"Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24

Глава 1

Обновление программы «Преображение» версия 2.02 завершено

Парившие в темноте надписи мигнули и сменились на другие:

Носитель: Максим Александрович Клыков, 20 лет, 2 уровень

Текущий статус: студент

Семейное положение: холост

Активные способности:«Зубрила, 1 уровень»

Нераспределённые очки способностей: 1

Активные задания: «Первый секс Василия Мичурина»

Я посмотрел на надписи. Отметил, что строк в интерфейсе стало больше. Игра сообщила, что я холост, однако я отчётливо услышал женский голос, который твердил моё имя.

— … Максим! Максим!..

Игра словно призналась в обмане: поспешно убрала надписи. Вот только буквы полностью не исчезли. Они рассыпались на крохотные огоньки, которые с каждым мгновением становились всё ярче. Вскоре эти огоньки вновь слились. Но в буквы не превратились. Они разогнали тьму. Я увидел лицо склонившейся надо мной Наташи Зайцевой. Сообразил, что моё имя настойчиво повторял именно её голос. Увидел слева от Наташи светившийся на столе экран монитора — там тоже заметил надписи, но только мелкие и не золотистые. Не прочёл ни слова: далеко. Обнаружил, что сижу на кровати. Зайцева трясла меня за плечи.

— … Максим! — повторила она. — Максим, ты меня пугаешь!..

Я моргнул, приподнял руки и сообщил:

— Всё хорошо. Я в порядке. Больше не страшный.

Наташа оставила мои плечи в покое, заглянула мне в лицо. Я заглянул в её декольте. Зайцева резко выпрямилась, поправила на груди халат. Нахмурилась. Покачала головой.

— Максим, что с тобой случилось? — спросила она. — Может, скорую помощь вызовем?

Я вымучил на лице улыбку и признался:

— В глазах потемнело. Слишком быстро расту, наверное. Бывает.

Зайцева невесело усмехнулась.

— Максим, это не смешно. Я испугалась. Увидела, как ты вдруг побледнел и пошатнулся. Мне показалось: ты упадёшь. Я усадила тебя на кровать. Зову тебя, зову — ты не реагируешь…

— Уже реагирую. Как видишь.

— Вижу.

Зайцева вздохнула.

— С ног валюсь от усталости, — заявил я. — Спать нужно чаще и дольше. Сейчас так и сделаю. Посижу только пару минут. На всякий случай. Если ты не возражаешь. Обещаю: к компьютеру не притронусь.

Наташа улыбнулась и тряхнула головой.

— Сиди, — сказала она. — Воды хочешь?

Я только сейчас почувствовал сухость во рту.

— Хочу.

Наташа шагнула к новенькому холодильнику, достала из него большую пластмассовую бутылку с негазированной водой. Плеснула воду в кружку и протянула её мне. Я убедился: насекомых в кружке не было — сделал пару жадных глотков.

Спросил:

— Что ты мне рассказала о своей работе? Честно говоря, я почти ничего не услышал. Похоже, ненадолго отключился.

Указал кружкой на монитор.

— Что ты там пишешь? На лекции по физике это не похоже. Даже отсюда вижу: там нет ни одной формулы.

Зайцева хмыкнула.

— С чего бы это я переписывала в компьютер конспекты? — сказала она.

Я пожал плечами.

— А что? Хорошее дело. Прибыльное. Принтер у тебя есть. Перед сессией продашь первокурсникам распечатки лекций. Покупателей будет — хоть отбавляй. Я в этом даже не сомневаюсь. Мало у кого будут собственные конспекты. Заработаешь хорошие деньги. С такими деньжищами отлично гульнёшь на зимних каникулах. Вместе со своим женихом.

Наташа взглянула на монитор, словно на пару секунд задумалась. Хмыкнула, махнула рукой.

— Некогда мне такой ерундой заниматься, — заявила она.

— Чем тогда ты занята сейчас?

Зайцева посмотрела мне в лицо и будто бы с вызовом ответила:

— Книгу пишу.

Я приподнял брови.

— Книга — это прекрасно. Художку пишешь или нон-фикшн?

— О любви.

— Художественный вымысел или реальная история?

Зайцева пожала плечами.

— Вымысел, конечно, — ответила она. — Там… немного мистики… и всё такое.

— Романтическая мистика?

Наташа снова дёрнула плечом.

— Наверное. С примесью ужастика.

— Прекрасный жанр, — сказал я. — Перспективный. С большим коммерческим потенциалом.

— Ты думаешь?

— Я знаю. Вспомни того же Стивена Кинга или Стефани Майер. Они теперь миллионеры.

— Кто?

Наташа вопросительно вскинула брови.

— Ты не читала Кинга? «Мизери», «Оно», «Мёртвая зона»…

— Стивена Кинга я знаю, — сказала Наташа. — Мне не все его книги нравятся. Но о втором писателе я ничего не слышала.

— Майер, — повторил я. — Писательница. Это…

Я замолчал — задумался над тем, когда именно появилась в печати «вампирская сага» Майер. Точной даты написания первой книги я в памяти не обнаружил, как и год выхода на экраны снятого по этой книге фильма. По моим ощущениям книга и фильм появились «сто лет» назад. Но сейчас я усомнился в том, что эти «сто лет» начались до тысяча девятьсот девяносто пятого года. Снова подумал о том, что плохо запомнил даты. Не сомневался только, что Стивен Кинг опубликовал свой первый роман «Керри» в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом (или в семьдесят пятом?) году — давным-давно. Махнул рукой.

— Не помнишь, да и ладно, — сказал я. — Главное, что мистика — это перспективное направление. Как и ужастики.

Зайцева усмехнулась и сообщила:

— Пока я этого не заметила.

— Твои книги не читают?

Наташа неуверенно повела плечом. Посмотрела в сторону монитора, словно поискала на экране ответ на мой вопрос.

Она вздохнула и ответила:

— Я ещё не закончила книгу. Точнее, я её только начала. В школе я сочиняла только рассказы. Отправляла их в журналы. Но их почти не печатали…

— Почти?

— Да…

Зайцева потёрла пальцем переносицу.

— У меня пока только две публикации, — будто бы неохотно сообщила она. — Это если не считать тех рассказов, которые напечатали в нашей школьной газете. Но они не в счёт… я так думаю.

Наташа подошла к столу, взяла лежавшие около клавиатуры очки. Надела их и словно почувствовала прилив сил: решительно открыла ящик стола, достала из него картонную папку. Тьма у меня перед глазами окончательно рассеялась. Головокружение я не почувствовал. Вот только по-прежнему побаливали мышцы. Зайцева склонилась над столом. Я не без интереса рассмотрел её укутанную в халат фигуру со спины — признал, что выглядела та вполне неплохо. Наташа зашуршала лежавшими в папке желтоватыми бумагами. Взяла в руку журнал небольшого формата, похожий на брошюру. Показала его мне.

— Вот, — сказала она. — Это журнал «Мы» за май этого года. Тут напечатали мой первый рассказ. Правда… всего лишь в рубрике «Проба пера». Это не профессиональная публикация. Деньги за неё не заплатили. Но…

Зайцева приподняла плечи.

— … Хоть так.

Я взял из Наташиных рук журнал с незнакомым мне названием. Сообразил, что видел такой впервые. Открыл содержание журнала — отыскал там рубрику «Проба пера». В майском номере рубрика представила рассказ «Сон» семнадцатилетней писательницы Натальи Зайцевой из карельского города Костомукша.

Я поднял взгляд на Наташу и заявил:

— Круто. Очень круто. Честное слово. Первая публикация в семнадцать лет — это серьёзная заявка.

— Думаешь?

— Уверен в этом.

Зайцева улыбнулась и протянула мне сложенную до формата А4 газету.

— Это моя первая профессиональная публикация. Тут мой крохотный рассказ-зарисовка о войне. Понятия не имею, как он попал в эту газету. Я им его не посылала. Но его напечатали в нашей городской газете. Наверное, там они мой рассказ и увидели. Эту газету передали моей маме. Тут даже карандашом написали, что за рассказ мне выплатили гонорар.

Наташа ткнула в газету пальцем.

— Только деньги маме не дали, — сказала она. — Наверное, за ними я должна была поехать в Петрозаводск. Не знаю.

Зайцева развела руками.

— Так ты, оказывается, именитая писательница, — заявил я.

Наташа смущённо улыбнулась.

— Вот только другие мои рассказы не напечатали, — ответила она. — Куда я только их не отправляла!..

— Лиха беда начало, — ответил я. — Стивен Кинг вон… гвоздь в стену вбил, куда нанизывал полученные от издателей отказы. У него таких отказов целая куча накопилась, пока не напечатали его первую книгу. Главное — не опускать руки и усердно работать. Потому что под лежачий камень вода не течёт. Однажды и ты проснёшься знаменитой. Так что дерзай.

Зайцева вздохнула и сказала:

— Дерзаю.

— Вот и молодец. Что нам завещал старина Кинг? Помнишь?

— О чём именно?

— Пиши в первую очередь для себя, — процитировал я, — если книга интересна тебе, то она понравится и другим. Читай как можно больше: это часть работы писателя. Не отвлекайся на всякую ерунду: сосредоточься на своих мыслях и чувствах. Пиши о важном: об этом всегда читают с интересом. Оттачивай искусство письма: помни, что описание начинается в голове писателя, но заканчивается в воображении читателя. Пользуйся при работе своим собственным опытом: пиши о том, о чём хорошо знаешь. Не подражай никому: будь сама собой, а не плохой копией другого писателя.

Я на секунду задумался, затем добавил:

— Вот… как-то так.

— Ух ты, — произнесла Наташа. — Это ты сам придумал?

Я покачал головой.

— Говорю же: это советы Стивена Кинга начинающим писателям. Я как-то просмотрел пару роликов на эту тему…

— Что ты просмотрел?

— Пару статей в газетах, — сказал я. — Уже не вспомню, в каких именно. У нас в части была хорошая библиотека.

— Ты хотел стать писателем?

— Нет. Просто я очень любознателен. Скучно было — вот я и впитывал разную информацию. Обо всём подряд. Смотрел от скуки… то есть, читал статьи на любые темы. Лишь бы они меня хоть чем-то заинтересовали. Такая привычка выработалась: впитывать информацию. Сейчас у меня временами ломка происходит. Потому что нечего… почитать. Съезжу, наверное, на книжную ярмарку в «Олимпийский». Как только появится время. Парни сказали, что там лучший выбор книг. Я, кстати, фантастику уважаю. Так что с удовольствием почитаю твой роман. Когда ты его допишешь?

— Не знаю.

Наташа поправила на лице очки.

— Я только недавно его начала, — сказала она. — К концу первого курса, наверное, закончу.

— Когда? — переспросил я.

— Ну… может и на втором курсе допишу. Я толком ещё не знаю. Как получится.

— Ты задумала современную версию «Властелина колец»? Какой объём будет в твоей книге? Сколько авторских листов?

— Что такое «авторский лист»?

— В одном авторском листе сорок тысяч знаков. В романе «Властелин колец» больше двух миллионов знаков. В романе Даниеля Дефо «Робинзон Крузо» примерно триста пятьдесят тысяч знаков. В книге Кэрролла «Алиса в стране чудес» — около ста семидесяти тысяч. На какую из этих книг ты ориентируешься?

— Скорее на… «Робинзона Крузо», — сказала Наташа.

Мне показалось: ответила она неуверенно.

— Стивен Кинг пишет по две тысячи слов в день, — сказал я. — Это примерно двенадцать тысяч знаков. Он профессиональный писатель. А ты студентка: у тебя помимо писательства есть ещё учёба. Поэтому урежь этого осетра вдвое. Получим шесть тысяч знаков в день. Уверен: это вполне посильная для тебя задача.

Я вскинул взгляд к потолку и сообщил:

— В таком темпе ты осилишь «Робинзона Крузо» за шестьдесят дней. Это до конца осени.

Наташа растерянно моргнула.

— Так… быстро?

— Это совсем не быстро — это нормально. Кинг бы посмеялся над такой черепашьей скоростью.

— Но я же… пока новичок.

— Поэтому не гонись за Кингом, — сказал я. — Шесть тысяч знаков в день. Это нормально. Для начала.

— Это слишком много! — заявила Наташа.

— Это работа на пару часов. Вот увидишь. Если не замучаешь себя придирками и неуверенностью. Старина Кинг посоветовал просто рассказывать историю. Словно ты говоришь с читателем напрямую. Не изображай Пришвина или Льва Толстого. Пиши своими словами. Чтобы читатель в книге услышал твой голос, а не пародию на текст из романа «Война и мир». Попробуй. Я не сомневаюсь: тебе есть что сказать читателю. Вот и расскажи ему свою историю.

Я усмехнулся и подытожил:

— Вот и весь секрет. Причём, так считаю не я. Так говорит очень популярный писатель и долларовый миллионер Стивен Кинг. А он на этом писательстве собаку съел. И получил много отказов, пока не продал свой первый роман за сумасшедшие для нас с тобой деньги. Там шла речь о сотнях тысяч долларов, если тебе интересно. Переведи эту сумму в рубли по нынешнему курсу. Подумай, что бы ты на эти деньги себе купила. Стоит это того, чтобы писать жалкие шесть тысяч знаков в день?

— Не такие уж они и жалкие.

— Не попробуешь — не узнаешь. Пробуй. Просто рассказывай историю. Ты пишешь не на конкурс для Нобелевского комитета. Поэтому ни на кого не обращай внимание. Критика тебе не нужна. Ты сочиняешь книгу для читателей, а не для критиков. Интересную историю читать будут. Даже если ты напишешь с грамматическими и со смысловыми ошибками. Это тоже слова Стивена Кинга. Прислушайся к мнению мэтра. Допиши свой роман до нового года.

Наташа озадаченно взглянула на экран монитора.

Я поднялся с кровати — головокружение не ощутил. Но мышцы застонали. Я зевнул, прикрыл рот ладонью.

Почесал голый живот и сказал:

— Мне пора. Не буду тебе мешать. Работай, Наташа.

Зайцева решительно сжала кулаки и ответила:

— Ладно, Максим. Попробую. Шесть тысяч знаков в день, говоришь? Хм.

Я вернулся в свою комнату. Свет не включил, сразу прошёл к кровати и принял горизонтальное положение. За окном на небе уже появилась луна. С нижних этажей доносились отзвуки музыки и голосов. Кровать подо мной едва ощутимо вибрировала от топота ног танцевавших сейчас там, внизу, студентов. Я прислушался к биению своего сердца. Вновь вызвал строки интерфейса и полюбовался на единицу в графе «Нераспределённые очки способностей».

Тут же увидел перед собой надпись:

Распределить очки способностей?

Да/Нет

Нижняя строка заманчиво блеснула. Я невольно вспомнил, что пока не воспользовался сегодня способностью «Зубрила, 1 уровень». Хотя эта способность в строке интерфейса уже вернула себе яркий оттенок — «откатилась».

Я пробормотал:

— «Зубрила» займусь позже. Но займусь обязательно. До сессии не так уж много времени осталось.

Снова прочёл висевшие в воздухе перед моим лицом слова.

— Распределим, конечно. Почему бы не распределить. Посмотрим, чем меня порадуют на втором уровне. Надеюсь, не «Зануда, 2 уровень». Пока мне первого уровня «Зубрила» вполне хватает.

Я чуть сощурился и сказал:

— Желаю сам выбрать способность.

Почти минуту смотрел на золотистые строки — сердце отсчитало секунды, будто таймер.

Я вздохнул и пробормотал:

— По щучьему велению, по моему хотению. Бери, что дают, Максимка. Не выпендривайся.

Я нахмурился и сказал:

— Да. Хочу. Зачитайте весь список.

В комнате сгустилась тьма.

Или я потерял сознание?

Игра сообщила:

Распределение очков способностей

Исследуется психотип носителя…

Мне показалось, что я уснул.

Проснулся — увидел надпись:

Получена активная способность: Второе дыхание, 1 уровень

Я трижды прочёл название полученной способности.

Пока игра не спросила:

Активировать способность?

Да/Нет

Я всмотрелся в появившиеся передо мной строки. Потому что заподозрил подвох: игра не сообщила мне срок действия способности «Второе дыхание, 1 уровень». «Зубрила, 1 уровень» действовала десять секунд. А «Второе дыхание»?

— Не попробуешь, не узнаешь, — пробормотал я. — Да. Активировать.

Надписи исчезли — игра не сообщила об активации способности, не заметил я и запущенный таймер.

Таймер я увидел, когда открыл интерфейс. Ведущие отсчёт времени цифры появились рядом с посеревшей надписью «Второе дыхание, 1 уровень». Цифры показали, что откат полученной на втором уровне способности длился двадцать четыре часа.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Хоть какая-то информация. Но этого маловато.

Я прислушался к своим ощущениям. Посеревшая надпись в интерфейсе сообщила о том, что способность активирована. Поэтому я спешно соображал, на что именно эта активация повлияла, в каком месте у меня появилось второе дыхание.

— Второе дыхание… — сказал я. — Что это значит? Кто мне об этом расскажет?

Игра ответила:

Добавить фразу для быстрой голосовой активации способности?

Да/Нет

— Да. Уговорили. Добавим.

Прочёл:

Назовите фразу для быстрой голосовой активации

— Худзов, — чётко произнёс я.

Игра не выказала удивление.

Лишь переспросила:

Фраза для быстрой голосовой активации способности«Второе дыхание, 1 уровень»:

Худзов

Да/Нет

— Да. Худзов. Прямо-таки по-японски звучит.

Игра ответила:

Фраза для быстрой голосовой активации способности «Второе дыхание, 1 уровень» добавлена

— Прекрасно, — сказал я. — Благодарю за службу. Возьми с полки пирожок.

Золотистые буквы растворились в полумраке комнаты. Остатки золотистой дымки вытеснил серебристый лунный свет. Будто бы прямо подо мной прозвучал звонкий девичий смех, заиграла музыка. Я прислушался…

…Услышал, как решительно постучали в дверь моей комнаты. Уставился в пространство перед собой: туда, где пять секунд назад парили в воздухе буквы. Не дождался пояснений от игры. Моргнул и снова услышал стук.

Скрипнул пружинами кровати, натянул шорты, нащупал ногами тапки. Футболку взглядом не отыскал, махнул рукой и направился к двери. Пол подо мной завибрировал — в комнате на пятом этаже начались пляски.

Щёлкнул замком, толкнул дверь. Попятился в комнату: уклонился от возможных неприятностей (удара в лицо или ножа в живот). Зажмурился от яркого желтоватого света, хлынувшего мне в лицо из коридора.

У порога комнаты появилась женская фигура. Блеснули завитые рыжеватые волосы. Я щёлкнул выключателем — встретился взглядом с глазами обитательницы шестьсот тринадцатой комнаты Оксаной Плотниковой.

Ксюша шмыгнула курносым носом, решительно переступила порог, схватила меня за руку и воскликнула:

— Максим, они Игоря бьют! Помоги!

Я устоял на месте, уточнил:

— Кто такой Игорь? Кто его бьёт?

— Игорь! Игорь Светлицкий! Из нашей группы!

Ксюша заглянула мне в глаза и добавила:

— Его мальчишки с третьего курса бьют! На четвёртом этаже! Он весь в крови!

Плотникова дёрнула меня за руку, но я устоял.

Спросил:

— За что его бьют?

— Ни за что! — заявила Ксюша. — Просто так! Потому что они козлы!

Она шмыгнула носом и сообщила:

— Я им сказала, что сейчас Сержанта позову! Пообещала, что Сержант им головы оторвёт!

— Даже так?

— Да! А этот лысый сказал, что он в рот тебя…

Ксюша замолчала, шмыгнула носом. В её глазах блеснула влага.

— В рот меня… что? — уточнил я.

Ксюша пояснила.

Мне её пояснение не понравилось.

Не понравилось оно и игре, потому что в воздухе за Ксюшиной головой засветились строки:

Доступно задание «Сохранить авторитет»

Срок выполнения: 30 минут

Награда: 5 очков опыта

Принять задание?

Да/Нет

Я посмотрел девчонке в глаза, застегнул замок-молнию на ширинке, и кивнул.

— Да. Это он зря так сказал.

Игра меня услышала, сообщила:

Задание принято

Ксюша снова потянула меня к выходу.

— Идём, Максим! Скорее! Они его убьют!

На этот раз я поддался напору Плотниковой: шагнул через порог. Высвободился из захвата женских пальцев, запер дверь на ключ. Вдохнул аромат табачного дыма и поспешил за Ксюшей, которая уже ждала меня около лестницы.

Оксана Плотникова снова ухватилась за мою руку. Я отметил, что у неё крепкая хватка. Спустился на пятый этаж и только там сообразил, как на меня подействовала активированная способность «Второе дыхание».

Глава 2

Музыка на пятом этаже стала заметно громче. Она доносилась сразу из нескольких комнат. И снизу. Обитатели общежития праздновали день города. А заодно и заливали горе, причинённое им началом учебного года. У лестницы на пятом этаже толпились студенты. Курили, позвякивали пивными бутылками. Я придержал тянувшую меня вперёд Ксюшу. Пожал протянутые руки парней (встретил здесь представителей первой бригады грузчиков). Перекинулся с ними парой стандартных фраз («как дела» — «всё нормально»). Улыбнулся девчонкам. Не поленился, прочёл их имена. И даже подмигнул длинноногой блондинке с прекрасным именем Цветана — потому что у меня сейчас было отличное самочувствие и хорошее настроение.

Ксюша утянула меня прочь от шумной компании старшекурсников. Я подтянул на ходу так и норовившие соскользнуть с меня шорты. Снова отметил, что чувствую себя превосходно. Будто бы проспал минимум сутки, а после этого ещё и посетил сеанс бодрящего массажа. Мышцы уже не жаловались на свою тяжкую долю и словно соскучились по работе. Зевота исчезла. Зрение обострилось: я видел сквозь клубы табачного дыма каждую трещину на стенах и потолке, замечал у себя под ногами каждый окурок и плевок, рассмотрел при плохом освещении веснушки, которые были рядом с курносым носом моей спутницы. Невольно представил, как активирую «Второе дыхание» после загрузки первой фуры. А лучше: утром перед учёбой!

Улыбнулся. Отметил, что на четвёртом этаже было столь же многолюдно, как и на пятом. Вот только веселье здесь сейчас почти не ощущалось. Лица травившихся табачным дымом парней выглядели серьёзными, напряжёнными. Я кивнул первокурсникам (руки для рукопожатия они мне не протянули, точно не решились). Увидел толпившийся в конце коридора студентов. Вспомнил, что парней из города Костомукша поселили у самого туалета, рядом с комнатой для умывания. Сейчас дверь той комнаты была распахнута. Рядом с ней замерли парни и девчонки. Они тихо переговаривались — звуки музыки заглушили их голоса. Сразу четверо моих одногруппников замерли около входа в умывальню, к которому и повела меня Плотникова.

Студенты при моём появлении замолчали отступили к стенам. Словно испуганные пешеходы при появлении несущегося к ним на большой скорости КАМАЗа. Я почувствовал на своей груди взгляды Ольги Старцевой и Вали Лесонен. Кивнул Наташиным соседкам — девчонки улыбнулись и приосанились. Заметил приветственные кивки парней из группы ГТ-1–95, но не увидел протянутые в мою сторону руки. Дошёл до комнаты костомукшан — звуки тут же разделились. В комнате и у меня за спиной звучала музыка. Из умывальни доносились голоса: резкие и наглые. Я усмехнулся. Первокурсники, которые заглядывали в умывальню из коридора, при моём появлении расступились. Одарили меня едва ли не восторженными взглядами.

— Максим, они там, — сказала Оксана.

Она выпустила мою руку и указала на дверной проём. Тут же спряталась мне за спину. Я кивнул и шагнул на порог. Вдохнул мерзкий запах протухшей воды. Увидел в умывальной комнате четверых студентов. В тот самый момент, когда лысый мускулистый паренёк (Богдан Григорьевич Щёткин, 19 лет) исполнил «вертушку»: удар ногой с разворотом. Он выкрикнул грозное «ха» и угодил пластмассовым тапком точно в голову невысокому пареньку с испачканным кровью лицом (я узнал Светлицкого только по парившей над ним в воздухе золотистой надписи). Игорь Светлицкий выдержал удар ногой в голову: дёрнулся, но не упал. Я невольно вспомнил слова своего тренера о том, что нынешнее карате превратилось из грозного единоборства в безобидный балет.

Богдан Щёткин улыбнулся и повернулся к своим дружкам (я не прочёл их имена — лишь скользнул взглядом по зависшим над их головами золотистым надписям: уточнил, что они сверстники лысого каратиста). Третьекурсники поаплодировали Щёткину. Шумно выразили ему свой восторг. Каратист подтянул украшенные белыми лампасами спортивные штаны и самодовольно ухмыльнулся. Изображавший манекен для отработки ударов Светлицкий размазал по губам вытекавшую из носа кровь. Он снова замер — лишь обиженно скривил губы. Игорь заметил меня одновременно с третьекурсниками. Повернул в мою сторону лицо. Я встретился взглядом с глазами лысого каратиста, ухмыльнулся. Щёткин грозно выпятил подбородок.

Я бросил взгляд через плечо: на Оксану.

Спросил:

— Который из них покусился на мой рот?

Плотникова грозно нахмурилась, вскинула руку и ткнула пальцем в сторону каратиста.

— Вот этот! — сказала Ксюша. — Он сказал, что…

Ксюша слово в слово повторила непонравившиеся мне угрозы Щёткина.

Я увидел, как каратист растерянно моргнул.

Пристально посмотрел ему в глаза и уточнил:

— Было такое, Роман Щёткин? Это твои слова?

Каратист стрельнул взглядом в своих приятелей, ухмыльнулся.

Он повернулся ко мне, сжал кулаки.

— Мои, — заявил Щёткин. — И чё с того?

— Что с того? — повторил я.

Неспешно сблизился с каратистом.

Вспомнил, как тренер гонял нас в боксёрский зал — чтобы нас «на улице» не вырубил ударом в голову первый же встречный «сопливый боксёр-перворазрядник». Мы тогда доказывали тренеру, что не подпустим боксёра на расстояние удара рукой. Потому что нога длиннее руки, а «каратисты в сто раз круче боксёров».

Щёткин принял L-образную стойку: правильную, совершенно сейчас не эффективную.

Я усмехнулся и произнёс:

— У тебя длинный язык, Рома Щёткин.

— У меня нормальный язык, — сказал каратист. — Ты кто такой? Чё те надо⁈

— Шоколада, — ответил я.

Остановился, улыбнулся.

— Я Сержант. Слышал обо мне?

Щёткин вдохнул полной грудью и сообщил:

— Я…

Я сделал плавный подшаг и произнёс:

— Ты.

Каратист отшатнулся, задержал дыхание, нахмурился и напрягся.

— Я не… — произнёс он.

Я вскинул вверх правую руку, словно для смачной оплеухи.

— … Хочу с тобой… — сказал Щёткин.

Он не удержался: проследил за моей рукой взглядом.

— Хочешь, — выдохнул я.

Каратист вздрогнул: получил левый джеб в подбородок. Он растерянно моргнул, пошатнулся от правого прямого удара в челюсть. Крякнул: совсем не пафосно и не грозно — скорее, озадаченно. Я посмотрел ему в глаза.

Заметил, что взгляд каратиста помутился. А после двоечки в голову тот и вовсе померк. Щёткин закатил глаза и обиженно оттопырил губы. Пустил смешавшуюся с кровью слюну.

Его ноги подломились в коленях, руки безвольно повисли. Я подхватил обмякшего каратиста за грудки, когда тот уже оседал на пол. Спас его от удара затылком о подоконник.

Мельком взглянул на замерших спиной к раковинам третьекурсников (те словно оцепенели, приоткрыли рты). Придержал каратиста за плечо и примостил его на пол под окном.

Я выпрямился, повернулся к третьекурсникам.

Сообщил:

— Вот как-то так, пацаны. Конец игры.

Я дважды чиркнул ладонью о ладонь и потребовал:

— Рассказывайте.

— Что… рассказывать? — переспросил у меня розовощёкий «Сергей Юрьевич Карпин, 19 лет».

Он испуганно взглянул мимо меня на задремавшего под подоконником каратиста. Тут же перевёл взгляд на моё лицо и судорожно сглотнул. Его молчаливый приятель попятился к раковине…

…Когда я шагнул в его сторону.

— Пацаны, вам говорили, что оскорблять людей — это нехорошо? — спросил я. — Тем более, незнакомых вам людей. От которых легко можно отхватить люлей. Я вас знать не знал, пальцем не трогал. А вы… обо мне вот так.

Я покачал головой и заявил:

— Нехорошо это.

Третьекурсники рьяно покачали головами.

— Сержант, это не мы! — заверил Карпин. — Мы ничего плохого о тебе не сказали! Мы тебя… уважаем!

Картин ткнул коротким толстым пальцем в сторону уже пошевелившегося каратиста.

— Это он о тебе говорил! Это всё Щётка!

Карпин поднял руки и снова заверил:

— Сержант, мы тебя уважаем, честное слово!

Я вздохнул и ответил:

— Уважение — это хорошо. Уважение — это правильно. Уважение — это ещё и пять очков опыта.

Карпин и его приятель рьяно закивали. Я опустил взгляд на нокаутированного Щёткина. Подумал о том, что этот каратист явно не был готов к встрече с боксёром. Не посещал боксёрский зал? Ему не повезло с тренером.

Я заметил, как кудрявый Олечкин и курносая Плотникова метнулись к хлюпавшему кровавыми соплями Светлицкому. Они повели его к раковине: самой дальней от замерших в паре шагов от меня старшекурсников.

Третьекурсники проследили за ними взглядами, посмотрели на меня.

— Сержант, так мы… пойдём? — спросил Карпин.

Он неуверенно шагнул к выходу.

— Стоять! — рявкнул я.

Карпин испуганно вскинул руки, отскочил обратно к своему приятелю, вытаращил на меня глаза.

Я взглянул поверх голов третьекурсников и спросил:

— Где мой опыт? Я не понял! Этим мне тоже носы на бок свернуть?

Я показал рукой на третьекурсников…

…Которые отшатнулись от меня и едва не уселись в раковины.

Игра откликнулась на мой запрос, сообщила:

Задание выполнено

Вы получили 5 очков опыта

Я кивнул и сказал:

— Вот так бы сразу. Притормаживаете.

Сквозь золотистые буквы посмотрел на бледные лица третьекурсников.

— Всё, пацаны, вы свободны, — сказал я. — Проваливайте отсюда.

Карпин с напарником бочком сдвинулись к выходу.

Но снова застыли на месте, когда я скомандовал:

— Стоять!

Я указал на сидевшего под окном каратиста.

Тот уже встал на колени, потряс головой — разбросал по комнате кровавые брызги.

— Дружка с собой заберите, — велел я. — Тут он никому не нужен.

Карпин с напарником послушно рванули к неразборчиво мычавшему Щёткину. Схватили его под руки и поставили на ноги. По дуге обвели его вокруг меня, направились к замершим у порога умывальной первокурсникам.

— Стоять!

Третьекурсники послушно остановились.

Каратист сплюнул себе под ноги.

— Скажете этому спортсмену… когда он сможет слушать, — произнёс я и кивнул на Щёткина, — что я живу в шестьсот восьмой комнате. Захочет спарринг — пусть приходит. С удовольствием разомнусь. А если ляпнет обо мне… ещё раз, я приду к нему сам.

Я ухмыльнулся и добавил:

— В следующий раз будет полный контакт. С переломами лицевых костей и прочими прелестями. Гладить его по голове я больше не стану. Вдолблю ему уважение кулаками. Если слов он не поймёт. Так ему и передайте. Вы меня поняли?

Каратист вновь плюнул — на этот раз он попал в свой тапок.

Его спутники закивали.

Я указал им на дверь и разрешил:

— Валите отсюда, парни. Не мозольте мне глаза.

Третьекурсники ушли — под прицелами взглядов первокурсников.

Я не последовал за ними — подошёл к раковинам.

Понаблюдал за умыванием Светлицкого. Отметил, что у Игоря разбиты губы и нос. Но серьёзных повреждений на его лице не заметил. Похвалил себя за то, что оприходовал каратиста вполсилы: пощадил его нос и не обрёк парня на ношение пращевидной бинтовой повязки. Подумал о том, что однажды на меня всё же пожалуются в милицию. Пусть и не сейчас.

Светлицкий поднял на меня глаза и пробормотал:

— Спасибо, Максим.

— Не за что, — ответил я. — Действительно, не за что. Я не тебя спасал. Я среагировал на оскорбление в свой адрес. Только и всего. В следующий раз снова будешь мешком для битья. Если не дашь отпор. Или тебе понравилось?

Игорь вздохнул.

— Не понравилось, — сказал он.

— Тогда дерись. В следующий раз.

Светлицкий дёрнул плечами.

— Я не умею. Я… шахматами занимался. Раньше.

— Отбивайся шахматной доской, — сказал я. — Палку возьми. Или стул. Или сковородку. Не будь овцой. Сопротивляйся, Игорь. Да и вообще…

Я посмотрел в сторону коридора, откуда в умывальню заглядывали первокурсники.

Сообщил:

— … Толпой навалились бы — массой задавили бы любого каратиста. Если бы вспомнили, что вы мужчины, а не овцы. Один за всех и все за одного. Слышал о таком? Вооружились бы… чем попало. И в бой. Вон вас сколько. А вы…

Я резко махнул рукой и громко добавил:

— Трудно вам здесь будет, пацаны. Если только не возьмётесь за ум. Так и будете кровавые сопли пускать.

Светлицкий высморкался в раковину, зыркнул на меня исподлобья.

— Тебе легко говорить, — пробормотал он. — Ты же… Сержант.

— Конечно, Максим, ты же боксёр, — сказал Олечкин.

— Максим служил в армии! — радостно сообщила Ксюша Плотникова.

Светлицкий и Олечкин вздохнули.

Я усмехнулся и качнул головой.

Сполоснул под краном руки: смыл с разбитых костяшек кровь.

Вышел в коридор — меня сразу же окликнули одногруппники. Они предложили, чтобы я присоединился к их гуляниям. Особенно настаивал на этом староста моей группы Аркаша Мамонтов, которого я только сейчас заметил. Он даже поздоровался со мной за руку, словно только сейчас узнал о моём появлении.

Я ответил на рукопожатие. Посмотрел на лица стоявших рядом с Мамонтовым первокурсников. Завистливые взгляды парней мне не понравились. Как не вдохновили меня и кокетливые взгляды девчонок. Поэтому от приглашения я отказался. Покачал головой и сообщил, что у меня «дела». Развернулся и побрёл к лестнице.

У ступеней я ненадолго завис: прикинул, не спуститься ли на третий этаж, где в комнате Персикова сегодня пьянствовали мои соседи по комнате. Или Вася и Колян сейчас гуляли на Поклонной горе? Я не вспомнил, возвращались ли Мичурин и Дроздов вечером в комнату. Решил, что с голым торосом иди в гости неприлично — в любом случае.

Почесал живот и побрёл по ступеням вверх. Снова прошёл мимо куривших у лестницы на пятом этаже старшекурсников. Отметил, что в пятьсот восьмой комнате уже не бомбил магнитофон. Теперь там бренчала гитара, и хриплый мужской голос орал песню из репертуара Виктора Цоя: требовал перемен.

На пятом этаже я не задержался, потопал наверх. Но уже на лестнице остановился: увидел стоявшего у двери моей комнаты худощавого парня. Со спины я его не узнал. Поэтому присмотрелся к висевшей в воздухе над его головой надписи. «Андрей Вадимович Студеникин, 22 года». Студеникин словно почувствовал мой взгляд: обернулся.

Но я не посмотрел ему в лицо. Потому что из-под уже привычной для меня надписи с его именем внезапно выскользнула ещё одна строка текста, которую я раньше над другими людьми не замечал (хотя подобную надпись я уже видел в своём интерфейсе). Она мне сообщила статус Андрея Студеникина: «студент».

