да что же, вы на всех моих людей решили позариться?

Она спохватывается, понимает, что говорит слишком громко, бормочет смущенно:

— Простите, я снова увлеклась.

Орлов отставляет чашку кофе, уже третью по счету, — скучно ему, бедному, среди полицейской рутины, а всë же не ушел до сих пор, мается. И произносит задумчиво:

— Александр Дмитриевич, подготовьте документики. Полагаю, вреда не будет, коли такое служебное рвение поощрить.

— Завтра утром они будут у вас на подписи, — мгновенно обещает Архаров.

Из Анны будто дух вышибает. Она едва удерживается на ногах, не позволяя жадной надежде вцепиться себе в горло. Не смей, Анечка, верить, что всë может быть так просто! Случайная встреча, хорошее настроение градоначальника, отцовский контракт, своевременно подвернувшаяся реформа, приближающееся Рождество — череда событий, которая не заменит годы тяжелой службы. Или всë же… заменит?

— Кажется, я тут закончила, — с трудом шепчет она и выходит из дома, забыв и про инструменты, и фотоматон, и пальто.

Протирает лицо снегом и понимает, что сойдет с ума, пока эти «документики» не станут явью. А ну как это какое-нибудь глупое денежное поощрение или что-то другое, столь же бессмысленное? Она умрет, действительно умрет от разочарования, хотя еще этим утром паспорт казался чем-то совсем далеким.

Надо вернуться, убеждают ее остатки здравомыслия, нельзя бросать инструменты где попало. Надо вернуться, всë собрать, увезти в мастерскую. Но тело отказывается подчиняться.

Господи, а коли жажда мести Изюмова победит? Вдруг он отправится с побрякушками Софьи прямиком в полицию, заявив, что поднадзорная принесла ему сомнительную подачку? Как она объяснит, что вырвала злосчастный мешочек из рук ребенка?

Если новые хозяева купили особняк, то со всем ли его содержимым? Или же драгоценности всë еще принадлежат Софье? Она ничего не понимает в такого рода юридических тонкостях, и от этого еще страшнее.

Что-то ложится на плечи: это Архаров нагоняет ее вместе с пальто. Помогает надеть его, беззаботно насвистывая.

— Ты молодец! — заявляет он, невероятно довольный. — Ты большая умница сегодня, Аня. Нарочно такую оказию не придумаешь, но как же удачно этот Донцов с его гробом подвернулся… Авось за ночь ничего не случится, и с утречка Орлов подпишет ходатайство в департамент полиции. Кто знает, как долго там будут рассматривать твое дело, и сколько справок затребуют. Впрочем, с Зарубиным я согласую и твой послужный список, и характеристику… А фотоматон с инструментами мои ребята заберут, не переживай. Надо сказать, твой драматический уход только добавил тебе значимости… Прогуляемся?

— Вовсе не молодец, — она негнущимися пальцами пытается справиться с пуговицами, сдается и торопится прочь от дома канцеляриста, от всех людей внутри, от которых зависит вся ее жизнь. — Саш, я опять кое-что натворила.

— Что же? — спокойно спрашивает он. — Да постой ты спокойно, куда нараспашку.

Архаров тянет ее в тень мраморного атланта, подпирающего портал балкона, — здесь всë вокруг пышное, торжественное. Застегивает пальто, укутывает в платок, пока Анна сбивчиво тараторит:

— Фрейлина Каширская передала мне письмо от Софьи. В особняке, который прежде снимал Раевский, за изразцами на камине остались ее драгоценности. Сегодня утром новый жилец этого особняка, мальчишка гимназист, впустил меня внутрь и позволил их забрать.

— Господи, Аня, когда ты всë успеваешь! — вырывается у него. Он гладит ее по голове, разглаживая платок, и отступает назад, из-под атланта. — Новые владельцы купили особняк, скорее всего, со всем имуществом. Однако драгоценности были за изразцами — стало быть, не вошли в опись. Письмо Софьи ты сохранила? Его можно использовать как прямое распоряжение ее личной собственностью. Чего мы тут боимся? Что мать гимназиста подаст жалобу?

Они идут мимо фронтов и арок в сторону Вознесенского проспекта, и блеск роскошных магазинов нестерпим. Он будто издевается над Анной, освещая ее всю, со всеми жалкими нелепости ее бытия.

— Нет, — отвечает она подавленно. — Жалобы от матери мы не боимся. Мы боимся жалобы от Изюмова.

— А этот тут каким боком?

— Я отдала цацки Софьи ему.

Архаров молчит так долго, что она успевает окончательно поникнуть. Бредет, запинаясь нога за ногу и едва успевая огибать многочисленных прохожих. Тут так людно, будто святки уже начались.

— Он не обидел тебя? — наконец спрашивает Архаров.

— Попробовал бы… Я же с Василием заявилась.

— Одной премией я с ним не рассчитаюсь, — хмыкает он. — Изюмов не станет устраивать неприятностей, тут можно не беспокоиться. За ним всë же приглядывают… Давай поужинаем вместе?

Она останавливается, смотрит на него едва не с обидой. Полдня терзаться, чтобы получить приглашение на ужин? Да какой в этом смысл?

— А как же… Ты что же… даже ругаться не будешь?

Он растерянно взирает на нее в ответ, а потом неловко признает:

— Видимо, пора признать, что я выстрелил в ногу самому себе.

Глава 37

— Что? — не понимает Анна и отходит чуть в сторону, к перилам, чтобы не мешать суетливым прохожим. Они стоят под самым фонарем у начала Синего моста, и только Исаакий нависает впереди угрожающей темной громадиной.

Архаров делает шаг следом за ней, как привязанный, и излишне внимательно разглядывает шумную ватагу кадетов, устроивших катания на коньках по замерзшей Мойке.

— Аня, я тебе и начальник, и надзиратель, и любовник, — говорит он хмуро, — и не всегда успеваю переметнуться между этими ипостасями. Кого ты ждала сегодня? Того, кто подогреет твое чувство вины и пропишет строгий выговор? Так тебе было бы проще с собой примириться?

Она молчит, пораженная этими словами. Неужели с ней и вправду так трудно? Она утомила его?

— Твои отношения с собственным прошлым — это смертельные топи, которые могут утянуть нас обоих, — продолжает он размеренно. — Кто-то из нас должен оставаться на берегу, чтобы вовремя выдернуть тебя вверх. Я не буду спрашивать, что привело тебя к Изюмову, могу себе представить. Не буду спрашивать, почему ты решила рискнуть своим положением ради драгоценностей, от которых избавилась сей же час. Всë, что я могу сделать, — это подготовить к утру документы для Орлова и молиться, чтобы ничто не помешало ему их подписать… Тогда твое положение станет надежнее, и мне не придется бояться за каждый твой неосторожный шаг. Впрочем, это добавит мне новых страхов — кто знает, как ты распорядишься своей свободой?

— Начальник, надзиратель, любовник, — повторяет она, поскольку разобрала только это. — Что же из этого мучительнее?

Он коротко мотает головой — не то.

— Порой я задаюсь вопросом: знай я заранее, что полюблю тебя, вел бы себя иначе? И каждый раз прихожу к выводу, что нет. Невозможно быть добрее к человеку, который ненавидит тебя так отчаянно. Ты была готова разнести всë вокруг, и дай я слабину, всë могло закончиться дурно. Может, и обошлось бы, но готов ли я был рисковать? Много денег давать тебе было опасно, ты ведь могла просто раствориться на улицах Петербурга, наплевав на всë. Пристроить тебя к приличной вдове, как Медникова, я не решился — а вдруг бы ты обокрала ее? Общежитие, служба и несколько рублей — вот и весь твой первоначальный капитал, Аня. Признаю, ты превосходно распорядилась всем, что получила.

Он кажется слишком чужим в эти минуты, и Анне не верится, что еще несколько дней назад она нежилась, обнаженная, в его объятиях. Пропасть между ними кажется непреодолимой, и хуже всего то, что она не уверена, готова ли ее преодолевать. Все эти слова, такие бесполезные, никому не нужные, явно запоздавшие, — только об одном: Архарову невыносимо ее любить. Невыносимо жить с занесенным кнутом. Они могут только терзать друг друга, ранясь обо всë, что было сказано или сделано прежде.

Анна не то чтобы не может его простить — она просто не позволяет себе даже задуматься о том, виноват ли он перед ней и виновата ли она перед ним. До их встречи он, кажется, был счастливее.

Неподвижные, как два бронзовых памятника, они стоят, не касаясь друг друга. Два человека посреди зимы — на перепутье.

— Лучше бы ты женился три года назад, — бормочет она тоскливо. — И сейчас бы…

— Сейчас бы ратовал за разводы с удвоенной энергией.

— Не терзал себя… мною.

Он смеется — посреди ее заледенелой трагедии, ненужности, сложности.

— Не шути так со мной, — просит тепло и мягко. — Никогда прежде моя жизнь не была столь захватывающей.

Это сбивает ее с толку. Она чуть поворачивает голову, чтобы лучше видеть его лицо, — и не находит там ни муки, ни сожалений, ни грусти.

— Саш, если бы ты мог выбирать, если бы чувства можно было бы обуздать, разве ты не оставил бы меня? — спрашивает она, настойчиво ища подтверждения, что в тягость ему.

— Аня, я могу обуздать почти всë, — говорит он с той уверенностью, которой она уже научилась верить. Анна неплохо изучила Архарова: это человек железной воли, но и не меньшего азарта. Именно эти качества делают его столь опасным. Такую силу хочется подчинить себе, потому что противостоять ей — бессмысленно. — Почти всë, — завершает он с улыбкой, — но мне никогда не победить тебя. Я говорю не о том, чтобы сломить тебя или уничтожить, а о том, что некое непобедимое желание всегда будет бросать меня к твоим ногам.

Анна пытается это обдумать, но тут же сдается. Ей хочется простых решений. Перейдешь мост — и всë наладится. Останешься здесь — и погрязнешь в своих противоречиях.

Ей понятно только одно, со всей очевидной безжалостностью: жизнь без Архарова — холод вперемешку с пустотой. Она же замерзнет, оцепенеет сама в себе. А что же с ним? Сплошное беспокойство: убили, не убили, задержался на службе или опять подсадную утку из себя изображает.

И всë же тоска такая острая, такая невыносимая, что она не выдерживает. Берет его за руку и ведет за собой через Мойку, и он молча подчиняется ей, и так горит всë в груди, что удивительно, как это еще не спалило ее заживо.

— Я хочу к Зине, — говорит она, совсем по-детски, и слезы обжигают ресницы. — Хочу к Зине прямо сейчас.

— Ну так и поужинаем у Григория Сергеевича, — тут же соглашается Архаров.

Исаакий усмехается, глядя на маленьких людей у своего подножья и их глупые беспокойства.

Дверь открывает красавица Надежда, и это мгновенно выводит Анну из того шаткого равновесия, которое она успела обрести по дороге.

Откуда в доме Прохорова прислуга Архарова? Ее место вовсе не здесь, это совершенно неправильно!

Надежда знает о тайной связи своего хозяина, не может не знать, она же не слепая. И смешение двух миров невероятно пугает.

— Все в гостиной, — сообщает она с таким видом, будто служит и здесь тоже.