— Сержант, а я как раз тебя ищу! — сообщил Студеникин.

Он улыбнулся, шагнул мне навстречу. Я сместил взгляд на лицо Андрея — строка с надписью «Статус: студент» исчезла. Над головой у Студеникина остался лишь уже знакомый мне текст. Я хмыкнул, снова приподнял глаза, уставился на золотистые буквы. Вторая строка выскользнула из-под первой, когда сердце у меня в груди отсчитало три секунды.

Я подошёл к Студеникину.

Андрей указал на мою руку и спросил:

— С кем это ты уже помахался?

Я посмотрел на свой кулак, где снова выступили капли крови.

Ответил:

— Так… поспорил тут с одним человечком. Выясняли, кто круче: боксёр или каратист.

— Со Щёткой, что ли подрался? — уточнил Студеникин. — Щётка борзый. Ряха и Харя в позапрошлом году нехило его отпинали. Вдвоём.

Он убрал со своего лица улыбку и поинтересовался:

— Помощь нужна?

Я махнул рукой.

Слизнул скользнувшие по коже капли крови.

— Нормально всё, — ответил я. — Размялись немного. Все живы. У тебя-то что случилось?

Я посмотрел Андрею в глаза.

Студеникин дёрнул плечом.

— Ничего не случилось, — сказал он. — Вот…

Андрей показал мне картонную карточку (размером с пачку сигарет) — новенький пропуск в общежитие. Я увидел на пропуске чёрно-белую фотографию. Лицо на фото показалось мне знакомым.

— Кореец пропуск в общагу потерял, — сообщил Студеникин. — Парни нашли его и принесли мне. Знают, что я с Корейцем работаю.

Андрей кивнул на дверь моего соседа.

— Кореец сейчас работает, — сказал он. — Вернётся утром. А я утром буду… не в форме. Спать буду. Наверное. Так что…

Студеникин дёрнул плечом и протянул пропуск мне.

— Передашь? — спросил он.

— Конечно.

Я взял в руки пропуск и взглянул на фото Сергея Верещагина (Корейца). Пробежался взглядом по надписям на пропуске. Узнал, что Верещагин сейчас числился студентом группы ГТ-1–93: третьекурсником.

— Кореец учится на третьем курсе? — спросил я.

— Восстановился, — сказал Андрей. — В этом году.

— Я думал, что он уже на пятом. А то и вообще: в аспирантуре.

Студеникин усмехнулся.

— Серёга уже второй раз на третьем курсе, — сказал Андрей. — Не доучится и теперь. Стопудово. Он поступил сюда ещё при Союзе. После армейки, как и ты. В следующем полугодии опять академку возьмёт. У него это будет третья академка, насколько я знаю. Мы его называем «вечный студент».

Студеникин покачал головой и заявил:

— Готов поспорить, что ты, Сержант, окончишь универ раньше, чем он. Если Кореец вообще тут доучится. Ему от универа нужна только общага и прописка. В основном, конечно, прописка: ради неё он сейчас и восстановился. Поставит ещё на два года штамп в паспорте и снова на учёбу забьёт.

— Забьёт? — сказал я. — Ему два года до диплома бакалавра осталось.

Андрей махнул рукой.

— На кой чёрт ему этот диплом? — сказал Студеникин. — Чтобы поехать домой и забуриться в шахту? Сомневаюсь, что он свалит из Москвы. Он сам мне говорил, что именно в Москве все деньги страны сейчас крутятся. Знаешь, сколько бабла он тут поднимает? Нам с тобой столько и не снилось.

— Зачем тогда он живёт в общаге?

— Понятно, зачем: экономит. Баксы копит. Соберёт приличную сумму и запустит в Москве бизнес. Думаю, что до этого недолго осталось. Станет наш Кореец «новым русским». Нового мерина себе купит. И офис в центре Москвы откроет. Может, и нас к себе на работу возьмёт. По старой памяти, так сказать.

Андрей вздохнул и заявил:

— Бери с него пример, Сержант. Кореец не пьёт, не курит, деньги не спускает. Да ещё и вкалывает, как проклятый. Я слышал: у него нехилые связи среди братков есть. Думаю, потому для нас и есть работа на товарке. Сами бы мы её не получили. Кореец, наверняка, отстёгивает от своей доли кому следует.

Голоса на пятом этаже стали громче: на перекур к лестнице вышла новая группа студентов. Туда же переместился и бард. Потому что гитара бренчала теперь уже в коридоре.

— Дождь стучал по крышам, — запел бард, — словно мне назло…

Студеникин взглянул за перила и улыбнулся.

Я вынул из кармана ключ от комнаты.

Андрей поднял на меня глаза и спросил:

— Что будешь делать, Сержант? Ты сейчас со своими гуляешь?

Он выдержал секундную паузу и уточнил:

— С первокурсниками?

Я покачал головой.

— Нет. У меня сегодня отсыпной. Был.

— Тогда идём к нам! — сказал Студеникин. — С нами весело. Почти всех наших парней ты знаешь: мы вместе работаем. С остальными я тебя познакомлю. Или у тебя спортивный режим? К бою с Тайсоном готовишься?

Я усмехнулся и произнёс:

— Нет, но…

Я замолчал.

Потому что у меня перед глазами появилась золотистая надпись:

Доступно задание «Победить на ринге Майка Тайсона»

Срок выполнения: 365 дней

Награда: 5 очков опыта

Принять задание?

Да/Нет

Я вскинул брови и сказал:

— Серьёзно?

— Конечно, серьёзно, — сказал Студеникин. — Я тебя со своей девчонкой познакомлю. Пойдёшь?

Я заметил, как нижняя строка мне издевательски подмигнула.

Снова прочёл:

Да/Нет

— Вы издеваетесь? — сказал я. — Это уже не смешно. Нет, конечно!

Студеникин удивлённо вскинул брови.

Игра сообщила:

Задание отклонено

Тут же добавила:

Вы потеряли 5 очков опыта

— Это ещё почему⁈ — возмутился я.

Андрей пожал плечами, приоткрыл рот…

…Но я не услышал его слова.

Выронил пропуск и ключ от комнаты.

Схватился за голову и во весь голос проорал ругательство.

Потому что появилась БОЛЬ.

Глава 3

— … Говорила: подействует!

Я закашлял: едва не задохнулся от запаха аммиака. Моргнул — убрал с глаз мутную пелену из слёз. Увидел над собой лица студентов. Узнал Андрея Студеникина, Наташу Зайцеву и двоих парней из первой бригады грузчиков. Вскинул руку и прикрыл нос рукой. Скривил губы. Извлёк из памяти имя: «Майк Тайсон».

Тут же вздрогнул от нахлынувший воспоминаний. Снова выругался — вслух. Слова получились похожими на мычание. Я сообразил: головная боль исчезла. Лишь слегка побаливало правое плечо, будто от ушиба. Но это было почти приятное ощущение — в сравнении с той БОЛЬЮ, которую я только что пережил.

— Слава Богу, — произнёс Студеникин. — Очнулся.

Он неуверенно улыбнулся. Не сводил с меня глаз.

Я увидел его лицо на фоне покрытого трещинами и тёмными пятнами белого потолка. Оно было ближе, чем прочие лица.

— Ещё бы, — сказала Зайцева. — Нашатырь для таких случаев и нужен.

Наташа продемонстрировала собравшимся вокруг меня студентам кусок ваты. Я непроизвольно вздрогнул. Выделил главное в Наташиных словах: «Нашатырь». Это слово пояснило причину того мерзкого запаха, который я всё ещё ощущал. Я понял, что лежу на полу, на грязном линолеуме.

— Что за… — произнёс я.

Точнее, невнятно пробормотал: едва шевельнул языком — помешал кляп.

Я дернулся, но не стряхнул навалившегося на меня Андрея Студеникина. Тряхнул головой.

— Отпустите его, он очнулся! — сказала Зайцева.

Я увидел перед собой Наташины ноги, обутые в знакомые тапки с потёртыми текстильными носами. Они пришли в движение. Зайцева присела. Надо мной нависли Наташины голые колени и раскрасневшиеся будто бы на морозе лицо Зайцевой. Кляп выскользнул из моего рта — я увидел в руке Студеникина кожаный ремень.

— Максим, как ты себя чувствуешь? — спросила Наташа.

— Слезьте с меня, — произнёс я.

Язык едва пошевелился.

Но давление на мои рёбра уменьшилось: Студеникин встал рядом со мной на колени.

Андрей пригладил рукой свою причёску и произнёс:

— Блин, Сержант, ты меня напугал.

Студеникин покачал головой.

— Я чуть не обделался со страху, когда ты заорал, — признался он.

Андрей ухмыльнулся и сообщил:

— Мой дядька вот так же орал, иногда. Его контузило. В Афгане.

Студеникин показал мне ремень.

— Вот, в рот тебе вставил, — сказал он. — Чтобы ты язык себе не откусил. Мой батя всегда так делал, когда у дядьки… начиналось.

Я опёрся локтем о линолеум.

Меня тут же подхватили под мышки две пары рук и усадили на пол.

Наташины колени очутились на уровне моей груди. Справа от меня чиркнула зажигалка — сразу два человека закурили. В воздухе запахло табачным дымом (этот запах показался приятным в сравнении с вонью нашатыря).

— Что случилось, Максим? — спросила Зайцева. — Что у тебя болит?

Я посмотрел Наташе в глаза, прислушался к своим ощущениям. Чуть ныло плечо. Но голова уже пришла в норму: даже мыслил я вполне чётко — сказалась активация способности «Второе дыхание».

Взглянул поверх Наташиной головы на золотистую надпись. Сосчитал до трёх. Убедился, что изменения в информационных сообщениях на втором уровне действительно произошли: вторая строка появилась.

«Текущий статус: студентка», — прочёл я. Взглянул на Наташино лицо. Заметил, что вторая строка с надписями над Наташиной головой сразу же исчезла: она будто бы спряталась под первую.

— Голова разболелась, — сообщил я. — Такое случается. Иногда.

— Сержант, ты сознание потерял, — сообщил Студеникин.

Я дёрнул плечом и заявил:

— Бывает.

Протянул Андрею руку — тот помог мне подняться на ноги.

Я снова прислушался к своим ощущениям — головокружение не почувствовал.

Студеникин вложил мне в руку ключ от комнаты и пропуск в общежитие с фотографией Корейца.

— Всем спасибо за помощь, — громко сказал я. — Желаю вам хорошо погулять. Пойду, прилягу.

Наташа заглянула мне в глаза и спросила:

— Максим, хочешь: я посижу с тобой? Полчаса. На всякий случай.

Я покачал головой и сказал:

— Не нужно, Наташа. Со мной всё нормально. Теперь. Честно. Но… спасибо за предложение.

Я вернулся в свою комнату и действительно улёгся на кровать. Хотя чувствовал себя относительно неплохо — благодаря недавно активированной способности «Второе дыхание». Всё ещё ощущал запах нашатыря, не исчез и дискомфорт в плече (похоже, что Студеникин лишь задержал моё падение, но полностью его не предотвратил). Голова не болела. Но память о БОЛИ осталась. Мне показалось, что теперь игра обошлась со мной не по-детски: жёстче, чем в прошлый раз. Я посмотрел на окно: на видневшееся за ветвями деревьев почти чёрное небо. Кашлянул.

— Что это была за фигня? — спросил я. — Нафига было такое делать? Я не принял ваше задание. Почему отняли опыт? Или все эти задания — дело добровольно-принудительное?

За окном взмахнули ветвями деревья.

Форточка была распахнута — я услышал подвывание ветра и шелест листвы.

— Хотите сказать: отказ невозможен? Я имею в виду: безболезненный отказ. Это неправильно. Да и что это за задание? Победить на ринге Майка Тайсона? Вы это серьёзно?

Оконные стёкла задрожали.

На пятом этаже подо мной вновь включили музыку — кровать завибрировала от басов.

— Это была подстава? — спросил я. — Правильно понимаю? Чтобы я в будущем стал безотказным? Метод кнута и пряника? Только пряник-то у вас маленький: всего лишь пять очков опыта. Несолидно.

Я открыл интерфейс, проверил: мой уровень не изменился. Не исчезла и «новая» строка, где сообщали моё семейное положение. Сообразил, что у меня отняли те пять очков, которые я получил за стычку с каратистом.

Вспомнил: после первого уровня до получения второго я набрал ровно пятьдесят очков опыта. От нулевого до первого — десять. Прикинул возможные арифметические и геометрические зависимости набора игрового опыта.

Хмыкнул и пробормотал:

— Пока непонятно. Мало данных для однозначного вывода.

Тут же добавил:

— Но варианты прослеживаются. Десять, пятьдесят… Следующее значение — сто? Хотя нет. Пятьдесят — это после десяти, а не в сумме. Предыдущее значение увеличилось на сорок. Или это ничего не значит?

Я вздохнул.

Снова отметил, как чётко работал мой мозг — впервые за… впервые с того момента, когда я очутился в этой игре, в этом времени и в этом общежитии.

Сделал вывод:

— Игровые способности — это круто. И «Зубрила», и «Второе дыхание». Хочу ещё.

Тут же сказал:

— Хочу третий уровень. И третью способность.

Я перебрал в голове задания, которые выдавала мне игра: те, за которые я уже получил очки опыта. Отбросил два задания обучающей части игры: снова усомнился, что в будущем получу халявный опыт за подсчёт пальцев на руке или за поход к себе в комнату. К однозначным выводам не пришёл. Уж очень разными мне показались требования заработать деньги, наказать плохих парней и помочь первокурснице. Я нашёл в этих заданиях только одну общую черту. Они выводили меня из зоны комфорта, принуждали к действиям: к тем действиям, которые я добровольно бы не выполнил или выполнил не сразу.

Возиться с первокурсницей я бы точно не стал. Особенно в том случае, если бы не целил ей под юбку. В случае с Зайцевой… не целил — во всяком случае, пока. С Ряхой и Харей я бы тоже «разошёлся краями»: решил бы вопрос мирным путём, пусть это было бы не столь эффектно. Да и до случая с бейсбольными битами бы… не дошло. Тем придуркам с газовым пистолетом я бы в любом случае по морде дал. Да и физику бы я ответил — не промолчал бы. Поэтому те задания и стали «скрытыми»? Устроители игры меня таким образом погладили по шерсти и заявили: правильным курсом идёшь, господин Максим?

Я потёр подбородок. Задумался: как много скрытых заданий я пропустил? Что если они повсюду — лишь протяни руку и шагни за границы той самой пресловутой зоны комфорта? В чём смысл и идея этой игры? Если эти смысл и идея всё же существуют. Что мне точно известно? За выполнение заданий я получаю пять очков опыта. За невыполнение… за провал скрытых заданий и за отказ от выполнения очередной миссии меня радуют потерей опыта и головной болью. Я невольно вздрогнул и уточнил: «Не болью, а БОЛЬЮ». Потёр указательными пальцами виски. Почувствовал себя… подопытной мышью.

Но не простой — мышью, у которой уже были две активные способности.

Как у супергероя.

— «Второе дыхание» — это классная вещь, — признал я. — Теперь я хоть каждый день вагоны разгружать смогу. Да причём тут вагоны? Я много чего смогу. Да хоть… в марафонцы подамся. Побегу за олимпийским золотом.

Я хмыкнул и добавил:

— Ночь напролёт гуляй и веселись. Или рубись в компьютерные игрушки. Да что хочешь делай: до потери сознания. Утром активировал способность — снова бодр и весел, улыбаешься и идёшь в универ. Красота.

Я скрипнул пружинами кровати.

Добавил:

— «Зубрила» — тоже неплохо. Если и не круче «Второго дыхания». Потому что идти в марафонцы я точно не собираюсь. А вот абсолютная память лишней не будет. Интересно, каким будет откат на втором уровне способности?

Я засмотрелся на верхушку тополя — её очертания увидел на фоне неба за окном. Задумался над тем, почему игра наделила меня именно такими способностями, а не иными. Как они написали? «Исследуется психотип носителя»? Учёба, разгрузка вагонов по вечерам — тут и ноги протянуть недолго. «Второе дыхание» пришлось очень кстати. Случайно? Или мне выдали ту самую способность, в которой я нуждался. Как и «Зубрилу»? В Питере я что делал? Рубился в комп и учился? Перед защитой дипломного проекта я даже на девчонок подзабил. Превратился в того самого Зубрилу? Я удивлённо вскинул брови.

Приподнялся, уселся на кровать. Нащупал ногами на полу тапки. Мне понравилась мысль о том, что способности я получил не случайные. Потому что таким образом я мог на этот выбор повлиять. Показать игре определённый «психотип»: тот, который нужен для… для чего? Я задумался над тем, какую способность хочу обрести на третьем уровне. «Суперудар»? Записаться для этого на секцию бокса? Чтобы игра помогла мне нокаутировать противников? Или… «Силач»? Потягать железо в тренажёрном зале до получения нового уровня? Или подналечь на математику? Стать ходячим калькулятором?

Я сунул ноги в пластмассовые шлёпки. Прогулялся по комнате, зажёг свет. Тут же зажмурился и чихнул.

Пробормотал:

— Математик, блин. Всю жизнь будешь бить морды и разгружать вагоны? Серьёзно?

Я подумал о том, что прокачка — дело серьёзное. Направление прокачки напрямую зависело от конечной цели. С которой у меня была проблема. Я сообразил, что смутно понимаю свои желания. Пока не решил, чем займусь в этой игре… или в этой новой жизни. Обычная это реальность или виртуальная, но я находился в ней уже неделю. Сколько ещё тут пробуду? Есть вероятность того, что я вернусь к прежней жизни? Или моя жизнь теперь здесь и сейчас, в этой игре и в этом времени? Чем я тут займусь? Куплю компьютер и буду рубиться в игрушки, как раньше? Снова получу диплом горного инженера?

Моё отражение в настенном зеркале усмехнулось. Потому что я сообразил: университетский диплом теперь не казался мне достойной целью. Я вспомнил о том, что Студеникин рассказал о Корейце. Жизненная стратегия Корейца показалась мне мудрой. Статус студента обеспечивал московской пропиской и почти бесплатным (пусть и не слишком комфортным) жильём. Но что мне обещал тот самый диплом? Работу на ГОКе? Я увидел, что парень в зеркале иронично хмыкнул. Я задумался: что я помню о второй половине девяностых годов? Тут же пожалел о том, что никогда не интересовался историей.

В голове всплыли почти бессмысленные для меня слова: «ваучеры», «приватизация», «дефолт» — я точно слышал их в школе, но пропустил их значение мимо ушей. ЕГЭ по истории я не сдавал. Поэтому в старших классах вычеркнул этот предмет из своего внешкольного расписания (благо, сдать контрольные и зачёты по истории было несложно: для учеников физико-математического класса при сдаче «непрофильных» предметов в моей школе существовали поблажки). Но я представлял, как жили мои родители в начале двухтысячных годов (после моего рождения), уже будучи дипломированными инженерами.

Папа рассказывал, как мы жили в общежитии, затем скитались по съёмным квартирам. Собственное жильё появилось у нас, когда я уже стал школьником. Однокомнатная квартира, купленная в кредит. С этим ипотечным кредитом папа рассчитался, когда я перешёл в девятый класс: только тогда отец всё же взобрался по служебной лестнице до приемлемой зарплаты. Поэтому я сейчас прекрасно понимал, какое будущее мне сулил инженерский диплом. Хороших знакомых (как в моей настоящей жизни) у меня сейчас в ГОКовском начальстве не было. Папа не приготовил мне «тёплое» место под своим руководством.

Пять с половиной лет учёбы в университете сулили мне весьма смутные перспективы — теперь. Зато пример Корейца заставил меня задуматься. Я вспомнил разговоры с папиным приятелем дядей Колей, который (по его рассказам) в девяностых годах прошёл через «огонь, воду и медные трубы». Дядя Коля, в отличие от моего папы, работал сам на себя: был предпринимателем. Начало двухтысячных годов он вспоминал с удовольствием. Именно в те годы случился рассвет его предпринимательской деятельности. Который в итоге принёс ему полтора десятка квартир в Санкт-Петербурге, дававших неплохой доход.

Пример дяди Коли подсказал, что стратегия Корейца очень даже неплоха. За пять с половиной лет жизни в Москве я мог бы заработать неплохие деньги. Деньги, достаточные для того, чтобы по окончании учёбы я замутил бизнес — такой, какой просуществует до того, как большая часть бизнеса перейдёт в онлайн. И до того, как появится биткойн. Потому что именно биткойн сейчас виделся мне гарантом моего безбедного будущего. Да что там безбедного — очень даже богатого. Память подсказала, что первые сделки с битком случились примерно в две тысячи десятом году. На этот раз я стану одним из первых его покупателей.

Я улыбнулся: увидел себя в будущем владельцем шикарных яхт и тропических островов. Вздохнул: до тех счастливых времён оставалось лет двадцать или даже двадцать пять, которые мне тоже нужно было прожить безбедно. Неплохо было бы и родителям подкинуть деньжат (тем родителям, которых я помнил), чтобы родившийся у них в две тысячи втором году Максимка не скитался по общежитиям и чужим квартирам. Я посмотрел на своё отражение в зеркале, обменялся с ним кивками. Первоначальное накопление капитала (здесь и сейчас) показалось мне хорошей идеей, а собственный бизнес в недалёком будущем — отличной целью.

В свете принятого решения, способности «Суперудар» и «Силач» выглядели не самыми годными. «Суперудар» не спасёт от пули, а «Силач» — от внимания налоговой инспекции. Даже «Математик» в сравнении с ними виделся предпочтительным. Тем более что удар у меня и сейчас был неплохим. Да и слабаком я себя не ощущал. Какие способности нужны хорошему бизнесмену? Повышенная харизма? Прекрасные аналитические способности? Пить алкоголь и не пьянеть при этом? Предсказывать курсы акций и валют? Интересно, а знакомства с будущими политическими лидерами игра мне в качестве способности не обеспечит?

Я увидел в зеркале свою улыбку — приятную. Подумал, что какая-никакая харизма у меня уже есть. Алкоголь мне надоел ещё в Питере. А вот до появления доступного мобильного интернета «Зубрила» мне точно не помешает. Я бы не отказался сейчас и от второго уровня этой способности. Я достал из тумбочки папку с ксерокопиями конспектов. Разложил на кровати Мичурина страницы конспекта по физике: тринадцать штук. Я уже попробовал запомнить за секунду сразу три страницы. Но этот эксперимент провалился: запомнилась лишь та, на которой сфокусировал зрение — две другие страницы способность «Зубрила, 1 уровень» в памяти не сохранила.

— Ладно, нечего отлынивать, — произнёс я. — Бизнесмен фигов…

Я склонился над первой страницей и скомандовал:

— Поехали. Алирбуз!

Вася и Колян вернулись в комнату под утро.

Я сквозь сон отметил их появление.

Но окончательно проснулся лишь от криков пробудившихся птиц.

В воскресенье утром я всё же отправился за новой одеждой. Уж очень напрягали меня заштопанные джинсы. К подобным вещам я не привык: родители не жалели на моё содержание денег, когда я числился студентом питерского горного. Шмотками я затаривался в гипермаркетах: не в магазинах «низких цен». Поэтому идею поездки на рынок в Лужниках я отринул сразу. С подсказки Дроздова отправился в универмаг «Московский», который находился около площади трёх вокзалов.

Универмаг меня не впечатлил: в сравнении с гипермаркетами Санкт-Петербурга образца две тысячи двадцать шестого года он выглядел тесным и невзрачным. Но меня впечатлили в нём цены на одежду. Я даже задумался над поездкой на рынок за «низкими ценами». Но всё же обуздал свою жадность и спустил почти всю свою наличность на покупку синих штанов из джинсовой ткани. Выбрал джинсы бренда «Diesel»: они сели на меня неплохо — напомнили о моих прежних нарядах.

Мысли о покупке новых кроссовок я отложил на не самое ближайшее будущее (но прикинул, сколько неразгруженных вагонов отделяли меня сейчас от приобретения спортивной обуви фирмы «Nike» или «Adidas»). В общежитие я вернулся с опустевшим бумажником, но с фирменным пакетом в руке. Обнаружил, что к нам в комнату явились гости: Наташа Зайцева и Оксана Плотникова. Василий и Колян поили девчонок чаем, угощали морошковым вареньем.

Я с порога поинтересовался, где поблизости от нашего общежития находилось ближайшее швейное ателье (решил, что уже завтра отправлюсь на учёбу в «нормальных» штанах). Собравшиеся в моей комнате студенты пожали плечами. Затем Колян вспомнил, что на Кутузовском проспекте есть бутик модельера Валентина Юдашкина — около него частенько появлялись «тощие девицы едва ли не двухметрового роста». Я ответил, что подшить джинсы у Юдашкина мне обойдётся дороже, чем купить ещё одни.

— А нафига их подшивать? — спросил Василий. — Можно просто подвернуть. Так модно! Я обычно так и ношу. И ничего.

— Ничего хорошего, — сказал я.

Ксюша улыбнулась.

Наташа Зайцева взглянула на пакет с джинсами и сообщила:

— Их можно пока просто подвернуть внутрь. Прихватить нитками. И отгладить на сгибе.

Я озадаченно хмыкнул.

Зайцева поняла меня правильно.

— Я… могу их подшить, — произнесла она. — Максим, мне не трудно. Там дел-то… на десять минут, не больше.

— Буду тебе очень благодарен, — сказал я. — Сделаем?

— Что, прямо сейчас? — спросила Наташа.

Она растерянно взглянула на стоявшую перед ней чашку.

Я ухмыльнулся, кивнул и заявил:

— Никогда не откладывай на потом добрые дела. А это дело доброе. Особенно для меня.

Зайцева вежливо улыбнулась, вздохнула.

— Ладно, Максим, — согласилась она. — Сделаю.

Наташа встала из-за стола, посмотрела мне в глаза и решительно сказала:

— Идём в нашу комнату.

В коридоре я не без удовольствия вдохнул аромат Наташиных духов. В шестьсот тринадцатой комнате этот аромат смешался с запахами других парфюмов — я будто бы очутился в магазине «Рив Гош» или «Золотое яблоко». Отметил, что кровати заправлены наспех. На них лежала смятая одежда, словно её владельцы переодевались в спешке. На спинке стула я заметил чёрный бюстгальтер — он напомнил мне о той достопримечательности, которая украшала мою комнату до травли тараканов (только был на пару размеров меньше).

Наташа потребовала, чтобы я примерил новые джинсы — сама уселась за стол и повернулась лицом к монитору. Компьютер был включен. Зайцева повела мышью — на мониторе засветились строки текста. Я сбросил доставшиеся мне в качестве стартового шмота заштопанные штаны и нарядился в новые джинсы. Сообщил Наташе, что «готов». Зайцева обернулась, окинула меня оценивающим взглядом. Авторитетно заявила, что обрезать брюки не понадобится: не такие уж они и длинные.

Наташа аккуратно подвернула правую штанину и подколола её иглой.

— Снимай, — сказала она. — Сейчас всё сделаю.

Она отвернулась и сообщила:

— Кстати, Максим. Я вчера напечатала шесть тысяч знаков. Как ты и говорил.

— Не я говорил, а Стивен Кинг. Я только повторил его слова.

Я бросил джинсы на кровать, без особого удовольствия снова влез в заштопанные штаны.

— Это было не так уж просто, Максим, — сообщила Зайцева. — Я думала: моя голова взорвётся от напряжения.

— Это в тебе шла борьба с внутренним критиком, — сказал я. — Он тебя убеждал, что так быстро ты ничего путного не напишешь.

— Убеждал, — согласилась Наташа.

— Он ошибался.

— Ты думаешь?

— Я уверен. Разве ты сама это не поняла?

— Как я могла это понять?

Наташа обернулась — в тот самый момент, когда я застегнул ширинку.

— Очень просто, — ответил я. — Прочти, что написала вчера. Вряд ли ты справилась вчера с работой хуже, чем обычно. Я уверен, что у тебя получилось даже лучше. Потому что ты не подражала тому же Кингу. А заговорила своим голосом.

— Ты думаешь? — повторила Зайцева.

Она с сомнением посмотрела на экран монитора, затем подняла взгляд на моё лицо.

— Максим, может… ты посмотришь, что у меня получилось? — спросила она. — Пока я вожусь с джинсами.

Наташа пожала плечами и заверила:

— Я обычно никому свои работы не показываю. Пока их не завершу. Но… мне кажется, что ты посмотришь и снова мне посоветуешь что-нибудь дельное. Ведь это ты мне подсказал, сколько нужно писать… в день.

— Не я, а Стивен Кинг.

— Ну… да, Кинг.

Наташа выжидающе посмотрела мне в глаза.

Я махнул рукой и сказал:

— Ладно. Уступи место. Взгляну, что ты там сочинила.

— Ура!

Наташа резво соскочила со стула.

Она радостно улыбнулась и спросила:

— Максим, а ты не пробовал сам написать книгу? Ведь ты же зачем-то прочёл эти заумные статьи Стивена Кинга. Вряд ли бы ты ими заинтересовался, если бы не подумывал… хотя бы попробовать что-то написать. Я права?

Я усмехнулся и заявил:

— Мне много чего раньше хотелось попробовать. Только…

Я не договорил.

Замолчал, удивлённо приподнял брови.

Потому что в воздухе передо мной появились сверкнувшие золотым блеском надписи.

Глава 4

Доступно задание «Написать книгу»

Срок выполнения: 180 дней

Награда: 5 очков опыта

Принять задание?

Да/Нет

Я вскинул руку и пригладил ладонью волосы на затылке.

— Вы это серьёзно⁈ — спросил я.

Заметил, как позади застывших в воздухе передо мной золотистых надписей растерянно моргнула Зайцева.

— Конечно, серьёзно, — сказала Наташа. — Ведь ты же зачем-то пошёл в библиотеку за этой информацией. Вот я и подумала…

Я пропустил Наташины слова мимо ушей и теперь уже мысленно спросил: «Господа, вы это серьёзно насчёт написания книги? Книга за шесть месяцев? За пять очков опыта? Вы надо мной издеваетесь?»

Я невольно сжал между ладонями голову, словно почувствовал боль.

— Максим. Максим! Тебе стало плохо?

Зайцева шагнула сквозь золотистые надписи, прикоснулась рукой к моему плечу.

— Не…

Я прикусил язык.

Посмотрел на нижнюю строку — она будто бы очутилась на Наташиных губах.

Да/Нет

Я выдохнул:

— Всё хорошо. Да, я напишу книгу. Всегда говори «да», правильно?

Надписи мигнули, рассыпались золотистыми искрами и погасли.

На их месте появились два слова:

Задание принято

«Какие же вы гады», — сообщил я разработчикам игры.

— Максим, что ты сказал? — переспросила Зайцева.

Я посмотрел в Наташины глаза и повторил:

— Да, я напишу книгу. Не в ближайшее время, разумеется. Но в ближайшие полгода точно.

— Правда?

— Надеюсь.

Мне показалось: Наташу мои слова порадовали.

Зайцева улыбнулась.

— Это же здорово! — заявила она. — Мне уже не терпится прочесть то, что ты напишешь. Уверена: это будет нечто необычное и интересное. Ты определился с жанром?

Я пожал плечами.

— Пока ещё над этим думаю.

Пояснил:

— Идей много. Выбрать непросто.

— Как же я тебя понимаю! — сообщила Наташа. — Я тоже хочу то одно написать, то другое. Долго прикидывала, какую книгу напишу первой. В итоге остановилась на… вот этом.

Зайцева указала рукой на монитор.

— Мне показалось, что это будет интересно, — сказала она. — Только не знаю, как получается. Раньше я сочиняла только рассказы. На большие формы не замахивалась. Это первая попытка.

Наташа подняла на меня глаза.

Я усмехнулся и ответил:

— Понял. Сейчас взгляну.

— Там пока немного, — сообщила Наташа. — Только три главы. Первую я написала ещё дома. Две другие — уже здесь, в Москве. Причём, третью очень быстро: всего за четыре дня. Ты уж не суди строго… или суди.

— Ладно. Сейчас заценю.

Я уселся перед экраном, положил руку на мышку, ещё хранившую тепло Наташиной ладони. Посмотрел на экран и подумал: «Книга за полгода? Дурдом. Издевательство. Может, лучше приступ головной боли? Неприятно, конечно, но геморроя поменьше. Нужно было на бой с Тайсоном согласиться. Было бы веселее». Я пробежался взглядом по тексту на экране, оценил размер абзацев и количество строк диалогов. Невольно задумался над Наташиными словами. А действительно, с какой целью я тогда прослушал выступление престарелого Стивена Кинга? Потому что случайно наткнулся на его интервью в интернете?

Уже неделю я испытывал информационный голод. Усталость от физических нагрузок его слегка притупила. Но теперь этот голод вновь о себе напомнил. Рука снова то и дело ощупывала карман, где раньше я хранил айфон. Сегодня в метро, по пути к универмагу, я одно за другим зачитывал расклеенные на стенах вагона рекламные объявления. Словно они мне заменили ролики из интернета. Отпечатанные в двух цветах предложения по продаже оргтехники я зачитывал так же внимательно, как раньше слушал выступления психологов, политологов, тарологов, экономистов, блондинок и различный коучей.

Временами я в прошлом почитывал и книги — так же на экране телефона. Десяток романов в месяц точно проглатывал в перерывах между игрой в компьютер и листанием чужих страниц в соцсетях. Но сочинять истории никогда не пробовал. Как не использовал и большую часть другой по случаю полученной в интернете информации. Слушал я и адиокниги. Сочинение Стивена Кинга «Как писать книги» я именно в таком варианте и употребил (в не самой качественной озвучке нейросети) — после того интервью Кинга, где он поучал начинающих авторов (и просто любопытствующих) правильной работе над текстами.

В интернетовском ролике Кинг упомянул об этой книге, пересказал и некоторые отрывки из неё. Меня заинтересовала та часть его рассказа, где писатель ужастиков упомянул о своих заработках. Озвученные им суммы гонораров за романы произвели на меня сильное впечатление — благодаря этому я тогда и заинтересовался темой писательства. Но поостыл к ней, когда понял, что времена богатых писателей миновали — теперь авторские гонорары (в России, так уж точно) выглядели скромными. Тиражи бумажных книг стали чисто символическими, а в интернете у писателей аудитория была значительно меньше, чем у тех же блогеров.

Я наткнулся на видеоролик выкладывавшего в интернете свои «нетленки» писателя, в котором тот похвастался: за месяц заработал пятьдесят тысяч рублей. Выглядел тот писатель похожим на бомжа и алкоголика. Я полюбовался на голодный блеск в его глазах — сделал вывод, что времена Стивена Кинга давно миновали. На этом мой интерес к писательству поостыл. Хотя пару романов того «бомжеватого» автора я всё же купил и прочёл. Прочёл не без удовольствия. Не без удовольствия позлорадствовал по поводу того, что сочинивший эти истории писатель три месяца питался бичпакетами, пока работал над каждым из этих романов.

Зайцева кашлянула у меня за спиной: заметила, что я уже минуты три пялился в экран, но будто бы не замечал застывший на нём текст. Я моргнул и отыскал глазами начало первого абзаца. «Капли дождя стучали по оконному стеклу, словно юный барабанщик, который тоненькими ручками махал барабанными палочками…» — прочёл я. Невольно представил бледное лицо смотревшего с улицы в комнату барабанщика — бледного, похожего на вампира из кинговского романа. Вскоре сообразил, что барабанщика в романе (или это повесть?) не будет. Там появился иной персонаж: «простой парень» Митя с большими глазами «тёмно-янтарного цвета».

«…Митя трепетно всматривался в тёмный угол комнаты, где застыла укутанная мраком фигура его друга Виталика Городничего, умершего в прошлом году, в самом начале весны…»

«…Митя радостно подпрыгнул, потому что понял: его надежды оказались небеспочвенными», — прочёл я.

Покрутил колесо мыши, но текст на экране не сдвинулся.

— Это пока всё, — сказала Наташа. — Дальше я ещё не написала.

Я оставил мышь в покое, откинулся на спинку стула. Потёр глаза.

Стоявшая у меня за спиной Зайцева спросила:

— Максим, ну… как?

Я поднял руку и показал Наташе оттопыренный вверх большой палец.

— Прекрасно. Только маловато. Разницу между первой и третьей главой я почти не ощутил. Хотя мне показалось, что третья читалась бодрее. Но это не факт. Возможно, я просто вчитался, вошёл во вкус.

— Тебе понравилось?

Я зевнул, прикрыл рот ладонью.

Снова взглянул на экран: на финальное пока слово «небеспочвенными», сказал:

— Начало хорошее. Посмотрим, что будет дальше.

— Дальше Митя приедет домой, — сообщила Наташа. — Он увидит, что там…

— Стоп! — скомандовал я.

Повернул голову, поднял взгляд на Наташино лицо.

Вскинул руку и показал Наташе ладонь, сказал:

— Не нужно ничего рассказывать. Вечером сядешь и всё это напишешь. Ты писатель, а не декламатор. Твоя задача написать книгу, а не пересказать её. Так что ничего мне не говори. После сам прочту.

Я указал на экран.

Наташа улыбнулась, кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Напишу.

Протянула мне подшитые и отглаженные джинсы, предложила:

— Примеришь?

Я снова вдохнул запах Наташиных духов. Встретился взглядом с Наташиными глазами и вспомнил фразу из только что прочитанного текста: «тёмно-янтарного цвета». Задумался: тёмно-янтарный — это вариант карего цвета? Встал со стула.

Зайцева демонстративно отвернулась лицом к холодильнику. Я улыбнулся: сообразил, что задумался и приспустил брюки раньше, чем Наташа повернулась ко мне затылком. Как уже делал это много раз — только в присутствии других женщин и не для примерки штанов.

— Сколько знаков ты сегодня уже написала? — спросил я.

Повесил старые брюки на спинку стула поверх чёрного бюстгальтера.

— Я сегодня почти не работала, — сообщила Наташа. — Только исправила несколько опечаток во вчерашнем тексте. Это было после завтрака. Затем мы с Ксюшей пошли к вам в гости. Пока вы…

Зайцева замолчала — она будто бы подбирала мудрёное слово, похожее на «тёмно-янтарный» или на «небеспочвенный».

— Пока мы трезвые? — подсказал я.

— Пока вы не ушли. На работу, к примеру. Максим, ты сегодня работаешь?

— Пока не знаю.

Я натянул джинсы, поправил укороченные штанины.

Сообщил:

— Готово.

Наташа обернулась, пробежалась взглядом по моим ногам.

— Неплохо получилось, — сказала она. — Правда?

— Ты молодец, — похвалил я. — Спасибо.

Зайцева дёрнула плечами.

— Это было несложно. Обращайся.

— Непременно.

Я расстегнул пуговицу на джинсах — Наташа, будто бы по команде, снова развернулась на сто восемьдесят градусов, скрестила на груди руки. Я посмотрел на её плечи, усмехнулся.

— Долго я провозилась с твоими брюками, — заявила Зайцева. — Ксюша там, наверное, меня заждалась.

Я бросил джинсы на кровать, натянул старые.

Спросил:

— Переживаешь за неё?

Наташа пожала плечами.

— Нет. А должна?

— Оксана осталась одна, — напомнил я. — В комнате с двумя парнями.

Зайцева повернула голову, улыбнулась.

— Переживаешь за парней? — спросила она.

— А должен?

— Ксюша — девушка решительная, — заявила Зайцева. — В обиду себя не даст. Да и Колю Дроздова я знаю давно. Мне кажется, что он на подлости не способен. Василий тоже выглядит приличным человеком.

— А как выгляжу я?

Наташа посмотрела на моё лицо и заявила:

— Ты выглядишь голодным, — сказала она. — Мы с Ксюшей шоколадку вам принесли. Большую, финскую, с орешками. Если поторопимся, то ты её ещё застанешь. А вот мой чай там, наверное, уже остыл.

Колян, Василий и Ксюша встретили нас шутками. Сказали, что мы вернулись «неприлично» быстро, что «так дела не делаются». Я им ответил, что с «делами» у нас всё нормально. Пожелал, чтобы у них тоже появились похожие «дела». Зайцева с интересом выслушала нашу шуточную перепалку, но не поучаствовала в ней. Лишь улыбнулась — показала нам ямочки на щеках. Потребовала, чтобы остатки «финской» шоколадки достались мне. «Заработал?» — поинтересовался Колян. Ксюша хихикнула. На скулах у Зайцевой вспыхнул румянец. Наташа спешно покинула комнату — под предлогом, что подогреет на газовой плите «остывший чайник».

От шоколада я не отказался — слопал свою долю, не дождавшись чая. Выслушал разговоры Мичурина и Дроздова об их родном карельском городе: они в два голоса описали его красоты Оксане Плотниковой. Сам я в этом разговоре не поучаствовал: официально я в Костомукше никогда не был — теперь я был уроженцем города Апатиты (о котором почти ничего не знал). Заметил, что Ксюша откровенно кокетничала с моими соседями по комнате. Посматривала Плотникова и на меня. Но я на её взгляды не реагировал — поглощал шоколад и размышлял над свалившимся на меня счастьем в виде нового задания от игры.

Склонности к писательству я в себе раньше не замечал. Сочинения в школе писал неохотно и зачастую безграмотно. Хотя в фантазии недостатка не испытывал: потренировал её при общении с девчонками. Бывшие подружки не раз мне говорили, что я «тот ещё сказочник». Признавали при этом, что лапшу я им на уши вешал «складно и увлекательно». Поэтому я не сомневался: книгу придумаю. Тем более что мне не поставили цель получить Нобелевскую премию или… какие там литературные премии ещё бывают. Но сам процесс написания текста не выглядел для меня привлекательным. Особенно при нынешних условиях.

Процесс записывания придуманных текстов от руки сейчас виделся мне дикостью и пережитком прошлого. Работа шариковой ручкой в моём представлении не сильно отличалась от написания прозы гусиным пером, как это делали Гоголь и Пушкин. Я представил себя сидящим в комнате за столом и при свете от пламени восковой свечи чиркающим пером по бумаге. Вздрогнул и тут же усмехнулся: представил себя с пушкинскими бакенбардами и с такими же серыми мешками под глазами, какие были у того бомжеватого писателя из будущего, который однажды заработал своим «творчеством» аж пятьдесят тысяч рублей за месяц.

— Народ, кто знает, сколько сейчас стоит компьютер? — спросил я.

Ксюша прервала свой монолог (она описывала Дроздову и Мичурину прелести Тулы), взглянула на меня и растерянно моргнула.

— Это смотря какой компьютер, — сказал Дроздов. — Можно задёшево взять. Но слабый и отстойный. А можно купить навороченный комп. Но он влетит тебе в большие деньжища.

— Сколько стоит отстойный? — поинтересовался я.

Колян повёл плечом, задумался.

— Пару месяцев назад я видел на Митинском рынке двести восемьдесят шестой за сотку баксов, — сообщил Василий.

— Сотка — это… примерно четыреста пятьдесят рублей, — прикинул я.

— Сотка — это только за системник, — сказал Дроздов. — Добавь сюда ещё одну сотку за монитор…

— Зачем для двести восемьдесят шестого цветной монитор? — спросил Мичурин. — На нём можно и с чёрно-белым моником поиграть. Всё равно там ни одна нормальная игрушка не запустится.

— Логично, — согласился Колян.

— Сколько стоит чёрно-белый монитор? — уточнил я.

— Баксов пятьдесят, если новый, — ответил Василий.

— А если бэушный?

— Надо смотреть, — сказал Колян. — На рынке. Но если уж брать сейчас комп, то лучше сразу Пентиум.

— Решил прикупить компьютер, Макс? — спросил Мичурин.

Я пожал плечами и сказал:

— У девчонок в комнате только что компьютер увидел. Наташин. Подумал: удобно же. Для учёбы пригодится. И диплом нам писать придётся…

Дроздов махнул рукой и заявил:

— Когда ещё тот диплом будет. К тому времени компы подешевеют. Двести восемьдесят шестые и даром никому не нужными станут.

Мичурин сказал:

— Зато скоро новые игрушки выйдут. Крутые. Я о них в журнале читал…

Василий с воодушевлением описал грядущие новинки компьютерных игр. А я задумался над технической стороной выполнения полученного от игры задания. Сто пятьдесят долларов за системник и монитор — это четыреста пятьдесят тысяч рублей по нынешнему курсу. Плюс мышь и клавиатура. В сумме получится минимум полмиллиона. Это плата за пять разгруженных вагонов, потраченная только на то, чтобы я поимел с игры пять очков опыта и не схлопотал выжигающую мозг головную боль. Я подумал о том, что уж лучше помаяться с головной болью. Но тут же вздрогнул и понял: разгрузка пяти вагонов выглядела предпочтительнее.

Вернулась Зайцева, налила мне чашку чаю. Шоколад к тому времени закончился — я переключился на бутерброды с маслом и с морошковым вареньем. Представил, как буду сидеть по ночам за компом, стучать по клавиатуре: каждую ночь на протяжении двух, а то и трёх-четырёх месяцев. В награду за эти страдания поимею сообщение «Задание выполнено. Вы получили 5 очков опыта». Сомнительное удовольствие. Зато не получу болевой разряд в мозг, что выглядело уже привлекательно. Покупку нормальных кроссовок я отложу на неопределённый срок. Потому что скоро похолодает, а приличной одежды на холода я у себя тоже не обнаружил.

— … Скоро появится игрушка «Command Conquer», — сообщил Мичурин. — Это третья «Дюна». Я о ней в журнале прочёл. Обещают, что это будет мощнейшая вещь. Жаль только, что компьютеры в «Ноте» её не потянут. Разве что четыреста восемьдесят шестой. Да и то: не факт. Страшно представить, сколько дискет она займёт. Гемор с установкой ещё тот будет. Ведь если одна дискета не распакуется, то игрушка точно не запустится. Мы в прошлый раз так с «Варкрафтом» маялись. Жуть.

Василий покачал головой.

— Кто сегодня работает в «Ноте»? — спросил я. — Гарик?

Мичурин дёрнул плечом.

Колян ответил:

— Да. Сегодня смена Гарика. Завтра Персик на смену заступит. Они сейчас третьего ищут. Потому что во время учёбы там обычно в три смены работают. Так прогулов в универе меньше получится — меньше проблем из-за работы возникает. Я слышал, что парень с третьего курса там хотел поработать. Валерка: тощий такой, сосед Персикова. Вроде бы Колян и Персик его уговорили. Но это не точно. А ты почему спросил, Макс? Решил сегодня в Циву рубануться? Или ксерокс понадобился?

Я покачал головой.

— Так, просто. Для общего развития.

— Пойдёшь туда сегодня? — насторожился Василий.

— Надеюсь, что сегодня поработаю, — ответил я. — После похода в универмаг я обнищал. Хорошие джинсы сейчас — недешёвое удовольствие. В кошельке снова мышь повесилась. Поэтому так и чешутся руки потаскать ящики с водкой.

— Но это же будет только вечером? — спросила Наташа. — Твоя работа.

Она вопросительно приподняла брови.

Я уточнил:

— Разгрузка вагонов? Да. Если вообще будет.

Зайцева и Плотникова переглянулись.

— Мальчики, а какие у вас на сегодняшний день планы? — поинтересовалась Наташа.

Мичурин и Дроздов пожали плечами.

Я ответил:

— Никаких. Пока.

— Не хотите прогуляться? — сказала Плотникова. — На Поклонную гору, к примеру. Мы там уже были. Два раза. Там красиво.

— Погода сегодня хорошая, — добавила Наташа.

Она посмотрела на меня.

Взглянула мне в глаза и Ксюша.

Посмотрели на меня и мои соседи по комнате.

Я пожал плечами и ответил:

— Можно. Если недолго. Часов до четырёх.

Мичурин и Дроздов синхронно кивнули.

Девчонки улыбнулись.

— Здорово, — сказала Зайцева. — Тогда встретимся минут через двадцать. Мы за вами зайдём. Ладно?

— Договорились, — ответил я.

Наташа и Оксана вспорхнули со своих мест и покинули нашу комнату.

Мичурин повернулся ко мне лицом, лишь только за спинами первокурсниц закрылась дверь, и сказал:

— Макс, ты помнишь наш договор? Так вот. Я выбрал себе девчонку.

Глава 5

Через не зашторенное окно в комнату проникали солнечные лучи. Они отражались от стоявшей на столе посуды — на стене за спинами у Мичурина и Дроздова едва заметно вздрагивали солнечные зайчики. Шумела за окном листва — она почти заглушила вечный гул прятавшегося за домами Кутузовского проспекта. Весело чирикали птицы — они будто бы заполняли своими голосами повисшее в комнате молчание. Я смял лежавшую на столе обёртку от шоколада и бросил этот комок в стоявшую рядом с входной дверью мусорную корзину. Попал. Подумал: «Прирождённый баскетболист». Прислушался. Звуки шагов в коридоре стихли.

— Макс, ты меня слышишь? — спросил Мичурин.

— Слышу, Вася, — ответил я. — Кто эта счастливица?

Василий кивнул на дверь.

— Оксанка, — сообщил он. — Плотникова. Классная ведь девчонка. Правда? Мне она нравится.

Я пожал плечами.

— Хороший выбор.

— Пацаны, вы о чём сейчас говорите? — спросил Колян.

Он взглянул сперва на меня, затем на Василия. Мичурин вздохнул и посмотрел мне в лицо: будто спросил разрешения. Я кивнул. Отражения солнечных лучей на стене радостно подпрыгнули. Мичурин скрипнул пружинами: слез с кровати. Присел около тумбочки, достал из неё коричневую папку из кожзама. Задумчиво хмыкнул, пошуршал бумагами. Птицы за окном комнаты выжидающе притихли, замерли на стене солнечные зайчики. Колян нахмурил брови, склонился вперёд и взглянул поверх Васиного плеча. Мичурин вынул из папки подписанный кровью договор, протянул его Дроздову.

— Вот, — сказал он, — взгляни.

— Что это? — поинтересовался Колян.

— Ты читай, читай. Это договор. Между мной и Максом.

Дроздов уставился на бумагу, пошевелил губами.

Мичурин замер в шаге от него, скрестил на груди руки и закусил губу, словно от волнения.

Я увидел, как Колян удивлённо вскинул брови.

Полминуты спустя Дроздов озадаченно хмыкнул.

Он поднял глаза, спросил:

— Пацаны, вы серьёзно? Штраф: миллиард? Где вы его возьмёте?

Мичурин высокомерно усмехнулся и заявил:

— Миллиард нам не понадобится. Потому что мы с Максом выполним условия договора. Миллиард — это чтобы никто из нас не соскочил. Это Макс меня так припугнул, чтобы я не сдрейфил перед девчонками. Но лично я соскакивать не собираюсь.

Колян взмахнул договором и переспросил:

— То есть… вы договорились закадрить девчонок?

— Девчонку, — уточнил Василий. — Одну. Для меня. Кадрить буду я. А Макс станет моим наставником в этом деле. Там же чёрным по белому это написано. Я три месяца выполняю все советы Макса. Пока не пересплю с… Ксюшей.

Мы будто бы по команде посмотрели на дверь, за которую недавно вышли Плотникова и Зайцева.

— Почему именно с Ксюхой? — поинтересовался Дроздов. — Здесь ничего о ней не сказано.

Колян показал нам страницу договора.

— Там сказано, что я определюсь с выбором до среды, — сказал Василий. — Я определился раньше. Только что. Это будет Плотникова.

— А… почему не Зайцева?

Василий бросил на меня взгляд, снова повернулся к Дроздову и пояснил:

— У Наташки уже есть парень. Я ж не гад какой, чтобы их разлучать. Наташка если и сбежит от своего жениха, то не ко мне, а к Максу. Видел, как они спелись? В общем, ну её. Да и… Ксюша ведь классная! Разве не так?

Мичурин пристально взглянул на Дроздова.

Тот будто бы вынужденно кивнул и ответил:

— Классная. Само собой. Просто… раньше-то вы мне почему обо всём этом не рассказали?

Василий пожал плечами.

— Что тут рассказывать-то? — произнёс он. — Ещё ведь ничего не ясно было. Пока я не определился. Вот, теперь ты всё знаешь.

Мичурин забрал из рук Дроздова бумагу и вернул её в папку.

Колян повернул лицо в мою сторону и спросил:

— Что дальше, Макс? Что теперь делать будете? Какой у вас план?

Василий прижал папку к животу и тоже посмотрел на меня.

Я пробежался взглядом по стене над кроватями, где поверх остатков обоев застыли пятна света. Насекомых там не заметил. Вспомнил одну из идей, которые посетили меня ещё вчера, после активации «Второго дыхания».

— План прост и эффективен, — ответил я. — Сделаем всё по науке. Как и договаривались.

Колян сказал:

— По науке — это как?

— Что я должен делать? — уточнил Василий.

Я указал ему на стул и потребовал:

— Присядь, Вася. Не маячь у меня над головой. Сейчас я вами всё объясню.

Дроздов расположился на своей кровати: уселся, скрестив ноги.

Мичурин замер на стуле за столом.

Я поёрзал на лавке, принял удобное положение и сказал:

— Для начала я хочу, чтобы вы, парни, поняли цель наших сегодняшних действий. Она состоит в том, чтобы Оксана Плотникова заинтересовалась Василием, как хорошим кандидатом в мужья. Что это значит? Мы покажем ей, что у нашего Васи есть задатки «настоящего» мужчины. Пока только задатки, которые в не таком уж далёком будущем поднимут Василия на самую вершину нашего общества. Если конкретно: Вася продемонстрирует Плотниковой решительность и целеустремлённость. Покажет, что он чётко видит цель и ясно понимает, как этой цели достигнет — пусть пока и продемонстрирует это не на самом впечатляющем примере. Тут важен сам факт. Ведь путь наверх состоит из множества подобных шагов-достижений. Нам нужно, чтобы Оксана уже сейчас поняла: будучи Васиной девушкой она гарантированно повысит свой статус в глазах окружающих. А в перспективе так и вообще получит то, что не дадут ей прочие мужчины-прожигатели жизни. Ведь наш Василий не такой. Он уже в ближайшие годы покорит немалые высоты. А Ксюша будет дурой, если не захомутает его уже сейчас, пока другие женщины ещё в полной мере не осознали Васину перспективность.

Я перевёл дыхание.

Колян недоверчиво хмыкнул.

— Как Васька это сделает? — спросил он.

Я заглянул в глаза доверчиво смотревшему на меня Мичурину и сообщил:

— Любой, даже самый долгий путь начинается с первого шага. Нам повезло, что Оксана ещё не составила о тебе, Вася, чёткое впечатление. Потому что изменить его было бы сложнее, чем построить на пустом месте. Поэтому ты, Вася, уже сейчас определись, чего хочешь от этой жизни. Потому что «настоящий» мужчина всегда знает, что ему нажно. Пусть это будет простое и понятное желание. К примеру: ты решил, что к сорока годам возглавишь Костомукшский ГОК. Это план минимум. А план максимум — собственный кабинет в Министерстве промышленности Российской Федерации. Достойное желание? В глазах простой тульской девчонки — вполне достойное. Оксана ведь понимает, какие плюшки даст тебе должность директора ГОКа или кабинет в московском Министерстве. Важно, чтобы у Плотниковой появилась уверенность в том, что твои цели — не пустые мечты. Для этого мы ей покажем, как ты, Вася, добиваешься своих целей: спокойно и уверенно. При этом ты проявишь и лидерские качества, которые необходимы будущему большому начальнику. Чтобы Оксана поняла, что лучшего варианта она может и не найти: такие мужчины, как ты — нарасхват, на дороге не валяются.

Колян усмехнулся.

— Почему же тогда наш Васька ещё бесхозный, раз он такой хороший и перспективный?

Я пожал плечами.

Мичурин вздохнул.

— Потому что Василий сейчас в первую очередь сосредоточен на построении карьеры, — сказал я. — Как в том старом советском фильме: первым делом самолёты. Он чётко знает, что ему нужно. Правда, Вася? Понадобится диплом о высшем образовании, чтобы сесть в директорское кресло. Вася уже предпринял шаги в этом направлении: поступил в университет. Он чётко понимает, чего хочет. Он не разменивается по мелочам. Не отвлекается на случайные подработки в ущерб учёбе. Преспокойно штудирует конспекты — без опаски прослыть зубрилой и ботаником. Потому что живёт не сиюминутными потребностями. Он уже в эту самую минуту строит карьеру. При этом он добрый и весёлый. Но эти качества он проявит позже: мы к этому моменту ещё вернёмся. Сегодня Васе будет не до праздного веселья. Потому что он займётся планированием важного дела. Вот именно это он сегодня и продемонстрирует. А мы уж постараемся, чтобы на нашем фоне Василий выглядел мудрым, практичным и активным. Колян, наши с тобой сегодняшние роли — бестолковые спутники лидера Василия. Которых он наставит на путь истинный: спокойно, доходчиво и требовательно. Мы ему в этом подыграем.

Я задержал взгляд на лице Дроздова.

Колян кивнул.

— Конечно, подыграем, — сказал он. — Без базара.

— Тогда следите за моими мыслями, пацаны, — велел я. — Посмотрите по сторонам.

Я развёл руки: показал на стены.

Спросил:

— Как думаете, целеустремлённый человек смог бы жить в таких условиях? Это как же тогда будет жить его семья? В развалинах?

Василий и Колян огляделись.

— Прекрасно, что девчонки не застали бегавших по нашей комнате насекомых, — сказал я. — Но раз эти облезлые стены они всё же увидели… мы преподнесём это, как подготовку к ремонту. Скажем… ты, Василий, сообщишь, что летом обои клеить нежелательно. Потому что во время жары большая влажность — она плохо сказалась бы на качестве ремонта. Заявишь мне и Коляну, что откладывать завершение ремонта теперь уже не имеет смысла. В Москве установилась подходящая погода. Скажешь, что сейчас самое время привести нашу комнату в приемлемый вид. Мы подкинем тебе пару отговорок. Но ты, Вася, настоишь на своём: обои поклеим уже сейчас, на этой неделе. Скажешь, что завтра, после занятий в универе, мы эти обои купим. Пристыдишь нас за отговорки. Напомнишь, что мы люди — поэтому не должны обитать в свинарнике. Я думаю, девчонок такой подход впечатлит. Не удивлюсь, если они предложат нам свою помощь. Ты эту помощь примешь. Потому что совместный труд сближает не меньше, чем совместное веселье. После мы уже конкретно обговорим процесс самой поклейки обоев. Важно, чтобы и во время работы ты взял руководством процессом на себя.

Я подытожил:

— В итоге, Василий, ты покажешь девчонкам… и конкретно Плотниковой: твои слова не расходятся с делом. А значит, твои рассказы о директорском кресле — не пустые мечты, а чёткая цель. К которой ты так же неизбежно придёшь, как к завершению ремонта в комнате. Только потратишь на это больше времени, только и всего. Понимаешь, к чему я веду? Пацан сказал, пацан сделал — это про тебя… должно быть. В это должна поверить Ксюша. Не нужны никакие подарки. Женщины любят ушами, Вася, помнишь об этом? Никакого обмана в твоих словах не будет. Ведь ты же хочешь стать большим начальником? Хочешь. Обои мы поклеим? Поклеим. Кто именно родил идею ремонта — это уже нюансы… для нас. Мы не задумали ничего бесчестного. Во всяком деле нужен лидер. На этот раз нашим лидером станешь ты, Василий. Тебе это нужно. Ты с этой ролью справишься. Кто знает, может тебе она и понравится. «Настоящими» мужчинами не рождаются — ими становятся. Начинают с таких мелочей, как ремонт в комнате: с нужных и показательных мелочей. Прояви свои лидерские и организаторские качества. Этот ремонт станет прекрасным первым шагом на пути к твоей цели, Вася.

Я приподнял брови и спросил:

— Василий, что скажешь? Тебе нужно: организовать работу по завершению ремонта в комнате. Проявить лидерские качества. Показать себя целеустремлённым и уверенным в своих силах мужчиной. Справишься с таким заданием?

Я толкнул локтями столешницу — на стене заметались солнечные зайчики.

Мичурин насупился, повёл плечом.

— Наверное, — ответил он.

— Что тут справляться-то? — сказал Колян. — Плёвое дело!

Дроздов ухмыльнулся.

— Наверное, — повторил Василий.

Я покачал головой и заявил:

— Это ответ неуверенного в себе мужчины. Василий, ты — не такой. Или ты забыл об этом?

Мичурин вздохнул, дёрнул головой — отбросил со лба чёлку.

Он посмотрел мне в глаза, сжал кулаки и решительно сказал:

— Справлюсь. Конечно, справлюсь, пацаны. Это же плёвое дело: как… два пальца об асфальт.

Перед прогулкой на Поклонную гору я заглянул к нашему соседу.

Мне повезло. Не потому, что я застал Корейца в его комнате и вручил ему полученный вчера от Студеникина пропуск в общежитие. Моё везение было в том, что сонно потиравший глаза Кореец подтвердил: работа у меня сегодня вечером будет. Он напомнил мне, что сбор моей бригады грузчиков сегодня в пять часов вечера около входа в общежитие.

Я не очень-то мечтал о разгрузке вагона с водкой. Но покупка джинсов пошатнула моё финансовое положение: денег на покупку обоев у меня попросту не осталось — даже несмотря на то, что с меня причиталась только треть от их стоимости.

Я ожидал, что Наташа и Ксюша для прогулки в нашей компании по Москве нарядятся в короткие юбки, в которых сейчас разгуливали по улицам столицы многие молодые женщины. Но Зайцева и Плотникова вышли из комнаты в голубых джинсах с завышенной талией, при виде которых я недовольно скривил губы: штаны такого фасона, на мой взгляд, выглядели нелепо. Обе первокурсницы обновили на лице макияж, прихватили с собой маленькие сумочки из дешёвого кожзама. Я невольно сравнил их одежду с нарядами тех девиц, с которыми будто бы совсем недавно прогуливался по Питеру две тысячи двадцать шестого года. Сравнение оказалось не в пользу студенток московского вуза — я это посчитал «издержками» девяностых годов.

Вот только теперь и я отправился на прогулку не в брендовых вещах. Выглядел примерно так же, как Мичурин и Дроздов. Новые джинсы я приберёг (чтобы штаны Василия не выглядели на фоне них дешёвками). Поэтому сам себе показался ходячей рекламой магазина «Шок-цена». Мои кроссовки чуть поскрипывали при ходьбе, джинсовка попахивала стиральным порошком, а футболка на груди при солнечном свете выглядела мятой. Ещё в общежитии на первый план в нашей компании выдвинулся Василий — как я ему и велел. Именно Вася в общих чертах наметил план нашей прогулки, с которым мы и девчонки безропотно согласились. Мичурин задал и тему нашего разговора — я и Колян её поддержали и развили.

Мы направились по улице Студенческая (параллельно Кутузовскому проспекту) в направлении станции метро «Кутузовская». Будто бы случайно на узком тротуаре наша компания разделилась на две части. Впереди зашагали Василий, Колян и Оксана (парни обступили Ксюшу с двух сторон). Я и Зайцева на пару шагов от них отстали. Я будто бы невзначай подбросил шагавшим впереди меня студентам тему планов на будущее. Колян поддержал её: озвучил свои нарочито глуповатые и недальновидные идеи — как мы с ним и договорились. Слова Василия в сравнении с Колиными «детскими» мечтами прозвучали солидно и здраво. Да и сам высказавший их Мичурин будто бы стал серьёзным и взрослым — Ксюша и Наташа выслушали его не без интереса.

Я прислушался к чёткому и лаконичному рассказу Мичурина (мы проговорили основные моменты этого рассказа о Васиных планах на будущее перед выходом из комнаты), огляделся по сторонам: рассмотрел мрачные фасады домов, пока ещё зелёную листву, припаркованные на краю тротуара автомобили. Настроение у меня было превосходное. Я порадовался хорошей погоде (припекало солнце) и тому, что сейчас не было никакой необходимости плести кружева речей, чтобы заинтересовать собой и в перспективе затащить в постель очередную девицу. Выслушал болтовню Василия и почувствовал себя дворником, который шагал по усыпанному мусором двору и с удовольствием думал о том, что сегодня не его смена, и это не его «территория».

На Кутузовском проспекте я первым делом подумал о том, что этот проспект мало походил на Невский. Я отметил, будто фанат Санкт-Петербурга, что старинных фасадов тут не было (если только советские времена не считать «старинными»). Но согласился с тем, что Кутузовский был на удивление широким. И невероятно шумным. Уже через четверть часа ходьбы по нему у меня разболелась голова. Или на меня так подействовала болтовня Дроздова, который оттенял «мудрые» высказывания и «смешные» шутки Василия своей почти бессмысленной болтовнёй. Мы прошли мимо застывших в центре проспекта Триумфальных ворот, свернули к украшенной фонтанами площади. Шум проезжей части тут стал заметно тише. Его заглушил плеск воды в фонтанах.

Я с удовольствием вдохнул насыщенный влагой воздух, издали полюбовался на Монумент Победы. Я понятия не имел, чем отличалась Поклонная гора нынешняя от той, которая существовала в две тысячи двадцать шестом году. Но мне здесь, рядом с фонтанами, определённо понравилось. Я не без удовольствия взглянул на стройные ноги наряженных в короткие юбки девиц, которые расхаживали тут в компании бандитского вида молодых мужчин. Полюбовался на церковь — указал на неё своим спутникам. Василий мне (и девчонкам) тут же пояснил, что это «новенький» Храм Георгия Победоносца. Я отметил, что пока моя стратегия работала: Плотникова всё больше посматривала на Мичурина и всё меньше засматривалась на улыбку Дроздова.

Василий угостил нас мороженым: всех — не только Ксюшу. Мы с Коляном изобразили нищих халявщиков, радостно принимавших подачки от «успешного друга». Не отказались от мороженого и девчонки. Я спрятал усмешку за вафельным стаканчиком: отметил, что уверенно терял в глазах первокурсниц «очки» привлекательности. Особенно в глазах Плотниковой: та уже окончательно переключила своё внимание на Мичурина, почти не отвлекалась на меня и на томкрузовскую улыбку Коляна. Погода и журчание фонтанов подняли настроение не только мне. Бродившие по территории Поклонной горы подвыпившие молодые мужчины нас будто бы не заметили. Они даже не бросали в нашу сторону дерзкие взгляды. Наша прогулка прошла без ссор и без драк.

События развернулись предсказуемо. По хорошо знакомому мне сценарию. С той лишь поправкой, что я на этот раз был всё больше статистом и представителем «массовки» — главную роль сегодня отыграл Мичурин. Василий в отсутствии конкуренции не сплоховал, показал себя с лучшей стороны. Ни разу по-крупному не опростоволосился. Озвучил все необходимые для дальнейшей работы над имиджем «настоящего» мужчины моменты. Обратно мы двинулись всё теми же двумя группами. Вот только теперь Оксана держала Васю и Коляна под руки (я отметил: на лицо Дроздова она посматривала втрое реже, чем на зелёные глаза Мичурина). Взяла меня за локоть и Зайцева. Наташа увлечённо делилась со мной опытом своей писательской работы.

Под шум Кутузовского проспекта Василий перешёл ко второй части намеченного нами действа. Он надел маску сурового лидера и наставника. Пристыдил меня и Коляна за нашу лень. Толкнул речь о том, как влияла обстановка в жилище на жизнь человека (едва ли не слово в слово пересказал озвученную мною сегодня лекцию). Заявил, что именно сейчас наступил «тот самый» благоприятный момент для завершения ремонта в нашей комнате. Мягко, но решительно подавил наши возражения. Сказал, что завтра после учёбы мы всё же приобретём обои в магазине «Старик Хоттабыч», который недавно открылся неподалёку от нашего общежития. Вася заявил, что шиковать мы не станем. Приобретём обои простые и недорогие: «на наш студенческий век таких хватит».

Дальше Василий вышел за рамки обговоренного заранее сценария: сообщил, что клей («клейстер») мы приготовим сами. Озвучил ранее неизвестный мне рецепт, для которого требовались только два килограмма муки, три-четыре литра холодной воды и шесть-семь литров кипятка. «Смешаем муку в железном тазике с холодной водой, — сказал Мичурин. — Пока не избавимся от всех комков. Потом понемногу дольём туда кипяток, не добьёмся подходящей консистенции. Потом на газовой плите доведём всё это дело до готовности, чтобы у смеси получилась хорошая липкость. Сыпанём немного обычной соли, чтобы отпугнуть насекомых. Как только клейстер станет густым и липким — снимаем с плиты и остужаем. Дёшево и сердито. Прекрасно клеит обои».

Я искренне поаплодировал Васиному рецепту — я с подобным в интернете не сталкивался. Да и клеить обои мне не доводилось. Хотя сам процесс я представлял: пару раз посмотрел ролики на эту тему в интернете. Плотникова сказала, что её мама тоже «варила что-то похожее», когда «меняла обои в гостиной». Дроздов заявил, что «Василий — голова». Наташа тоже взглянула на Мичурина с уважением. Предложила нам свою помощь в работе с обоями. От которой мы не отказались. Изъявила желание нам помочь и Ксюша Плотникова. Я заметил сверкнувшую на лице Василия усмешку. На углу нашего корпуса общежития я в очередной раз взглянул на часы: до встречи с бригадой грузчиков оставалось чуть меньше часа — я успевал пообедать и соорудить бутерброды.

У самого входа в общежитие мы встретили группу третьекурсников.

Я едва ли не нос к носу столкнулся с лысым Богданом Щёткиным.

Каратист меня узнал — он тут же нахмурился и шагнул мне навстречу.

— Сержант!.. — грозно выдохнул он.

Я отодвинул Зайцеву себе за спину. Краем глаза заметил, что Вася, Колян и Ксюша остановились.

Третьекурсники скрестили на моём лице взгляды. Я подсчитал их: пятеро.

Увидел, как Щёткина схватил за руку розовощёкий Сергей Карпин.

— Щётка, не надо, не лезь к нему! — произнёс Карпин.

Он посмотрел каратисту в глаза и протараторил:

— Щётка, тебе же сегодня сказали, что этот Сержант контуженый! Не связывайся с ним! Будь умнее!

Я встретился взглядом с глазами Щёткина.

Каратист нервно дёрнул головой и харкнул на фасад общежития, под оком вахтёрши.

Карпин дёрнул его за руку и потребовал:

— Идём, Щётка. Ну его! Контуженого.

Каратист хмыкнул.

Он шумно выдохнул, словно выпустил пар.

— Повезло тебе, Сержант, — обронил Щёткин.

Он позволил, чтобы приятель оттащил его в сторону.

Прошёл мимо меня и мимо Зайцевой. Не пояснил, в чём заключалось моё везение.

Прочие третьекурсники поспешили за каратистом. Попутно они окинули любопытными взглядами Наташу.

Я посмотрел им вслед и подумал о том, что у меня в запасе не осталось ни одного очка игрового опыта. Понял: если сейчас провалю «скрытое задание», то не только получу болевой разряд в мозг, но и откачусь на первый уровень. При этом потеряю доступ к способности «Второе дыхание», которое теперь играло важнейшую роль в моих ближайших планах.

Я взглянул на спину каратиста и прикинул: чего ждала сейчас от меня игра? Что она приготовила?

«Сохранить авторитет, 2 часть»?

Пострадал ли мой «авторитет» от слов и от взгляда Щёткина?

Глава 6

Я не погнался за каратистом. Потому что посчитал эту гонку ненужной, а нападение на уже пострадавшего от моих кулаков Щёткина — глупостью. Пока не понял, правильно ли поступил с точки зрения игры. Но видел свои действия логичными и оправданными. Да и привычными: я никогда не агрился на косые взгляды. Позволил, чтобы Щётка в сопровождении приятелей дошёл до угла здания и направился в сторону станции метро «Студенческая». Сердце пропустило удар в ожидании сообщения от игры и в предчувствии появления БОЛИ. Я невольно шагнул к стене и прикоснулся к ней рукой — чтобы не свалился Наташе под ноги. Сжал зубы, ухмыльнулся — словно упрямый ребёнок, осознанно нарушивший родительский запрет.