— Ты припозднилась сегодня, — замечает Архаров, передавая ей свою шинель и покойницкое пальто.

— Так ведь мерки снимали, — объясняет она безо всякой робости. — А вас в такое время к ужину обыкновенно не дождаться.

Они проходят дальше по коридору, и через распахнутые двери доносится загадочное:

— Тридцать-то оно хорошо, да только далеко и тесно… Нет, сорок пять куда лучше…

— Лучше-то оно лучше, но сорок пять…

Анна узнает голос Голубева и тут же видит его самого: они с Зиной, голова к голове, что-то считают на бумажке. Прохоров полулежит на диване и, кажется, дремлет с книгой на коленях.

По крайней мере, он уже встает с постели.

— Аня! — Зина, раскинув руки, спешит к ней, стискивает в крепких объятиях. — Как же ты вовремя! Добрый вечер, Александр Дмитриевич.

— Саша пришел? — встрепенувшись, радуется Прохоров.

— Виктор Степанович, и вы здесь? — приятно удивляется Анна.

— Да вот кумекаем, — с улыбкой кивает на бумажку старый механик. — Отличную квартиру тебе подобрали, Аня, три комнаты, рядом с конторой. Если Ваську моего всë же отпустят… — он суеверно стучит по дереву. — Но коли сам Владимир Петрович хлопочет, то как пить дать отпустят.

— Квартиру? — она ощущает холод в груди. На какие деньги ей снимать целую квартиру?

— Мы всë посчитали, — заверяет Зина. — Если новых взяток не понадобится, то с твоих бумажек…

— Облигаций, — подсказывает Голубев.

— Да, с них, остается еще пятьсот рублей. Да еще сто рублей мы набрали из того, что ты прежде давала… Стало быть, если по сорок пять, то аренды хватит на год и месяц.

— А там и я начну с тобой расплачиваться по долгам. Почти два года спокойно протянешь, Аня.

— Да погодите вы! — умоляет Анна, напуганная этой кутерьмой. Она-то успела проститься и с облигациями, и с деньгами. Взятки — дело такое, как начнешь их раздавать, так не остановишься. Но, видимо, вмешательство ее отца сделало Васькину свободу дешевле. — Кто же сдаст квартиру поднадзорной со справкой?

— Это мы обдумали и решили арендовать на мое имя, — отвечает Голубев.

— Виктор Степанович, миленький, да ведь вас за развратника примут, а меня за содержанку!

— Может, я дядюшка, — приосанивается он. — Да и есть ли тебе дело до слухов?

— Мне-то нет, но как же ваша репутация!

— Аня, Аня, — он только качает головой.

— Квартира, — доносится до нее растерянный голос Архаров. — Васька. И в самом деле! Как это я упустил такое.

— Спальня, гостиная, а в третьей комнате можно и мастерскую придумать, — Зина явно довольна. — Завтра вечером и посмотришь.

— Они уже который день шушукаются, — усмехается Прохоров.

— Действительно рядом с конторой? — вовлекается Анна, всë еще прижатая плотно к большой и теплой Зине. — И я правда смогу ее оплатить и жить там сама по себе?

— Барыней, — целует ее в макушку подруга. — Надь! Накроешь на стол? — кричит она. — Я пока Аню обмерю!

— Как это обмеришь?

— Лентой. Пойдем.

Зина тянет ее в одну из комнат, где уже стоит швейная машинка, а на огромном столе лежит несколько отрезов ткани. Дымчато-серая практичная шерсть, торжественный винный бархат, светлый хлопок, который обыкновенно идет на сорочки. Парочка изрядно потрепанных модных журналов смотрятся вызывающе среди довольно куцых запасов.

— Так ты и вправду решилась заняться шитьем, — соображает Анна.

— Ты раздевайся, раздевайся, — командует Зина. — Выбирать тут не из чего, уж не обессудь, что раздобыла.

Анна неохотно тянется к пуговицам. Портних она начала избегать после маминого ухода. Еще девочкой слишком боялась разозлить отца, напомнив ему о беглянке, всегда тяготевшей к кокетству и красивым нарядам. С возрастом это вошло в привычку, но перечить Зине — себе дороже.

— Ты и Надежде шьешь? — спрашивает она, послушно избавляясь от платья. О том, что утром может измениться ее судьба, Анна говорить не решается — а вдруг Орлов передумает или еще что-то случится. Ей хочется мелких, незначительных хлопот, от которых не колотится сердце.

— Ну, барыни ко мне вряд ли пойдут, а вот прислуга — вполне. И то славно, что хоть без турнюров… А пышные рукава я тебе соображу.

— Ты еще кружева предложи, — пугается Анна. — С пышными неудобно…

— Ну хоть на бархатное обязательно нужно!

— А бархатное мне на что?

— В свет, Аня, в свет!

— Господи, Зина, что у тебя в голове, — вздыхает Анна, изнывая.

— А чего? Григорий Сергеевич отлично мне платит, так что через месяц-другой и на шелк тебе накоплю!

— Да ты с ума сошла, копить на меня!

— Виновата я перед тобой, — печально говорит Зина, довольно неуклюже снимая мерки. — Будто бросила дитя малое без присмотра! А чего же поделать, Григорий Сергеевич тоже без меня не обойдется. Хоть разорвись между вами!

Анна ловит ее руку с карандашом, прижимает к груди.

До сих пор ее подтачивала не то что обида, нет, на обиды нужно иметь смелость, — невероятное чувство потери: вот была с ней рядом подруга, а потом ушла, и горечь разъедала душу. А теперь так стыдно, что она опутала бедную Зину — а та и опуталась. На шелка для Анны экономит, куда это годится.

— Голубушка ты моя, — говорит она серьезно, — как ты вовремя к Прохорову перебралась! Я уж поживу сама как-нибудь, ведь и мне пора учиться о себе заботиться. Будем ходить друг к другу в гости, плохо ли?

— Хорошо, Аня, хорошо, — смеется Зина, — ты у меня барышня нерадивая, к хозяйству совсем не способная, да уж с голоду, поди, не помрешь. Только молоко не забывай пить, слышишь?

За ужином — обильным, разносольным, явно рассчитанным на большее количество едоков, чем на одного больного Прохорова, — разговор в основном крутится вокруг донцовского гроба.

— Ты, Саша, правильно Вельскому дело отдал. Полковник не больно-то приятный человек, но в ведомстве у него порядок, а жандармы свою службу ведают, — Прохоров явно тоскует над своим жидким бульоном, но не жалуется. Это могло бы выглядеть издевательством над хозяином, но, кажется, ему нравится, когда в доме людно, а гости сыты. — Он свой чин зубами выгрыз, пока Донцов на приличной партии выезжал. Разберется, что к чему, ты к нему не лезь, а то знаю я твою неуемную натуру.

— Любопытно же, кто меня покойником одарил, — сверкает беззаботной улыбкой Архаров.

— Вот уж забота, какой не ждали, — ворчит Прохоров.

— Жандармы, может, и хороши, — вносит свою лепту Анна, здесь она чувствует себя уверенно, не тушуется. — А механик слабоват. Если Александру Дмитриевичу не с руки к Вельскому лезть, так, может, я к Корейкину просочусь? Очень уж мне замок покоя не дает.

— Вы, Анна Владимировна, хоть куда просочитесь, если вам приспичит, — ухмыляется Прохоров. — Даже не знаю, кто из вас упрямее, а поди ж ты — два сапога пара.

Анна тут же цепенеет, опускает глаза в тарелку. Насколько откровенен Архаров со своим учителем? Не поделился ли теми самыми планами, о которых она покамест и думать не хочет?

Однако вместе с паспортом ей грозит и кольцо на пальце, а она понятия не имеет, хочет ли останавливать разогнавшегося, как паровоз, Архарова. В его стремительности есть что-то завораживающее, а в откровенности — головокружительное. И всë вместе очень ее пугает, да ведь трусость — убежище слабых. Анна так устала быть слабой.

«Некое непобедимое желание всегда будет бросать меня к твоим ногам», — повторяет она про себя и приободряется.

Вместе с Голубевым они возвращаются домой поздно, но Анна не торопится в постель. Она садится за ответ для матери.

Это странно — писать ей, будто меж ними такие отношения.

Что можно рассказать женщине, которая так далека и близка разом? Анна даже не может вывести на бумаге слово «мама».

И тем не менее заставляет себя не отложить перо.

'Признаться, я долго не могла решить, стоит ли писать вам в ответ. Между нами давно нет ничего общего — так к чему же поддерживать эту связь? Ваше появление могло обрадовать маленькую девочку, которая никак не могла понять, отчего ее так сильно наказывают. Теперь оно запоздало на двадцать лет, однако сведения, которые вы сообщили, оказались чрезвычайно важными. Передайте Илье Никитичу мою благодарность и восхищение его внимательностью.

Не переживайте о наших отношениях с отцом — каким бы ни был его характер, этот человек вырастил меня и никогда не бросал. Даже в самые темные времена, когда мне казалось, что он разочаровался во мне, отец делал всë, чтобы смягчить мою участь.

Я знаю, что вы тоже пытались. Но в моих глазах это ничего не решает, потому как я всë еще далека от христианских добродетелей.

Моя жизнь сейчас состоит из одной только службы, и я нахожу ее весьма занимательной. Казалось бы, полицейский сыск не самое подходящее занятие для бывшей каторжанки, однако здесь я на своем месте. Не только чиню механизмы, но и участвую в расследованиях. Меня называют техническим экспертом, и, кажется, я справляюсь. Начальство ценит усердие, а не прошлые прегрешения.

Из самых свежих столичных сплетен: в правительственных кругах обсуждают реформу семейного права, а именно — развод по взаимному согласию. Отец поддерживает это начинание, а вы и сами знаете, каков он, когда загорается очередной идеей.

Говорят, сам государь склоняется к мысли, что пора избавляться от предрассудков. Я не сильна в законах, но подумала, что вас это известие не оставит равнодушной.

Анна Аристова'.

Она уверена, что проведет ночь в волнениях, но засыпает, как только ее голова касается подушки.

Утром Анна ходит за Голубевым по пятам и задает десятки вопросов о том, как именно варить кашу. Старый механик, вырастивший сына в одиночку, отвечает терпеливо, не гонит ее из-под ног, как Зина.

За завтраком он разворачивает газету и с чувством читает новый опус Левицкого под заголовком: «Неужто семейные тюрьмы откроют свои двери»?

— «Девятьсот разводов на всю империю — это, смею заметить, не потому, что русские люди живут душа в душу. (Тут достаточно того, что четверть детей, появившихся за последний год в Петербурге, родились от неизвестных отцов.) А потому, что в нашей стране проще убежать, чем законно расторгнуть брак. И не нужно быть гением, чтобы понять, куда ведут эти крепкие узы: к безудержному лицемерию, тотальной лжи и трагедиям в духе той же Анны Карениной, которая, напомню, попросту не имела шанса начать новую жизнь, кроме как под колесами поезда…» Эк его занесло, — чешет Голубев в затылке. — А коли все побегут разводиться, что же такое начнется-то? Впрочем, главное, что этот писака от нашей конторы отцепился, а уж нравится ему в облаках витать, так и пусть.

— А вот папенька весьма одобряет это начинание, — невинно замечает Анна, и ее слова тут же меняют мнение механика на прямо противоположное.