«…Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре…» — подсчитывал я удары сердца.

— Макс, ты чего замер? — спросил Василий.

— Макс, ты знаком со Щёткой? — поинтересовался Колян.

— Мальчики, разве Максим вам не рассказал? — произнесла Ксюша.

Он резко вдохнула, взглянула на лица Дроздова и Мичурина.

— Максим вчера этому клоуну Щёткину набил морду! — выпалила Оксана.

Плотникова скороговоркой описала события вчерашнего вечера. Начала с того, как третьекурсники «ни с того ни с сего прицепились к Игорю Светлицкому». Упомянула, что Светлицкий повёл себя, как «трусишка». Она рассказала, как накричала на старшекурсников, как примчалась ко мне за помощью, как я откликнулся на её зов и бросился на защиту своего одногруппника — бывшего одноклассника Наташи Зайцевой. Ксюша ухмыльнулась и описала мою недолгую стычку с третьекурсниками. Заявила, что я «отлупил этого Щёткина, как щенка». Сказала, что Щёткин «только кривляться и умеет». Пересказала мой диалог с розовощёким Карпиным. Сообщила, что Карпин и его молчаливый приятель вчера «чуть в штаны не наложили», когда я их «отчитывал, как глупых детсадовцев».

— Вообще-то, у Щётки чёрный пояс по карате, — обронил Дроздов.

— Не чёрный, а коричневый, — уточнил нахмурившийся Мичурин.

Плотникова пренебрежительно махнула рукой.

— Вчера этот ваш каратист даже пикнуть не успел, — сказала она. — Максим ему хрясь-хрясь по морде…

Ксюша махнула руками: продемонстрировала удары.

Сообщила:

— … Ваш каратист только глазки закатил и грохнулся в обморок. Не помог ему этот его пояс…

«…Двести семнадцать, двести восемнадцать…» — всё ещё подсчитывал я.

— … Вот так всё и было, — завершила рассказ Плотникова.

Мою вторую встречу с каратистом Щёткиным игра проигнорировала. Не наградила меня за неё опытом, но и не ошпарила мой мозг болью. Подобный исход меня вполне устроил. Хотя мыслишка о том, что пять очков опыта мне про запас необходимы, никуда не исчезла. Я мусолил её в голове, пока собирался на работу. Прикидывал, где разживусь этими пятью очками, когда ехал в метро.

В метро я вспомнил о том, что арсенал моих игровых возможностей пополнился не только активной способностью «Второе дыхание». Теперь я видел (при желании) не только имена и возраст других людей — игра сообщала мне и их статус. Я изучал игровые статусы пассажиров метро, пока ехал до станции «Кунцевская». Продолжил это занятие и в салоне автобуса, пока трясся там по пути к товарке.

Игровые статусы людей показались мне странными. «Учитель», «бухгалтер», «строитель», «милиционер» — всё это выглядело простовато, несолидно. Я не увидел ни одного «работника торговли», зато встретил с десяток «продавцов». Надпись «проводница» показалась мне простоватой и неуместной: я бы сменил его на «железнодорожницу». Попался мне на глаза и один «преступник».

«Преступник» внешне совершенно не соответствовал своему «игровому» статусу. Он больше походил на сторожа или на отставного военного. Он читал газету — не шарил по чужим карманам. «Преступник» заметил мой интерес. Одарил меня вполне интеллигентным и спокойным взглядом, аккуратно сложил газету и преспокойно покинул вагон на станции «Филёвский парк».

Разгрузка вагона сегодня прошла в обычном темпе: мы не засиживались и шустро переставляли ноги, чтобы заполнить обе фуры вовремя и успеть на метро. Во время работы Студеникин отвесил несколько шуток по поводу моей вчерашней стычки с Щёткиным — заодно оповестил о ней прочих представителей нашей бригады и поспорил с Тучей по поводу того, какого цвета был у Щёткина пояс.

По окончании работы игра вновь зажала пять очков опыта. Зато Кореец выдал нам по сто тысяч рублей, которые отчасти восстановили моё пошатнувшееся после поездки в универмаг материальное положение. В общежитие мы вернулись без приключений. Сегодня даже не взбирались по пожарной лестнице: вошли солидно через главный вход (загруженные бутылками с водкой).

Вернулась былая усталость. Хотя мышцы отреагировали на сегодняшние нагрузки вполне сносно. Я приберёг способность «Второе дыхание» на утро. Поэтому уснул сразу же по возвращении из душа — уже сквозь дремоту выслушал Васины восторженные впечатления от сегодняшней прогулки на Поклонную гору. Засыпая, пометил в уме: для охмурения девчонок нужны хорошие шутки.

Утром я с трудом приподнял веки — среагировал на сигнал будильника. Снова почувствовал жалобные стоны в мышцах. Активировал «Второе дыхание». Улыбнулся и бодро соскочил с кровати. Полюбовался на хмурые лица не выспавшихся Василия и Коляна. Порадовался тому, что получил столь полезную способность. Тут же напомнил себе, что лишусь её при первой же осечке.

Мысль о возможном откате уровня чуть подпортила мне настроение (способ быстрого получения пяти игровых очков я пока не придумал). Приятными эмоциями меня наградили стоны и кряхтения моих соседей по комнате: их игра читерскими способностями не одарила. Прекрасное настроение вернулось. Я схватил со стола чайник и бодрым маршем отправился на кухню.

По пути в университет я сообразил, что за вчерашний день не получил ни одного очка игрового опыта. Количество добытого опыта замерло в опасной близости от возвращения на предыдущий уровень и на пока ещё огромном расстоянии от уровня следующего (и от новой способности). «Второе дыхание» избавило меня от усталости и последствий недосыпания. Расставание с такой приятной способностью (даже временное) виделось мне едва ли не трагедией. Поэтому я усиленно соображал, как именно получу новый опыт. А ещё следил за тем, чтобы по невнимательности не провалил внезапно подвернувшееся скрытое задание.

Новых идей для получения желанных пяти очков до прихода в университет я не родил. В универе меня отвлекли от подобных рассуждений сокурсники, отреагировавшие на моё появление приветственными окликами и протянутыми для рукопожатий руками. Поздоровался со мной и Светлицкий (он тут же смущённо опустил взгляд, закусил пораненную губу). Староста моей группы Аркаша Мамонтов тоже потряс мою руку, самоутвердился за счёт покровительственного похлопывания моего плеча. Я отреагировал на Аркашин поступок недовольным взглядом — Мамонтов взбледнул и поспешно растворился в толпе первокурсников.

В аудитории я снова уселся рядом с Зайцевой. Нацелился я на это место не первый — до меня на него покусился студент из группы ГТ-2–95. Наташа хмуро взглянула на парня, сказала ему пару фраз. Студент поначалу отшутился. Но потом он отыскал меня глазами (я в это время поднимался по ступеням) и спешно ретировался в сторону окружённого одногруппниками Аркаши Мамонтова. Зайцева проводила его недовольным взглядом. Меня она встретила приветливой улыбкой. Осведомилась, взял ли я сегодня тетрадь (не увидела у меня в руках ни сумку, ни пакет). Покачала головой, вручила мне чистый лист и шариковую ручку.

Сегодняшние занятия начались с лекции по истории. Я слушал монотонное бубнение преподавателя — невольно поймал себя на мысли, что в школе и в Питерском горном я напрасно игнорировал этот предмет. Потому что мои воспоминания о прошлом были уж очень отрывочными и противоречивыми. Я прекрасно знал, что в девяностых годах в Российской Федерации случились (и случатся?) экономические потрясения. Вот только смутно представлял, какие именно. Точно помнил лишь то, что курс доллара к две тысячи двадцать шестому году сильно изменится. Да и деньги лишатся трёх нулей: стотысячные купюры превратятся в сторублёвки.

По старой памяти я и теперь не уделил истории особого внимания. Конспекты по этому предмету я скопировал. Отложил их на потом: при помощи «Зубрилы» запоминал сейчас физику и высшую математику. Поэтому знаниями лекционного материала на истории не блеснул. Да и не было такой возможности. Преподаватель истории сам скучал на лекции: беспрестанно поглядывал на деревья за окном, вздыхал и потирал раскрасневшийся к концу занятия кончик носа. Прочие лекции сегодня прошли в похожей обстановке. Даже Трипер страдал от последствий празднования дня города. Он кряхтел, зевал, то и дело стряхивал с рук меловую пыль.

Мне понравилась вчерашняя прогулка по Москве. Тысяча девятьсот девяносто пятый год постоянно удивлял меня странными мелочами: такими, как дискеты, реклама в метро и причудливые наряды девчонок. Общежитие поначалу меня шокировало. Но за неделю я привык к экстремальным условиям жизни. Смирился и с разгрузкой вагонов. Но вот возобновление учёбы меня по-прежнему раздражало. Ничего нового и интересного я в этой части своей новой (игровой?) жизни не увидел. Лекции виделись мне скучными и совершенно ненужными. Детское поведение сокурсников часто злило: я чувствовал себя воспитателем детского сада.

Сегодня мне вручили студенческий билет, в котором красовалось чёрно-белое фото моего нового лица. Это был приятный момент. Потому что отпала необходимость повсюду носить с собой паспорт. Получил я и проездной, за который отстегнул чувствительную часть полученных за разгрузку вагона денег. Ни студенческий билет, ни проездной не послужили для игры поводом одарить меня очками опыта. К концу сегодняшних занятий я додумался до того, что написание книги — не такое уж бессмысленное дело. Это были гарантированные пять очков опыта. Не халявные, разумеется. Но я уже понял: халявы больше не будет.

Почти «гарантированным» мне виделся и опыт за задание с участием Мичурина. Поэтому после учёбы я проводил до станции метро Наташу и Оксану. Съел в их компании традиционный хот-дог (угостил и девчонок). В метро не пошёл: утром договорился, что дождусь в униваре Мичурина и Дроздова (у них сегодня было на одно занятие больше, чем у меня). Остаток времени до встречи с соседями по комнате я потратил на разглядывание лотков с книгами и витрин газетного киоска. Не пожалел денег — купил две отпечатанные на дешёвой серой бумаге брошюры с анекдотами. Чуть позже вручил эти сборники анекдотов Василию.

— Вот это, Вася, тебе пригодится, — сказал я. — Анекдоты. Проштудируй их. Выбери наиболее удачные и заучи их наизусть. Выбирай простые и понятные, рассчитанные на разношёрстную аудиторию. Но не бородатые — выбери никому не известные.

Мичурин посмотрел на брошюры и спросил:

— Ксюху веселить буду?

— Ксюшу — в том числе, — ответил я. — Но не её в первую очередь. Эти шутки — твой способ оказаться в центре всеобщего внимания. Твоя цель — не рассмешить Плотникову, а показать ей, что ты весёлый, популярный и уважаемый. Скучных и нудных никто не любит. Тихони и скромники тоже редко добиваются успеха в охмурении женщин — если они не долларовые миллионеры, разумеется. Снова тебе повторю: никакого обмана не будет. Ты просто работаешь над собой. «Настоящим» мужчиной не рождаются, а становятся. Помни об этом. Умение повеселить других тебе пригодится и в дальнейшей жизни.

Я указал на сборники анекдотов и добавил:

— В работе над своими привычками и умениями нет никакого обмана. Мы и в университет поэтому поступили: получаем знания и тренируем социальную коммуникабельность, которая важна для руководства коллективом. Умение вовремя разрядить обстановку и наладить общение — это полезное качество для лидера. Это ещё один способ укрепить социальные связи. Поэтому отнесись к делу серьёзно. Ты, Вася, не вешаешь девчонкам лапшу на уши. Ты тренируешь умение общаться с людьми. Смотри на свои поступки шире, не наделяй их чернушными и постыдными смыслами.

Я посмотрел Василию в глаза — тот неуверенно улыбнулся.

— Да я и… не наделяю, — произнёс Мичурин. — Я люблю анекдоты. Ничего в них… такого нет. Только я не умею их рассказывать. Над моими шутками редко смеются. Вон, у Коляна спроси, если не веришь.

Дроздов кивнул и заявил:

— Это точно. Не умеет. Вообще.

Я хлопнул Мичурина ладонью по плечу и сказал:

— Учись, Вася. Москва не сразу строилась. Всё у тебя получится.

Площадь стен в комнате Василий и Колян измерили ещё вчера, когда я уехал на работу. Поэтому покупка обоев надолго не затянулась. Мы даже не поспорили на тему цвета и текстуры обоев. Девчонок с нами не было, поэтому мы не выпячивали Васины лидерские качества. Я едва ли не с порога магазина указал на образец «кофе с молоком». Мичурин и Дроздов согласились с моим выбором. Мы скинулись деньгами, загрузились рулонами. Дежурившая на вахте Мымра выглянула из своего окошка, сощурила глаза и строгим голосом поинтересовалась, что это мы притащили в общежитие.

Я и Колян проигнорировали её вопрос.

Василий ответил:

— У нас ремонт.

Остатки обоев и тараканьих городищ мои соседи по комнате (и помогавшие им девчонки) убрали со стен ещё вчера вечером. Поэтому мы сегодня приступили к делу, как только наскоро перекусили (добровольно взявшие на себя роль наших помощниц Зайцева и Плотникова накормили нас омлетом с жареной колбасой). Василий демонстративно раздал нам указания и вместе с Ксюшей ушёл на кухню готовить клейстер. Мы с Коляном и с Наташей вооружились ножницами и рулеткой, разрезали на части обои. Навестили нас и Наташины соседки по комнате (костомукшанки Лесонен и Старцева). Они выразили нам моральную поддержку, заявили: позовут нас на помощь, когда тоже затеют ремонт. В нашей комнате они не задержались — ушли «по делам».

На разгрузку вагона я сегодня не пошёл: ещё вчера сообщил о своём решении Студеникину. Вместо меня на товарную станцию поехал отоспавшийся сегодня на лекциях после работы в редакции музыкального журнала Гарик (Игорь Лосев). Работа грузчиком среди студентов считалась едва ли не привилегией (быстрые и «хорошие» деньги). Поэтому Лосев (которому задерживали на основной работе выплату заработной платы) откликнулся на моё предложение охотно и заявил мне, что будет должен. Деньги мне бы тоже не помешали. Но я пожертвовал сегодняшним заработком в угоду ремонту. Потому что понадеялся: тот окупится, пусть и не деньгами. С оклеиванием стен мы провозились до утра. Но оно того стоило. Мои надежды полностью оправдались.

Потому что утром я всё же увидел надпись:

Выполнено скрытое задание «Красивое жилище»

Вы получили 5 очков опыта

Я подивился странному названию задания. Порадовался, что «обезопасил» способность «Второе дыхание». Поздравил себя с тем, что сделал шаг навстречу третьему игровому уровню.

После сигнала будильника я неохотно открыл глаза, зевнул, пожелал себе «доброе утро» и пробормотал:

— Худзов.

Тут же ощутил, что утро действительно стало добрым.

Пропало ощущение того, что я не проспал и пару минут. Схлынули усталость и сонливость. Ворчание пробудившихся соседей по комнате стало забавным, а не раздражающим.

В метро, по пути в университет, я выслушивал Васины шутки, которые тот заучил перед сном и за завтраком. Я не закатывал при этом глаза, как Колян. Пару раз даже улыбнулся.

— … В общем, тётка говорит, — рассказывал Мичурин. — Я вчера заглянула в компьютер и увидела, что там у меня два диска «С». Подумала: зачем мне два одинаковых диска? Вот я один из них и удалила.

Вася выжидающе посмотрел на меня.

Я озадаченно потёр переносицу.

— Что? — сказал Василий. — Непонятно? Два диска «С»! Это же один и тот же диск. Только его на обеих сторонах экрана в Нортоне видно. Она решила, что удалила только один диск. Прикольно?

— Всё ясно, — ответил хмурый Дроздов.

— Такая себе шутка, — признал я. — Ты как бы намекнул, что женщины глупые. Уверен, что такой намёк нужен?

— Причём тут женщины? — удивился Мичурин. — Это же конкретная тётка сделала! Она просто в компах не разбирается.

— А кто в них сейчас разбирается? — спросил я.

— Ну… многие, — пробормотал Василий. — Я, например.

— А Ксюша?

— Э… понятия не имею, — ответил Мичурин.

Он пожал плечами и уточнил:

— В общем, думаете: такой анекдот не прокатит?

— Это не лучший вариант, — заверил я.

Колян зевнул и заявил:

— Это отстойный вариант. Тренируйся дальше и лучше. Про Штирлица лучше шути.

Занятия в универе прошли быстро и незаметно. Потому что сегодня я весь день прикидывал, где и каким образом раздобуду очки игрового опыта. Затея с обоями прошла успешно. Я не ошибся в своих предположениях. За что и получил пять очков. Вот только других таких относительно простых способов нарваться на скрытое задание я пока не придумал. Все мелькавшие у меня в голове идеи выглядели трудоёмкими и времязатратными. Я бы взялся за их выполнение… если бы не усомнился в конечном результате. Поэтому всё чаще мысленно возвращался к уже полученным заданиям.

В успешном завершении двух висевших в моём интерфейсе заданий я не сомневался. Вася Мичурин выглядел вполне разумным человеком и не уродом. Да и Ксюша не казалась крепким орешком. Я почти не сомневался, что переспал бы с Плотниковой ещё после той прогулки на Поклонную гору. Если бы задался такой целью. Там и нужно-то было лишь распушить хвост, активно проехаться по ушам, добавить в свой образ загадочности и проявить настойчивость. Я такое проделывал много раз. Похожие «орешки» я в Питере раскалывал на ура. Теперь они виделись мне скучной обыденностью.

Я не сомневался, что Вася выполнит свою миссию. Потому что для него это занятие пока оставалось новым и привлекательным. Он явно с удовольствием поищет под Ксюшиной одеждой нечто новое для себя и волнующее. Его выбор цели мне понравился. Сложнее было бы, присмотри себе Василий москвичку. Там бы немалое значение для срока выполнения задания имело бы расстояние. А вот между шестьсот восьмой и шестьсот тринадцатой комнатой было лишь с десяток метров. Прекрасный факт. Он дал мне надежду на то, что очередные пять очков опыта уже почти что у меня в кармане.

При чётком выполнении Василием моих инструкций «Первый секс Василия Мичурина» принесёт дивиденды уже в этом месяце. Если не возникнут непредвиденные обстоятельства (тогда — чуть позже). А вот задание написать книгу виделось мне настоящей эпопеей. Несложным, но небыстрым занятием. Я уже решил, что от этого опыта тоже не откажусь. Сам себе пояснил, что схалтурить не получится. Это Зайцева ничего бы не заподозрила, если бы я предъявил ей пересказ первой части саги о Гарри Поттере, «Голодные игры» или те же «Сумерки». Но я почти не сомневался: с игрой такой финт не прокатит.

Поэтому я чётко решил: никаких фанфиков не будет. Обойдусь без воровства чужих сюжетов и персонажей. Фантазия у меня есть — справлюсь. Игра не подкопается: рисковать потерей уже полученного и уже обещанного мне опыта я не намеревался. Прикинул, что книгу я обязательно напишу. Уложусь в отведённые мне на этот процесс полгода. На шедевр не замахнусь — разочарую Нобелевский комитет. Бестселлер на выходе возможно и не получу. Но на коммерческий успех я и не рассчитывал. Пять очков опыта — таков был мой гонорар. Он обещал, что в перспективе я обрету то, что за деньги не купишь: новую игровую способность.

К метро после учёбы я снова отправился вместе с Зайцевой и Плотниковой. Голова уже гудела и побаливала от мыслей, никак не связанных с получением инженерского диплома — даже несмотря на активированное утром «Второе дыхание». Я сам не заметил, как при поедании хот-дога снова провёл рекламную компанию Василия Мичурина, ориентированную прежде всего на Оксану Плотникову. Снова взглянул на Зайцеву — в очередной раз за сегодняшний день поймал себя на мысли, что Наташа будто бы изменилась. Я снова осмотрел Зайцеву с ног до головы: всё та же причёска, обычный макияж, простенькая одежда.

Над Наташиной головой в направлении входа в метрополитен промчался нахальный голубь — лишь поэтому я взглянул на давным-давно ставшую для меня привычной золотистую надпись.

Я сразу же опустил взгляд… но тут же вскинул его снова.

Снова прочёл: «Наталья Андреевна Зайцева, 18 лет».

Тут же показалась и вторая строка: «Текущий статус: студентка».

Я удивлённо приподнял брови и произнёс:

— Вот это номер!

Глава 7

Погода сегодня в Москве была прекрасная: ярко светило солнце, по небу лениво проползали похожие на овец облака. Около входа в метро толпились люди: в основном, студенты. Они словно устроили тут место для свиданий. Или же студенты продолжили общение перед тем, как разойтись в разных направлениях. Были и те, кто подобно нам уплетал хот-доги с пахучими куриными сосисками. Я посмотрел на Лицо Зайцевой. Заметил пятна горчицы на Наташиных губах. Линзы Наташиных очков блеснули — отразили солнечный свет. Я увидел в них и своё отражение — сам себе показался удивлённым и недовольным.

Зайцева прожевала и спросила:

— Максим, что случилось?

Я усмехнулся и снова осмотрел Зайцеву с ног до головы. Чёрные туфли, стройные ноги, короткая юбка, бежевая блуза, тонкая шея, вишнёвого цвета помада на губах (и горчица), чуть сощуренные глаза. Я взглянул на застывшую у Наташи над головой игровую надпись и вновь убедился, что зрение меня не обмануло. Нахмурил брови и воскресил в памяти содержимое своего бумажника. Порадовался, что сэкономил сегодня на походе в столовую во время перерыва между лекциями. Сам себе заявил, что поход на разгрузку вагона сегодня вечером необходим, как никогда раньше — иначе завра я привычный хот-дог не увижу.

— Максим, что стряслось? — спросила Ксюша.

Она стояла по левую руку от Зайцевой, доедала лежавшие на куске булки остатки сосиски.

Я вскинул руки и сказал:

— Так, девчонки. Никуда не уходите. Стойте на этом месте. Ладно? Я скоро вернусь.

Наташа и Оксана кивнули.

— Ладно, — хором ответили они.

Зайцева пальцем поправила очки и слизнула с губ горчицу.

— Максим, а ты куда? — спросила Плотникова.

Она сунула за щёку булку и стряхнула на землю прилипшие к её пальцам крошки.

— Дело есть, — сообщил я. — Ждите здесь.

Я сошел с места и решительно зашагал в сторону ларьков. Прошёл мимо будки с надписью «Чистка обуви», мимо киоска с устаревшим (даже в нынешнем тысяча девятьсот девяносто пятом году) названием «Союзпечать». Мазнул взглядом по украшенным сигаретными пачками и пивными бутылками витринам. Цветочный ларёк окружали вазоны с букетами, около которых в задумчивости застыли двое мужчин. Я стал третьим. Посмотрел на герберы и на хризантемы. Пробежался взглядом по гвоздикам и по лилиям. За стеклом витрины всё же нашёл то, что искал: яркие бутоны роз. Озадаченно хмыкнул. Стоявшие рядом со мной мужчины вздохнули.

— Нехило так, — пробормотал я. — Двенадцать тысяч за одну розу. Это получается…

Я нахмурился и сам у себя спросил:

— … Я разгружаю целых пять часов вагон за букет из восьми жалких роз?

— Да уж, — хором произнесли мои товарищи по несчастью, переступили с ноги на ногу.

Я нащупал в кармане тощий бумажник. На всякий случай заглянул в него и убедился: неучтённая купюра там не завалялась (даже мелкая). Поэтому скорректировал свои намерения под нынешние цены и под свои теперешние возможности.

Передал курившей сигарету продавщице двенадцать рублей и потребовал:

— Мне вон ту, красную.

Ткнул пальцем в стекло.

Продавщица (крашенная брюнетка) явно почувствовала моё настроение: упаковать цветок в целлофан не предложила.

Я сжал между пальцами влажный стебель — заметил обращённые на меня печальные взгляды выбиравших цветы мужчин.

— Суровые времена требуют суровый решений, — сказал я. — Главное — не подарок. Главное — это внимание. И вовремя вспомнить про нужную дату. Одной розы вполне достаточно.

Мысленно добавил: «Ещё на батон деньги останутся».

Я отсалютовал мужчинам цветком.

Мужчины переглянулись, решительно нахмурили брови и шагнули к продавщице. Я повернулся к ним спиной и с видом победителя зашагал к тележке с хот-догами и к топтавшимся рядом с нею на одном месте первокурсницам.

— Мне такую же розу, как у того парня, — услышал я хриплый мужской голос.

Ухмыльнулся и подумал о том, что моя бережливость оказалась заразительна.

Розу я протянул уже дожевавшей свой хот-дог Зайцевой. Наташа приняла цветок, растерянно моргнула. Улыбнулась стоявшая справа от неё Оксана Плотникова.

Ксюша удивлённо вскинула брови, когда я сказал:

— Наташа, поздравляю тебя с днём рождения. Желаю, чтобы твоя косметичка нескоро превратилась в аптечку. Чтобы стремительно увеличивался твой банковский счёт, а не объём талии. Чтобы ты всегда видела в зеркале сногсшибательную красавицу. Чтобы мужчины всегда и везде соревновались за право носить на руках такое счастье, как ты.

На Наташиных щеках вспыхнул румянец.

Зайцева улыбнулась и выдохнула:

— Спасибо, Максим.

Она посмотрела на розу и тут же перевела взгляд на моё лицо.

— Откуда ты узнал? — спросила Наташа.

Я пожал плечами и заявил:

— Это не имеет значения.

— Наташа, у тебя сегодня днюха? — спросила Плотникова.

Она всплеснула руками и воскликнула:

— Блин! Я не знала! Я даже подарок не приготовила!

Зайцева покачала головой, строго нахмурила брови.

— Ксюша, не нужно никаких подарков, — сказала она. — Свой день рождения я отмечать не буду. Вернее, я отмечу его не здесь. Я отмечу его в воскресенье… в Питере. Я в субботу уеду. Уже купила билет.

Наташа посмотрела мне в глаза.

Виновато?

Я улыбнулся и пожал плечами.

Плотникова вскинула на меня взгляд, словно в ожидании уговоров и возражений с моей стороны.

— Мы и не напрашиваемся, — заявил я. — Просто поздравляем тебя. Расслабься.

Наташа нерешительно улыбнулась и повторила:

— Спасибо.

Она подошла ко мне вплотную и поцеловала меня в щёку.

Наташин день рождения мы всё же отметили: чаепитием. Собрались в шестьсот восьмой комнате — впятером. Своих бывших одноклассниц (нынешних одногруппниц и соседок по комнате) Зайцева о своём дне рождения не известила. Сказала нам, что Старцева и Лесонен по окончании занятий в университете поехали «с мальчишками на Арбат». Мне показалось, что этот факт её даже порадовал. Ксюша и Наташа напекли блинов. Василий и Колян проставились двумя банками сгущённого молока.

Посиделки прошли под бормотание телевизора, где на экране выплясывали совсем ещё молодые варианты хорошо знакомых мне (по новогодним выступлениям) престарелых российских звёзд эстрады. Ещё нас развлекал Мичурин. На лекциях в университете он сегодня времени даром не терял — заучил большую порцию анекдотов. Теперь он сыпал ими, будто из рога изобилия. Рассказывал анекдоты Василий далеко не всегда смешно. Но я и Колян неизменно реагировали на его монологи громким хохотом.

В пять часов после полудня празднование не закончилось — оно завершилось только для меня. Я упаковал в сумку бутерброды, нарядился в рабочую одежду. Хохотнул в поддержку Васиного анекдота о штандартенфюрере Штирлице. Отметил: обязательно просмотрю сериал «Семнадцать мгновений весны», чтобы быть «в теме» (как и пробегусь взглядом по тексту книги Василия Фурманова «Чапаев», про героев которой сегодня выслушал немало забавных историй). Я снова поздравил Наташу с днём рождения и отправился на работу.

Работать сегодня было тяжело. Мешали съеденные накануне блины (под Васины рассказы я беззастенчиво набил ими живот, словно до сегодняшнего дня двое суток голодал). А ещё раздражали беспрестанные жалобы Андрея Студеникина, который вчера поссорился со своей подружкой. Сегодня Студеникин не сыпал во время работы шутками и шпильками. Он в совершенно не свойственной ему манере жаловался на жизнь, на женщин и конкретно на свою подругу (с которой он давно собирался меня познакомить).

— … Нет, вы представляете, пацаны, — нудным тоном говорил он, — ведь обиделась же на пустом месте. Да и ладно бы Светка просто обиделась. Так нет. Наговорила такого, что хоть стой, хоть падай. А я ведь для неё стараюсь. Думаете, нужны мне эти дурацкие вагоны и эта водка? Я ведь все деньги только на Светку и трачу. Вон, в воскресенье кучу бабла в Макдаке спустил. Знаете, в какие бабки сейчас обходится похавать гамбургеров? Лучше бы мы в общаге пельмени или макароны с тушёнкой поели…

Я переносил из вагона в прицеп фуры ящики с водкой — монотонный и жалобный голос Студеникина становился то тише, то громче. Я понял из словесного потока, обрушенного на нас бригадиром, что Андрей совершил ужасную вещь: позабыл о годовщине его любовных отношений со Светланой. Эта забывчивость вылилась для него в ссору с подружкой. А для нас — в его нудное и нескончаемое нытьё, от которого у меня уши в трубочку сворачивались. И не только у меня: Туча тоже то и дело недовольно покачивал головой.

Подпорченное усталостью и Студеникиным настроение улучшили полученные от Корейца деньги: стандартные сто тысяч рублей. Сегодня стотысячная купюра для меня выглядела по-новому: мысленно я сравнил её с букетом из восьми роз. Сунул банкноту в бумажник и улыбнулся. Порадовался, что на цветы эти деньги не потрачу — разве что снова расщедрюсь завтра на три хот-дога. Сегодня мы едва успели на последний поезд метро. А в общежитие снова забрались по пожарной лестнице.

Около лестницы на третьем этаже я увидел Колю Дроздова. Он курил в компании Гарика, Люси Кротовой и смутно знакомой мне длинноногой блондинки, над головой у которой светилась надпись «Цветана Валентиновна Улицкая, 18 лет». Девчонки увидели меня — приветливо улыбнулись (обе). Заметили меня Гарик и Колян. При виде меня Дроздов встрепенулся, рванул мне навстречу. Дохнул мне в лицо табачным дымом и свежим спиртным душком, махнул у меня перед лицом сигаретой.

— Домой пока не ходи, Макс, — сказал Дроздов.

Я замер — в моей сумке звякнули бутылки с водкой.

Спросил:

— Что случилось?

Колян ухмыльнулся и заговорщицким тоном сообщил:

— Там сейчас Васька. С Ксюхой. Они там… вдвоём.

Дроздов многозначительно вскинул брови. Колян рассказал, что с моим уходом чаепитие в честь Наташиного дня рождения сегодня практически завершилось. Зайцева ушла следом за мной: заявила, что должна «поработать». Дроздов и Мичурин доели последние блины и… распечатали бутылку с водкой. Ксюша (по словам Коляна) от спиртного не отказалась. И к себе в комнату не сбежала, чтобы не помешать Наташе. Колян сказал, что они полтора часа «культурно посидели» и даже потанцевали.

— … А потом Васька намекнул, чтобы я свалил оттудова, — сообщил Колян.

Он пьяно усмехнулся и сказал:

— Они уже при мне обжимались. Не по-детски. Когда танцевали. Смотрели друг на друга… как коты на сметану. Мне даже завидно стало. Я свалил от них. Чтобы не мешать. Где-то полчаса назад.

Дроздов бросил взгляд через плечо на следивших за нашей беседой второкурсников. Наклонился к моему плечу.

— Макс, твоя наука явно сработала, — на порядок тише произнёс он. — Раньше Васька вёл себя совершенно не так. С Люськой. Тогда он… больше тормозил. А теперь прям… как поручик Ржевский, блин.

Последнюю фразу Колян произнёс громко.

Стоявшие рядом с Гариком девчонки рассмеялись, словно знали тему нашего с Коляном разговора.

— Макс, я тоже так хочу, — заявил Дроздов.

— Что именно? — переспросил я.

Поправил на плече лямку — звякнули бутылки.

— Ну…

Колян снова подался вперёд и едва слышно произнёс:

— … Договор. На миллиард. Как у Васьки.

Он дохнул мне в лицо перегаром и табачным дымом.

— Позже об этом поговорим, — ответил я. — На… свежую голову.

Дроздов улыбнулся, указал на меня сигаретой и сказал:

— Я запомню, Макс. Ты пообещал!

На шестой этаж я не пошёл — заглянул в комнату Гарика, поздоровался с проживавшими там парнями (второкурсниками). В комнате царила атмосфера тихого веселья: парни уничтожали привезённую вчера Гариком с работы водку. Меня сразу же усадили за стол, налили «штрафную». Я добавил запахи железной дороги и пота к витавшим в комнате ароматам спиртного, табачного дыма и женских парфюмов (Цветана и Люся перед походом в мужское общество щедро окропили себя духами).

От еды я не отказался — с удовольствием навернул прямо из общей сковороды добротную порцию жареного картофеля. Выслушал пошловатые шутки хозяев комнаты (для собравшихся тут студентов уже не было секретом, по какой причине я очутился сегодня в их компании). Поймал на себе изучающие и явно заинтересованные взгляды девчонок. Особенно пристально меня рассматривала светловолосая Цветана, которой Кротова уже пояснила, что я — «тот самый Сержант».

Я всё же сдержался: не активировал «Второе дыхание» — не в последнюю очередь потому что сытно поел. Выдал публике с десяток бородатых (в моём представлении) анекдотов о студенческой жизни и об отношениях между мужчинами и женщинами, которые слышал ещё на первом курсе в Питере. Разбавил их порцией армейского юмора — тут же ответил на расспросы студентов на тему «как оно там, в армии». Люся и Цветана уселись рядом со мной с двух сторон и тоже забросали меня вопросами.

— … Максим, а у тебя есть девушка?

— Максим, а почему тебя называют Сержантом?

— Максим, а это правда, что тебя в армии ранили?

— Максим, а где ты научился так хорошо драться?

— Максим, а какие девочки тебе нравятся?

— Максим, а…

Я отшучивался, отмалчивался, говорил намёками — всё согласно «правилам» поведения в обществе девчонок. Расслабился от сытости и усталости и невольно оттянул к своей персоне всё женское внимание: по привычке, а не из необходимости. Заметил ревнивый взгляд Гарика, воспользовался моментом и стребовал с Игоря чистое полотенце и мыло — получил и то, и другое: мыло ещё запечатанное, а полотенце с этикеткой. Ухмыльнулся в ответ на разочарованные женские вздохи. Отправился в душ.

Простоял под тёплыми водными струями вплоть до того момента, когда в воздухе у меня перед лицом вспыхнула золотистые надписи:

Задание выполнено

Вы получили 5 очков опыта

— Молодец, Василий, — произнёс я. — Какие там три месяца? Не прошло и недели. Поздравляю.

На свою кровать под окном я улёгся за два часа до сигнала будильника.

Утром улучшил своё самочувствие активацией «Второго дыхания». Настроение мне подняли Васины наполненные откровенными намёками и хвастовством рассказы.

Мичурин и Дроздов во время завтрака выглядели разбитыми и ещё не протрезвевшими. Колян всё больше хмурился и вздыхал, не всегда удачно подшучивал над Мичуриным. Вася на колкости Дроздова не обижался. Его глаза сегодня утром радостно блестели, подобно драгоценным камням.