— Конечно-конечно, государственный курс в сторону развитых механизмов просто обязан подтянуть за собой и общество в целом…

Посреди мастерской — совершенно незнакомая особа, до крайности похожая на экономку в приличном доме. У нее добротное, но строгое платье, скромные манеры и взгляд матерого сыщика. Незнакомке около пятидесяти, и она, кажется, уже успела запугать Петю — тот тихо-тихо сидит в уголке и только глазами оттуда лупает.

— Прошу прощения? — изумляется Голубев.

— Лукерья Ивановна Пескова, — чеканит особа. — Филер в отставке. Назначена машинисткой в отдел СТО в прямое распоряжение Анны Владимировны.

У Анны рот сам собой распахивается:

— Как филер?

— А что же, очень даже филер. За пять лет посчитай поди, сколько сапогов я по улицам стоптала. А теперича вон колени скрипят, как телега несмазанная.

— И отчего же Александр Дмитриевич решил, что вы сможете работать с портретами преступников?

— Так у меня глаз наметан. Стоит увидеть кого-то хоть раз, в жизни не забуду. А рисовать, говорят, и не надобно. Знай себе стеклышки подставляй.

— Любопытно, — улыбается Анна. Что ж, возможно, это не лишено логики — работала же она сама и с определителем, и с ликографом, совершенно не владея кистью. А справиться с механизмами, которые создает отец, не так уж сложно.

— Ну, добро пожаловать, — немного растерянно говорит Голубев.

— Лукерья Ивановна, — Анна снимает пальто, оглядывает рабочий стол. На нем лежит восковый цилиндр проклятона — должно быть, его оставил Медников, чтобы получить полную запись допроса. — Сейчас у меня срочная работа, так что вы не обидитесь, если я буду обучать вас сразу с делом?

— Так даже лучше, — одобряет Пескова, — чего зря время терять. Да вы не переживайте, я смышленая.

— Вы же писать умеете? — на всякий случай уточняет Анна и получает в ответ твердый взгляд, лишенный какой-либо оскорбленности.

— И даже считать. Сначала городское училище, а потом мужу в лавке со счетами помогала, пока он не помер.

— Подождите меня минутку, — просит Анна, выходит в холл и справляется у дежурного Сëмы, что за особа у них в мастерской.

Он подтверждает: новая машинистка, Александр Дмитриевич распорядился лично.

— А самого еще нет?

— Ночной Лëня доложил, что прибыл на рассвете, работал с бумагами, едва дождался канцелярии, нашлепал печатей да уехал, сказывал, к обеду вернется, — прилежно отчитывается Сëма.

— Спасибо, голубчик, — рассеянно благодарит его Анна, запрещая себе думать о том, как у шефа успехи.

Вместе с Петей и Голубевым они переносят громоздкий фонограф в кабинет, который прежде занимала Началова. Если Лукерья Ивановна освободит Анну от докучливой рутины, она будет признательна ей до глубины души.

— Итак, на этом цилиндре, — Анна показывает, как его вставить, — запись допроса. Писарей в отделе СТО не имеется, только эта штука, что работает криво и требует постоянной настройки. Настройка — дело механиков, а вот перенос записи на бумагу я хотела бы поручить вам… Если вы не против, конечно, — добавляет она, поскольку не уверена, что и вправду может командовать.

Пескова молча и серьезно кивает.

— Дело это нехитрое, но муторное. Голоса заставляют вибрировать мембрану, которая, в свою очередь, воздействует на иглы. Каждая игла реагирует на определенную частоту и через систему рычагов и пружин нажимает на соответствующую клавишу пишущей машинки… Врет порой безбожно, поэтому за процессом должен строго следить человек, чтобы сказанное и написанное совпадало. Давайте я пока начну.

Пескова чуть вздрагивает, когда из фонографа доносится голос Медникова, близкий и чуть потрескивающий:

— Допрос Константина Орестовича Бубнова, проходящего подозреваемым по делу убийства актрисы Вересковой.

Он называет свое имя, дату, и всë это появляется на бумаге.

— Видите, — Анна указывает на буквы, — вышло «Метников», а не «Медников». Это мы правим карандашом, потом отнесете в канцелярию, там перепечатают набело.

Пескова снова кивает.

— Константин Орестович, граф Данилевский крайне лестно отзывался о ваших способностях к живым картинам. — Ох как издалека заходит Медников! — Откуда же у хирурга такая тяга к лицедейству?

Пескова берет еще один карандаш и торжественно правит букву «а» в отчестве подозреваемого на «о».

Анна едва не урчит от радости и готовится слушать интереснейший допрос. Это, пожалуй, способно отвлечь ее от переживаний об Орлове и судьбе ходатайства.

Глава 38

— Тяга к лицедейству, говорите вы? — задумчиво тянет Бубнов. Его голос не кажется напуганным, скорее, врач немного рисуется. — Вы ведь сыщик, стало быть, вам знакомы передовые теории Ломброзо, которые он изложил в своей книге «Преступный человек»?.. Я не уверен, что ее издавали в России, но вы наверняка читаете по-итальянски, правда?

— Неправда, — Медников как будто немного растерян.

— Как же вы тогда понимаете людей, которых задерживаете?.. Или на вашу долю выпадают только мужики, укравшие краюху хлеба?

— Константин Орестович, давайте поговорим о вас, а не обо мне.

— Нет-нет, мы поговорим о моем отце. Ломброзо утверждает, что наклонность к преступлению — это не порок, приобретенный от своей распущенности. Это недуг, заложенный в крови, в самой природе человека. Истинный преступник рождается таковым. Мой отец, увы, был из породы полубезумных, тех, кого Ломброзо называет маттоидами. Это люди, стоящие на грани. Они ещё не совсем помешаны, но и не здоровы, и гибельное безумие передается в их роду из поколения в поколение… Я всего лишь сын своего отца, господин сыщик. Это значит, что наследственное вырождение коснулось и меня. Знание первопричины дарует странное облегчение. Я уже не терзаюсь вопросом, почему испытываю те или иные чувства, не ищу в них моральную вину. Я просто знаю: это говорит моя наследственность, моя больная кровь. Я не выбирал себе это бремя. Можно ли винить человека за форму его черепа или предрасположенность к чахотке?

— Вы намерены признаться в преступлении?

— Просто отвечаю на ваши вопросы. Мой отец спустил состояние на актрис, пока мать сидела в четырех стенах и старела в одиночестве. Можно ли меня винить в том, что так люблю перевоплощаться в кого-то другого? Живые картинки, которые я устраивал у графа Данилевского, — невинное удовольствие, от которого никому не было вреда.

— Вы действительно зарабатывали себе на жизнь тем, что гримировали покойников?

— Было дело, — охотно подтверждает Бубнов, — признаться, мертвецы мне кажутся куда симпатичнее живых. Они никогда не сопротивляются и не спорят.

— Любите оперы?

Это Прохоров посоветовал так вести допрос, гадает Анна, или Медников сам закружился? Он будто спрашивает наугад, задает вопросы, не связанные друг с другом.

— Хотя бы певицами мой отец нисколько не интересовался.

— Данилевский сообщил нам, что ваше первое знакомство с Аглаей Филипповной не удалось, — меж тем снова делает шаг назад Медников.

— Я имел смелость сообщить ей все, что думаю об актрисах, — отвечает Бубнов спокойно. — И этого она мне не смогла забыть. Сколько колкостей и насмешек выпало на мою долю из ее уст, вы бы только знали… Впрочем, Аглая ни перед кем не стесняла себя вежливостью… Моя любовь к ней проросла из обид.

Ну надо же, думает Анна, и ее любовь к Архарову проросла из того же. И тут же поправляет себя: нет, все-таки сначала был Саша Басков, внимательный и чуткий друг, единственный в целом мире, кто слушал и слышал ее. Не было бы того молодого фальшивого антиквара, она бы к Архарову и на пушечный выстрел не приблизилась.

— Когда вы начали писать письма Вересковой?

Ого! Анна замирает в ожидании ответа, пока Пескова невозмутимо вносит правки.

Бубнов смеется.

— Я должен бы заявить, что понятия не имею, о чем вы говорите, не так ли? Однако унижать себя подобной бессмыслицей не желаю. Извольте, вот мой ответ: около двух лет назад. Тогда Аглая готовилась к Луизе в «Коварстве и любви», и в салоне Данилевского бурно обсуждали постановку. Как вы помните, там все вертится вокруг письма, и тогда я подумал: ба! Да ведь это превосходный способ высказать свои чувства.

— Отчего «Лоэнгрин»?

— Удачная находка, правда? — самодовольно произносит Бубнов. — Лоэнгрин приходит как спаситель, но ставит условие: никогда не спрашивать, кто он и откуда пришел. Божественность его природы дает ему право защищать и карать. Моя наследственность тоже ставит меня выше закона, поскольку нет смысла сопротивляться ей.

— Какую ересь несет этот господин, — не поднимая головы, замечает Пескова.

Анна рассеянно кивает. Бубнов, безусловно, образован и умен, но в то же время явно безумен. Удивительное сочетание.

— Это ваша наследственность позволила вам убить Верескову? — доверительно уточняет Медников.

В допросной воцаряется долгое молчание, которое сыщик перебивает едва не ласковым:

— Прямо сейчас жандармы проводят обыск и в вашем доме, и кабинете… Что мы найдем там, Константин Орестович? Кроме ношеных чулок и сорочек, полагаю, нам попадется и законсервированное женское сердце.

— Только не трясите его, — волнуется Бубнов. — Состав весьма неустойчив… Но я не убивал Аглаю, — убежденно добавляет он после новой паузы, — я спас ее.

— От чего же, позвольте узнать?

— От старости, разумеется. Аглая решила уйти из жизни в блеске красоты и славы, и, разумеется, выбрала для этого самого преданного, самого страстного своего поклонника — Лоэнгрина. Признаться, я и до этого верил, что мои пылкие откровения не оставляли ее равнодушной, а теперича и полностью уверился в этом.

— Верескова вас лично попросила убить ее?

— Да нет же, не убить! — теперь Бубнов сердится. — Ну до чего вы узколобы, право слово… Одно слово — ищейка, ни душевной чуткости, ни воображения. Нет, Верескова обратилась ко мне за помощью через свою горничную… глупая вертлявая девица…

— И вас не удивило, что такое важное дело было поручено глупой девице?

— Вы и вправду ничего не смыслите в женщинах! Аглая играла с Лоэнгрином, мои письма подогревали ее тщеславие, а таинственность — будоражила любопытство. О, она бы ни за что не прервала эту любовную историю банальным знакомством.

— И как это вам в голову пришло вырезать у Вересковой сердце? — к чести Медникова, в его голосе не слышится отвращения, только деловитость.

— Сердце красавицы склонно к изменам, — едва не игриво напевает Бубнов. — Ах, сердце, сердце… для чего оно столь бессердечной особе? Но, согласитесь, я предложил Аглае превосходную и изысканную замену.

— Кто сделал заказ у братьев Беловых?

— Аглая Филипповна Верескова, —отвечает Бубнов насмешливо. — Удивительно, как невнимательны становятся люди, стоит тебе надеть шляпку и навешать украшений побольше… Голос у меня низковат, пришлось ссылаться на простуду. А в остальном, все прошло, как по маслу, — известная актриса, не снимающая вуаль, — весьма достоверно, не так ли?