Я не удержался и толкнул перед соседями по комнате вдохновенную речь на тему того, что женское внимание нужно не только привлечь, но и удержать. Выдал Василию дюжину (некогда добытых в интернете) советов. Мичурин выслушал мои слова внимательно, словно откровения признанного гуру или пророка.

Перед походом в университет Василий снова поблагодарил меня за помощь и поддержку. Признался, что не ждал от нашего сотрудничества столь скорого результата. Дроздов напомнил мне о моём вчерашнем «обещании».

Я торжественно разорвал на мелкие кусочки и бросил в мусорную корзину подписанный кровью договор.

В университет мы сегодня поехали большой компанией: впятером. Вышли из комнаты — в коридоре нас уже дожидались Плотникова и Зайцева. Девчонки поздоровались с нами. Наташа выглядела задумчивой. Оксана нам радостно улыбнулась и тут же повисла у Василия на руке — тот с гордым видом «нёс» её до входа в метро, словно завоёванный кубок.

Новый учебный день не удивил меня ничем новым. Лекции и практические занятия показались нудными и неинтересными, не принесли мне никаких новых знаний и даже не повеселили. Я снова блеснул эрудицией на физике. Вот только на этот раз игра меня за такой поступок не поощрила. Словно повторно она награждала опытом только за «наказание наглецов» и за помощь Зайцевой.

Наташа в моей помощи сегодня не нуждалась — мне показалось: она сейчас жила в ожидании скорой поездки в Питер. Наглецы обходили меня стороной (и в общежитии, и в университете). Пару раз во время перерывов между занятиями меня в коридорах дерзко толкнули плечами. Но обидчики поспешно извинялись, едва только поднимали на меня глаза.

Те, кто медлил с извинениями, неизменно слышали шёпот приятелей: «Это же Сержант. Тот, который из общаги. Мы тебе про него рассказывали. Помнишь про бейсбольные биты? Не связывайся с ним. Он контуженый на всю голову». Дерзкие взгляды сменялись встревоженными — я тут же слышал поспешные извинения, лишался потенциальных очков игрового опыта.

После занятий я поехал в общагу вместе с Зайцевой. Плотникова задержалась в универе: дожидалась, пока завершатся занятия у группы ГТ-1–94 (конкретно, у Василия). Колян вечером поехал вместе с Корейцем и с бригадой Студеникина на разгрузку вагона. Светившийся от счастья Мичурин остался на всю ночь в комнате один… точнее, наедине с Оксаной Плотниковой.

Потому что я отправился в редакцию музыкального журнала «Нота» — в надежде на получение очередных очков опыта (в перспективе, разумеется). Об этой поездке я договорился с Гариком ещё вчера. Прихватил с собой три банки пива (для Лосева). Три четверти часа покуковал около памятной арки с запертыми на проволоку воротами, пока уличная камера не просигналила: путь свободен.

В качестве платы за вход я передал Гарику банки с пивом. Перекинулся с ним парой фраз, пока поднимался по ступеням на второй этаж. Лосев сразу меня предупредил, что «четвёрка» занят: на этом компьютере Гарик играл в «Варкрафт». Я ответил, что четыреста восемьдесят шестой мне и не нужен. Сказал, что мне «за глаза» хватит и триста восемьдесят шестого.

План на сегодняшнюю ночь я составил ещё днём, в университете. Извлёк для себя хоть какую-то пользу от пребывания на лекциях. Ненадолго позаимствовал у сидевшего на физике в соседнем ряду Павла Уварова книгу Александры Марининой из серии «Чёрная кошка». Прикинул её объём: примерно двадцать авторских листов — это восемьсот тысяч знаков.

Простая математика подсказала: восемьсот тысяч знаков прекрасно делились на сорок глав по двадцать тысяч знаков в каждой. Это значило, что на написание книги этого же объёма я потрачу ровно сорок дней… если осилю работу над одной главой за раз. Двадцать тысяч знаков в день (в ночь) — через сорок ночей я почти гарантированно получу пять очков опыта.

Я помнил, каким нереально тяжким трудом виделось Зайцевой написание шести тысячи знаков. Двадцать тысяч знаков и мне бы показались просто нереально большим объемом. Особенно с учётом того, что я пока был самым что ни наесть новичком в писательстве: без малейшего опыта в написании книг. Вот только я не питал себя иллюзиями.

Моей целью было именно написать книгу. Всё. Не стояло задачи создать бестселлер, или просто «интересное» произведение. Мою книгу увидит только игра. Я не планировал, что её кто-либо прочтёт. Поэтому я не поставил перед собой цель удивить или заинтересовать читателей. Хотел только получить пять очков опыта и избежать встречи с БОЛЬЮ — всё.

На таких условиях работа виделась мне простой, пусть и утомительной. Плевать на стиль и на «цельность» сюжета. Мне не за них заплатят. Нужно лишь сочинить книгу — честно: без увёрток и уловок, без плагиата, к которому игра могла бы придраться. Книгу «приемлемого» объёма. И всё. Без прочих условий. Плевать, что книги бывают разными — в том числе и «плохими».

Я выбрал для работы стоявший у окна стол, из-за которого открывался вид на небо и на фасад соседнего дома. Включил компьютер, поёрзал на стуле. Поставил перед собой банку с пивом (отобрал одну у Гарика). Поправил «под себя» коврик с мышью, чуть развернул наискосок клавиатуру. Загрузил текстовой редактор, вздохнул полной грудью.

Произнёс:

— Что ж. Приступим.

Я постучал по клавишам: напечатал свои нынешние имя-фамилию и увековечил на экране монитора придуманное ещё днём в университете название будущего романа.

Откинулся на спинку стула, прочёл написанный только что текст.

Усмехнулся и сказал:

— Неплохо выглядит. И звучит. Это будет настоящий шедевр!

Глава 8

«…Кто ко мне взывал?» — доносились звуки игры с той стороны, где за «главным» компьютером восседал Гарик. Радиоприёмник сиплым мужским голосом бормотал: «…Чёрные сказки белой зимы на ночь поют нам большие деревья…» В воздухе под потолком подобно облакам проплывали в направлении приоткрытых форточек серые сгустки табачного дыма. С едва слышным дребезжанием вздрагивали от порывов ветра оконные стёкла. Гарик яростно кликал кнопкой мыши, словно «насмерть закликивал» своих компьютерных противников. Гудел стоявший под столом системный блок.

«Максим Клыков, „Наследник древнего клана“, роман», — прочёл я на экране. Тему и жанр своей книги я придумал сегодня в университете. За время учёбы в Питерском горном я прочёл немалое количество фантастических книг. Лекции в универе были длинными, да и в метро я ежедневно трясся по часу в одну и в другую сторону. Книг про «наследников кланов» я «проглотил» множество. Их сюжеты смешались у меня в голове. Поэтому я нисколько не сомневался, что из этого месива без особого труда извлеку собственный. Мой «наследник» станет «самым последним», а его клан «самым древним».

Я не поставил перед собой задачу сказать новое слово в литературе. Но и не скопирую уже написанные произведения. Просто воспользуюсь готовым шаблоном. Это как в детективах: преступление, расследование, разоблачение преступников. Так же будет и у меня: «стандартный» попаданец в мир с магией, становление героя, наказание виновных и завоевание императорского трона в финале истории. Банально? Да. Но точно не плагиат, а от и до придуманная мною самостоятельно история. Пусть и наполненная жанровыми клише. На лавры Пушкина я не замахнусь. Мне хватит за труды и пяти очков игрового опыта.

Я снова взглянул на название своего будущего романа и пробормотал:

— Это точно не плагиат. Подумаешь… снова наследник и снова клан. Это такие законы жанра.

— Сержант, ты что-то сказал? — спросил Гарик.

Он вытянул шею — выглянул из-за своего монитора.

Я покачал головой и ответил:

— Это я сам с собой разговаривал. Муки творчества. Не обращай внимания.

Лицо Гарика снова спряталось за монитором. «…Кто ко мне взывал?» — в очередной раз донеслось из стоявших перед Игорем на столе колонок. «…Облака в небо спрятались, — сипел радиоприёмник. — Звёзды пьяные смотрят вниз…» Я со звонким щелчком распечатал пивную банку и поставил её рядом с ковриком для мыши: подготовился к усердной работе. Провёл подушечками пальцев по клавиатуре, будто установил с ней тактильный контакт. Ударил указательным пальцем по клавише «Enter», и тут же напечатал: «Глава 1». Снова «Enter», продолжил: «Я возвращался с коорпоратива, когда меня сбил грузовик…»

«…Кровь наёмного убийцы быстро впиталась в ковёр, изменила его цвет. Глеб Владимирович протёр клинок и спрятал его в украшенные драгоценными камнями ножны. Выглядел он сейчас совершенно спокойным, точно только что убил не человека, а порубил на куски купленную в мясной лавке свиную полутушу. Глеб Владимирович пристально посмотрел мне в глаза и хриплым голосом сообщил: 'Властемир, пришло время рассказать тебе правду о нашей семье».

Я улыбнулся, откинулся на спинку стула и зевнул.

Пробормотал:

— Конец первой главы. Это… два с половиной процента от всей книги. Неплохо. Начало положено.

Я посмотрел за окно, где на небе уже пылали яркие краски рассвета: они отражались и в оконных стёклах дома, стоявшего напротив окон редакции музыкального журнала. «…Кто ко мне взывал?» — в бесчисленный раз за сегодняшнюю ночь спросил компьютер Гарика. Я потёр глаза, рукой отогнал от своей головы табачный дым. Вынул из пакета купленную вчера в ларьке около входа в метро дискету. Сбросил на неё созданный сегодня ночью текстовой файл (первую главу романа «Наследник древнего клана»).

Посмотрел на часы. Отметил, что метро уже работало. До обозначенного Гариком времени появления в редакции первых «журналюг» оставалось чуть больше часа. На двадцать тысяч знаков главы я потратил примерно столько времени, сколько и рассчитывал (плюс-минус полчаса). Набранный на клавиатуре текст я ни разу не перечитал. Сказал себе, что моё дело — сочинительство. Исправление всевозможных ошибок — это работа корректоров и редакторов. К такому подходу никакая игра не подкопается.

Я включил принтер. Тот послушно зажужжал и приготовился к работе. Я уложил в него принесённую с собой бумагу. Ещё Колян, когда здесь работал, говорил: «Бумагу в редакции не тырить». Я задал команду «печать». Понаблюдал за тем, как с громким жужжанием принтер перенёс на бумагу строки созданного мной сегодня ночью шедевра. Бросил взгляд на титульный лист. Подумал о том, что мои имя и фамилия смотрелись на нём солидно. Не хуже, чем «Лев Толстой», «Александр Пушкин» или «Николай Гоголь».

— Сержант! — окликнул меня Гарик. — Скоро Персик на смену явится.

Я кивнул и ответил:

— Помню. Уже закончил. Ещё один момент и двину в универ.

Я зевнул, прикрыл ладонью рот.

Взглянул на циферблат часов и тихо скомандовал:

— Худзов.

В аудиторию я вошёл за минуту до звонка. Поднялся по ступеням — Зайцева с удивлением взглянула на полиэтиленовый пакет, который я держал в руке (в нём я принёс в университет спрятанные в картонной папке первые страницы своей книги и дискету). Я прошёл на своё привычное место, вдохнул аромат Наташиных духов. Уселся на лавку, бросил пакет на столешницу. Поставил на стол локти, уложил голову на ладони. Взглянул на украшенную меловыми разводами доску и печально вздохнул.

Наташа с десяток секунд рассматривала меня, затем спросила:

— Ручки у тебя по-прежнему нет?

Я покачал головой.

— А тетрадь-то хоть взял?

— Зачем?

— Понятно.

Зайцева покачала головой и сдвинула по столешнице в мою сторону заранее заготовленные листок и ручку.

Я посмотрел ей в глаза, улыбнулся и сказал:

— Спасибо, Наташа. Ты настоящий друг.

Деньги походили на снег: таяли буквально на глазах. После учёбы я вместе со своими соседями по комнате заглянул на Дорогомиловский рынок за продуктами — остатки заработанной позавчера сотни там исчезли… не без следа, конечно: «следом» стал заполненный продуктами пакет. Оскудевшие было запасы продуктов в нашей комнате, пополнились. Но мой бумажник в очередной раз опустел. Поэтому сегодня вечером я забил на создание второй главы своего будущего литературного шедевра (хотя и вошёл во вкус). Снова отправился вместе с бригадой Студеникина на разгрузку вагона.

По пути на товарную станцию узнал новость: ссора между Студеникиным и его подружкой вчера переросла в бурный скандал с морем слёз и множеством обид. Скандал вылился в хлопанье дверью: Андрей с печалью в голосе сообщил, что «всё кончено». Сказал, что подруга от него ушла. Вывалил ещё в салоне автобуса на меня и на подвернувшегося ему под руку Тучина свои жалобы на жизненную несправедливость. Посетовал на коварство алчных и злых женщин. Сказал, что «Светка дура: не понимает, какое счастье упустила». Заявил: не примет подругу «обратно», даже если та приползёт к нему на коленях.

Переноску ящиков с водкой сегодня снова омрачили мрачные монологи нашего бригадира, напрочь утратившего чувство юмора. Не спасали даже шутки Тучи. Студеникин их игнорировал и гнул свою линию: женщины созданы для того, чтобы наполнить жизнь мужчин нескончаемыми мучениями. После загрузки первой фуры я подумал о том, что подружка Студеникина правильно сделала, что сбежала. Потому что уже сам подумывал о побеге из ещё наполовину заполненного ящиками вагона. Меня сдержал лишь тот факт, что на привычный хот-дог после занятий в универе у меня в бумажнике не осталось денег.

Ещё в четверг во время занятий я (на полученном от Зайцевой листке) от руки набросал план второй главы. В пятницу днём написал и план третьей. Вот только к написанию продолжения романа не приступил и в пятницу, хотя ещё вчера Кореец предупредил, что в ближайшие «пару-тройку» дней вагонов под разгрузку «для нас» не будет. Сообщение Корейца обещало быстрый прогресс в создании романа. Я нацелился на пятничный поход в редакцию музыкального журнала. Но мои планы нарушила встреча с Люсей Кротовой. Подруга Гарика подкараулила меня в общежитии у лестницы на третьем этаже, когда я возвращался из универа.

Люся преградила мне дорогу и заявила, что нам «надо поговорить». Она выжидающе взглянула на сопровождавшую меня Зайцеву — Наташа поняла её намёк, пожала плечами и в одиночестве проследовала дальше. Кротова прикоснулась к моему плечу, кокетливо улыбнулась. Пригласила меня на празднование своего дня рождения: сегодня вечером, в комнату, где проживал Гарик (Игорь Лосев). Поспешно заявила, что никакого подарка ей от меня не нужно. Сказала, что моё появление уже будет хорошим подарком. Потому что присутствие на праздновании дня рождения Сержанта гарантировало: никаких неприятностей с «посторонними» не будет.

Люсины слова я пересказал своим соседям по комнате.

Колян пожал плечами и сказал:

— А что… она права. Уже всем в общаге известно, что с тобой, Макс, лучше не связываться.

— Ты сейчас знаменитость, — сказал Василий.

— Вы тоже на эту днюху пойдёте? — спросил я.

— Пойду, — ответил Дроздов. — Шоколадку ей в подарок уже купил. В холодильнике лежит.

Василий покачал головой. Он улыбнулся и взял за руку сидевшую рядом с ним на кровати Плотникову.

— Меня не пригласили, — сказал Мичурин.

Он поспешно добавил:

— Это и хорошо. Даже прекрасно! Останусь в комнате один. Вернее, с Ксюшей. Если вы свалите к Кротовой. Нам здесь скучно не будет, я вас уверяю. Мы с Ксюшей найдём, чем развлечься. Гарантирую.

С пустыми руками я на день рождения всё же не пошёл. Прогулялся к стоявшему около шестого корпуса ларьку и прикупил там большую плитку шоколада с орехами. Наряжаться в отличие от Дроздова не стал. Отправился на торжество в общажных шортах и в пластмассовых тапках. Добавил к ним чистую почти не мятую чёрную футболку с белой надписью «BOSS» на груди — эта футболка в начале игры досталась мне вместе с прочим стартовым шмотом. Придал себе нарядный вид: побрился и брызнул на себя позаимствованной из запасов Коляна туалетной водой «Cafe-Cafe» с резковатым, но приятным ароматом.

Сунул нарядному Дроздову в руки две литровые бутылки с водкой и скомандовал:

— Пора.

— Как я выгляжу? — спросил Колян.

Он придирчиво посмотрел на своё отражение в зеркале.

— Трезвым, — ответил Мичурин.

Колян ухмыльнулся и заявил:

— Это нормально. Это я скоро исправлю. Обещаю.

Он подмигнул собственному отражению.

— Коля, ты красавчик, — заверила Ксюша. — Девчонкам ты понравишься.

Плотникова взяла нахмурившегося Василия за руку и потёрлась щекой о его плечо.

— Удачи вам, пацаны, — сказал Вася. — Раньше утра вас не жду.

Колян встряхнул зажатыми в руках бутылками и заявил:

— Раньше утра мы всё и не выпьем.

За время жизни в общежитии (в тысяча девятьсот девяносто пятом году) я ещё ни разу не побывал на праздновании конкретных дат и событий (гулянки без «официального» повода — не в счёт). Но уже слышал от соседей по комнате, что к таким мероприятиям готовились серьёзно и заранее. Важнейшим атрибутом таких празднований были тазики с салатами (оливье и винегрет). Такие тазы я увидел сегодня в комнате Гарика: большие, пластмассовые, в которых обычно замачивали бельё для стирки. Они стояли на столе у стены в окружении баклажек с пивом «Очаковское», бутылок с вином и с водкой.

Я вслед за Коляном перешагнул порог, поздоровался с собравшимися в комнате студентами. Вручил нарядной имениннице шоколадку, прикоснулся губами к её подставленной для поздравительного поцелуя щёке. Пожал протянутые руки. Взглядом пробежался по лицам парней и девчонок (и по парившим над ними в воздухе золотистым надписям). Обнаружил, что почти всех явившихся на Люсин день рождения студентов уже встречал раньше. В основном тут были второкурсники (парни из комнаты Персика явились в полном составе, присутствовали и все обитатели комнаты Гарика). В их компанию затесались две первокурсницы.

Этих девчонок я неоднократно видел в аудитории на лекциях. Обе учились в группе ГТ-3–95. Девчонки выглядели смущёнными, но весёлыми (или уже слегка навеселе). Они мне улыбнулись, обменялись шепотками. В гляделки я с ними не поиграл, потому что меня отвлекли. Я почувствовал, как меня погладили по плечу. Обернулся и встретился взглядом со светловолосой подружкой именинницы Цветаной Улицкой. Цветана улыбнулась, поздоровалась, решительно чмокнула меня в щёку (на секунду прижалась ко мне мягкой грудью). Я заверил Цветану, что выглядела она превосходно: почти не приукрасил действительность.

Цветана пришла на торжество в коротком голубом платье без рукавов и с открытыми плечами. Отметил: на этих плечах задержался не только мой взгляд. Взгляды собравшихся в комнате парней эти загорелые плечи почти не покидали. Они поочерёдно гостили на плечах Цветаны, то и дело заглядывали в декольте платья. Временами опускались и на ноги Улицкой, стройные и не менее привлекательные, чем плечи. Цветана заметила мой интерес к своему наряду (точнее, к тому, что он от меня не скрыл), торжествующе улыбнулась. Будто бы невзначай стиснула пальцами моё плечо, поднесла накрашенные морковного цвета губы к моему уху.

Я почувствовал тепло её дыхания, услышал слова:

— Присаживайся рядом со мной, Максим.

Цветана указала в сторону окна и сообщила:

— Вон там, рядом с Люсей и Игорем.

Она погладила меня по руке, заглянула мне в глаза, точно гипнотизировала. Я сдержал ироничную усмешку. Но охотно поддержал хорошо знакомую игру. Только играл я в неё на свой манер: согласно давным-давно заученным «правилам». «Всегда решает мужчина, — советовал коуч по психологии. — Женщина подчиняется его решениям». Обычно этот пункт правил работал безотказно. Я положил руку Цветане на талию, притянул девицу к себе. Заметил как её взгляд опустился на мои губы. Улыбнулся — открыто, приветливо. Понадеялся, что подобная улыбка правильно сработает и при нынешней моей внешности.

Сказал:

— Рядом с Коляном и Персиком присяду. Есть к ним разговор. Приходи, если захочешь пообщаться.

Подмигнул Цветане, выпустил её из захвата. Тут же отвернулся и направился к Дроздову, который уже усаживался за стол. Сознательно не взглянул на реакцию Улицкой — это действие тоже было частью всегда срабатывавших «правил». Персиков, следивший за моим общением с Цветаной, правильно понял моё намерение. Он сдвинул в сторону своего соседа, освободил место рядом с собой за столом. Я кивнул: поблагодарил его. Разместился на лавке, окинул взглядом заставленный простенькими закусками стол. Придвинул к себе чистую тарелку и гранённый стакан (такие стаканы студенты «тырили» в столовой).

— Сержант, — шепнул Персик. — Похоже, что у Цветки на тебя сегодня планы.

Я пожал плечами и ответил:

— Это неплохо. Надеюсь, что будет весело.

Веселье началось уже после пятого тоста. Произнесла его Улицкая. Она пожелала имениннице много денег, любви и компанию крепкого и доброго мужчины. Пристально посмотрела при этом мне в лицо, отсалютовала мне наполовину заполненным водкой стаканом. Вдогонку Цветана заявила, что «мы засиделись за столом». Сказала, что пришла сюда не есть, а танцевать. Раскрасневшаяся от алкоголя Люся поддержала её идею — она требовательно посмотрела на Гарика. Игорь вскинул руки и заявил, что «сейчас всё будет». Он чмокнул свою подругу в губы, выбрался из-за стола и склонился над стоявшим на подоконнике (кассетным!) магнитофоном.

Звучавшая до начала его манипуляций песня прервалась на полуслове.

Пауза в музыке длилась пару секунд.

«Всё так и не так, и как будто бы пустяк…» — зазвучал (под бодрую мелодию) голос Леонида Агутина.

Именинница повернулась к скромно восседавшим за столом (в компании парней) первокурсницам.

— Девчонки, давайте танцевать! — сказала она.

Люся схватила за руку Цветану и потянула её прочь из-за стола. Сидевшие рядом со мной Колян и Персик затаили дыхание: им (как и мне) показалось, что от резкого движения с Улицкой вот-вот соскользнёт платье. Платье удержалось на не очень пышных девичьих формах. Дроздов и Персиков разочарованно выдохнули. Этот вздох разочарования поддержали и другие парни-второкурсники. Музыка зазвучала громче. Словно Агутин перекрикивал застольные разговоры. Места для танцев в заполненной гостями комнате оставалось немного — только у самого входа. Туда Цветана Улицкая и повела свою подругу-именинницу.

Звякнули за столом стаканы. Шестой тост я не услышал, если он вообще прозвучал. Поймал на себе хитрый взгляд танцующей Улицкой. Почувствовал толчок в бок — повернулся к Персику.

Персиков хитро улыбнулся и сообщил:

— У Цветки сейчас комната пустует. Люська сейчас с нами. А Верка приедет только в воскресенье. Цветка сейчас свободна. Рассталась со своим парнем. Пользуйся моментом, Сержант.

— Может, и воспользуюсь, — ответил я.

Посмотрел на танцевавших у входа в комнату девчонок и подумал: «Интересно, скрытое задание „Первый секс Максима Клыкова в тысяча девятьсот девяносто пятом году“ существует?»

Глава 9

«…Мне говорят: „Ты сошла с ума!“ — доносился из стоявшего на подоконнике магнитофона голос Ирины Салтыковой. — А я говорю…»

— … Я тебе точно говорю: на четвёрке эта игруха не пойдёт, — твердил сидевший за столом справа от меня Персик. — Это без вариантов. Я смотрел требования…

— Можно же попробовать! — отвечал ему Колян. — Не обязательно брать диск. Купим игруху сначала на дискетах, как обычно…

— Только деньги на ветер спустим! Стопудово! Нужно пентиум с сидиромом брать…

Дроздов и Персиков уже четверть часа обсуждали компьютерные игры и не замечали никого вокруг, даже танцевавших около входа в комнату девчонок. К извивавшимся в танце Люсе и Цветане на «танцплощадке» присоединились две первокурсницы — они кокетливо посматривали на сидевших за столами парней. Парни позвякивали стаканами. Второкурсники увлечённо обсуждали «насущные» темы, усиленно закусывали. Лишь изредка посматривали на танцующих девиц, словно проверяли: те никуда не делись. За окном комнаты ещё не стемнело, но стало мрачно. Солнце спряталось за домами. Поднялся ветер, он раскачивал ветки деревьев.

— Предлагаю тост!.. — сказал временно оставленный подругой без присмотра Гарик.

Он вскинул вверх руку с зажатым в ней гранёным стаканом и провозгласил:

— Ну… за именинницу!

Колян и Персик ударили стаканами о мой стакан.

— За именинницу! — хором откликнулись они.

— Ты представляешь, сколько сейчас стоит пент? — тут же спросил Дроздов.

— Зато на нём всё просто полетит! — ответил Персик. — Это же покупка на перспективу. Ты только подумай…

«…Раз дело касается серых глаз», — завершилась песня Салтыковой. Музыка на секунду смолкла — звучавшие в комнате голоса будто бы сразу стали громче. Но их тут же заглушила новая композиция. Голос Игоря Николаева я узнал. А вот слова песни поначалу показались мне незнакомыми. Я встретился взглядом с глазами Цветаны. Улицкая мне улыбнулась, в танце провела ладонями по своей груди, по животу… Я улыбнулся, потому что услышал слова: «…Выпьем за любовь, как блестят сейчас твои глаза…» Взявший на себя роль тамады Гарик тут же продублировал слова из песни: провозгласил тост «за любовь!»

На этот раз тост поддержали и девчонки. Они покинули танцплощадку (первокурсницы проследовали к столу по примеру второкурсниц), вернулись на свои места — схватились за стаканы. Парни на время позабыли о своих разговорах, забросали девиц комплиментами (некоторые комплименты прозвучали пошловато — сказалось нетрезвое состояние их авторов). С десяток рук вернули на столы опустевшие стаканы и пошарили по столешнице в поисках пачек с сигаретами. Вынул из кармана пачку и Колян. Он решительно указал ею на дверь и предложил Персику продолжить беседу в коридоре.

Люся и Цветана зажали в руках сигареты, словно волшебные палочки. Проследовали за парнями. Улицкая с порога призывно махнула мне рукой, но я её призыв проигнорировал. «…Выпьем за любовь, родная…» — призвал голос Игоря Николаева. Но его слова проигнорили даже оставшиеся за столом первокурсницы. Девчонки набросились на еду — восполняли потраченные за время танцев калории. Я последовал их примеру, хотя салаты в меня уже едва влезали (отъедался впрок). Накладывать в тарелку оливье из пластмассового таза для стирки виделось мне дикостью: но очень забавной дикостью.

Я подчистил содержимое своей тарелки, пробежался по столу взглядом в поисках ещё не отведанных сегодня блюд. Помимо меня за столами остались двое парней и первокурсницы. Парни в красочных выражениях обсуждали новинки кинопроката. При этом они бросали мутноватые взгляды на девчонок. Но первокурсницы этого будто бы не замечали: они шушукались и строили мне глазки. Я тоже рассматривал девиц. Но думал сейчас об Улицкой. Прикидывал, стоило ли задуманное мною мероприятие той энергии, которую я на неё в перспективе потрачу. И нужны ли мне те последствия, к которым оно приведёт.

Спиртное не повлияло на мою оценку ситуации. Зато слова Персика о пустовавшей сейчас комнате Улицкой добавили сложившейся ситуации ясности. Я почти не сомневался, что приглашён на это мероприятие по просьбе (в первую очередь) Цветаны. Улицкая явно заранее распланировала сегодняшний вечер. Я в её планах играл одну из главных ролей. Откровенный наряд, призывные взгляды — всё это было мне хорошо знакомо: девчонки таким образом завлекали меня в свои сети не впервые. Я давно не бежал на подобные призывы сломя голову. Потому что понимал: всё будет, как всегда. Подобные мысли навевали скуку.

«Ужин, шампанское, свечи…» — всплыла в голове строка из песни. Я прикинул, что Улицкая казалась красавицей лишь здесь, в общежитии Московского физико-механического университета. Да и не мне, а неизбалованным женским обществом студентам Горного факультета. По большому же счёту Цветана выглядела очень средне, если и не ниже среднего — в сравнении с теми девчонками, которых я укладывал в постель там, в Питере. «…И нет никакой надежды, что там, под покровом одежды, — прозвучали у меня в голосе слова песни, — меня ожидает какой-нибудь новый секрет…» Вот только на безрыбье, как говорится…

Я усмехнулся и заметил, что в комнату вернулся Персиков.

Персик поспешно подошёл к столу и сказал:

— Сержант, там это… Цветка тебя зовёт.

Я пожал плечами.

— Пусть зовёт.

Персиков склонился над столом и сообщил:

— Сержант, к ней пацаны с пятого курса клеятся. Как бы… с нашими не сцепились.

Я вздохнул, положил на стол вилку. Но тут же ухмыльнулся, потому что сообразил: за подобные задания уже неоднократно получал от игры очки опыта. Я выбрался из-за стола. Неожиданно пошатнулся, но устоял на ногах: положил руку на плечо Персикова. Размял затёкшие от сидения мышцы ног. Почувствовал знакомый прилив бодрости и веселья — отметил, что «Максу больше не наливать». Уже через пару шагов понял: сработала ложная тревога. На ногах я держался уверенно, в глазах не двоилось. Вот только улыбка на моём лице застыла чрезмерно весёлая — я заметил её в зеркале, прежде чем вышел в коридор.

Вдохнул скопившийся в воздухе табачный дым. Увидел, что около перил лестницы на третьем этаже собралась компания из двух десятков человек. Она состояла из трёх разных групп. Наибольшей была группа второкурсников. Я заметил макушку Дроздова, платье Улицкой и размахивавшую сигаретой Люсю Кротову. Рядом с Улицкой и Кротовой замерли незнакомые мне молодые мужчины, трое. Я взглянул на парившие у них над головами надписи — по возрасту мужчин определил, что это и были те самые пятикурсники, о которых мне сказал Персик. В стороне от этих групп курил Туча и два парня из первой бригады грузчиков.

Разговор между представителями второго и пятого курса уже звучал в повышенных тонах, когда я подошёл к перилам лестницы. Я невольно отметил, что пятикурсники не выглядели большими и грозными. Но были явно нетрезвыми — это добавило им наглости. Подобная наглость сейчас бурлила и в крови второкурсников. Я заметил, что на острие конфликта выдвинулись Кротова и Улицкая. Особенно подливала масло в огонь конфликта Цветана. Она тыкала дымящейся сигаретой едва ли не в лица старшекурсников, грозно топала каблуками туфель. Будто дразнила тигров… хотя троица пятикурсников тиграми не выглядела.

Я прислушался к словам Цветаны, покачал головой. Почувствовал, что уже не улыбаюсь. Сыпавшая на старшекурсников угрозами и оскорблениями Улицкая сейчас красавицей не выглядела. Я невольно вспомнил, как однажды увидел в ночном клубе «женскую» драку. Те дамочки, рвавшие друг у друга на голове волосы, поначалу тоже вот так же осыпали соперницу словами и разбрасывали брызги слюны. Я скривил губы: брезгливо — не улыбнулся. Вошёл в эпицентр разгоравшегося конфликта, остановился рядом с не умолкавшей Улицкой. Цветана заметила меня — тут же выронила сигарету, скользнула мне за спину, обвила мою талию руками.

— … ец вам, уроды! — заявила она. — Щас вы засунете свои языки себе в задницы! Страшно⁈

Я посмотрел на старшекурсников, отметил: все трое были ниже меня ростом и бойцами не выглядели.

Спросил:

— Что за проблемы, парни?

Заметил, как двое пятикурсников сжали челюсти.

Третий ответил:

— Нормально всё, Сержант. Девочки горячие. Но мы на бабьи крики не реагируем.

— Это где ты здесь баб увидел, ссыкун⁈ — крикнула у меня за спиной Улицкая. — Что, уже хвост поджал⁈ Уже не такой смелый, да⁈

Цветана дёрнулась вперёд, махнула рукой — её накрашенные красным лаком ногти мелькнули в нескольких сантиметрах от лица вовремя отшатнувшегося пятикурсника.

— Ну⁈ — прокричала Улицкая. — Как ты хотел нас поставить⁈ Попробуй! Посмотрим, что у тебя получится! Импотент!

Пятикурсник шумно выдохнул — словно это выпустила пар закипавшая в его теле кровь. Но на оскорбления он не ответил. Щелчком бросил недокуренную сигарету на ступени. Посмотрел мне в глаза.

Туда же взглянули его сокурсники и куривший в трёх шагах у них за спиной Туча.

Я заметил на лице Тучина ухмылку.

Вскинул руки и заявил:

— Всё, парни. Концерт окончен. Расходимся.

— Импотенты! — снова крикнула у меня за спиной Цветана.

Я почувствовал, как её ладони прижались к моему животу, будто прощупывали кубики пресса.

Пятикурсники скрипнули зубами, но промолчали. Развернулись и направились к ведущей на четвёртый этаж лестнице.

— Импоте-енты! — весело прокричала им вслед Улицкая. — Сразу обделались, как только Сержант пришёл! Это вам не девчонкам угрожать! Попробовали бы только рыпнуться! Ссыкуны слабоумные!

Пятикурсники не обернулись, словно не услышали эти крики.

Я проводил их взглядом. Вздохнул. Почувствовал, как девичья грудь прижалась к моей спине. Ощутил, как к моей шее прикоснулись тёплые губы.

Освободился от захвата женских рук, обернулся и сообщил:

— Всё, инцидент исчерпан.

Второкурсники кивнули, затушили сигареты. Один за другим зашагали в сторону комнаты Гарика, откуда доносились звуки музыки. Люся поправила спрятанный под её платьем бюстгальтер и легонько толкнула подругу в спину.

— Цветка, пошли танцевать! — сказала именинница.

Цветана пристально и призывно посмотрела мне в глаза. Привстала на цыпочки и прижала свои губы к моим губам. Я почувствовал касание её языка, тут же ощутил на своём языке привкус помады.

Улицкая хитро улыбнулась и дёрнула меня за руку.

— Давай потанцуем, Максим, — сказала она. — Сейчас поставим медляк. Приятно быть в руках настоящего мужчины.

Я заметил, как Цветана бросила взгляд поверх моего плеча. Она победно ухмыльнулась. Словно фраза о «настоящем мужчине» предназначалась не мне, а курившему у перил Тучину.

— Цветка! — крикнула Кротова. — Я тебя жду! Чего ты там застряла⁈

Люся и Гарик уже подошли к распахнутой двери комнаты.

Улицкая дёрнула меня за руку, но я не сошёл с места.

— Иди, — сказал я, — танцуйте. Мне с парнями поговорить нужно.

Я кивнул в сторону Тучина и представителей первой бригады.

Цветана выпустила мою руку и недовольно фыркнула.

Тут же смягчила реакцию, сказала:

— Подожду тебя в комнате. Не задерживайся, Максим.

Она стрельнула взглядом мимо моего плеча и модельной походкой зашагала к дожидавшейся её у двери подруге: будто манекенщица по подиуму.

Курившие около лестницы студенты-грузчики с интересом понаблюдали за тем, как Цветана повиляла ягодицами. Я подошёл к соратникам по разгрузке вагонов, пожал им руки.

Тучин указал сигаретой вслед Улицкой и сказал:

— Шустрый ты, Сержант. Уже девчонку Студеникина закадрил. Недолго Цветка горевала.

Туча ухмыльнулся и покачал головой.

— В каком смысле? — спросил я.

Обернулся — Улицкая уже вошла в комнату.

Словно не поверил своей догадке, произнёс:

— Подружка Студеникина ведь… Светлана?