— Полагаю, что и лилии у цветочницы заказывали вы сами? Надо признать, вы довольно ловко изменили черты лица.

— Хороший грим и несколько фокусов творят чудеса.

— Константин Орестович, что именно произошло в ночь уби… смерти Вересковой?

— Аглая хотела закончить свое бренное существование роскошно, в манере декаданса…

— Это вам горничная Настя про декаданс ввернула? — не верит Медников.

— Это я, представьте себе, сам догадался, — язвит Бубнов. — Свадебное платье Агриппины, цветы, свечи, музыка… Аглая ясно выразила свои намерения.

— Исключительно через горничную? Вы не пытались поговорить с ней напрямую? Да хоть у того же Данилевского?

— Тайна, которая нас соединила, слишком сладострастна для разговоров. Я уверен, что ни один влюбленный мужчина не сделал бы для объекта своего поклонения большего.

— Вы, кажется, довольны собой, — невыразительно замечает Медников. — Где именно умерла Верескова?

— Горничная подсунула Аглае липовое приглашение на пирушку к Данилевскому. Я ждал ее в пар-экипаже на улице, граф всегда присылал за своей примой извозчика, это было обыкновенное дело. Аглая удивилась, увидев меня, а я сообщил, что и есть Лоэнгрин… Знаете, она как-то сразу в это поверила, сказала, что я похож на человека, который станет преследовать женщину письмами… Понимаете, она до последнего притворялась, будто не понимает, что происходит. Приняла вино с такой безмятежностью… Я только позже понял: да она ведь уже давно разгадала мою загадку, оттого и обратилась ко мне за помощью. Все-таки, я врач, способный позаботиться о ее последних минутах.

— Она поехала с вами добровольно?

— Ну разумеется! Я пригласил ее в свой врачебный кабинет, сказав полную правду — что у нас осталось несколько часов, после чего мы расстанемся навеки.

— В какой рабочий кабинет? — тут же спрашивает Медников. — Тот, что при анатомическом театре? Пожалуй, кромсать тело удобнее в прозекторской, чем где либо еще. Вот отчего на покойнице не было крови — вы ее смыли.

— «Стало быть, никаких больше писем?», — не слушая его, бормочет Бубнов, — только и спросила она, после чего согласилась. Разумеется, я поклялся, что не позволю себе никаких вольностей, всего лишь последняя беседа с любимой… Мои страсть была такой рыцарской…

— Аглая Филипповна решила, что двумя часами беседы отделается от ваших писем, — с неожиданной жесткостью произносит Медников. — Вы были давно знакомы друг с другом, и она вас не опасалась. Горничная вам соврала, ее хозяйка не собиралась умирать. Она была раздражительна из-за роли Агриппины и плохих отношений с новым режиссером, но только и всего.

— Как вы смеете так подло врать!

— Летом Верескова оскорбила и обокрала одного прохиндея, который был глубоко симпатичен Насте. Полагаю, тут примешалась и зависть, и природная жестокость, и удивительная глупость… Как бы то ни было, горничная сознательно обманула вас, чтобы чужими руками убить хозяйку, да непременно так, чтобы это попало в газеты. Она и журналиста пригласила точно ко времени.

— Эта никчемная девка не способна на такие хитрости, не мелите чушь, — отрезает Бубнов. — Оставьте свои полицейские приемчики, я вас насквозь вижу. Вы хотите приписать мне убийство, так вот что, голубчик: никакого убийства не было! Я всего лишь пошел навстречу желаниям Аглаи! Она улыбалась, умирая!

— Хорошее вино, должно быть, попалось… Удивительное это дело, — философски замечает Медников, — у нас два убийцы, и оба считают себя невиновными. Что же, на этом сегодня закончим.

Бубнов хранит молчание. Возможно, он так никогда и не поверит, что оказался обманутым. Анне на такое понадобилось больше восьми лет.

Она показывает Песковой, где находится канцелярия, а сама поднимается наверх, к Медникову.

— Поздравляю вас, Юрий Анатольевич, — говорит Анна, — редкого сумасшедшего вы изловили.

— А, вы послушали допрос, — Медников устало трет глаза, на его столе — бумажные залежи. — Да, с головой у него совсем плохо. Но вот кто меня тревожит — это наша горничная Настя, которая уперлась, и все тут: мол Верескова сама мечтала о смерти.

— У нас же есть запись ее первого допроса.

— А также второго, третьего и четвертого… И везде она говорит разное.

— С точки зрения суда, — вмешивается пятак Измайлов, в недавнем прошлом адвокат, — это совершенно без разницы.

— И все же, — упрямится Медников, — я намерен завтра провести очную ставку с Раевским. Если Настя задумала сие убийство, чтобы попасть в газеты и впечатлить тайного сына государя, она обязана этим похвалиться перед адресатом.

Анна кивает, изо всех сил надеясь, что сохранила лицо.

— Вы позволите мне присутствовать? — спрашивает она как можно спокойнее.

— Отчего нет?

— Что же делать барышне в допросной, — тянет Измайлов, и Анна даже не удостаивает его ответом. Пусть кто-нибудь другой объяснит пятаку, что полицейским барышням в допросной — самое место.

В мастерской и Голубев, и Петя на месте. Анна просит их показать Песковой определитель и находит для себя возможным на несколько часов покинуть контору. Ждать возвращения Архарова — невыносимо.

Она докладывает дежурному Семе, что отправилась в жандармерию и постарается не задерживаться, после чего решительно спешит к служебным пар-экипажам.

К Панкрату Алексеевичу Корейкину ее долго не пускают, трижды проверяют служебное удостоверение и дважды куда-то отлучаются. Наконец, молодой курносый жандарм провожает ее в сараюшку, которая во владениях Вельского заменяет приличную мастерскую.

— Анна Владимировна? — по обыкновению замученный техник, кажется, не особо ей рад. — А вы какими судьбами?

— Любопытство замучило, уж не сердитесь, — просит она. — Я ведь могу взглянуть на замок? Обещаю ничего не трогать.

— Какой замок? А, гробовой замок? Так вы ведь его видели.

— Взглянуть на него изнутри, — поправляется она.

— Признаться, я еще не успел его разобрать, — винится Корейкин, — то одно, то другое. Да и Николай Николаевич не торопит… между нами говоря, секретарь Донцова не кажется ему важной фигурой.

— Так может я сама разберу? — мягко, на архаровский лад, предлагает Анна.

Бедняга техник только вздыхает и ведет ее на склад улик, где никому не нужный гроб и пылится. Неужели только Анна так одержима загадками, другие механики куда разумнее?

В четыре руки они аккуратно развинчивают диковинный замок.

— Качество литья отменное, — замечает Анна, разглядывая металл под лупой, — не кустарное производство, Панкрат Алексеевич. Я бы сказала — заводское.

— Да, может, на заказ лили.

— Может, и на заказ, — соглашается она, — вопрос в том, где лили.

— Сувальды необычные, — указывает Корейкин, — видите, тут дополнительные фигурные кромки?

— Да? — Анна склоняется еще ниже, вглядывается в мелкие загогулины. — Где-то я такое видела… Но вот где? Когда?..

Это было не в этой жизни, а в прошлой. Разумеется, связанное с отцом… воспоминание, от которого становится холодно в желудке… Потому что отец злился в тот день, вот почему! К счастью, не на дочь, а на заводчика, который провел подробную экскурсию по своим цехам, а потом отказался их продавать. Да, отец намеревался купить тот завод, но зачем он ему понадобился?..

— Бог мой, — Анна выпрямляется. — Мне срочно нужно поговорить с Вельским.

— У нас так не принято, — обижается Корейкин, — это у вас, в полицейском сыске, можно без реверансов, а у нас к полковнику по пустякам не бегают. Просто сообщите мне, а я при случае передам.

Анна тихонько вздыхает. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, конечно, но как же в родном отделе СТО приятнее, нежели в этих жандармериях.

— Я могу вернуться к себе, прислать вам Александра Дмитриевича, чтобы все чин к чину вышло, — говорит она строго, — только это не понравится ни Архарову, ни Вельскому.

Корейкин несчастно хлопает глазами, а потом неохотно отправляется на пост. Тот же курносый жандарм ведет ее по вычищенным от снега дорожкам к другому зданию, одетому в гранит. Анна поднимается по широкой лестнице, поражаясь местной роскоши, мраморные львы скалят свои пасти, норовя вцепиться в локти.

Вельский принимает ее быстро.

— Анна Владимировна, чем обязан?

Он любезен едва-едва, скорее удивлен, но ей плевать на его манеры.

— Николай Николаевич, замок донцовского гроба — заводского изготовления. Я вам больше скажу — это завод на Выборгской стороне, принадлежит некому Брусницыну… Ну девять лет назад принадлежал сему господину, и патент на сувальды с фигурными кромками тогда же получен был. А главное, главное, Николай Николаевич, отец хотел прикупить тот заводик потому, что он содержится за казенный счет, поскольку через него проходят заказы весьма особых ведомств.

— Например? — хищно спрашивает Вельский.

— Например, Генштаба, Николай Николаевич.

— Уверены?

— Нет. Столько лет прошло…

— Черт бы побрал вашего Архарова! — неожиданно ругается полковник. — Вот что бы хорошего от него получить, так одну головную боль!

— Ну отчего же, вы можете сделать на этом карьеру.

Однако Вельский явно не расположен к мечтам. Он хватает с разлапистой вешалки форменную шинель.

— Или похоронить ее вовсе. Поехали, — командует он резко. — Пусть Александр Дмитриевич мне сам объяснит, во что он меня втянул с этим гробом.

Архаров уже на месте, о чем-то совещается с калачом, Шлевичем, когда Вельский влетает в его кабинет, а Анна едва за ним успевает.

Усатому служивому хватает одного взгляда на полковника, чтобы тут же убраться из кабинета.

— Неужто что-то стряслось? — спокойно спрашивает Архаров.

Вельский делает некий жест, приглашая Анну объясниться.

Она повторяет свои догадки — про заводское литье, патент и Брусницына.

— Генштаб? — восхищается Архаров. — Николай Николаевич, вот так оказия!

— Или другое военное ведомство, — предупреждает Анна.

— Потрудитесь мне объяснить, Александр Дмитриевич, что у вас за игры со штабистами, раз они шлют вам покойников с поклонами? — требует Вельский.

— Не могу знать, — разводит руками Архаров. — Но это легко выяснить.

— Да неужели? И как именно?

— Отправиться на Дворцовую и спросить.

— Вы с ума сошли!

— Ну или хотя бы к Брусницыну.

— И палец о палец не ударю. Я намерен сидеть смирно, Александр Дмитриевич, и ни во что не лезть. Соваться под руку штабистам — очень плохая идея.

— Тут ведь палка о двух концах, — задумывается Архаров. — Коли проявить излишнее рвение — можно и по шапке, а коли не делать вовсе ничего — то снова нехорошо, скажут еще, Вельский совсем ворон не ловит… Позвольте мне свой нос сунуть в ваше расследование? Я осторожненько.

— Вы — осторожненько?

— А что? Кажется, все еще при погонах и даже давно без нахлобучек сверху.

Вельский раздумывает, выхаживая из угла в угол.

— Ну если только очень осторожненько, — наконец решает он. — Но я — палец о палец!

— Так точно, — весело склоняет голову шеф.

Едва за Вельским закрывается дверь, как Архаров тут же докладывает:

— Все хорошо, Аня. Орлов ходатайство подписал, и я даже лично отвез бумаги в департамент полиции и тамошнему начальству на стол положил.

Она не может даже кивнуть. Так и стоит, посреди кабинета, ни жива ни мертва.

Он не тормошит ее, дает время опомниться, читает отчеты на своем столе.

Анна отстраненно наблюдает за тем, как его глаза бегают по строчкам, по тому, как пальцы листают страницы, а губы едва-едва хмурятся.

Паспорт. Свой собственный паспорт, дающий ей все на свете — больше никто не посмеет скривиться, увидев ее жалкую справку. Больше никто не выгонит ее из библиотеки и не откажется сдать квартиру. Она сможет жить, как все обыкновенные люди, сможет поехать хоть куда, коли захочет. Как же она жила все эти годы, не имея даже надежды?

Надо поблагодарить, пожалуй, Архарова, но любые слова как будто фальшивые. Настоящие в этом мире только поступки.

Не умея выразить все свои чувства и не находя слов для своих мыслей, она только смотрит и смотрит, пока не возвращается Шлевич и не просит поехать с ним на кражу из сейфа какой-то купчихи.

Вечером они с Голубевым идут смотреть квартиру — она действительно в двух шагах от конторы, с отдельным входом в тихом переулке. Они поднимаются по узкой лестнице на второй этаж и оказываются в довольно дешевых меблированных комнатах. Из окон видно заснеженный Крюков канал, а хозяйка клянется, что соседи тихие и приличные. Анна бродит из комнаты в комнату, ей тревожно и радостно одновременно. После респектабельного отцовского особняка, станции «Крайняя Северная», казенного общежития №7, уютного дома Голубева, это место — первое, которое принадлежит лишь ей.

Это странное, но хорошее ощущение, и она переехала бы прямо завтра, но Сочельник только в следующий вторник, и нужно дождаться милостивых списков.

Однако они все равно оставляют задаток, и Анна покидает Никольский переулок с легким чувством потери.

Утром лакей приносит письмо от отца, который требует, чтобы она навестила его при первом удобном случае, поскольку это касается ее будущего. Анна читает его с испугом, свойственным каждому человеку, чья жизнь наконец начинает налаживаться. Ужин с Орловым только завтра, что же стряслось с ее будущим?

Однако покамест она ничего не может поделать с этим испугом, поэтому просто пишет в ответ, что заедет вечером, после службы.

День и без того предстоит очень сложным, ведь ее ждет встреча с Раевским. Хватит ли у нее сил, чтобы перенести ее достойно?

Глава 39

У Анны не то чтобы отвертки из рук выпадают, но определенно, этим утром она более невнимательна, чем когда-либо. Проявляет снимки сейфа из дома купчихи и все время забывает, что уже сделала и что намеревалась сделать.

Красная каморка, ее убежище, не спасает — сейчас ей хочется быть с Петей и Голубевым или зайти в комнату жандармов, пропахшую табаком и кожей, чтобы поболтать с Феофаном, подняться к Медникову или отправиться к Озерову. Даже дежурный Сема сгодился бы.

Столько людей в этой конторе, возле которых ей лучше, чем одной, но Анна остается в добровольном уединении. Она совсем не уверена, что действительно владеет собой.

Медников приходит за ней ближе к обеду, и очень вовремя, потому что она как раз заканчивает со снимками.

— Сидят голубчики по разным допросным, — сообщает он, однако взгляд у него уж больно пытливый, Анне не нравится. Как не нравится хрупкая тишина, которая воцарилась в мастерской, и то, что Петя все утро пытается ходить на цыпочках.

Конечно, весь отдел СТО знает, кого именно этапировали в Петербург из Старой Руссы, ведь прошлое Анны ни для кого тут не тайна. Но неужели она кажется им настолько жалкой, что все вокруг боятся даже разговаривать громко?

Вздернув подбородок повыше, она спешит к лестнице вперед Медникова, решительно и быстро преодолевает ступени и тут ее запал заканчивается — аккурат перед кабинетом шефа.

— Юрий Анатольевич, дайте мне минутку, — просит она, и он поспешно отвечает с той готовностью услужить, которая появляется при тяжело больных:

— Конечно, Анна Владимировна.

Она стучит, дожидается «войдите» и проскальзывает внутрь, плотно закрыв за собой дверь. Перед ней предстает редкое зрелище: Архаров, не зарывшийся по уши в документы. Он стоит у окна, глядя на зиму, и совершенно ничего не делает. Это странно, но в коридоре ее ждет Медников, и времени на расспросы совсем-совсем нет.

Поэтому Анна стремительно пересекает кабинет и крепко целует Архарова — да так долго, что ей кажется, будто она в одиночку умяла сладкий-пресладкий торт. Сразу появляются и силы, и смелость, и упрямство.

Он откликается сразу — и, кажется, совсем не удивляется.

— Вечером мне надо к отцу, — говорит она торопливо, — но потом я хочу приехать к тебе. Можно?

— С каких пор тебе нужно разрешение? — с улыбкой спрашивает шеф.

— Твои родители ведь в Петербурге, а ну как приедут на ужин?

— Им пока не до меня… Мама носится с коврами, а папеньки наши утонули в делах ледокольных. Так что я буду ждать тебя.

Она на секунду снова припадает губами к его губам.

— Жди, Саша. Ты и представить себе не можешь, как мне нужно, чтобы ты ждал меня, — шепчет на прощание и также стремительно несется обратно.

В этот раз Медников входит первым, а уж Анна за ним. Ее разум настолько слаб, что она сначала делает шаг к проклятону, а уж потом догадывается взглянуть на Раевского.

Это удивительно — но прошедшие годы не отразились на нем совершенно, разве что он только краше стал. А вот выражение лица — испуганное, отчаянное, — совершенно ему не идет. Она вспоминает, что при первом аресте он вываливал на сыщиков целую гору сведений, порой даже не дожидаясь вопросов. Та же готовность пожертвовать кем угодно ради своего спасения ей мерещится и сейчас.

Он переводит ищущий взгляд с Медникова на женщину перед собой, и узнавание медленной волной расползается по такому знакомому, красивому лицу.

— Аня? — недоверчиво выдыхает он и замолкает, не в силах осмыслить ее появление здесь.

Стало быть, скандальная статья Левицкого о поднадзорной в полиции до провинциальных газет не долетела. Или Раевский, обхаживая очередную дамочку, пропустил сей скандал.

Как удивительно — спустя почти девять лет встретиться в допросной, где Прохоров и другие сыщики допрашивали их когда-то. Как будто время замкнулось в кольцо, и вот они снова здесь — там, где однажды все и обрушилось.

Раевский все еще хранит молчание, его взгляд мечется по Анне, и она пытается увидеть себя его глазами. Все еще худа, но не измождена. Одета опрятно, но не шикарно. Беспокойна, но не напугана.

Должно быть, он никак не может взять в толк, кто перед ним — арестованная или свидетельница, как не может понять, для чего именно его привезли в Петербург. Оттого и не спешит с разговорами, поскольку никак не может выбрать тактику — легко ли встретиться с женщиной, которую ты давным-давно мысленно похоронил на каторжных рудниках?

— Аня, — наконец, произносит он, и на его глазах выступают настоящие, крупные слезы, — боже мой, Аня! Ты жива и здорова, спасибо, господи, за это чудо! Если бы ты знала, как я счастлив сейчас… Ведь все эти годы переживания о твоей участи медленно убивали меня. Как же отчаянно я молился о твоем благополучии, и теперь мне не страшно даже умереть, ведь я увидел тебя снова…

Медников даже делает шаг назад, пораженный столь пылким и искренним признанием, на его лице отражается страдание.

— Анна Владимировна, — произносит он тихо, — может, мне оставить вас ненадолго?

— Еще чего не хватало, — отрезает она излишне грубо, но только потому, что ее скручивает отвращением. Как же она могла когда-то купиться на подобные бульварные представления? — Иван Петрович немедленно возьмет себя в руки и прекратит дешевые излияния.

Взгляд Раевского становится острее, и он поспешно прикрывается ресницами, рассматривает закованные в наручники запястья.

— Конечно, Анна Владимировна, — с готовностью соглашается он, и тут же нарушает свое обещание, вдруг подавшись вперед будто в неодолимом порыве. — Об одном умоляю: расскажи, как же тебе удалось вырваться с каторги, да еще в столицу? Ведь десять лет давали…

— Восемь, — поправляет она, даже не удивившись тому, что он забыл про такие мелочи. — Я нынче механик в полицейском сыске, поэтому перестань уже гадать о моем статусе.

И все же, все же, — он все еще трогает ее за живое, так много чувств в нем, и все они яркие, пусть и не благородные вовсе. Потрясение от такого невозможного известия — Анна Аристова в полицейском сыске, — тут же сменяется задумчивостью, а потом нежной улыбкой.

— Ты всегда была умницей, — говорит Раевский с гордостью, — я нисколько не сомневался, что ты не позволишь себе пропасть.

Анна не удерживает горький смешок — о, он даже не представляет, сколько раз она пропала бы, коли ее судьба оставалась бы лишь в ее собственных руках. Но она тут же виновато отворачивается к проклятону, без особой надобности крутит рычаг и подпрыгивает от хриплого треска, коим выстреливает чертово отребье.

— Что же, — кажется, Медников воспринимает сие как сигнал для своего вступления. Он проходит вперед и кивает Анне, предлагая включить устройство. Она крутит ручку и опускается на стул в углу комнаты, приклеиваясь взглядом к стене, не желая лишний раз смотреть на Раевского.

— Иван Петрович, мы пригласили вас в Петербург, — очень вежливо начинает Медников, и в его голосе нет и намека на издевку, она прячется только в словах, — для дачи показаний по одному делу. Сейчас я приведу сюда некую девицу, и мы проведем перекрестный допрос.

— Как вам будет угодно, — любезно отвечает Раевский.

Медников отходит к двери, чтобы отдать распоряжения охране в коридоре, и Анну выхватывает из стылого оцепенения перестук пальцев по столу. Она невольно смотрит на источник звука, и Раевский легким росчерком рисует на дереве их тайный знак — то ли птица, а то ли рука сорвалась. А потом поднимает запястья в наручниках и изображает в воздухе, будто открывает ключ. И улыбается — уверенно, как всегда. Мол, посмотри, в какое веселое приключение я зову тебя вместе с собой.

Анна не может поверить в происходящее: он действительно предлагает ей помочь ему с побегом? Как такое возможно?

Она достаточно понимает себя, чтобы не врать: случись такое еще в сентябре, сразу после ее возвращения с каторги, она пожертвовала бы собой, сделала бы немыслимое, лишь бы освободить Раевского. Но сейчас ей только становится еще омерзительнее. Не от него — от себя.

Тут в допросную входит горничная Настя, Раевский насторожен, но не более того.

— Матвей Павлович! — ахает Настя и бросается к столу, падает на стул, тянется к мужчине перед собой. — Миленький, да как же так… Неужели эти супостаты притащили вас в Петербург? Вам же смертельно опасно здесь оставаться! А ну как государевы наследники вас найдут и убьют!