— Цветана, — сказал Туча. — Они с Цветкой год были вместе. Только теперь она уже не его девчонка, как я вижу.

Тучин пожал плечами и добавил:

— Студя ведь сам говорил, что они разбежались. Я слышал. Только…

Тучин хмыкнул.

— … На коленях Цветка теперь вряд ли к нему приползёт. Да? Раз у неё появился новый парень.

Он бросил на пол сигарету, наступил на неё ногой.

— Удачи тебе, Сержант, — сказал Туча. — Шустрый ты. Очень шустрый.

Тучин взмахнул рукой и побрёл к своей комнате.

Парни из первой бригады повторили его действия. Я попрощался с ними. Посмотрел себе под ноги на украшенный бычками, пеплом и плевками линолеум.

Брезгливо скривил губы, выругался вслух и пробормотал:

— Да, уж… женщины. Как всегда, впрочем. Но… такой секс нам не нужен.

Поднял глаза на потолок и сказал:

— Я пас, господа… или кто вы там. Так себе и запишите. Меня в эту историю не впутывайте.

Вскинул руки, спросил:

— Провалил скрытое задание? Да? Бывает.

Я пожал плечами, снова взглянул себе под ноги и добавил:

— Только погодите, не включайте шокер. Дайте мне пару мину. Лучше пять. Приземлюсь куда-нибудь… наверное. Валяться в этом свинарнике… не хотелось бы.

Я прошёлся мимо перил и потопал по ступеням наверх.

Чуть кружилась голова.

На четвёртом этаже тоже звучала музыка, и слышались громкие голоса веселившихся студентов. В конце коридора я заметил группу первокурсников. Узнал парней из моей группы, в том числе нашего старосту. Увидел там и девчонок: костомукшанок Ольгу Старцеву и Валю Лесонен. Отметил, что меня на свой праздник первокурсники снова не пригласили. Прикинул, позвали ли они Наташу Зайцеву. Тут же пришёл к выводу, что Зайцева пользовалась моментом, пока её соседки разбрелись по чужим комнатам. Подумал о том, что Наташа сейчас сидела за компьютером и штурмовала дневную норму текста: шесть тысяч знаков.

Взглянул на часы и отметил, что на метро уже не успею. Покачал головой. Потому что сегодня мог бы выдать вторую главу — объём в двадцать тысяч знаков теперь не виделся мне неподъёмным. Хмыкнул, и напомнил себе: задание с первым сексом я провалил — сегодня. Игра пока молчала, но… Я сам себе возразил: первый секс случается только однажды — никуда он и связанное с ним (теоретически) задание не денутся. Я взобрался на шестой этаж. Тут было сравнительно тихо и безлюдно. Хотя и здесь у потолка парили серые облака из дыма — у лестницы около урны дымились две плохо затушенные сигареты.

Я подошёл к двери своей комнаты, дёрнул за ручку — дверь ожидаемо не открылась. Из шестьсот восьмой комнаты не доносилось ни звука, словно оставшиеся там наедине Василий и Ксюша при моём появлении испуганно затаились. Нервировать Мичурина и Плотникову я не стал. Немного потоптался в коридоре, прикинул варианты продолжения вечера. Было ли скрытое задание? Появится ли БОЛЬ? Я вновь ощутил головокружение. Вздохнул и огляделся по сторонам. Почудилось, что в воздухе я уловил знакомый аромат женских духов. Я хмыкнул и одёрнул футболку, точно привёл в порядок форму перед торжественным построением.

Невольно воскресил в памяти брызгавшую слюной изо рта Цветану Улицкую. Напомнил себе о том, что «пьяные женщины — безусловное зло». «А вот подвыпившие мужчины…» Я улыбнулся, снова принюхался и понял, что запах духов мне не померещился. Он шлейфом тянулся по коридору со стороны умывальной комнаты в направлении… шестьсот тринадцатой комнаты. Промелькнувшая в голове идея показалась мне здравой. Я ведь тоже сегодня отлынивал от написания книги. Поэтому признал явившуюся мне мысль интересной. Прошёлся по безлюдному коридору, пробежался взглядом по дверям комнат.

Около двери с номером шестьсот тринадцать я остановился. Ухмыльнулся, откашлялся. Прикинул, сколько прошло времени с того момента, когда я покинул второй этаж. Минут пять? Так скрытое задание было, или нет? Пронесло, или игра лишь выполнила мою просьбу и временно отложила наказание? Я пожал плечами, ладонью пригладил волосы на голове. Решительно постучал в дверь и тут же прислушался. Из шестьсот тринадцатой комнаты не доносилось ни звука… до того момента, когда щёлкнул замок и скрипнули дверные петли. Запах духов резко усилился, к нему прибавился свежий горьковатый аромат растворимого кофе.

Первым делом я увидел знакомые потёртые носы текстильных тапок. Родил мысль: «Нужно было Зайцевой на день рождения пластмассовые шлёпки подарить». Пробежал глазами по голым до колен женским ногам, по новенькому украшенному фиолетовыми и розовыми цветками халату. Заглянул в декольте. Увидел две родинки на тонкой шее. Ямочки на щеках не заметил. Встретился взглядом с прятавшимися за линзами очков Наташиными глазами — снова улыбнулся. Зайцева удивлённо вскинула брови. Я заметил, как она втянула в себя воздух, точно принюхалась. Наташа скрестила на груди руки.

— Привет, — сказал я. — Чем занята?

— Работаю.

Приветливости в Наташином тоне я не почувствовал.

Спросил:

— Войду?

Шагнул через порог — Зайцева попятилась вглубь комнаты.

Я заметил, что окно зашторено; светился экран монитора.

Наташа сощурилась.

— Максим, ты… пьяный? — спросила она. — От тебя пахнет спиртным.

— Это запах туалетной воды, — сообщил я, — на спиртовой основе.

— Да?

Наташа повела бровями.

Спросила:

— Максим, что случилось?

Зайцева всё же преградила мне дорогу.

Нахмурилась.

Я положил руки на её плечи. Сдвинул Наташу в сторону.

— Всё хорошо, — ответил я. — Всё просто прекрасно. Домой меня пока не пускают. Там заперлись Вася и Ксюха. Они пока заняты… наверное. Мешать им не стал. Решил, что ты, Наташа, тут скучаешь одна.

Развёл руками и заявил:

— Вот, пришёл. Составлю тебе компанию.

— Максим, я…

Наташа выдержала секундную паузу и сообщила:

— У тебя помада на шее.

Я кивнул.

— Да. Такое бывает. Ничего страшного.

Скользнул взглядом по комнате. Увидел, что кровати на нижнем ярусе застелены. Но на одной из кроватей громоздилась сваленная в кучу женская одежда (с обязательным чёрным бюстгальтером для красочности натюрморта). К кровати с бюстгальтером я не пошёл — выбрал другую: ту, что находилась ближе к письменному столу. Выпустил Наташины плечи, в три шага пересёк комнату и завалился на кровать поверх покрывала. Сразу же почувствовал, что пружин подо мной не было — лишь тонкий матрас и твёрдые доски. Поправил под головой пропахшую Наташиными духами подушку, забросил ногу на ногу.

— Максим! — воскликнула Зайцева. — Это что такое⁈ Ты что делаешь⁈

Я повернул голову, взглянул на растерянно взмахнувшую ресницами хозяйку комнаты. Отметил, что светившиеся над Наташиной головой золотистые буквы не отражались в стёклах очков — там застыли лишь отражения экрана монитора. Я снова мазнул взглядом по Наташиным ногам и по халату. Невольно подумал о том, что в том коротком голубом платье без рукавов и с открытыми плечами Наташа Зайцева выглядела бы ничуть не хуже, чем Цветана Улицкая. Если и не лучше. Точно: лучше. Я снова с удовольствием вдохнул аромат духов. Заметил, как Зайцева поправила заушники очков, заодно и убрала с висков пряди волос.

— Решил побеседовать о литературе, — заявил я. — Такая вот мне на ум пришла тема. Представляешь, Наташа? С кем ещё мне об этом поговорить, если не с тобой?

Глава 10

Едва заметно покачивалась плотная тёмная штора. Прямоугольник окна позади неё я не увидел, словно на улице уже стемнело. Тихо рычал притаившийся у стены холодильник. Монотонно гудел системный блок компьютера. Защита экрана пока не сработала — монитор по-прежнему был единственным источником света в комнате. В спину мне давили прятавшиеся внутри матраса плотные комки.

Подушка у меня под головой источала аромат женских духов и почти полностью заглушала кофейный запах, который я уловил, когда явился в эту комнату. Я сообразил, что здесь, в тысяча девятьсот девяносто пятом году ещё не выпил ни одной чашки кофе. Мои соседи по комнате недолюбливали этот напиток, предпочитали ему напитки покрепче.

Наташа остановилась в шаге от стола — в линзах её очков отразился украшенный строчками текста, будто орнаментом, экран монитора.

Зайцева выждала, пока я занял удобное положение на кровати, спросила:

— Максим, ты это серьёзно? Пришёл ко мне, чтобы поболтать? Сейчас?

Я кинул — насколько позволила принятая мной расслабленная поза.

Взглянул снизу вверх на Наташины очки (глаз я под ними не увидел) и ответил:

— Я серьёзен, как никогда. Литература — это очень серьёзная тема. Сейчас идеальное время для разговора о ней… я так считаю.

Зайцева подпёрла кулаками бока, расправила плечи.

— Так, Максим… — сказала она.

Я поднял вверх руку с оттопыренным указательным пальцем и произнёс:

— Не поверишь, Наташа, но я всерьёз заинтересовался этой темой. Литературной. После того, как пообещал себе… и тебе в том числе, что напишу книгу — совсем скоро. Я перебирал в памяти все прочитанные и просмотренные в… библиотеке статьи и книги. Вспомнил много чего интересного. Захотел поделиться этим с родственной душой.

Я улыбнулся и заявил:

— Наташа, в этом общежитии и в этом университете ты единственная, кто поймёт мой интерес. Поймёт и разделит его. Разве не так? Все остальные смотрят на литературу с точки зрения потребителей развлекательного контента. Технари, что с них возьмёшь. Меня же интересует взгляд с иной стороны: со стороны создателей историй. Понимаешь?

Зайцева дёрнула плечами — на секунду оголила участок ног над своими коленями.

— Не очень, — призналась она.

Чуть склонила набок голову.

Я улыбнулся. Потому что заметил: Зайцева проглотила брошенный мною крючок.

Градус моего настроение поднялся и по причине того, что время шло — игра безмолвствовала. Штраф за проигноренный мною секс с Улицкой пока не прилетел. Уже не прилетит?

«Могли бы тогда поощрить пятью очками опыта, — подумал я, — раз уж я сделал всё правильно. Зажали…»

Я хмыкнул и вслух сказал:

— Наташа, знаешь, с чем сравнил процесс написания книги небезызвестный нам с тобой Стивен Кинг?

Я снова оттопырил палец.

Зайцева послушно задержала на нём свой взгляд.

Наташин халат снова подпрыгнул и слегка оголил ноги.

— С чем? — спросила Зайцева.

Я улыбнулся и сообщил:

— Кинг сравнил его с телепатией. Догадываешься, почему?

Я посмотрел на линзы очков.

Наташа покачала головой.

— Нет.

— Телепатия — это способность мозга передавать мысли и образы другому мозгу на расстоянии. Улавливаешь мою мысль? Что, по-твоему, делают писатели? Писатели передают свои мысли, чувства и эмоции читателям. Что это, если не телепатия?

Я указал пальцем в сторону стола, на монитор, сказал:

— Сегодня ты написала текст. Чуть позже его прочтут другие люди. Они увидят заложенные тобой в слова мысли и образы. Сделают это у себя дома или в вагоне метро: в другом районе Москвы, в другом городе или даже в другой стране. Но это ещё не всё.

Я буквально почувствовал: в Наташином взгляде растаяла настороженность, сменилась интересом.

— Читатели прочтут твой текст не сегодня и не завтра. Не в тот миг, когда ты его написала. Это значит, что твои мысли преодолеют не только расстояние — они пройдут сквозь время, окажутся в будущем. Найдут адресата и после твоей смерти.

Я развёл руками и заявил:

— Писательство — это сверхспособность. Да. Оно делает тебя, Наташа, сверхчеловеком. Ты влияешь на других людей сквозь расстояние и время. Читатели посмеются и поплачут вместе с тобой. Но не сейчас, а когда твой смех уже стихнет, а слёзы высохнут.

Я заметил на Наташином лице мечтательную улыбку.

Добавил:

— Писательство — это не просто телепатия, это… настоящая магия.

Зайцева покачала головой — светлые пятна-мониторы пробежались по стёклам её очков из стороны в сторону.

— Честно говоря… с этой точки зрения я на свою работу ещё не смотрела, — призналась Наташа.

Она снова поправила очки.

— Зато я об этом много размышлял. Интересовался этой темой. Откопал много чего интересного и познавательного. Поделюсь с тобою добытой информацией. Если хочешь, конечно.

Улыбнулся и тихо спросил:

— Хочешь?

Зайцева кивнула.

— Хочу.

Я взглянул на часы и сказал:

— Тогда присаживайся рядом со мной на стул. Слушай.

— … Кинг обычно пишет первый черновик за несколько месяцев, — говорил я, — не отвлекается на его редактуру. Спешит, пока история в его голове ещё свежа и не прокисла. Он говорит, что свежесть восприятия истории самим автором очень важна. Когда история тебе нравится, ты заложишь в неё больше эмоций, которые ты прочувствовала вместе с воображаемыми персонажами книги. Пока история жива для тебя — ты оживишь её и для читателей. Она наполнится красками и ароматами, не запахнет плесенью и гнилью скуки. Ведь что такое слова? Слова — это… первичная информация. Помнишь, что сказано в Библии? «Сначала было слово». При работе над книгой все слова принадлежат тебе, писателю. Это ты при помощи слов оживляешь картинки, строишь новый мир.

Я взял с придвинутого к кровати стула чашку с уже остывшим кофе, сделал глоток — смочил горло.

Кофе сладкий, горьковатый. Растворимый.

Я поднял взгляд на сидевшую спиной к столу Зайцеву. Наташины глаза под очками я сейчас почти не видел.

Настольная лампа светила Зайцевой в затылок, прятала её лицо в тени.

Я поёрзал на кровати — уселся поудобнее.

Продолжил:

— Именно поэтому важно с рассказом не затягивать. Редактура и прочие причёсывания текста будут потом. Важно рассказать историю до того, как тебе самой она надоест. Ведь ты всё равно от неё устанешь, рано или поздно. Лучше, чтобы такое случилось ближе к финалу, когда твои персонажи завершат свои дела почти без твоей помощи. К тому времени они заживут своей жизнью. Это Кинг так говорил. Он пишет первый черновик максимально быстро. Как я тебе уже рассказывал. Прячет этот жутко черновой вариант книги в ящик стола на один-два месяца. Чтобы тот отлежался. Чтобы рассказанная тобой в книге история подзабылась. Чтобы ты через время взглянула на неё будто бы со стороны, словно читатель. Только после такой паузы он пишет второй черновик на основе первого черновика.

Я выдержал паузу. Не дождался Наташиных вопросов.

Зайцева буквально заглядывала мне в рот: доверчиво, заинтригованно.

— При работе над вторым черновиком он проделывает всё то, — сказал я, — что ты, наверняка, проделываешь со своими текстами сразу. Он убирает повторяющиеся слова, пропалывает ненавистные ему наречия. Кинг поставил себе правило: второй черновик должен быть по объёму на десять процентов меньше, чем первый. Поэтому сокращает оказавшиеся лишними описания и диалоги. Снимает со стен развешанные в начале истории, но так и не выстрелившие ружья. Про которые позабыл или счёл их ненужными. В некоторых сценах он заостряет внимание читателей на оказавшихся в итоге важными моментах. В общем, дорабатывает историю, ускоряет действие. Только после этого он показывает свою книгу первым читателям. Их отзывы учитывает при доработке романа в «чистовом» варианте.

— Максим, получается: не нужно никому показывать свою книгу, пока её не напишешь до конца? — спросила Зайцева.

Она дёрнула плечом и сообщила:

— Ну… я раньше так и делала. Показывала рассказы… уже потом. А это…

Наташа указала на монитор, где светилась в темноте яркая точка-лампочка.

— Эту книгу я показывала только тебе… пока, — сказала Зайцева.

Я покачал головой.

— Ничего подобного я не говорил. Я лишь пересказал тебе слова Стивена Кинга. Он описал свои методы работы. Но у каждого писателя они индивидуальны. Не равняйся в этом на авторитеты — вырабатывай собственные привычки. Да, попробовать советы Кинга тебе никто не помешает. Только не смотри на них, как на обязательную инструкцию. Я читал про писателей, которые выкладывали на суд читателей свои произведения кусками, по мере их написания…

— Так делал Александр Дюма, — сказала Наташа. — Я об этом читала. Он публиковался в газетах.

Я кивнул, произнёс:

— Вот тебе и пример. Применить советы мэтров литературы можно. Но не обязательно. Потому что таких советов много. Некоторые из них противоречат друг другу. Сам Кинг писал, что не нужно копировать других. Правда, при этом он имел в виду стиль письма. Но я уверен: на прочие аспекты писательской работы этот совет тоже применим. Не будь Стивеном Кингом — будь Натальей Зайцевой. Покажи читателям свою индивидуальность, заинтересуй их собой и своей работой.

Я развёл руками.

— Станешь сравнимой с Пушкиным или Гоголем. Только Зайцевой.

Наташа улыбнулась.

— Сам-то ты, Максим, Гоголем когда станешь? — спросила она.

Я развёл руками.

— Мечтать не вредно. Чтобы стать писателем — нужно написать книгу или, хотя бы, рассказ. Я пока теоретик, а не практик. Но практикой я тоже займусь. Обязательно. Как говорится, в жизни нужно попробовать всё.

— Когда ты попробуешь? — спросила Наташа.

Она не сводила с моего лица глаз.

— Написать книгу? — уточнил я.

— Да.

— Ну…

Я замолчал.

Потому что щёлкнул замок, резко распахнулась входная дверь.

Я повернул голову, увидел силуэт шагнувшего на порог человека.

Вспыхнул верхний свет. Мы с Наташей почти синхронно вскинули руки и прикрыли глаза. Из-под ладони-козырька я посмотрел на шагнувшую в комнату Оксану Плотникову.

Ксюша всплеснула руками, прижала их к своей груди. Ойкнула. Взглянула сперва на меня, затем на Зайцеву.

— Это… да… — пролепетала Оксана. — Прошу прощения. Я… не знала. Я вам помешала?

Я заметил, как Ксюшин взгляд пошарил по мне, по кровати, по халату Зайцевой.

Зайцева нахмурилась.

— Ксюша! — произнесла она (выделив ударением последнюю в слове гласную). — Не выдумывай того, чего не было. Ты нам не помешала. Мы с Максимом просто разговаривали. О книгах. Потому что в свою комнату Максим вернуться не смог.

Я свесил с кровати ноги, отыскал на полу свои тапки.

Сказал:

— Зато теперь могу. Задержался я тут. Спокойной ночи, девчонки.

Явился в свою комнату — застал там не только Василия, похожего на объевшегося сметаной кота, но и вернувшегося с празднования дня рождения Дроздова. Невольно взглянул на часы. Обнаружил, что просидел в шестьсот тринадцатой комнате почти пять часов. Сам подивился этому факту. Потому что за это время я прерывал свои лекции о литературе только для того, чтобы прочесть написанную Наташей новую главу её романа. Эту главу мы с Зайцевой подробно обсудили — с точки зрения двух коллег-ремесленников и с точки зрения читателей. Я подбросил Наташе несколько советов для построения дальнейшего сюжета, который по её признанию слегка «забуксовал» (я нагло спёр для этого идеи из романа Стефани Майер «Сумерки»).

Василий встретил меня довольной улыбкой. Я отметил, что его постель аккуратно заправлена — в таком идеальном виде я Васину кровать ещё не видел. Заметил расставленные на полке тщательно вымытые стаканы. Увидел около урны пустую бутылку. Показал Васе поднятый вверх большой палец. Отвлёкся на разговор с Дроздовым: Колян забросал меня вопросами и упрёками. Он выяснил, куда я внезапно исчез. Удивился, когда услышал: я сменил общество Цветаны Улицкой на беседы с Наташей Зайцевой. Заявил, что мой неожиданный уход расстроил Цветану — «Цветка даже поплакала». Я хмыкнул и ответил, что «поплачет — меньше пописает». Поинтересовался, знал ли Колян о том, что Улицкая — подружка Андрея Студеникина.

— Так они же со Студеникиным… всё, — ответил Колян, — расстались. Вроде бы.

— Это «всё» случилось пару дней назад, — сказал я. — Поэтому оно ещё не свершившийся факт.

Пожал плечами и заявил:

— Сегодня они в ссоре. Завтра снова помирятся. Найдут виноватого в своих неприятностях.

Колян покачал головой.

— Не помирятся, — сказал он. — Цветка сама сказала, что ты ей нравишься. Это все слышали. У кого хочешь спроси. Хоть у Персика.

— Тем более, мне это не нужно.

— Почему?

— Честно скажу: разок бы я с Цветаной переспал. Но ссориться ради этого «раза» со Студеникиным? Зачем? Да и не по-пацански это. Это всё равно, что… если ты бы, Колян, переспал с Оксаной Плотниковой, когда она поссорится с Васей.

Дроздов стрельнул взглядом в следившего за нашим разговором Мичурина.

— Ну, ты, Макс, сравнил, — произнёс он.

Василий нахмурился и сказал:

— Я с Максом согласен. Это не по-пацански.

— Да я бы ни за что!.. — сказал Колян.

— Вот и я не стал.

Мичурин тряхнул головой в поддержку моих слов, убрал в сторону прикрывшую правый глаз чёлку.

— Чтобы вы знали, пацаны, — сказал я, — девчонки по собственной инициативе от парней редко уходят. Они почти всегда перелетают на другой заранее подготовленный аэродром. Понимаете?

Понимания во взглядах Василия и Коляна я не заметил.

Поэтому пояснил:

— Цветана вообразила меня тем самым аэродромом. Очень может быть, что поэтому и поругалась со Студеникиным. Но она ошиблась. Потому что приземлилась бы только в мою кровать. Пару раз. Но не в мою жизнь.

Я развёл руками, спросил:

— Вот зачем мне эта головная боль, парни?

— Ну… Цветка красивая, — сказал Дроздов. — Её многие парни хотят.

— Пусть хотят, — разрешил я. — Мы, мужчины, хотим всех… или почти всех женщин. Вот только секс сомнительного качества не стоит ссоры с приятелем. Я считаю Андрея Студеникина хорошим парнем, достойным уважения.

Добавил:

— Как и тебя, Вася. Как и тебя, Колян.

Я поочерёдно указал рукой на Мичурина и на Дроздова.

— К вашим жёнам и подругам, пацаны, я и пальцем не прикоснусь, чего бы там они себе ни вообразили. Даже не сомневайтесь в этом.

Развёл руками и заявил:

— В мире полно красивых девчонок. А вот друзей у нас не так много.

Я зевнул и махнул рукой.

— Вырубайте свет, пацаны. Я ложусь спать.

Золотистые надписи вспыхнули в воздухе над моей кроватью до того, как я уснул.

При виде них я поначалу напрягся. Но потом усмехнулся.

Игра сообщила:

Выполнено скрытое задание «Мужская солидарность»

Вы получили 5 очков опыта

В пятницу во время лекций я снова вспомнил о желании посетить книжную ярмарку в спорткомплексе «Олимпийский». Потому что изнывал во время учёбы от скуки. В школьные годы и во время своего обитания в Питере я не выделил время на чтение классики фантастического и детективного жанра. Этот слой литературы оставался для меня непаханым полем, на обработку которого у меня теперь было предостаточно времени: на занятиях в университете. От скуки я сегодня набросал план сразу четырёх глав. Распланировал продолжение своего романа строго по канонам. Мой всезнающий и всеумеющий персонаж в ближайших главах принесёт новому миру добро и справедливость; накажет всех, кто этим его действиям воспротивится.

По возвращении в общежитие мы с Зайцевой снова задержались около лотка с хот-догами (Ксюша Плотникова с нами не пошла: она заняла пост у стены около столовой, где уже привычно дожидалась Васиного появления).

— Максим, у меня есть к тебе просьба, — сказала Зайцева.

Я прожевал горячую сосиску и разрешил:

— Излагай.

— Я сегодня вечером уеду… в Санкт-Петербург. Помнишь, я тебе об этом говорила?

Я кивнул, снова откромсал зубами кусок смазанной кетчупом, майонезом и горчицей булки.

Промычал:

— Ну?

Наташа взмахнула хот-догом.

— Я переживаю за компьютер, — сообщила она.

Вздохнула и пояснила:

— Светлицкий и Олечкин, наверняка, снова припрутся. Пока меня не будет. Со своими дурацкими дискетами. Сомневаюсь, что девчонки их прогонят.

Наташа взглянула на меня сквозь стёкла очков и попросила:

— Максим, можно я оставлю компьютер у вас в комнате? До завтрашнего вечера?

Я дёрнул плечом, ответил:

— Не вопрос.

— Только…

Зайцева неуверенно улыбнулась.

— … Можно я скажу девчонкам, что это ты меня попросил. Ну… чтобы я оставила тебе компьютер. А то будут потом говорить, что я…

Наташа замолчала, опустила взгляд на хот-дог.

Я прожевал и заявил:

— Не вопрос: скажи. Хочешь, сам тебя об этом попрошу? При твоих соседках?

Зайцева покачала головой.

— Не надо, — ответила она. — Они и так поверят. Наверное.

Наташа посмотрела на меня и попросила:

— Максим, только вы там… поосторожнее. Ладно? Я переживаю, что…

— Не переживай, — заявил я. — Играть на нём не будут. Обещаю.

Наташа улыбнулась.

Я полюбовался на её ямочки.

— Спасибо, Максим.

Мы договорились, что Наташин компьютер я перенесу в свою комнату сразу же по возвращении в общагу.

Но скорректировали этот план.

Потому что поднялись на шестой этаж общежития и увидели стоявшего в коридоре Корейца. Тот топтался около своей двери в брюках с наглаженными стрелками, в сером пиджаке и в пластмассовых синих шлёпках. Держал в руке полотенце.

Кореец заметил меня, радостно улыбнулся и сказал:

— Привет, Максим. Представляешь, опять оставил в комнате ключ. Поможешь?

Глава 11

Подробности произошедшего Кореец («Сергей Иванович Верещагин, 27 лет») рассказал Наташе, пока я переваривал его просьбу. Он сообщил Зайцевой, что вернулся в общежитие — прогулялся в умывальную комнату (показал нам свои чисто вымытые ладони). Потом «сунул руку в карман» и вспомнил, что бросил ключ на столе, куда положил и свою папку. Кореец виновато развёл руками, снова улыбнулся. Ответил на Наташин вопрос «что теперь делать»: описал ей уже известный мне способ попадания в комнату с крыши через окно — при помощи пожарного рукава. В ответ на слова Зайцевой о том, что такой способ опасен, Кореец заявил: он уже много раз проделывал этот трюк. Ещё он уточнил, что я ему однажды помог — поэтому «всё знаю».

Кореец поднял на меня глаза и спросил:

— Поможешь, Максим?

Я услышал голоса поднимавшихся на шестой этаж студентов. Уже представил, как сейчас делегирую им задание Верещагина. Сошлюсь на то, что обещал перенести в свою комнату Наташин компьютер…

Зайцева воскликнула:

— Ребята, но это же опасно! Вы с ума сошли⁈

Лучше бы она этого не говорила.

Я кивнул и ответил… Корейцу:

— Разумеется, помогу. Не вопрос.

Почувствовал, как сердце в груди ускорило ритм.

Кореец повесил на ручку двери полотенце и пиджак, отправился к пожарному щиту. Я понаблюдал за его действиями. Изобразил на лице спокойствие и безмятежность.

Кровь пульсировала у меня в висках: отсчитывала секунды до того, как я (добровольно!) полезу на крышу шестиэтажного здания. Словно прошлой прогулки по крыше мне не хватило.

— Ребята, не делайте этого! — сказала Зайцева. — Это же… сумасшествие! А если вы свалитесь вниз? Вы же разобьётесь!

Кореец улыбнулся и махнул рукой.

— Сейчас на крыше сухо, — сказал он. — Даже ветра нет. Это будет, как прогулка по тротуару. Идём с нами — сама в этом убедишься.

— С вами? — переспросила Зайцева. — На крышу?

— Ты там ещё не была? — удивился Кореец. — Там романтично. Ночью. Под звёздами.

Он подмигнул Наташе, повесил на плечо пожарный рукав. Махнул мне рукой и направился к пожарной лестнице. Я бросил джинсовку на перила и последовал за ним: на прямых ногах, затаив дыхание.

Пульсация в ушах скрыла от меня Наташины шаги. Я сообразил, что Зайцева последовала за нами, только когда очутился на пожарной лестнице. Кореец к тому времени уже шагнул на покрытую металлом крышу.

— Наташа, ты-то куда? — спросил я.

Прикинул: заметила ли Зайцева моё волнение?

Наташа решительно махнула рукой и сообщила:

— Я с вами.

— Высоты не боишься? — уточнил я.

Зайцева покачала головой.

— Боюсь только свалиться вниз, — сказал она. — Но ведь там… не опасно?

Наташа посмотрела на спину уже шагавшего по крыше Корейца.

Линзы её очков блеснули в солнечном свете.

— Сама-то как думаешь? — спросил я. — Крыша шестиэтажного дома. Примерно восемнадцать метров до земли. Не успеешь сказать «мама», если полетишь вниз. На асфальте станешь похожа на отбивную. На некрасивую отбивную.

Зайцева бросила взгляд вниз, вцепилась руками в поручни.

Подняла на меня глаза.

— Но вы же… полезете, — сказала она.

— У нас там дело, — ответил я. — А у тебя что? Свидание?

Зайцева неуверенно усмехнулась и ответила:

— У меня свидание завтра, в Питере.

— Вот и не суйся на крышу, — сказал я. — Жди здесь. Мы скоро вернёмся.

Наташа на пару секунд задумалась и ответила:

— Хорошо, Максим. Я подожду.

Я улыбнулся и пошёл по ступеням. Неспешно и словно нехотя. Понадеялся, что мои движения снизу покажутся вальяжными, а не заторможенными от испуга. С досадой подумал о том, что на этот раз почти наверняка не получу очки игрового опыта за свой подвиг. Вряд ли игра отметит моё повторное восхождение на крышу наградой за очередное скрытое задание.

Добрался до крыши, не обернулся — потому что там, позади, осталась не только Зайцева, но и виднелся далеко внизу асфальт. Окинул взглядом густые кроны деревьев, похожие с нынешнего ракурса на кусты. Отметил, что в кроссовках идти по крыше удобнее, чем в шлёпках. Добрался до конька крыши; пошёл вдоль него — с показным безразличием поглядывал по сторонам.

Вспомнил слова Верещагина о свиданиях на крыше общежития. Сам себе пообещал, что на подобные свидания не пойду. Потому что вряд ли получу от такого свидания удовольствия. Я проводил взглядом стаю глубей. Всё же признал: с крыши общежития открывался неплохой вид на Москву. Но мне он не показался романтичным. Подобная «романтика» меня не привлекала.

На этот раз Кореец не пустился в объяснения. Он протянул мне украшенный металлическим замком конец пожарного рукава. Второй конец Сергей обернул вокруг своей поясницы. Я уселся на конёк крыши. Бросил взгляд через плечо — порадовался, что с пожарной лестницы меня сейчас не видно. Поэтому всё же прижался к крыше животом (на всякий пожарный случай).

Дальше всё прошло по уже известному мне сценарию. Кореец спустился вниз. Крикнул, что он «на месте». Натяжение рукава ослабло. Я свернул рукав. Пережил примерно полторы сотни пренеприятнейших секунд, когда спускался на пожарную лестницу. Остановился рядом с Наташей, вполне искренне улыбнулся (сердце уже успокаивалось).

Встретился взглядом с Наташиными глазами, сказал:

— Вот и всё. Ничего страшного.

Стряхнул с ладоней ржавчину.

Зайцева покачала головой.

— Мальчишки, вы сумасшедшие, — заявила она.

Я перенёс в свою комнату компьютер. Подключил его за пару минут до того, как в комнату вошли Василий и Колян. Парни компьютер заметили — поэтому не обратили внимания на сидевшую радом со мной на лавке Зайцеву.

Мичурин и Дроздов с порога синхронно выдохнули:

— Ух, ты!

— Нифига, — ответил я.

Покачал головой.

Положил поверх монитора руку и заявил:

— Это для работы, пацаны. Хотите игрушки — поезжайте в «Ноту». Тем более что завтра воскресенье.

Наташа Зайцева улыбнулась.

Колян и Василий вздохнули: разочарованно.

— Что за работа? — спросил Дроздов.

— Книгу напишу, — ответил я. — Бестселлер. Стану богатым и знаменитым. Мерин четырёхглазый на полученный гонорар куплю, новый. Чтобы вы, пацаны, мне позавидовали.

— Четырёхглазый? — переспросил Мичурин.

Он скривил губы.

— Или Гелендваген, — сказал я. — После решу. Когда допишу роман.

Наташа Зайцева уехала вечером.

Об её отъезде меня известила заглянувшая к нам в комнату Ксюша Плотникова. Оксана пристально посмотрела мне в глаза, словно считывала мою реакцию на это её сообщение. Я кивнул и в очередной раз подумал: есть ли смысл мне сегодня ехать в Средний Кисловский переулок (в редакцию музыкального журнала). Ведь всё необходимое для работы сейчас было у меня здесь и сейчас.

Всё, кроме тишины и одиночества.

Не помешал бы ещё и кофе, хотя бы растворимый.

Я посмотрел на часы — ларёк около шестого корпуса общежития ещё не закрылся.

В «Ноту» вечером отправились Василий и Колян.

Они прихватили с собой Ксюшу.

Дроздов и Мичурин шагнули за порог, заперли дверь. Я почти сразу же уселся за стол, включил компьютер. Поставил рядом с собой чашку с парящим пахучим кофе, открыл текстовой редактор и напечатал: «Глава 2».

Невольно вспомнил совсем недавно пересказанные Наташе слова Стивена Кинга: о том, что у писателя должна быть тихая комната и дверь, которая на время работы отгородит его от остального «шумного» мира.

Сегодня такая комната у меня была — самая настоящая, не воображаемая. А вот двери были на любой вкус: и реальная (запертая на замок) и придуманная (такую я воздвигал обычно, когда готовился к экзаменам).

Я усмехнулся, ударил пальцем по клавише «Enter» и продолжил: «В окно башни заглянула луна. Она тут же пугливо спряталась за облако, едва только увидела испачканный кровью наёмного убийцы ковёр…»

«…В склепе пахло мокрыми камнями. И плесенью. Пламя факела чуть вздрагивало и склонялось в сторону массивной обитой железом деревянной двери, которую я оставил приоткрытой. Пламя осветило таблички с записанными на древнем языке именами, за которыми поколись мощи усопших много веков назад представителей клана Беркутовых. Буквы заблестели и будто бы заплясали в дрожащем факельном свете. Или факел тут ни при чём? Ведь столетия назад Беркутовы были богатым и влиятельным кланом. В строительстве этого склепа наверняка принимали участие маги. Когда-то их было в клане Беркутовых много. Значит ли это, что в старых надписях на табличках склепа ещё сохранилось заложенное в них волшебство, ставшее теперь запретным? Оно…»

Я невольно вздрогнул: услышал негромкий, но решительный стук. Возникший в моём воображении мрачный образ несуществующего в реальности склепа чуть померк. Сквозь эту будто бы призрачную картину (полностью не развеявшуюся) я увидел знакомую комнату в общежитии, чашку с остывшим кофе на столе. Убрал пальцы с клавиатуры, потёр подуставшие глаза.