Он смотрит на нее — и не узнает. Хмурится только.

— Да вот, — произносит с утомленностью ни в чем неповинного страдальца. — Судьба моя горькая.

— При каких обстоятельствах вы познакомились с оной девицей, Иван Петрович? — уточняет Медников.

Раевский неуверенно улыбается.

— Кажется, это было в Гурзуфе?

У Насти — прыгают губы, а глаза наливаются слезами.

— Как же так, — шепчет она, — Матвей Павлович, вы же раскрыли передо мной свою душу в саду Кисловодска… Я ведь для вас… ради вас… хозяйку-то! Вы ведь видели в газетах, что я наказала ее! Рубин-то, рубин, ах да что ж такое, о рубине ведь и не писали как раз…

— Рубин? Кисловодск? — переспрашивает Раевский. — Ах в самом деле, девка Аглаи!

— Аглая Филипповна Верескова была убита, — сообщает Медников, — именно по этому делу, Иван Петрович, мы извлекли вас из Старой Руссы и доставили в столицу.

Маска трескается, и гнев Раевского на несколько минут выплескивается наружу:

— Из-за этой вздорной актриски и ее глупой прислуги? — цедит он. — Да провались ты к черту… как тебя там… мерзавка прилипчивая.

— Настя, — подсказывает Медников, пока горничная ревмя ревет.

Молодой сыщик вызывает охрану, чтобы увести Раевского — его роль, мимолетная, вовсе не главная, он тут по делу, которое коснулось его самым краем и которое покончило с вольной курортной жизнью.

Он оглядывается в дверях — и Анна запоминает его таким: злым, полным надежды и мольбы. Она смотрит, впитывая каждую черту некогда обожаемого лица, а потом отворачивается. А внутри все трясется, дрожит, настоящее светопреставление!

На то, чтобы окончательно сломить и без того уничтоженную Настю и вырвать у нее новое признание в организации убийства — у Медникова уходит меньше получаса

Анна так погружена в себя, что даже не вслушивается в признания Насти, а стоит им закончиться, как стремительно покидает допросную, сбегает вниз, вылетает на задний двор и долго-долго смотрит на тусклое декабрьское солнце, глубоко дышит морозным воздухом, совершенно не ощущая холода.

Ей кажется, что впервые после каторги она наконец перестала мерзнуть.

И до самого вечера ее охватывает буйное, лихорадочное состояние, которое обыкновенно оканчивается безобразной истерикой.

Однако ей нужно продержаться до Архарова, она обязательно справится. А при нем уж, как выйдет, там уже можно.

Отец встречает ее не в кабинете, как обычно, а сразу в столовой, за накрытым столом. Она одобрительно разглядывает буженину, куропаток, пироги и стерлядь, спрашивает с интересом:

— Ты ждешь гостей?

— Отнюдь… Ты, кажется, в превосходном настроении.

Это удивляет ее больше, чем щедрый ужин: прежде в этом доме никто особо не обращал внимания на ее душевное состояние. Однако рассказывать о Раевском она вовсе не намерена, это все еще слишком больное, стыдное.

— В превосходном настроении, поскольку помогла раскрыть ограбление одной купчихи.

Отец вздыхает, но не начинает старую песню о службе, недостойной его дочери. Вместо этого он придвигает ей стакан густого ягодного киселя.

— Забегал ко мне вчера один человечек, — говорит он вкрадчиво, — некий Шошин.

— Кто это? — спрашивает она, даже зажмуриваясь от ароматной сладости киселя.

— А это, Анечка, начальник департамента полиции.

— А Зарубин тогда кто?

— Начальник управления сыскной полиции… Не самая высокая сошка, на мой вкус… Как ты вообще выживаешь, совершенно не разбираясь в хитросплетениях чинов?

— Так для интриг у нас Александр Дмитриевич прилажен, — объясняет она. — Мое дело — механизмы.

Отец сверлит ее задумчивым взглядом, но пока у Анны есть пышные пироги с творогом, пусть хоть дыру прожжет.

— Архаров подсунул на стол Шошину подписанное Орловым ходатайство о твоем паспорте, а вот Шошин тут же примчался ко мне — торговаться.

У нее сразу остро укалывает сердце: отец не из тех людей, с кем просто договориться. Наверняка выставил этого Шошина за дверь, и вся недолга. Неужели ее робкая надежда о свободе закончилась тут же, в доме, где она выросла?

Но по-настоящему впасть в уныние Анна не успевает, поскольку отец продолжает:

— В сентябре, Аня. С тебя снимут судимость в сентябре, а до той поры ты, считай, на особом испытании. Раньше никак — сама посуди, дело-то беспрецедентное почти! Шошин начал торг с пяти лет безупречной службы.

Она слабеет — резко, всем телом. Не ощущает себя совершенно, только смотрит на отца во все глаза.

— Что он хотел от тебя?

— Что он хотел — то и получит, — отмахивается отец. — Тут главное вот что: твоя судимость будет снята ровно через год после возвращения с каторги. Это немыслимо короткие сроки.

— Немыслимо, — повторяет она оглушенно. — Александр Дмитриевич предупреждал, что это дело могут рассматривать долго. Выходит, вдвоем вы победили бюрократическую проволоку.

— Да, кстати об этом, — небрежно говорит отец, — почему бы тебе не выйти за Архарова?

Это мигом возвращает ее к жизни, будто кипятком окатили.

— За кого? — переспрашивает она, крайне взволнованная таким поворотом беседы. — С чего вдруг?

— Аня, подумай логически: он не просто отправил посыльного с документами, а примчался к Шошину лично.

— И что с того? Кажется, возвращение моего паспорта входит в условия вашей сделки. Ты обеспечиваешь отдел СТО передовыми механизмами, а Архаров возится со мной.

— Не слишком ли рьяно он трактует условия этой сделки? Нет, Аня, ты как знаешь, а я вижу в его визите к Шошину и сладкоречивых речах в твою честь — заинтересованность совсем иного рода.

— Ну так призови его к барьеру, — требует она. — Разве ты намерен отдать свою единственную дочь сыщику?

— Пожалуй, однажды он станет генералом, — хладнокровно парирует отец. — Семья его хоть и простовата на провинциальный манер, но вполне достойна. Попробуй буженину, на клюкве.

Она щурится с подозрением.

— Это вы с Дмитрием Осиповичем сговорились? Так сплотились в ледокольных хлопотах, что решили породниться?

— Дмитрий Осипович со мной совершенно согласен, — невозмутимо кивает отец. — По его словам, Сашенька очарован моей дочерью.

Она даже руками всплескивает от возмущения:

— А что же заводы твои? Разве ты не думал отдать управление мне? Я сыск покидать не намерена, значит, на будущего мужа вся надежда!

— Управляющего наймешь, — усмехается он.

У Анны заканчиваются разумные доводы. Она только обессиленно обмахивается салфеткой — отчего так натоплено в этом доме?

— Аня, — вдруг с необычайной серьезностью признается отец, — я и вправду мечтал, что ты выйдешь за солидного заводчика, мы объединим капиталы… да только солидные заводчики, кажется, не хотят тебя. Ты можешь вернуть себе паспорт, однако клеймо каторжанки уже не смыть.

Она очень старается не думать, как отец предлагал свою дочь — порченный товар, и как ему отказывали. Подобные размышления лучше отложить на хорошие дни, когда она не настолько развинчена.

— А Архарову, значит, сгодится? — выпаливает Анна в сердцах. — Может, он и вовсе не намерен! Разумно ли строить умозаключения на одном только визите к какому-то Шошину!

— Ну собственно, я давно к нему приглядываюсь…

— Да ведь я ненавидела его больше всех на свете!

— Правда? — изумляется отец. — За что?

Она сдается. Если начинать с того, что было между ней и Сашей Басковым, то они совершенно запутаются. Поэтому Анна мрачно придвигает к себе первое попавшееся блюдо и перекладывает на тарелку заливное. Молча ест, хотя внутри все так и бурлит.

Это же надо!

Нашел, стало быть, папенька, в чьи руки пристроить опозоренную дочь.

И в то же время она запоздало пугается: а вдруг теперь отец и вправду навсегда вычеркнет Архарова из списка женихов (списка — из одной фамилии, иронично проявляет себя), так за кого ей тогда замуж идти?

И хоть она не собирается туда вовсе, но прекрасно понимает, что в этом мире есть только один человек, достаточно безумный и чуткий, терпеливый и храбрый, чтобы с ним было не страшно брести вперед, в старость.

— Ну, коли и впрямь ненавидишь, — неуверенно говорит отец, — то и бог с ним. К тому же, Мария Матвеевна к сему браку отнеслась весьма прохладно…

— Ты и с матерью Александра Дмитриевича успел поговорить? Когда, скажи на милость?

— … положу тебе такое приданое, что заводчики в очередь выстроятся.

— Вот только посмей!

— Что же мне делать, Аня?

— Ничего, — говорит она твердо. — Не делай ничего. Спасибо большое, папа, за старания, да только я как-нибудь сама своей жизнью распоряжусь.

Наверное, это звучит неблагодарно — заявлять такое сразу после того, как отец сторговался с Шошиным. И Анна, преисполнившись вдруг теплым чувством, смягчается:

— Я подумаю об Архарове, хорошо. Но если он мной не соблазнится — ты уже не обессудь.

— Разве ты не дочь своей матери? Справишься как-нибудь.

Если он даже Элен, которую презирает за распущенность, на помощь призвал, значит, и вправду настроен серьезно.

Архаров едва успевает открыть дверь, как она врывается внутрь, сразу сворачивает к лестнице, поднимается наверх, сбрасывая на ступеньки платок, пальто.

— Аня, — он торопится следом, — это встреча с отцом тебя так взбеленила? Из конторы ты уезжала спокойной…

Она разворачивается так резко, что покачивается, взмахивает руками, чтобы не потерять равновесие.

— Он отдал меня тебе, — восклицает она взбудоражено. — Потому как заводчики не хотят его опозоренную дочь, а ты бегал к Шошину!

— Идиоты, раз не хотят, — фыркает Архаров. — Ты-то чего так разволновалась? Отдал — и хорошо, хоть тут обойдемся без сражений.

— А ты, кажется, вовсе не удивлен, — она мечется между желанием крупно поскандалить, потому как весь день копилось, и неожиданно острым сочувствием к Архарову: ну ему-то за что?

— Аня, Аня, — он берет ее за руку, ведет в спальню. — Ты забываешь о том, что у меня свой человек в аристовском доме.

— Так это Дмитрий Осипович заварил всю кашу? По твоему наущению? Яблоко от яблоньки!

— Да бог с ними, с отцами, — смеется он, — ты ведь ответила, что с удовольствием выйдешь за меня?

— Сказала, что ненавидела тебя больше всех на свете. Попросила отца пристрелить тебя на дуэли!

— И чего еще я ожидал, — ухмыляется он, но она не ощущает от него ни обиды, ни горечи. И все напряжение перетекает совершенно в иное русло. Анна отводит его руки со своих пуговиц, начинает расстегивать черный сюртук сама, бормочет увлеченно:

— Тебе обязательно встречать меня при параде? Отчего не в халате, от которого избавиться куда проще?