Стук повторился. Я сообразил, что раздался он не в склепе — это постучали в дверь моей комнаты. Я посмотрел на экран Наташиного монитора, где события второй главы романа «Наследник древнего клана» прервались на слове «оно». Усмехнулся, когда подумал о том, что это «оно» не имеет никакого отношения к одноимённому роману Стивена Кинга. Это пока только моё «оно».

Я в три глотка допил кофе — взбодрился его горьковатым вкусом. Нехотя выбрался из-за стола, где осталось незавершённым предложение, состоявшее пока из одного лишь слова. Бросил взгляд на часы — обнаружил, что уже просидел за компьютером полтора часа. Услышал приглушённый дверью мужской голос. Голос произнёс: «Сержант, открой! Ты не спишь?»

— Уснёшь тут с вами, — пробормотал я.

Распахнул дверь — увидел стоявшего в коридоре Андрея Студеникина. Сразу заметил: Студеникин выглядел нарядным (в чёрном костюме с вишнёвым галстуком) и явно нетрезвым (при виде меня пошатнулся, словно в грудь ему ударила мощная струя воздуха). Отметил, что руку мне Андрей не протянул — он нахмурился и будто бы настороженно посмотрел мне в глаза.

— Сержант, я… это… — произнёс Студеникин, — я с Цветкой помирился.

Я шагнул ему навстречу: переступил порог.

Сказал:

— Поздравляю.

Андрей кивнул.

— Спасибо.

Он опустил взгляд на мои ноги, точно заинтересовался шортами. Едва слышно кашлянул.

Пару секунд мы помолчали.

Затем Студеникин снова поднял глаза, взглянул не в лицо.

— Сержант, только… мы с тобой больше работать не будем… вместе, — сказал он.

Андрей пожал плечами.

Будто бы в ответ на мой вопрос он пояснил:

— Цветка… попросила.

Андрей снова кашлянул — на этот раз громче.

— Ладно, — сказал я.

Тряхнул головой.

Студеникин поправил галстук.

Лампа на потолке мигнула и тихо загудела.

— Я договорюсь с Молчановым, он тебя к себе возьмёт, — пообещал Андрей. — Тулеев из его бригады к нам перейдёт. Я уже Витька спросил. Он согласен. Поработаешь в первой бригаде. Там… нормальные пацаны. Ты их знаешь. Хорошо?

— Договорились.

— Только без обид, Сержант. Ладно?

Я покачал головой.

— Никаких обид, Андрей.

— Сам понимаешь… Так надо.

Андрей развёл руками.

— Понимаю, — сказал я. — Что-то ещё?

Посмотрел Студеникину в глаза — сверху вниз.

Андрей неуверенно улыбнулся.

— Нет, это всё, — ответил он.

— Тогда я пошёл. Работаю. Ты меня отвлёк.

— Работаешь?

Андрей заглянул мне через плечо.

— За компом, что ли? — спросил он.

— За компом.

— Ладно, — сказал Студеникин. — Не буду тебе мешать.

Андрей дёрнулся: он будто бы потянулся ко мне рукой (для рукопожатия?), но тут же передумал — просто помахал мне.

— Удачи тебе, Сержант, — сказал Студеникин.

— И тебе, Андрей, не хворать.

Я вернулся в комнату. Запер дверь. Две секунды постоял у порога — пробежался взглядом по оклеенным обоями стенам. Подумал о том, что мне тоже не помешал бы солидный костюм и галстук. Усмехнулся, посмотрел на своё отражение в настенном зеркале. Представил себя наряженным в чёрный пиджак, какой только что увидел на Студеникине. Поправил воображаемый галстук.

Пробормотал:

— Красавец.

Покачал головой и прошёл к столу. Уселся на лавку, заглянул в пустую чашку — вздохнул. Сообразил, что чайник давно остыл — я отбросил мысль о кофе и посмотрел на экран монитора. Прочёл текст в нижней строке: «…Ещё сохранилось заложенное в них волшебство, ставшее теперь запретным? Оно…» Потёр переносицу. Не вспомнил, что хотел написать после слова «оно».

Хмыкнул и пробормотал:

— Соберись, Максим. Глава сама себя не напишет. Ты рано расслабился.

Я размял пальцы, опустил их на клавиатуру и напечатал: «…Оно будто бы сочилось из выбитых строителями на табличках букв, походило на…» Пальцы замерли. Я задумался. Тикал стоявший на тумбочке около кровати Дроздова будильник. Гудел системный блок. Потрескивали у меня за спиной оконные стёкла. Я зажмурился — представил освещённое огнём факела мрачное помещение склепа.

Надписи на воображаемых табличках не увидел.

Сам у себя спросил:

— На что это дурацкое волшебство походило?

Финальную точку во второй главе я поставил в начале седьмого утра. К этому времени герой моего романа обрёл магические способности, совершил пару подвигов и поцеловал девицу: провёл время с большей пользой, чем его создатель. Я сбросил главу на дискету; сообразил, что принтер остался в шестьсот тринадцатой комнате — до вечера я новую главу на бумаге не увижу.

Потёр уставшие глаза, сморгнул влажную пелену. Вспомнил о своём желании посетить книжную ярмарку в спорткомплексе «Олимпийский». На полминуты застыл за столом с дискетой в руке: размышлял. Но всё же пришёл к выводу: сегодня в спорткомплекс не поеду. Погуляю там в другой раз. Соседей по комнате с собой для компании прихвачу… или Наташу Зайцеву.

Я громко зевнул, выключил компьютер — тот будто бы устало вздохнул и затих. Способностью «Второе дыхание» я не воспользовался — отбросил эту идею. Решил, что мне изредка не помешает и высыпаться, как всем нормальным людям. Сделал над собой усилие: прогулялся в душевую. Крыс там не встретил. Зато на обратном пути нарвался на подозрительный взгляд вахтёрши.

Я не услышал, когда вернулись из «Ноты» Колян и Василий. К тому времени я уже спал и видел красочные сны на тему своего романа. В этих снах я бродил по мрачным подземельям, рассматривал лежавшие в каменных гробах мумии. В том мрачном зале было всё именно так, как я описал во второй главе: факелы, таблички с надписями, паутина, запахи сырости и гнили. И точно так же «сочилось из выбитых строителями на табличках букв» зеленоватое свечение, которое мой главный герой принял (с моей подачи) за волшебство. Вот только здесь, во сне, это волшебство было мрачноватым — вовсе не таким, каким я описал его ночью в главе.

Тёмное помещение склепа в моих снах сменилось комнатой в общежитии. Я понял, что сплю и вижу комнату во сне. Потому что на столе в комнате красовался большой новый монитор с OLED-дисплеем и те самые колонки, которые простояли на моём столе в Питере с третьего по пятый курс. Из динамиков колонок звучала музыка: я с удивлением услышал пение Игоря Николаева (ту самую песню, где Николаев предложил вместе выпить «за любовь»). За компьютером сидела Наташа Зайцева — её пальцы стремительно бегали по клавиатуре, точно пальцы пианиста виртуоза. Я отчётливо понял во сне, что Наташа писала книгу — мою книгу, вместо меня…

Задумался над тем, как отнесётся к Наташиной помощи игра. Но так и не пришёл к чёткому выводу. Потому что в дверь комнаты постучали. «Студеникин вернулся?» — подумал я. Отметил, что стук Наташу не отвлёк, словно она его не услышала. Стук повторился. Я посмотрел на дверь — там во сне. Услышал пение птиц за оком (хотя в моём сне была ночь). В пение птиц вклинился храп Мичурина и скрип паркета. Затем я чётко различил щелчки дверного замка и голоса: мужской и женский. Печатавшая текст Зайцева не отвлеклась от работы. А я почувствовал, как меня окликнули и потрясли за плечо. Открыл глаза и тут же зажмурился от яркого дневного света.

Увидел над собой на фоне серого потолка лицо Оксаны Плотниковой. Мне показалось: Ксюша выглядела взволнованной, едва ли не испуганной. Я задумался: увидел её сейчас в реальности или во сне? Моргнул — Ксюшино лицо не исчезло. Сообразил, что лежу на кровати под окном. Скосил взгляд в сторону стола — OLED-дисплей снова был допотопным Наташиным монитором с монохромным выпуклым экраном (словно в сказке про Золушку, переписанной для любителей компьютерных игр). Птичьи голоса стали громче. Не смолк и голос Игоря Николаева. Вот только доносился он теперь с улицы. Но по-прежнему предлагал выпить.

— … Максим, проснись! — сказала Плотникова. — Просыпайся! Скорее!

Оксана тряхнула головой, толкнула меня в плечо — скрипнули пружины кровати.

— Проснулся, — заверил я.

Сфокусировал взгляд на Ксюшином лице.

Плотникова всхлипнула и сообщила:

— Наташка на крышу полезла! Максим! Слышишь меня?

Я вскинул брови и сказал:

— Слышу. Какая Наташка? На какую крышу?

— Наша Наташа! Зайцева! Она сейчас там!

Оксана вскинула руку и показала пальцем в потолок.

Я усомнился в том, что действительно проснулся. Моргнул. Снова увидел над собой Ксюшину голову и нацеленный вверх палец. Приподнял голову — Зайцеву за столом не обнаружил.

Глава 12

В экране монитора отражались покачивавшие за окном ветвями деревья. На свежепоклеенных обоях застыли пятна солнечных зайчиков. Плотникова схватила меня за руку, усадила на кровать — я не воспротивился этому насилию. Прикоснулся пальцами ног к холодному паркету. Увидел замершего у двери Коляна — тот стоял босой, в одних трусах. Дроздов почёсывал живот, хмурил брови. По его взгляду я понял: Колян ещё тоже не сообразил, что произошло. Не разобрался в происходящем и Мичурин. Василий уселся на кровати, почесал затылок. Он с недоумением следил за тем, как меня тормошила его подруга.

— Максим, скорее! — попросила Ксюша.

Она потянула меня за руку. С кровати не стащила: не хватило сил.

Я дёрнулся под девичьим натиском, тряхнул головой.

Высвободился из Ксюшиного захвата и спросил:

— Что стряслось? Объясни толком. Что тебе нужно?

— Наташа полезла на крышу! — повторила Плотникова. — Я… боюсь!

Я взглянул на будильник, сказал:

— Зайцева? Она ведь только вечером вернётся. Ещё рано.

Ксюша всплеснула руками.

— Уже вернулась! — заверила она. — Я проснулась… а она сидит, плачет. Я спросила, что случилось. А она…

Плотникова всхлипнула и сообщила:

— Она… у неё такой взгляд был…

По Ксюшиному лицу скользнули слёзы.

— Я подошла к ней… она вскочила… выбежала из комнаты. Я пока надела халат, пока выскочила в коридор… Увидела: Наташка на пожарную лестницу вышла. Я побежала туда. А она…

Оксана шмыгнула носом и заявила:

— … А она уже на крыше была.

Плотникова скривила губы и жалобно заныла.

— Я высоты бою-уусь, — сообщила она. — Я сразу к вам побежала. Макси-и-им. Она та-а-ам.

Ксюша запрокинула голову, взглянула на потолок и прикрыла ладонью рот.

Две слезы сорвались с её подбородка и устремились к паркету.

Я произнёс:

— Ясно.

Натянул шорты и шлёпки. Пересёк комнату.

Шагнул в коридор и помчался к пожарной лестнице.

Зайцева сидела на коньке крыши — примерно в том самом месте, где я вчера орудовал пожарным рукавом. Не в том же — на три шага дальше. Я невольно отметил, что специально или нарочно Наташа разместилась точно над дверью в мою шестьсот восьмую комнату. Я неспешно зашагал по металлической поверхности крыши. Не делал резких движений. Не сразу, но всё же сообразил, почему лицо Зайцевой поначалу показалось мне странным: Наташа была без очков — без них я видел её редко. Зайцева прижала к груди прикрытые тканью халата колени. Замерла. Посмотрела прямо перед собой: на качавшуюся из стороны в сторону зелёную верхушку тополя.

Ветер не только раскачивал деревья, но и перебирал Наташины волосы, и подталкивал меня в спину. Я невольно поёжился. Пожалел, что не прихватил с собой футболку. Я не посмотрел на крыши соседних домов и на кланявшиеся ветру ветви — сосредоточил внимание на Зайцевой. Представил, что шагаю к ней по коридору общежития (по тому самому, который находился сейчас подо мной, этажом ниже). На ходу застегнул «молнию» на ширинке, почесал покрывшийся мурашками живот. Ветер и подъём на крышу окончательно пробудили меня. Но не развеяли сонливость. Я не удержался — зевнул. Наташа повернула в мою сторону лицо, близоруко сощурила глаза.

Я замер в трёх шагах от Зайцевой.

Поздоровался — Наташа равнодушно кивнула.

Указал рукой себе под ноги и поинтересовался:

— Не возражаешь, если я тут присяду?

Зайцева пожала плечами.

— Присядь, — едва слышно ответила она.

Я опустился на крышу — тёплую, согретую за день замершим сейчас у меня за спиной солнцем. Снова потёр живот и будто бы невзначай взглянул на Зайцеву. Подумал, что если наклонюсь влево, то дотянусь до Наташиного плеча. Вдохнул пропитанный букетом городских запахов воздух — аромат Наташиных духов в нём не почувствовал: духами от Наташи не пахло, как и поездом. Отметил, что у Зайцевой мокрые волосы на голове, как после душа. Наташа сидела неподвижно. Смотрела перед собой. Молчала. Я распрямил ноги, скользнул взглядом по деревьям. Прислушался к чириканью птиц — музыку и голос Игоря Николаева не услышал, посчитал это хорошим знаком.

— Рыдала? — спросил я.

Ответ не услышал. Он мне и не понадобился: правдивость моего предположения (и Ксюшиных слов) подтвердили покрасневшие Наташины глаза.

— Все мужики — козлы? — сказал я.

На этот раз Зайцева ответила (пусть и с задержкой):

— Только он.

Наташа вздохнула — её глаза влажно блеснули. По её щекам скользнули слёзы. Зайцева их будто бы не заметила: она по-прежнему смотрела прямо перед собой (словно там, в воздухе, зависли выполненные золотистым шрифтом подсказки игры).

— Поругались? — произнёс я.

Наташа дёрнула головой — едва заметно, точно на большее ей не хватило сил.

— Нет, — сказала она. — Мы расстались.

Тихие слова Зайцевой почти растворились в шелесте листвы.

Над нашими головами промчались (истошно чирикая) сброшенные ветром с ветвей тополя воробьи.

— Один мой хороший знакомый встречался с девчонкой, — сказал я. — Тогда он ещё учился в школе. Был в неё безумно влюблён. Они недолго были вместе: примерно полгода. Но для него тогда это был очень долгий срок. Это была его первая любовь. Та девчонка училась в его классе. Они за партой месте сидели. Потом она уехала. Поступила после девятого класса в… училище — в другом городе. Мой приятель тогда подумал: расстояние не помешает их отношениям. Ведь они же были «настоящими» — таким отношениям всё нипочём.

Я взглянул на Зайцеву — та меня будто бы не услышала.

Но я продолжил:

— Несколько раз мой приятель ездил к своей подруге. В тот, в другой город. Встречался там с ней. Поначалу это были очень приятные встречи. Такие, какие и должны быть после долгого расставания двух влюблённых друг в друга людей. Затем встречи изменились. Тогда мой приятель сам это не сразу заметил. Точнее, эмоции от тех встреч стали иными. Уже не столь яркими и радостными. Словно в них добавили горечи. В том, другом городе, он почувствовал себя ненужным. Затем он узнал, что его девчонка встречается с другим парнем.

Я дёрнул головой, усмехнулся.

Вспомнил, что у меня «тогда» тоже возникла идея залезть на крышу — как и много других глупых идей.

Взглянул на Зайцеву.

— Вот и он… теперь с другой, — произнесла Наташа.

Она судорожно вздохнула.

Слёзы упали на металл крыши, оставили там тёмные пятна.

— Это он такое сказал? — спросил я.

Зайцева дёрнула головой, ответила:

— Нет. Он… потом признался. Когда я его нашла. Это она мне рассказала. Та, другая.

Наташа запахнула на груди халат, словно замёрзла.

Посмотрела перед собой: на деревья.

— Я сразу почувствовала: что-то не так, — сказала она. — Когда посмотрела ему в глаза. Поняла, что она меня не обманула. Сердцем это почувствовала. Но сначала я ей не поверила. Хотела поверить ему. А он… Мне показалась: он не обрадовался моему приезду. Я сперва подумала: он ждал меня в другое время. Обманывала себя. Не поняла сразу, что он… меня совсем не ждал.

Зайцева покачала головой.

Я увидел, что Наташа скривила губы — то была не улыбка.

Наташины глаза блеснули — по щеке снова побежала слеза.

— Он не прислал мне на день рождения телеграмму, — сказала Зайцева. — Я даже открытку от него не получила. Я не расстроилась. Почти. Решила, что он правильно сделал. Он ведь умный. Зачем тратить деньги, если мы скоро увидимся? Я ведь сама ему пообещала, что приеду. Говорила, что праздновать без него не хочу. А он… он о моём дне рождения даже не вспомнил.

Наташа покачала головой.

В подробностях, которыми ранила сама себя, она неспешно пересказала мне события своей поездки в Санкт-Петербург. Начала с того, как приехала на Московский вокзал. Там её никто не встретил, хотя эту поездку Наташа запланировала давно и говорила о ней своему жениху (теперь уже бывшему). Зайцева описала, как добралась до общежития и как отыскала там нужную комнату: его комнату. Её не открыли. Наташа призналась мне, что поначалу испугалась. Решила, что с её парнем случилось несчастье. Она стучалась в комнаты его соседей, задавала вопросы. Игнорировала те ухмылки, с которыми студенты отвечали на её слова.

Расспросы и ответы привели Наташу в комнату, где жили студентки из Костомукши. Точнее, там проживали первокурсницы. Своего парня она там не отыскала. Но её появление удивило девчонок. Особенно одну: ту, которая ей не поверила, обозвала её лгуньей. Та девица нагло заявила, что встречается с Наташиным парнем: уже две недели. Наташа вежливо пояснила, что девица её неправильно поняла. Снова назвала фамилию и имя своего парня и даже показала его фотографию: она давно уже носила его фото с собой под обложкой паспорта. Получила от девицы агрессивный ответ, выслушала обвинения в клевете.

Агрессивная девица помогла Наташе отыскать её жениха. Они обе «посмотрели ему в глаза». Парень поначалу отшучивался. Потом наорал на них. Затем… он сделал выбор. Не в пользу Наташи. Он заявил, что отношения с Зайцевой остались в прошлом. Выразил недоумение по поводу того, зачем Наташа приехала к нему в Санкт-Петербург. Обозвал Зайцеву лгуньей, призвал «не молоть ерунду». Наташина соперница торжествовала. Теперь уже бывший Наташин парень обнимал эту девицу у Зайцевой на глазах. Наташа сказала мне, что даже не поверила своим глазам — тогда. Она мечтала проснуться и узнать, что увидела лишь сон.

Но не проснулась. Заявила, что поплакала там, рядом с питерским общежитием. Пожалела себя и свою никчёмную жизнь. Наташа всё же улучила момент и перекинулась со своим бывшим женихом парой слов наедине. Тот заявил, что Наташа сама виновата. Потому что не поступила в петербургский университет вместе с ним. Он сказал: мужчина не может оставаться долго без женщины. Что это такой закон природы, против которого «не попрёшь». Наташа тогда у него спросила, как же другие парни два года служат в армии. Ведь там нет женщин. На что получила ответ: служить идут только тупицы, которым девчонки и на гражданке не дают.

Наташа перевела дыхание.

Я воспользовался моментом и заявил:

— Про армию это он зря сказал. Теперь я обязательно с ним познакомлюсь.

Наташа повернула в мою сторону лицо.

— Зачем? — спросила она.

— Подискутирую с ним… о жизни.

Я сжал кулак.

Зайцева нахмурила брови и сообщила:

— Он в школе лыжными гонками занимался. Ты его не догонишь.

Зайцева стёрла со щеки слезу.

Ветер погладил меня по животу и по спине — я невольно поёжился.

Сообщил:

— Твой компьютер жив и здоров. Как я и обещал. Я его всю ночь охранял. До самого утра нёс рядом с ним караульную службу. Никто и пальцем к нему не притронулся. Кроме меня, разумеется.

Зайцева кивнула.

— Спасибо, Максим.

Она снова отвернулась к деревьям.

— Знаешь, Максим, — сказала Зайцева, — раньше мне Санкт-Петербург очень нравился. Это был мой второй любимый город. Второй — после Костомукши. Но сегодня я даже не погуляла по Питеру. Сразу поехала на вокзал. После разговора с… ним. Сдала свой билет и взяла другой: на ближайший поезд до Москвы. Ехала и думала, что это Москва во всём виновата. Если бы я сюда не поступила, то всё было бы сейчас иначе. Вышла на Ленинградском вокзале… А тут солнце, тепло… красиво.

Наташа взглянула на крыши соседних домов, покачала головой.

Я улыбнулся и заявил:

— Рад, что ты вернулась пораньше. Без шуток. Ждал тебя.

На крыши я сознательно не взглянул — не спускал глаз с прилипшей к Наташиной щеке тёмной пряди волос.

Зайцева повернула голову, посмотрела мне в глаза.

— Ждал? — переспросила она. — Ты? Зачем?

Я вскинул руки — показал Зайцевой свои уже испачканные ржавчиной ладони.

Сообщил:

— Из корыстных побуждений, разумеется. Как же иначе? Вот такой я эгоист.

Зайцева близоруко сощурилась.

— Что-то случилось? — спросила она.

Я невольно процитировал рекламный ролик, который впервые посмотрел уже здесь, в тысяча девятьсот девяносто пятом году.

— Случилось страшное, — сказал я. — Помощь твоя нужна.

Я заметил, как Зайцева напряглась и добавил:

— Мне срочно необходима твоя консультация. Как профессионала. Больше мне обратиться не к кому.

Я развёл руками.

— В каком смысле? — спросила Наташа.

— Я написал две главы романа. По двадцать тысяч знаков в каждой…

— Правда? Когда?

— Первую главу — пару дней назад. Вторую — сегодня ночью.

Наташа вскинула брови.

— Всю главу? — сказала она. — За одну ночь? Двадцать тысяч знаков?

Я дёрнул плечом.

— Там почти двадцать одна тысяча получилась…

Зайцева вновь сощурила глаза.

— Максим, это правда?

Я дёрнул плечом.

— Стал бы я о таком врать. Конечно, правда. Места теперь себе не нахожу: волнуюсь. Хочу, чтобы ты на мои тексты взглянула. С профессиональной точки зрения. Потому что я чувствую: в моей писанине куча косяков. Их там точно полно. Только я не понимаю, в чём именно накосячил. Сама понимаешь, в чужой работе недостатки сразу видны. А в своей…

Я покачал головой и спросил:

— Посмотришь? Первая глава у меня уже на бумаге. Распечатаем и вторую, когда перенесём комп в твою комнату. Бумага у меня есть, не переживай. Хочу, чтобы ты посмотрела две главы сразу. Взглянешь на них?

Пристально посмотрел Зайцевой в глаза и заявил:

— Больше мне попросить не кого, сама понимаешь. Колян и Вася в таких делах не разбираются. Думал, что напишу книгу целиком. И уже только потом… как завещал Кинг. Но… я так долго не вытерплю. Посмотришь?

Ветер взял паузу — шелест листвы стих. Удивлённо чирикнула птица. Я различил шум Кутузовского проспекта.

Наташа растерянно моргнула.

— Когда посмотреть? — спросила она. — Прямо сейчас?

Ветер вернулся, он пригладил волосы на Наташиной голове.

Я кивнул и сказал:

— Ну, да. Или ты сейчас чем-то занята?

Зайцева будто бы удивлённо посмотрела на деревья, на крыши… снова задержала взгляд на моём лице.

Я отметил, что ветер высушил Наташины слёзы.

Зайцева неуверенно улыбнулась — я увидел на её щеках ямочки.

— Нет, — сказала она. — Я сейчас ничем не занята. Совершенно.

Я прижал ладони к груди и сказал:

— Наташа, не в службу, а в дружбу. Успокой волнение новорожденного творца. Ну, или… добей уж меня справедливой критикой.

Зайцева состряпала серьёзную мину и кивнула.

Строго посмотрела мне в лицо и заявила:

— Ладно, я посмотрю. Только… давай сразу договоримся, Максим: без обид. Врать я не стану. Что подумаю, то и скажу. Согласен?

Я решительно тряхнул головой.

Ответил:

— Конечно, согласен! Нужна правда и только правда! Врать я и сам умею.

При спуске с крыши я изобразил на лице абсолютное спокойствие. Придержал то и дело ойкавшую Наташу за руку. Едва не оглох от пульсации в висках. Солнце при спуске на пожарную лестницу слепило мне глаза; насмешливо кричали птицы, занявшие зрительные места на ветвях тополей (на которые я нарочно не смотрел, как не поглядывал и вниз, на асфальт). Дурацкие тапки Зайцевой скользили по металлической поверхности крыши. Я пообещал себе, что собственноручно их утилизирую. Моё сердце при каждом таком Наташином проскальзывании пропускало удар. Зайцева испуганно вскрикивала, жалобно кривила губы и стискивала мои пальцы. Я успокаивал Наташу улыбкой; понадеялся, что птичьи голоса и шелест листвы заглушили скрежет моих зубов.

В коридоре на шестом этаже я украдкой вздохнул и улыбнулся уже вполне искренне. Зайцева поправила халат, едва не превратившийся при спуске с крыши в плащ. Бросила при этом на меня смущённый взгляд. Мы свернули в умывальную комнату, смыли с рук ржавчину (воспользовались для этого найденным на раковине куском мыла). Я умылся, стряхнул с рук капли воды. Понадеялся, что выход на пожарную лестницу в ближайшее время наглухо заколотят. Что бы я больше ни разу не ступил на металлическое покрытие крыши. Отметил, что Наташа заглянула в висевшее на стене испачканное зубной пастой зеркальце, поправила причёску. Изобразил нетерпение: жестом поманил Зайцеву за собой — в сторону своей комнаты, подальше от выхода на крышу общежития.

Около лестницы мы встретили Дроздова, Мичурина и Плотникову. Колян курил — Василий и Ксюша делали вид, что просто составляли ему компанию. При нашем появлении они замолчали, скрестили встревоженные взгляды на лице Зайцевой. Наташа их тревогу будто бы не заметила. Она поздоровалась с моими соседями по комнате, следом за мной вошла в шестьсот восьмую комнату и сразу же подошла к стоявшему на столе монитору. Проследила за тем, как я отсоединил провода, схватила системный блок и прижала его к животу. Я взял в руки монитор и указал на дверь. Дверь в шестьсот тринадцатую комнату оказалась незапертой. Наташиных соседок я там не увидел. Вдохнул запахи парфюмерии и кофе; оставил монитор на письменном столе, отправился за мышью и за клавиатурой.

Дошёл до лестницы — Ксюша рванула мне навстречу и спросила:

— Как она? Что случилось?

— Всё нормально. Будет. Я прослежу.

Посмотрел поверх Ксюшиного плеча на Мичурина и на Дроздова.

Сказал:

— Парни, у вас десять минут на сборы. Потом чтобы я вас в нашей комнате до утра не видел.

— В каком смысле? — спросил Василий.

— В прямом, — ответил я. — Выметайтесь. Вы мне тут до завтра не нужны.

Взглянул на Дроздова и сказал:

— Вы не маленькие. Не пропадёте. Перекантуетесь где-нибудь.

Колян кивнул.

— Понял.

Василий стрельнул взглядом в Ксюшу и будто бы нехотя сказал:

— Ладно, Макс. Не вопрос.

Принтер пожужжал — распечатал вторую главу. Текст на бумаге выглядел иначе, чем на экране монитора. Я сообщил Наташе, что первая глава книги осталась в моей комнате; повёл Зайцеву туда.

Мичурина и Дроздова мы в шестьсот восьмой комнате не застали. Не увидели мы их и рядом с перилами у лестницы (хотя там ещё клубился табачный дым) — Вася и Колян выполнили мои указания.

Я закрыл на замок дверь. Положил на стол пока ещё тонкую картонную папку с первой главой. Наташа тут же заглянула в неё и упустила момент, когда я достал из тумбочки запечатанную литровую бутылку.

Зайцева подняла глаза, удивлённо моргнула.

Указала на бутылку и спросила:

— Максим, что это? Водка? Зачем?

— Это лекарство, — ответил я. — Нам оно сейчас необходимо. Нервы лечить будем.

Глава 13

Через приоткрытую форточку в комнату проникали звуки птичьего чириканья и приглушённых расстоянием человеческих голосов (около лавки у входа в общежитие собралась шумная компания студентов). Я стоял рядом со своей кроватью у окна, скрестив на груди руки. Смотрел на листву деревьев за окном. Прислушивался к тому, как тикал будильник на тумбочке у меня за спиной; и как изредка шуршала листами бумаги Наташа Зайцева — она складывала листы с прочитанным текстом в отдельную кучку, которая за прошедшие с начала Наташиного чтения полчаса заметно увеличилась (я изредка бросал на эту кучку взгляд — следил за её ростом).

Наташины слова не застали меня врасплох: пару минут назад я заметил, когда Зайцева приступила к чтению последней страницы второй главы.

Наташа пошелестела бумагой и произнесла:

— Я всё. Дочитала.

Я обернулся.

Зайцева сняла очки, потёрла руками уставшие от чтения глаза.

— Что скажешь? — спросил я.

Наташа подняла на меня взгляд, сощурилась и покачала головой.

— Максим, это… ужасно.

Я улыбнулся и сказал:

— Хорошее начало отзыва. Обнадёживающее.

Зайцева вздохнула.

— Максим, я…

— Стоп! — скомандовал я.

Наташа замолчала.

— Подожди немного, — попросил я.

Убрал со стола папку и бумаги (переложил их на кровать Мичурина). Вернул на столешницу бутылку (на время Наташиного чтения убрала её в морозилку). Расставил вокруг бутылки тарелки с закусками — разложил на них едва ли не всю найденную в холодильнике еду. Установил на стол открытые консервные банки со шпротами и с сардиной (вдохнул запах масла и пряностей). Наташа повертела головой: проследила за моими манипуляциями. Я уже выяснил, что сегодня она не ела: ни в Питере, ни в поезде, ни уже здесь, в Москве. Звякнул чисто вымытыми стаканами (на всякий случай убедился, что в тех никто не поселился). Тут же их наполовину заполнил.

Наташа вскинула руку и заявила:

— Максим, нет! Я пить не буду.

— Надо, Наташа, — сказал я. — Представь, что это прописанное доктором лекарство. Оно нам подлечит нервишки. Чтобы мы оба успокоились и настроились на общую волну. Выпьем… для взаимопонимания, так сказать. По чуть-чуть.

Большим и указательным пальцем левой руки я продемонстрировал примерный размер этого «чуть-чуть». Он оказался в полтора раза меньше, чем уровень жидкости в стаканах.

Наташа это заметила — нахмурилась, надела очки.

Я сдвинул ближе к Зайцевой один из стаканов и посоветовал:

— Ты, главное, закусывай хорошо. Закуска сейчас самое главное. Чтобы лекарство стало успокоительным, а не снотворным. Рыбку вон возьми. Или колбасу. Тот жёлтый сыр неплох. Я его вчера попробовал. Масло сливочное на хлеб намажь.

Зайцева тряхнула головой.

— Максим, я вообще не пью…

— Мы будем не пить, а лечиться, — заверил я. — В школу сегодня не пойдём. Родители нас сейчас не увидят. Так что не дрейфь. Пальцы-то у тебя… вон, погляди… дрожат. Надо это дело исправить. Чтобы враги о наших слабостях не догадались.

Я взял из тарелки кусок батона, наспех смазал его маслом, украсил сыром и колбасой.

Наташа приняла из моих рук бутерброд, а затем и стакан.

Я отсалютовал стаканом и сказал:

— Первую пьём до дна. Давай.

— Максим, нет…

— Пей уже и не спорь! — сказал я. — Мы сейчас о литературе говорим. А не пререкаемся. Ну?

Я показал Наташе пример.

Стукнул опустевшей тарой о стол. Придержал Наташин стакан пальцем за донышко, чтобы Зайцева не убрала его от лица раньше времени. Увидел Наташин ошарашенный взгляд.

Скомандовал:

— Закусывай!

Наколол на вилку кусок скумбрии и сунул его Зайцевой в рот.

Наташа прожевала. Затем выдохнула и стёрла с глаз слёзы.

— Вот и молодец, — похвалил я. — Вот и умница.

Я за три секунды проглотил две маленькие пропитанные маслом копчёные рыбки. Прижал ладони к столу, встретился взглядом с Наташиными глазами. Отметил, что у Зайцевой на скулах и на щеках вспыхнул румянец.

Сказал:

— Всё. Рассказывай. Я готов. Что тебя в моей книге так ужаснуло?

Наташа растерянно моргнула. Но всё же настроилась на новую волну.

Она укоризненно покачала головой и сообщила:

— Максим. Я никогда не видела, чтобы взрослый человек допускал столько орфографических и пунктуационных ошибок. Это…

Наташа указала рукой на кровать, где лежали распечатанные главы.

— … Мне показалось, что этот текст написал школьник, двоечник, — сказала она. — Там же ошибка на ошибке и ошибку погоняет! Максим! Как ты умудрился написать так безграмотно? Я сейчас не говорю о содержании текста. Его содержание мне, к слову, понравилось. Но исполнение просто ужасное! Там нет ни одной строки, где бы я не нашла ошибку или опечатку. А как ты расставил запятые⁈ У меня сложилось ощущение, что ты их просто швырнул в текст — они встали туда, куда случайно приземлились.

Я усмехнулся, махнул рукой и ответил:

— Фиг с ними, с запятыми. Орфография и пунктуация — это забота корректоров. Я потому и сделал за ночь двадцать тысяч знаков: не отвлекался на ерунду. Иначе бы погряз в редактировании и в поисках нужных правил. Помнишь, как говорил Кинг? Первый черновик не предназначен для чужих глаз. В нём мы записываем историю. Как можно быстрее, чтобы та не прокисла и не протухла. В первом черновике важно содержание, а не оформление. Ты мне лучше об этом содержании скажи. Как оно тебе?

Зайцева кивнула.

— Интересно, — сказала она.

Я вскинул руки и заявил:

— Ты меня не поняла. Интересно или интересно — это решит для себя каждый читатель, самостоятельно. Это вкусовщина. Я тебя не об этом спросил. Меня интересует взгляд опытного писателя на мой текст. Хочу, что бы ты ткнула меня носом в те моменты, которые тебе показались плохо проработанными или вообще плохими. Я имею в виду: стиль и прочие писательские заморочки. Что ты скажешь о… длине предложений и о величине абзацев? О всяких там… экспозициях, о прорисовке персонажей, о…

Я сделал паузу: задумался.

Почувствовал, что «лекарство» на меня уже подействовало.

— Скажешь тоже… опытный писатель, — произнесла Зайцева.

Её глаза блеснули, мочки Наташиных ушей чуть припухли и потемнели.

— Ты сочиняешь истории не первый день и даже не первый месяц, — напомнил я. — У тебя есть несколько публикаций. Плохие тексты в газетах и в журналах бы не напечатали. Это значит, что ты выполняешь работу профессионально. Мне есть чему у тебя поучиться. Потому что я ничего сложнее сообщений в телеге… то есть, длиннее коротких записочек давно не писал — со времён школьных сочинений, которые чаще всего списывал. Вот эти две главы по количеству знаков больше всех моих школьных сочинений вместе взятых.

Я кивнул в сторону Васиной кровати.

Наташа смущённо опустила взгляд, повела плечом.

— Ну, если с этой точки зрения… — произнесла она.

— С этой, — подтвердил я. — Рази моё сердце иглой профессиональной критики. Не стесняйся.

Уже во второй раз за сегодняшний день я увидел на Наташиных щеках ямочки.