— Я учту, — серьезно обещает Архаров.

Она смеется, тут же целует его, стягивает сюртук, все одновременно. Конечно, учтет, как учитывает все, что касается Анны.

Глава 40

— Мне не понравился этот день, — говорит Анна, глядя на стрелку часов, слишком медленно подбирающуюся к полуночи.

— Пожалуй, — задумчиво соглашается Архаров, — по большей части он был довольно бестолковым. Но как по мне, завершился превосходно.

Она фыркает и подтягивается повыше, чтобы лучше видеть его. Спальня всë еще ярко освещена, поскольку они так и не убавили свет.

Сколько лиц у архаровского спокойствия? Сейчас его черты кажутся мягче, нежнее, и первые, пока еще совсем тонкие морщины — незаметнее. Во время совещаний эта невозмутимость выглядит суше и резче. А когда начинаются сложные переговоры, где Архаров рискует всем, его лицо приобретает неподвижность едва не мраморную.

Все эти почти незаметные изменения кажутся ей личными сокровищами — отгаданными загадками, которые впору заносить в журнал наблюдений. Но доверить такое бумаге слишком глупо, поэтому Анна хранит их в себе.

Он не спрашивает о Раевском — пожалуй, никогда и не спросит. А ей больше не хочется возвращаться к тому человеку ни мыслями, ни словами. Наверное, Медников доложил, как прошла их встреча, а может, и нет, но вот-вот стрелка достигнет заветного деления, и всë останется во вчера.

— Знаешь, о чем я невероятно жалею? — говорит Архаров, улыбаясь. — О том, что не видел, как Владимир Петрович уговаривал тебя выйти за меня. Должно быть, это была битва титанов.

Теперь ей это больше не кажется жестокой насмешкой — пожалуй, она тоже готова рассматривать происходящее как некий казус.

— Будто ты не знаешь, каков мой отец, — она тоже улыбается, очерчивая пальцем изгибы его бровей. — «Почему бы тебе не выйти за Архарова, ведь однажды он станет генералом. А коли заупрямится, то не беда. Ты ведь дочь своей матери, соблазни его как-нибудь», — передразнивает она.

— Что? — он встревоженно хмурится, и Анна старательно разглаживает его брови обратно.

— Что? Полагаешь, я не гожусь в соблазнительницы?

— Владимир Петрович видит меня генералом? Тогда ему лучше не знать о том, что сегодня я отказал штабистам.

— Как это? — от изумления Анна сползает с него, садится рядом, перетягивая на себя одеяло.

Архаров тоже поднимается, опирается на изголовье и не пытается даже прикрыться.

— Когда ты вообще с ними связался? — допытывается она. — Ты же обещал Вельскому — осторожненько!

— Я очень осторожненько приехал на Дворцовую площадь и также осторожненько попросил о встрече штаб-офицера по особым поручениям. Как ни странно, он меня принял тут же, а стоило мне перешагнуть порог, как заявил буквально следующее: «Ну надо же, Александр Дмитриевич, а мы-то вас ждали только к концу недели».

Анна понимает, что слушает его открыв рот, как маленькая девочка, и закрывает его.

— Подожди, разве Генштаб не ловит шпионов? Зачем им секретарь в гробу? Почему они ждали тебя?

— Как я понял, Донцов начал продавать сведения из гроссбухов, — поясняет Архаров. — Там вся канцелярия насквозь прогнила. Пока его секретарь якшался с душегубами, штабисты и ухом не вели, потому как им такая возня побоку. Приглядывали вполглаза для порядка, но так, без особого интереса. А вот как Донцов начал приторговывать секретиками из гроссбухов… Это же милое дело: завербовать банкира Эн, который заказывал из приюта невинных девиц, или графиню Вэ, которая наняла убийцу для опостылевшего мужа…

— Бог мой, целая сеть агентуры выходит, — усмехается Анна. — Порой смотришь на наш город — и он выглядит таким обыкновенным, таким скучным. А ведь за его туманами и метелями скрывается столько человеческих судеб, разных интриг и скрытых противостояний, что никогда не устанешь всë это рассматривать.

Архаров глядит на нее заинтересованно — пожалуй, это одна из самых философских речей Анны после ее возвращения, целует ее колено и продолжает:

— Также я не знаю, отчего они просто не задержали Донцова. Может, не все его связи вскрыли и решили посмотреть, к кому он побежит, коли испугается.

— А ты здесь при чем, Саша? Для чего понадобилась та записка в гробу — «Александру Дмитриевичу с поклоном»?

— Я, собственно, об этом первым делом и спросил штаб-офицера, потому как дела Императорской канцелярии меня мало волнуют. А он мне ответил: мол, знатно я приют разворошил, они впечатлились. А еще им интересно стало, как быстро я обнаружу следы Генштаба, если привлечь мое внимание. Я объяснил, что сам бы — черт его знает, когда обнаружил, но вот мой гениальный механик Аристова просто не в состоянии пройти мимо сложного замка. А штаб-офицер мне ответил, что умение подбирать правильных людей — это навык, который в их ведомстве очень ценится. Ну и предложили, стало быть, перейти к ним на службу.

— Это они тебе так место предлагали? — изумляется Анна. — С помощью покойника в гробу? Вроде как испытание на то, годишься ли ты для Генштаба?

— Выходит, что так.

— И штабистам можно убивать людей? Ведь секретаря кто-то угробил.

— Нельзя, — вздыхает он. — По крайней мере, намеренно, а вот при задержании — что угодно случается. Да и потом, секретаря могли пристрелить преступники, с которыми он был повязан, мог и сам Донцов, почуяв неладное и начав заметать следы… Это, к слову, моя любимая версия: представь, что ты убила человека, а тебе присылают его тело в твою собственную гостиную… Но полагаю, правды мы никогда не узнаем. Я и так сунул нос дальше, чем следовало бы.

— Они тебя ждали, и ты пришел, — напоминает Анна. — Значит, ты сунул нос ровно на ту длину, на которую тебе позволили. Саш, как ты вообще устоял от предложения перейти на Дворцовую?

— Потому что наши душегубы мне всех милей и дороже, — объясняет он с необычайной серьезностью. — Я ведь тебе уже говорил однажды, что с юности мечтал о правосудии. Но, боюсь, мое видение собственного будущего серьезно расходится с представлениями Владимира Петровича.

— Что же ты будешь делать? — спрашивает она с любопытством.

— Лавировать, как обычно, — беззаботно пожимает плечами он. — Ань, мы с твоим отцом знакомы вот уже почти девять лет и прошли вместе долгий путь. Смею думать, что мы знаем друг друга как облупленных. Так что тебе не нужно переживать о том, чего он ждет от меня или как я смогу с ним поладить.

— Я и не думала переживать, — она наклоняется над ним так низко, что вокруг становится темнее от накрывших их обоих волос. — Ты умеешь за себя постоять, да и отец не промах. Генералом или нет, а я все равно намерена оставить тебя себе на веки вечные.

Эта мысль не оставляет ее несколько дней подряд — о том, что самым важным шагом навстречу Архарову станет выйти за него до принятия реформы о семейном праве. Доверие, на которое она сама по себе не способна, но вместе с ним — может быть.

Однако в субботу совсем другие идеи вытесняют все остальное.

Вместе с инженером Мельниковым они еще раз разбирают коробчонку из кармана неизвестного покойника.

— Катушка, пластины, контакты… Искровой прерыватель, — бормочет он. — Господи помилуй, Аня, вы понимаете, что это такое? Искровой передатчик! Вы его с батареей пробовали?

— Телефон трещал на всю контору.

— Так, — он оживляется, глаза блестят. — Искра дает электромагнитные колебания… Постойте-ка…

Мельников роется в ящиках, достает медное кольцо — ровное, с маленьким зазором. Протягивает Анне.

— Станьте у окна. Крутите колесико, а я отойду. И смотрите на зазор.

Она делает, как велено. Мельников отходит шагов на десять, держит кольцо перед собой. Анна крутит — и в промежутке кольца проскакивает слабая, но отчетливая искра.

— Есть! — кричит он. — Вы ведь понимаете, Аня? Если волны бьют на десять саженей — это уже вполне себе прибор. Откуда он у вас, говорите?

— Из кармана мертвеца, — объясняет она.

— Мародерствовали?

— Господь с вами, патологоанатом наш, Наум Матвеевич передал.

— Поблагодарите его от меня!

— Стало быть, если есть передатчик…

— Должен быть и приемник, — заканчивает он. — Потому как передатчик без приемника — как валенок без калоши.

— Павел Иванович, нам нужно сделать такой приемник, — твердо говорит она.

— Да уж само собой, — он как будто даже оскорблен. — А отойдите-ка еще на несколько шагов. Крутите, крутите!

До обеда они кружат по его мастерской, проверяя расстояния, потом погружаются в расчеты, потом в чертежи, потом Анна пишет отцу, что не приедет к нему в воскресенье, потому как у нее совершенно нет времени. Напрасно она думает, что после пятничного подписания контракта и пышного торжества Аристову пока не до дочери. Он тут же присылает ответ с требованием объясниться, чем это она так занята.

В воскресенье утром отец влетает в мастерскую Мельникова, сходу вникает во все их открытия, тут же нещадно перечеркивает половину чертежей и расчетов и берется за карандаш сам.

Они с Мельниковым спорят едва не до хрипоты, ведь Павел Иванович считает себя в этой области весьма компетентным, однако и Аристов не сдается, и только Анна тихонько собирает их наброски в одно целое, ловко цепляя удачные находки и одного, и другого. Так что к обеду они берутся за паяльники и отвертки.

— Надо же, как давно я не держал в руках инструмента! — отец вертит в руках плоскогубцы. — Всë бумажки да бумажки, будь они трижды прокляты.

— А вы приходите почаще, — советует ему Мельников, — у меня всегда работы непочатый край.

— Да я уж лучше буду на своих заводах гайки крутить…

Анна только глаза закатывает.

Что Анна особо ценит в Голубеве — его умение не задавать лишних вопросов. С тех пор как филер Василий таскается за ней не скрываясь, старый механик вполне успешно делает вид, что его вовсе не удивляет такое положение дел.

— Скоро Рождество, Вася, — говорит она утром понедельника, когда они втроем едут в контору.

— Я заметил, Анна Владимировна, — иронично отвечает он.

— У меня для вас есть подарок.

Он смотрит недоверчиво, даже немного испуганно.

— Может, не стоит, — пытается увильнуть бедолага.

Анна торжественно достает из кармана две не слишком изящные коробочки:

— Это пока опытный образец, потом будет лучше. Смотрите, одна такая коробочка может быть у вас, а вторая — у другого филера. Крутите колесико один раз на приемнике — передатчик пищит один раз. Два раза — два, три раза — три. Например, вы условились, что однократный сигнал означает: всë хорошо, не нужно меня спасать. Двойное пищание: помогите, помогите, убивают, убивают. Тройное: вот бы сейчас кислых щей.

Василий проворно забирает у нее обе коробки.

— И на каком расстоянии они пищат? — деловито уточняет он.

— Не больше ста метров.

— Это сколько?

— Сорок шесть саженей.

— Как это работает? — любопытствует Голубев.

— Я вам потом всë подробно распишу, — обещает Анна.

Филера Василия такие мелочи не интересуют. Он увлеченно крутит колесико, слушает писк, а потом уточняет:

— А можно чтобы не пищало, а дрожало? А то какая уж тут конспирация, коли у тебя карман звенит.

— Какой вы хваткий тип, — восхищается она.

Анна пишет очень длинный отчет — о покойнике, передатчике, даже не ленится лично съездить к Озерову, поздравить старика с праздниками и забрать справку о вскрытии господина, так удачно погибшего под пар-экипажем.

Больше всего ее интересует, кто же придумал такую замечательную штуку и как на него выйти. Она планирует подсунуть свои отчеты Архарову, чтобы тот, в свою очередь, подсунул их штабистам. А ну как иностранные державы балуются.

— Да ну, — говорит Петя, глядя на ее страдания, — ваша коробчонка собрана из самых дешевых железок, такие на толкучке по весу продают. Вы посмотрите на катушку только — это проволоку уже много раз наматывали и разматывали. Не похоже на серьезных людей, а будто мальчишки баловались.

— Мальчишки баловались, — повторяет Анна завороженно, а потом подхватывается и несется к дешевому доходному дому на Вязкой, где обитает талантливый студент Егор Быков.

Он, как ни странно, дома средь бела дня, видит Анну и меняется лице.

— Ну что опять? — спрашивает страдальчески. — Я больше никаких резонаторов не сочинял!

— А вот такую штуку? — она показывает ему коробчонку.

Он бледнеет.

— Анна Владимировна, так это ведь только потехи ради! Так-то мы сами все экзамены сдаем, но иногда просто не успеваешь выучить…

— Вы создали этот прибор, чтобы подсказывать друг другу ответы? — не верит она.

— Да только он пищит больно громко, — отмахивается Быков, — совершенно ни на что не годен. И потом, у нас вообще передатчик старый хрен Прехтель отобрал, да и сгинул вовсе. Запил, небось, это самое обычное дело.

— Человек, у которого был сей прибор, погиб.

— Как? — совершенно пугается студент. — Неужели и с помощью этой приблуды человека убили? Вот люди!

— Нет-нет, случайно, ваша коробчонка в этот раз вовсе не при чем. Прехтель — это преподаватель?

— Сторож. Его жена три года назад выставила, вот он и прикладывается к бутылке. Прикладывался… Да что с ним случилось-то?

— Газеты читать надо, — наставительно отвечает она. — Публиковали ведь снимок, опознать просили… Всем некогда на ничейных покойников любоваться…

— А я-то что!

— Егор, — она спохватывается, что ворчит совершенно на голубевский манер и пытается быть дружелюбнее: — вы же к Аристову на завод целитесь?

— И спасибо вам за рекомендации, уже тружусь там в свободное время.

— А в полиции вы служить не ходите?

— Вот уж увольте! — возмущается Быков, будто она ему что-то несусветное предложила.

А жаль. Анна бы тоже сцапала такого вот воробушка, но хоть отцу от него выйдет толк. Надо проследить, чтобы мальчишку оценили по достоинству.

Утром в сочельник они трое — Анна, Голубев и Зина — в шесть утра мерзнут у типографии в ожидании «Правительственного вестника». Уличные мальчишки, торгующие газетами, смотрят на них подозрительно.

Когда наконец рабочие открывают двери, то их шайка действует слаженно: Зина оттесняет мальчишек, Анна протягивает деньги, Голубев выхватывает еще теплый экземпляр.

Можно было, конечно, продержаться лишних несколько минут без этакого безобразия и купить газету со всем достоинством, но у Анны сердце изнылось. Всю ночь напролет она слушала, как скрипят половицы в соседней комнате, и каждая секунда ей теперь кажется вечностью.

Они отходят в сторону и скользят глазами по довольно длинному милостивому списку, благо буква «Г» — одна их первых в алфавите.

А потом долго стоят, неуклюже обнявшись и слегка покачиваясь на ледяном ветру.

Рождественский ужин у Зины, вернее, у Прохорова, наполнен интригой: всем не терпится попробовать гуся, фаршированными карасями.

Бардасов приходит с женой — пышной матроной, одетой ярко и весело. Медников — с сухонькой старушкой, у которой снимает угол. Петя приводит с собой брата Панкрата Алексеевича. Архаров приносит мешок пестрых конфет.

— Наши у вашего ужинают, — докладывает он Анне на ухо, — папенька передавал кланяться и изволил ругаться, что нас носит черте где, а не за семейным столом.

— Так уж и за семейным, — хмыкает она.

Маменька, стало быть, поклонами не разбрасывается, и ее легко понять. Кому захочется, чтобы любимый младший сын женился на каторжанке.

Видимо, судьба у Анны такая — не ладить с матерями.

В столовой царит шумная разноголосица, Прохоров в нарядном, праздничном сюртуке восседает во главе стола и смотрит на гостей с одобрением. Он уже не бледен, а вовсе даже румян, и Анна надеется, что старый сыщик скоро вернется в контору. Ведь там теперь и калач, и пятак, и Медников все еще не уверен в себе, да и сама она нуждается в мудром советчике. И только бывший филер Лукерья Ивановна кажется ценным алмазом, не нуждающимся в огранке. А еще, — Анна и Петя уже заметили это и обсудили, — больно уж часто Голубев стал заглядывать в соседний кабинет по всякому пустяковому делу.

— Это сколько же карасей вы, Зина почистили? — интересуется госпожа Бардасова. — Уж больно они костлявы, пальцев не напасешься.

— А чего же мне еще было делать, — отвечает она добродушно, — коли места себе не найти.

Голубев покашливает и рассеянно протирает очки. Он совсем пропал в каких-то облаках и будто не всегда понимает, что вокруг происходит.

— Так что же, — живо интересуется Прохоров, — когда теперь Василий дома будет?

— Сказывают, уже на Крещение, — отвечает Голубев.

— Я уже переехала и прибрала Васькину комнату, — сообщает Анна. Она очень гордится тем, что смогла самостоятельно постирать занавески и помыть пол.

— Переехала, — ябедничает Голубев, — это громко сказано! Из имущества Анны Владимировны — одна кровать да баул с вещами! Мыслимо ли дело молодой девицы так жить.

— Ящик инструментов еще, — смеется Анна, которая еще не успела разложиться в новой квартире и мечтает побыстрее в нее вернуться, чтобы по-настоящему вступить в новые владения.

Архаров посылает через стол вопросительный взгляд, и она только совсем легко дергает плечом. Напрашиваешься в гости? Приходи, голубчик, будешь всю ночь шкафы двигать.

Зина чему-то улыбается, поймав их переглядки, а потом отправляется на кухню за главным блюдом вечера.

Гусь шикарен: большой, толстый, в золотистой корочке. Анна нетерпеливо ждет, когда ей достанется ее кусочек, когда в дверь колотят.

— Ну конечно же, — хмыкает Прохоров, отправляясь открывать, — как без этого!

— Без чего? — спрашивает Анна у Голубева.

Механик только вздыхает и заворачивает пирожок в салфетку, как будто собирается прихватить его с собой.

— Здрасти, здрасти, — в столовую заглядывает Феофан, сглатывает, увидев стол и принимает из рук Зины тарелку с едой, — Юрий Анатольевич, ваша очередь. В казино «Элизиум» крупье-автоматон выстрелил в графа Данилевского. Чуть не убил насмерть.

— Как выстрелил? Чем выстрелил? — Архаров уже на ногах, кладет руку на плечо Медникова, удерживая того на стуле.

— А он прям в Данилевского целился? — уточняет Анна. — Разве автоматоны могут отличить одного человека от другого?

Голубев тоже пытается встать, но она хватает его за локоть. Смотрит умоляюще.

— Ну тогда держите, — он протягивает ей завернутый в салфетку пирожок. — Ночь вам предстоит длинная.

Анна бросает последний, прощальный взгляд на гуся и торопится вслед за шефом. Стреляющие автоматоны! Боже, какая интрига!

Конец книги.

Эпилог

Анна Аристова получила восстановление всех своих прав в сентябре 1891 года, и это событие вошло в учебники по юриспруденции.

Спустя месяц она вышла замуж за Александра Архарова к вящему одобрению обоих отцов и сущему огорчению обеих матерей.

Елена Львовна Аристова никогда не осмелилась писать об этом дочери, но своему любимому Илюше нет-нет, да говорила: «ах надо же, сыскарь! Как будто никого приличнее Владимир Петрович не мог найти».

Мария Матвеевна Архарова тоже долго не могла смириться с невестой, у которой такое дурное прошлое и неприличное настоящее. «Женщина в полиции, куда это годится», — жаловалась она дочерям. Однако после рождения первого внука ее позиция разительно изменилась, ведь Мария Матвеевна вдруг поняла, что детская почти в ее полном распоряжении.

Согласно газетам того времени, брак Архарова и Аристовой вызвал немалый переполох в обществе, чему способствовало небывало огромное приданое, которое отец выдал за свое непутевую дочь.

Александру Дмитриевичу пришлось долгие годы отшучиваться от разнообразных намеков на эту тему, что, впрочем, его нисколько не огорчало. Анне нравилось знать, что никогда больше она не будет ни в чем нуждаться.

Реформа семейного права была принята в январе 1892 года, и чета Аристовых вошла в первый десяток тех, кто пожелал воспользоваться правом на развод по согласию.

После этого Елена Львовна уехала с Ярцевым в их имение, где прелюбодеи, наконец, поженились.

С дочерью у Элен отношения так никогда и не стали теплее, однако обе неукоснительно отправляли друг другу по одному письму в месяц.

Владимир Петрович Аристов снова женился спустя жалких два месяца после развода — на молодой вдовушке, широко известной любовью к балам и бриллиантам. Слуги шептались, что красавица крутила своим суровым мужем, как хотела, но кто же поверит в такую нелепость.

Первый в мире ледокол-грузоход был поставлен на дежурство в 1892 году, после чего Владимир Петрович все-таки вернулся к преподаванию.

Григорий Сергеевич Прохоров вышел на службу через несколько месяцев после рождества, но уже редко покидал контору и почти никогда не участвовал в операциях. Однако и в своем кабинете пользы приносил не меньше.

Зина осталась с ним в качестве «душевной распорядительницы», чтобы это ни значило. Модной модисткой она так и не стала, но нисколько об этом не жалела.

Василий Голубев нашел себя в канцелярии одного из аристовских заводов, а много позже сменил Зотова на посту секретаря.

Виктор Степанович Голубев повторно женился на бывшем филере Лукере Ивановне, и жили немолодые молодые душа в душу.

Александр Дмитриевич так и не стал генералом, однако дослужился до действительного статского советника, а его отдел СТО вырос до целого управления.

Анна возглавила при нем направление по обучению сыскных механиков, однако никогда не отказывала себе в удовольствии самостоятельно выехать на интересное преступление.

Вы и сами можете увидеть ее, коли захотите — на Офицерской площади. Памятник легендарному сыскному механику Анне Аристовой был установлен в 1930 году. В одной руке статуи — отвертка, в другой — револьвер. Между нами говоря, это не соответствует действительно: стрелять наша героиня так и не научилась, а оружие в руки не брала вовсе.

Но одно совершенно точно: ее бронзовый нос ярко блестит на солнце, ибо редкий прохожий удерживается от того, что не потереть его на удачу.