Зайцева тряхнула головой и сказала:

— Ладно. Тогда слушай. Я считаю, что…

— … Костяк любого предложения, — сказала Зайцева, — это подлежащее и сказуемое. Бывают неполные предложения. Это те, в которых пропущен один или несколько членов. Но… Максим. Предложения не рубят на куски просто по желанию автора! Это неправильно! Это не часть авторского стиля. Это… это настоящий бардак в тексте! Вот, смотри.

Наташа поправила очки. Взяла в руки лист с текстом из второй главы, пробежалась по нему взглядом. Произнесла: «Ага!». Плотно сжала губы, подобно строгому учителю. Подняла на меня глаза и ткнула в страницу пальцем.

— Вот, погляди, как ты написал, — произнесла Зайцева.

Она посмотрела в текст и прочла вслух:

— В склепе пахло мокрыми камнями. И плесенью.

Наташа шумно вздохнула, покачала головой.

Взглянула на меня и заявила:

— Максим, это неправильно! Так не пишут! Ты просто взял… и разорвал предложение. Это… это… ужасно! Что это за предложение: «И плесенью»? Почему ты раскромсал предложение на клочки? Правильно было бы сказать: «В склепе пахло мокрыми камнями и плесенью». Слышишь, как хорошо звучит? Без этой точки, и даже без запятой. Понимаешь?

— Короткие предложения лучше звучат, — возразил я. — Они меняют ритм…

— Они выглядят ужасно! — заверила Наташа.

Она потрясла над столом листом бумаги.

— Правда, так считаешь?

Я посмотрел с прятавшиеся за линзами очков Наташины глаза. С ловкостью профессионального бармена плеснул в стаканы «лекарство». Отметил, что теперь уже точно бутылка опустела больше, чем наполовину.

Сдвинул один из стаканов в Наташину сторону.

Зайцева опустила на него взгляд и неуверенно произнесла:

— Максим, я больше не буду…

Я прикоснулся своим стаканом к Наташиному и произнёс:

— Выпьем за Великую русскую литературу. Однажды и мы с тобой станем её частью. Если будем усердно трудиться, следить за стилем письма, не рвать предложения на клочки и выучим правила русского языка.

Зайцева моргнула, и заявила:

— Я правила знаю…

— Тогда ты уже на шаг ближе к нашей общей цели, чем я. Нет, на два шага ближе!

— Правда?

Наташа пьяно улыбнулась.

Я взглянул на ямочки, которые появились на Наташиных щеках. Поймал себя на желании прикоснуться к ним пальцем. Чтобы понять, каковы они на ощупь.

— Конечно, правда! — заверил я. — Однажды и твои книги станут классикой. Наши потомки поставят их на одну полку с сочинениями Пушкина, Гоголя, Достоевского, Набокова…

Зайцева капризно скривила губы.

— Набоков мне не нравится!

— Тогда Набокова мы туда не поставим. Заменим его романы на книги Лермонтова. Как тебе Лермонтов?

Наташа тряхнула головой.

— Лермонтов… хорошо, — сказала она.

Чуть покачнулась.

Встретилась взглядом с моими глазами и виновато улыбнулась.

— Решено, — сказал я. — Набокова заменим Лермонтовым.

Я отсалютовал Наташе стаканом и произнёс:

— За Великую русскую литературу!

— Без Набокова, — уточнила Наташа. — Его «Лолита» — мерзость.

— Нафиг Набокова, — согласился я. — «Лолиту» — в печку.

— В печку! — повторила Зайцева.

Она взяла в руку стакан и с серьёзным видом сказала:

— За нашу литературу!

— … Свою первую книгу я сразу же отправлю маме, — сказала Наташа. — Сделаю в ней дарственную надпись, короткую: «Маме от дочери. С любовью». Один экземпляр поставлю у нас в комнате. На самом видном месте. Чтобы девчонки на него постоянно смотрели. Старцева и Лесонен. Чтобы поняли: это они странные и «прибабахнутые», а не я. «Прибабахнутая». Ненавижу это слово!

Наташа нахмурилась.

В стёклах её очков отразилась светившаяся под потолком лампочка.

— Что значит, прибабахнутая? — поинтересовался я.

Подцепил вилкой копчёную рыбку из консервной банки, отправил её в рот.

Зайцева нервно дёрнула плечами.

— Сам у них спроси. У своих нынешних одногруппников. Они меня ещё в школе так называли. Другие одноклассники — тоже. За спиной. Я знаю. А ещё: «тормознутая». Как будто я умственно отсталая. Хотя я просто часто была задумчивой. Потому что придумывала сюжеты рассказов. Идеи иногда приходили неожиданно. Я просто их обдумывала! Но разве они такое поймут?

— Не поймут, — сказал я.

Покачал головой.

Наташа шмыгнула носом.

— Наверное… я, действительно, «прибабахнутая», — сказала она. — Потому что он меня тоже бросил.

За линзами очков блеснули слёзы. Они резво выкатились из глаз. Наперегонки побежали по Наташиным раскрасневшимся щекам. Зайцева положила очки на стол, шмыгнула носом. Достала из кармана халата два белых носовых платка. В один платок она высморкалась — другим вытерла слёзы. Я разлил по стаканам остатки «лекарства», поставил пустую бутылку на пол около ножки стола. Протянул Наташе стакан. Та будто бы автоматически приняла его из моих рук, всхлипнула.

— За взаимопонимание, — сказал я.

— Мы за него уже пили.

— Это важная вещь. Можно выпить за неё и второй раз.

Зайцева вздохнула и ответила:

— Ладно.

— … Он был умным и добрым, — говорила Наташа. — Красивым. В школе учился хорошо. Медали получал на лыжных гонках. У него дома знаешь сколько медалей? Несколько десятков! И кубки всякие. Он их на полке расставил над письменным столом — я видела. Наверное, и в Питер их с собой потом увёз. Хвастался, наверное, перед девчонками.

Наташа заглянула в стакан, сощурилась. Вскинула брови. Словно удивилась, что её стакан всё ещё пуст.

Я исправил это недоразумение.

Зайцева кивнула и сказала:

— Он мне сразу понравился. Высокий, стройный. Почти такого же роста, как и ты, Максим. У него тогда были такие забавные кучеряшки на висках. Как у барашка. Мы с ним потанцевали. Он погладил меня по спине, пошептал всякие глупости. Теперь он эти глупости шепчет другой девчонке. Рассказывает, какая она умница и красавица. Чем она лучше меня?

Зайцева вскинула на меня взгляд. Я дернул ногой — уронил стоявшую на полу бутылку. Та покатилась под мою кровать, уткнулась в стоявшую там сумку. Я краем глаза увидел своё отражение в оконном стекле. Только сейчас заметил, что за окном уже стемнело. Птицы замолчали — им на смену пришли голоса студентов и бренчание гитары.

— Максим, почему он выбрал её, а не меня? — спросила Наташа.

Она встряхнула стакан, едва не расплескала на столешницу его содержимое.

Зайцева нахмурилась и сказала:

— Чем она лучше меня?

Наташа решительно покачала головой.

— Она не красавица. Я знаю, какие девчонки вам нравятся. Та барышня совсем не такая. Совершенно точно. Она… она…

Зайцева взглянула поверх моей головы, точно в поисках подсказки. Щёлкнула пальцем.

— … Она… невзрачная. Такая… самая обыкновенная.

Наташа пожала плечами.

Опустила взгляд на моё лицо и сообщила:

— Я сегодня в поезде думала: чем она лучше? Почему он выбрал её, а не меня? Просто потому что она была рядом? Я ведь тоже приехала! Сразу же, как только смогла. Мы не виделись две недели. Я бы приезжала часто. Устроилась бы на работу, чтобы тратить деньги на билеты. Продавцом на рынке. Или официанткой. Я ведь говорила об этом. Ему. Почему он немножко не потерпел? Чем она его завлекла? Я бы потом в Питер перевелась — уговорила бы маму… и отчима, наверное.

Наташа задумчиво взглянула на столешницу. Сделала глоток из стакана, брезгливо скривила губы.

— Он ведь меня любил. Раньше. Я точно знаю.

Зайцева покачала головой.

Снова вскинула на меня глаза и спросила:

— Может… она лучше целуется?

Наташа замерла, в ожидании моего ответа.

Я развёл руками и сказал:

— Понятия не имею. Ни разу с ней не целовался. Честное слово.

— А с другими девчонками? Целовался?

Наташа не сводила с меня глаз.

Я кивнул.

— Бывало.

— Было такое, что девчонка целовалась отвратительно? — спросила Зайцева.

— Конечно.

— Ты ей об этом сказал?

— Нет, конечно.

— Почему?

Наташа указала на меня стаканом.

Я усмехнулся.

— Она бы расстроилась.

— Но ты же её всё равно бросил?

Я покачал оттопыренным вверх указательным пальцем.

Уточнил:

— Не бросил. Просто… не стал с ней встречаться.

— Она так и не узнала… почему это случилось?

— Ну… то была не единственная причина, — ответил я.

Наташа выпрямила спину, словно по команде «смирно». Снова отхлебнула из стакана, будто пила воду — не поморщилась. Сощурила глаза и посмотрела поверх моего плеча на окно.

— Вот вы какие… мальчишки, — произнесла она. — Молчаливые.

Наташа снова сфокусировала взгляд на моём лице и спросила:

— Как ты понял, что она целовалась плохо? Что она сделала не так?

Зайцева чуть склонила на бок голову.

Я пожал плечами.

— Хорошие или плохие поцелуи — это понятие относительное. Вкусовщина. Так же, как и книги. Они лично тебе либо нравятся, либо нет. Могут быть скучными или неприятными. Но опять же — для тебя.

— Та девчонка целовалась скучно или неприятно? — спросила Зайцева.

Я не заметил в Наташиных словах иронию.

Задумался.

— То был… неприятный поцелуй, — сообщил я. — Мне он совершенно не понравился. Я тогда сразу понял, что повторение не хочу.

— Но были и такие поцелуи, от которых у тебя срывало крышу? — спросила Зайцева.

Я хмыкнул и заверил:

— Крышу от поцелуев мне никогда не срывало.

— Что, ни один поцелуй не понравился?

Наташа недоверчиво повела бровями.

— Ну, почему же, — ответил я. — Были и неплохие. Так сказать… приятные и нескучные.

— Хм…

Зайцева заглянула в свой стакан, затем решительно опустошила его двумя большими глотками. Откашлялась. Тыльной стороной ладони провела по губам.

Посмотрела на меня и сказала:

— Максим, я, знаешь, о чем подумала?

Я покачал головой.

— Может, я тоже целуюсь скучно и неприятно? — спросила Зайцева. — Может… он не сразу это понял? Не с чем было сравнить. Но сообразил, когда случайно поцеловался с той девицей. Поэтому он меня и бросил? Я плохо целуюсь?

Наташа поставила стакан на столешницу.

Шмыгнула носом и сказала:

— Может ведь такое быть? Да?

Наташа склонилась над столешницей, точно попыталась лучше рассмотреть моё лицо.

Я выиграл себе время на обдумывание ответа поеданием задержавшегося на тарелке куска уже посохшей колбасы.

Зайцева настойчиво переспросила:

— Максим, такое может быть? Скажи.

— Может, конечно, — ответил я. — Но маловероятно.

— Может, — повторила Наташа. — Я так и подумала.

Она заглянула в свой стакан. Самостоятельно плеснула в него из бутылки «лекарство» и тут же выпила налитое: залпом.

Покачала головой.

Решительно посмотрела мне в глаза и заявила:

— Я должна знать точно! На будущее. Чтобы…

Наташа не договорила, вздохнула.

— Максим, — сказала она, — ты мне поможешь? Пожалуйста.

Я дёрнул плечами.

— Не вопрос. Что тебе от меня нужно?

Положил вилку на блюдце.

— Нужно, что бы ты меня поцеловал, — сказала Зайцева.

— Ты серьёзно?

Я не сдержал улыбку.

Наташа потрясла головой.

— Я… не так выразилась, — сказала она. — Нет. Это я тебя поцелую. Если ты разрешишь. А ты, Максим, мне ответишь: насколько это будет скучно и неприятно. Для меня это важно! Очень! Поможешь?

Зайцева склонилась над столом, накрыла тёплой ладонью мою руку.

Приблизила глаза к моему лицу и сказала:

— Максим, пожалуйста. Мне срочно необходима твоя консультация. Как профессионала. Ведь у тебя наверняка было много девчонок. Ты целовался тысячу раз! Больше мне обратиться не к кому.

Я посмотрел на крохотную родинку, которая притаилась у Зайцевой над верхней губой — раньше я её не замечал.

Наташа жалобно изогнула губы и повторила:

— Максим, пожалуйста!

Я почувствовал: ирония будет сейчас некстати. Закусил губу — скрыл усмешку. Кивнул.

Ответил:

— Ладно. Давай протестирую. Только… сразу договоримся, Наташа: без обид. Врать я не стану. Что подумаю, то и скажу. Согласна?

— Конечно! — воскликнула Зайцева.

Она радостно вскочила из-за стола, едва не опрокинула стул. Шагнула ко мне, но тут же замерла в нерешительности. Взяла со стола очки… повертела их в руке и положила обратно на столешницу. Поправила на груди халат. Посмотрела на моё лицо, близоруко сощурилась. Я заметил, что Наташа покачнулась, но устояла на ногах.

Зайцева решительно сжала кулаки и предложила:

— Максим, давай… сделаем это стоя? Так у меня лучше получится. Я уверена.

Она чуть расставила ноги, словно остановилась на палубе во время качки. Нервно облизнула губы.

— Здравая мысль, — ответил я. — Мне она нравится. Стоя.

Я встал, отсалютовал Наташе стаканом и сказал:

— За здрава…во…мыслие!

Глава 14

Зайцева проснулась по сигналу будильника. Я почувствовал, как она пошевелилась. В щель между веками понаблюдал за тем, как Наташа подняла голову и огляделась. Закрыл глаза, когда Зайцева взглянула на меня. Всхрапнул, засопел. Скрипнули пружины кровати — Наташа высвободилась из моих объятий и встала с кровати. Я услышал, как скрипнул паркет. Подглядел, как Зайцева надела наверняка ещё влажный халат. Снова закрыл глаза, когда Наташа отыскала на столе очки. Почувствовал на себе пристальный Наташин взгляд. Увидел сквозь ресницы, как Зайцева замерла около зеркала и ощупала свои губы. Хорошо представил, что именно она сейчас разглядывала. Потому что Наташины губы опухли ещё ночью — я обратил на это внимание, когда прятал таз.

Стиснул зубы, сдержал улыбку.

Щёлкнул замок, тихо простонали дверные петли.

Я соскочил с кровати и метнулся к двери. Поднёс к ней ухо и прислушался. Поначалу различил лишь гулкую пульсацию в висках. Потом услышал и торопливые Наташины шаги — эти звуки отдалялись в направлении шестьсот тринадцатой комнаты. Шаги стихли — хлопнула дверь. А вот пульсация не исчезла. Я прижал к вискам ладони, увидел в зеркале своё ухмылявшееся сейчас отражение. Невольно отметил, что выглядел посвежее, чем Зайцева. Сам себе напомнил, что я и «лекарства» принял вчера поменьше: сбавил обороты, когда оно подействовало (не на меня — на Наташу). Но всё же почувствовал сухость во рту. Я выпил кружку воды, неспешно расставил на полке вымытую мной четыре часа назад посуду. Услышал, как в коридоре снова хлопнула дверь. Различил шарканье шагов.

Выжидающе замер у стола.

В комнату вошёл Мичурин — он остановился у порога и настороженно огляделся.

— Проходи, Василий, не стесняйся, — сказал я. — Будь, как дома.

Мичурин кивнул.

— Наташка вернулась, — сказал он. — Прогнала меня. Я спал сегодня на её кровати.

Мичурин заметил стоявшую около мусорной корзины бутылку и ухмыльнулся.

— Неплохо вы вчера посидели, — сказал он. — Вдвоём.

Василий заметил лежавшие на его кровати бумаги. Перевёл взгляд на брюки Дроздова, которые по-прежнему лежали поверх Колиного покрывала. Взглянул на мою смятую постель.

Спросил:

— Макс, так вы это… с Наташкой вместе теперь, что ли?

Мичурин дёрнул головой — отбросил с глаз чёлку.

— Мы не трахались сегодня ночью, — сказал я, — если ты на это намекаешь. Наклюкались вчера конкретно — это да. Утопили все её мысли о том придурке из Питера. Потом Зайцева полночи кричала в таз.

Я покачал головой.

— До утра присматривал за ней одним глазом. На всякий случай. Сам ещё не протрезвел полностью.

Я прижал ладонь ко лбу и спросил:

— Как она там, кстати?

— Злая, как мегера, — ответил Василий. — Опухшая вся. Ругается.

Мичурин покачал головой.

Сообщил:

— Ворвалась в комнату. Накричала на всех — я спросонья не понял, что произошло. Опомниться не успел, как она выставила меня за дверь.

Василий вздохнул.

Он снова взглянул на мою кровать.

— Злая — это хорошо, — сказал я. — Похмелье бывает полезным. Иногда.

— Думаешь, Наташка на крышу теперь не полезет? — поинтересовался Мичурин.

Он посмотрел мне в глаза.

Я прокачал головой и ответил:

— Надеюсь на это. Потому всё это и провернул.

Я указал Василию на пустую бутылку.

Вспомнил, что вторая (наполовину опустевшая) бутылка сейчас стояла в холодильнике. Невольно подивился тому, как мы с Зайцевой вчера осилили столько «лекарства».

Невольно отшатнулся, когда на фоне Васиного лица засветилась золотистая надпись:

Выполнено скрытое задание «Помочь Наташе Зайцевой, 3 часть»

Вы получили 5 очков опыта

Улыбнулся посмотрел на Мичурина и заявил:

— На крышу не полезет. Теперь уже точно. Но… до завтра помучается с похмелья — это тоже наверняка. Это нестрашно. Головная боль бывает полезной: выметает из головы дурь. Дури Наташа привезла из Питера много.

— Зайцева привезла дурь? — переспросил Василий.

— Дурь… идиотские мысли, я имею в виду.

— Понял.

Мичурин тряхнул головой.

— Зайцева помается сегодня в универе от недосыпа, от сушняка и от головной боли, — сказал я. — Да и на меня позлится, скорее всего. Если Наташа вообще на учёбу явится. Я бы в таком состоянии на её месте никуда не поехал.

Василий ухмыльнулся.

— А ты, Макс… как себя чувствуешь? — спросил он.

— Пока ещё паршиво, — признался я. — Но это ненадолго. Сейчас приму душ и приду в норму.

Зайцева сегодня всё же отправилась в университет. Вместе с Плотниковой. Без нас. Ксюша по пути заглянула в нашу комнату. Стрельнула в меня осуждающим взглядом. Виновато сообщила Василию, что поедет на учёбу без него — с Наташей.

Я активировал способность «Второе дыхание». Оно избавило меня не только от усталости, но и от похмелья. Я в очередной раз порадовался, что игра наградила меня такой полезной «фичей». Прикинул, что вместе с наградой за Наташино «лечение», набрал уже двадцать очков для получения следующего уровня. Второй уровень я получил за пятьдесят очков. Поэтому для третьего необходимо ещё минимум тридцать. Наверняка: гораздо больше. Пять я получу за книгу. Где возьму остальные — пока не представлял.

Утром около комнаты вахтёрши я столкнулся со своим новым бригадиром круглолицым Ваней Молчановым («Иван Иванович Молчанов, 21 год, текущий статус: студент»). Узнал, что сегодня вечером работаю. Покупка новых кроссовок станет ближе.

С соседями по комнате я расстался на первом этаже университета. В лекционную аудиторию вошёл за минуту до звонка. Не обнаружил Зайцеву на привычном месте. Увидел, что сегодня Наташа взобралась на самый верх. Она склонила голову, словно спрятала от меня лицо. Но золотистые надписи её выдали. Я усмехнулся и прошёл на привычное место. Поздоровался со старостой моей группы, подмигнул следившим за мной девчонкам. Стрельнул у сидевшего рядом выше Паши Уварова лист бумаги и ручку.

На первой лекции (по правоведению) я от скуки составил план очередной главы. Отметил, что мой роман получался шаблонным… для сетевой литературы две тысячи двадцать шестого года. Вот только в нынешнем году те шаблоны ещё не появились.

На переменах сегодня я пару раз столкнулся с Зайцевой. Та со мной поздоровалась. Но от общения уклонилась. Я на том общении не настоял. Лишь улыбнулся. Подумал, что подкрашенное румянцем Наташино лицо сегодня будто бы иллюстрировало фразу «понедельник — день тяжёлый». Не заметил, чтобы Зайцева сегодня страдала от неразделённой любви. По собственному опыту знал, что физическая боль легко заглушала душевные муки. Голова у Зайцевой сегодня точно побаливала — в этом я не сомневался. Голова раскалывалась бы и у меня, если бы не «Второе дыхание». Я невольно удивился: как жил без этой способности раньше?

На лекции по физике я снова уселся в гордом одиночестве. Наташино место рядом со мной пустовало: Зайцева вновь забралась на галёрку. Она разместилась там вместе с бросавшей на меня сегодня укоризненные взгляды Плотниковой. Ксюша сверлила глазами мой затылок и сейчас: я почти не сомневался в этом. Я ухмыльнулся, развернул перед собой на столешнице исписанный моим почерком лист бумаги. К настоящему моменту я составил планы двух глав и приступил к третьему. Я зевнул, повертел головой. Заметил насмешку в глазах Аркаши Мамонтова (старосты группы ГТ-1–95). Почувствовал любопытные взгляды девчонок.

Трипер явился в аудиторию за пару секунд до звонка. Провёл привычную перекличку. Приступил к чтению лекции. Звучавшие в его речи фразы мне напомнили: вчера я не использовал способность «Зубрила», напрочь о ней позабыл. Я пообещал себе, что активирую «Зубрилу» сегодня, до поездки на товарную станцию. Посмотрел за окно, откуда сквозь огромные запылённые окна в аудиторию проникал солнечный свет. Погода сегодня была прекрасная: тепло, солнечно. Я пробежался взглядом по кивавшим мне из-за окна ветвям деревьям. Отметил, что жёлтых листьев на них ещё не было: осень в Москве пока наступила лишь календарная.

Я скучающе понаблюдал за тем, как профессор Потапов уверенно выводил мелом на доске формулы. Сообразил, что конспект сегодняшней лекции уже хранился у меня в памяти. Я оставил Трипера в покое — вернулся к незавершённому плану очередной главы. Задумался над важной проблемой: не подбросить ли главному герою моего романа гарем? Или сделать его «правильным» однолюбом? Я взглянул за склонившиеся над страницами тетрадей головы сокурсниц и решил, что гаремы в книге мне не нужны: запутаюсь в женских интригах и напрочь запорю повествование. Хотя… вряд ли мою книгу прочтёт кто-либо, кроме Зайцевой.

— … Сержант! — позвал меня Мамонтов.

Я оторвал взгляд от страницы, где расписывал принципы работы магии крови. Посмотрел на старосту.

Аркаша хитро улыбнулся.

Я вопросительно вскинул брови.

— … Господин Клыков! Молодой человек!

Я повернул голову в сторону преподавательского стола, встретился взглядом с глазами преподавателя.

Трипер взмахнул руками, направил на меня козлиную бородку и произнёс:

— Господин Клыков, снизойдите до нас.

По аудитории пробежался шум смешков.

Я тряхнул головой и сообщил:

— Всё, Павел Павлович. Снизошёл.

— Прекрасно, Максим Александрович, — сказал Потапов. — Не прошло и года.

Студенты на первых рядах вновь вежливо хихикнули, обернулись и отыскали моё лицо взглядами.

— Максим Александрович, — сказал Трипер, — вижу, что сегодня вы на лекции в гордом одиночестве. Но по-прежнему витаете в облаках. Позвольте полюбопытствовать: как поживает ваш пресловутый метод ментальных карт Бьюзена? Ещё работает? Или вы перешли к иному способу стимуляции памяти? Составляете таблицы Шульте? Или перешли на метод Айвазовского?

Я улыбнулся и заверил:

— Метод ментальных карт Бьюзена пока не подводит, Павел Павлович. Работает чётко, без сбоев.

— Да неужели?

Трипер приподнял бородку — теперь она целила точно в мой лоб.

— Максим Александрович, — сказал Потапов, — простите за любопытство, но не просветите ли нас… что в физике называют количеством движения? Если это не составит для вас труда, разумеется.

В голосе преподавателя я услышал нотки злой иронии.

Я покачал головой и ответил:

— Разумеется, Павел Павлович. Количеством движения в физике называют векторную величину, которая равна произведению массы тела на скорость его движения. Если тело совершает свободное движение, то его количество движения не меняется. Если же на тело оказывают действие другие тела, то его величина меняется и поэтому изменение количества движения можно рассматривать как меру воздействия на данное тело других тел. Предположим, что…

Трипер вскинул руку и сказал:

— Хватит, Максим Александрович. Хватит. Прекрасно. Рад, что карты Бьюзена вас… и нас не подвели.

Потапов ухмыльнулся и покачал головой.

Он пробежался взглядом по лицам студентов и заявил:

— Что ж, не все разобрались в методе ментальных карт Бьюзена. Я, к примеру, так и не понял, как именно он применим для запоминания лекций. Хотя признаюсь честно: попытался понять. Мой разум спасовал перед этой проблемой. Рад, что в этом аспекте оказался силён Максим Александрович. Господин Клыков молодец. Надеюсь, он сохранит мои лекции в памяти хотя бы до конца полугодия, и они помогут ему при сдаче зачёта. Ну, а мы с вами продолжим…

Трипер вернулся к доске, написал там уравнение второго закона Ньютона.

Я проследил за его действиями: дожидался сообщения от игры.

Но игра меня очередными пятью очками опыта в этот раз не наградила.

В общежитие я отправился в одиночестве: Зайцева и Плотникова задержались в университете.

От привычного хот-дога я не отказался.

Понаблюдал со стороны за тем, как явно прятавшиеся от меня Наташа и Ксюша вошли в метро.

Третья глава романа сегодня так и осталась лишь в виде подробно расписанного на лекциях в университете плана. Потому что вечером я отправился не за очками опыта, а за очередной новенькой купюрой в сто тысяч рублей. В салоне автобуса я снова выслушал болтовню Студеникина и Тучина. Но на товарной станции я с ними не пошёл: свернул следом за парнями из первой бригады. Вместо шуток и жалоб Студеникина я сегодня во время работы выслушал пошловатые рассказы Молчанова. В остальном же работа не изменилась: ящики с бутылками были «стандартными», работа монотонной, а в воздухе витали ароматы креозота и водки.

Я вернулся в общежитие — мои соседи по комнате ещё не спали.

Мичурин смотрел телевизор, Дроздов читал детектив.

Колян проследил за тем, как я поставил в тумбочку очередные бутылки с водкой. Василий сообщил, что у Зайцевой «всё нормально». Он сказал: по возвращении из университета Наташа улеглась спать. Теперь она проснулась и уселась за компьютер — об этом ему «буквально полчаса назад» отчиталась Ксюша Плотникова.

— Прекрасно, — сказал я. — Работа и сон — лучшее лекарство… от всяких глупостей.

Повесил на плечо полотенце и отправился в душевую.

Утром во вторник мы снова поехали на учёбу втроём, как и вчера: после предупреждения Оксаны Плотниковой. Наташа Зайцева в лекционной аудитории снова забралась на галёрку. Я уселся на привычное место, по вчерашнему сценарию раздобыл бумагу и ручку для художеств и составления планов. Кореец вчера предупредил: сегодня работы на станции у наших бригад не будет. Поэтому я настроился на вечернюю поездку в редакцию музыкального журнала. На смену в «Ноте» сегодня заступил Гарик. Поэтому я настраивался на работу: не сомневался, что уже к завтрашнему утру моя книга обзаведётся третьей главой… с кучей опечаток и ошибок, с резаными предложениями и прочими стилистическими огрехами.

Первая сегодняшняя лекция (по истории) прошла ожидаемо скучно. Вторая (по высшей математике) началась с неожиданности. Я по обыкновению занял своё место в аудитории. Зайцева снова сбежала наверх. Этот момент заметил не только я — на него обратили внимание и мои сокурсники. Аркаша Мамонтов неудачно пошутил на эту тему. Сидевшие рядом с ним парни поначалу хихикнули, но тут же заткнулись и опустили глаза, когда заметили мой взгляд. Сокурсницы приметили моё одиночество ещё вчера (я в этом не сомневался). Вот только вчера они от глупостей удержались. Сегодня же девчонки продержались недолго. Перед лекцией по высшей математике ко мне подошла одногруппница («Мария Ильинична Воробьёва, 17 лет»).

Маша уселась на место Зайцевой, поставила на столешницу свою сумку. Приосанилась, одарила меня томным взглядом.

Взмахнула длинными ресницами, чуть выпятила пухлые губы и произнесла:

— Привет, Максим. Как дела?

Я пристально посмотрел девице в глаза и сообщил:

— Тут занято.

Мария победно улыбнулась и покачала головой.

— Вот и неправда, — сказала она. — На этом месте уже два дня никто не сидит. Теперь тут сяду я.

Она вынула из сумки тетрадь, демонстративно положила её перед собой.

Я поинтересовался:

— Машенька, у тебя проблемы со слухом? Я тебе сказал: это место занято. Какое из моих слов ты не поняла?

Воробьёва кокетливо повела плечом.

— Ой, Максим. Перестань. Зайка сбежала от тебя ещё вчера…

— Зайка? — переспросил я. — Что это за зверь такой?

Маша махнула рукой, продемонстрировала мне накрашенные красным лаком длинные заострённые ногти.

— А то ты не понял! — сказала она.

Я покачал головой.

— Не понял.

Мария посмотрела мне в глаза из-под длинных ресниц и пояснила:

— Зайкой мы называем Наташку Зайцеву. Наташка тут больше не сидит. Всё. Задницу подняла, место потеряла. Теперь это моё место.

— Вы называете? Кто это — вы?

Воробьёва указала руками по сторонам.

— Мы, твои сокурсники, — пояснила она. — Кто же ещё?

Мария радостно улыбнулась, блеснула крупными белыми зубами. Она деловито поправила блузу на груди. Пальцем убрала за ухо каштановый локон волос. Я невольно хмыкнул: вспомнил, как часто раньше (в Питере) реагировал на подобные сигналы, пока мне это не надоело. Заметил завистливый взгляд сидевшего слева от меня Аркаши Мамонтова. Староста явно не одобрил Машины усилия. Среагировали на действия Воробьёвой и сокурсницы. Я увидел, как перешёптывались наблюдавшие за мной девчонки из группы ГТ-2–95, как недовольно поджали губы девицы из моей группы. Реакцию Зайцевой я не проверил: не обернулся. Зато почувствовал, как мне в затылок упёрся гневный взор Ксюши Плотниковой.

— Сокурсники, значит… — сказал я.

Взял со стола Машину тетрадь и бросил её на столешницу рядом ниже.

Посмотрел на Воробьёву и спросил:

— Так будет понятнее? Пересаживайся.

Мария растеряно моргнула и капризно скривила толстые губы.

— Что ты делаешь⁈ — возмутилась она. — Хам! Хам и дурак!

— Ещё какой хам, — заверил я. — Будь уверена. Просто пока сдерживаюсь.

Слева от меня хохотнул Аркаша Мамонтов.

Закашлялся сидевший рядом выше меня Павлик Уваров.

— Клыков, ты дурак! — заявила Воробьёва.

Она обиженно надула губы.

Я помахал Маше рукой и напутствовал:

— Не зли дядю, Воробьишка. Лети отсюда. Не для тебя моя мама такого орла растила.

Пальцем указал Марии направление заданного мною вектора движения (ткнул пальцем в сторону нижнего ряда).

Воробьёва ушла. Вернулась на своё прежнее место. Успела до звонка.

Никто другой сегодня на опустевшее место рядом со мной больше не покусился.

Хот-дог после занятий я снова съел. Проделал это около входа в метро в одиночестве. Менее вкусным, чем обычно, он мне не показался. Я неспешно прожевал политую соусами горячую сосиску; полюбовался наряженными в короткие юбки студентками, которые спешили к метро. Насладился прекрасными видами, вкусной едой и хорошей погодой.

В дверь моей комнаты постучали, едва я только сменил новые джинсы на общажные шорты. Я распахнул дверь и увидел стоявшую в коридоре Наташу Зайцеву. Аромат Наташиных духов смешался в воздухе с запахом табачного дыма.

Зайцева прижала двумя руками к своей груди книгу, посмотрела мне в лицо и заявила:

— Максим, нам нужно поговорить.

Глава 15

Я отметил, что Зайцева выглядела сегодня заметно лучше, чем вчера: ушла краснота из её глаз, Наташин взгляд больше не казался усталым и недовольным. Румянец со щёк Зайцевой не исчез. Он лишь немного изменился: теперь румянец придавал Наташиму лицу смущённый вид, а не казался видимой невооружённым взглядом частью похмельного синдрома.

Не ощутил я и запах перегара; хотя принюхался, от чего румянец с Натешиных щёк распространился и на её уши.

Зайцева не опустила взгляд, лишь поправила на лице очки. Я увидел в линзах очков отражение окна комнаты и замерший на фоне него силуэт моей головы.

Я посторонился и сказал:

— Заходи.

Наташа секунду промедлила, но всё же перешагнула порог. Прикрыла дверь, словно спряталась за нею от чужих любопытных взглядов.

— Максим, я…

— Погоди, — перебил я. — Чаю хочешь?

Наташа нахмурилась. Кивнула. И тут же покачала головой.

— Нет, спасибо. Максим…

— Ты проходи, присаживайся. В ногах правды нет.

Я указал в сторону стола.

Зайцева тряхнула головой. Поправила на лице очки, пересекла комнату и послушно уселась на лавку лицом ко мне. Вновь прижала к груди книгу, будто бы отгородилась ею от меня.

Я придвинул к столу стул и тоже присел.

Посмотрел Наташе в глаза и произнёс:

— Давай поговорим. Слушаю тебя. Внимательно.

Зайцева вздохнула.

— Максим, что произошло прошлой ночью? — спросила она.

Крепче стиснула прижатую к груди книгу и уточнила:

— Между… нами.

— Мы с тобой переспали.

Наташа вздрогнула, отшатнулась. Приоткрыла рот.

Мне на мгновение показалось: ей стало мало воздуха, и она задыхалась.

Зайцева всё же вдохнула.

— Максим, но я тебя не люблю! — заявила она.

Я пожал плечами и ответил:

— Переживу это.

— Но!.. Максим, ты меня тоже не любишь!

Наташа нахмурилась.

Я снова пошевелил плечами.

Сказал:

— Значит, пережить будет проще.

Зайцева судорожно сглотнула.

— Что… теперь? — едва слышно спросила она.

Наташа виновато посмотрела мне в глаза.

Я усмехнулся.

— Расслабься, Наташа. Мы с тобой вчера переспали. Но секса не было, не переживай.

— Как это?

Зайцева свела над переносицей брови.

Я развёл руками и ответил:

— А никак не было. Ты была, мягко говоря, не в форме для секса.

— Но… мы спали вместе! Я это точно знаю. Я… спала голая.

— Не такая уж и голая, — уточнил я. — Бельё осталось на тебе.

— Но… халат…

— Халат прошлой ночью пострадал. Я снял его с тебя и немного почистил.

— Пострадал?

Зайцева задала вопрос едва слышно и будто бы жалобно.

Её зрачки то ли расширились, то ли их увеличили линзы очков.

— А мои губы? — сказала она. — Они… так опухли! Ужасно! Мы с тобой целовались?

За спиной у Зайцевой вздрогнули оконные стёкла.

Наташа опустила глаза и добавила:

— Целовались. Да, я помню это. Смутно, но…

Зайцева поправила очки.

Мне почудилось, что она вновь не дышала.

— Целовались, — признал я. — Было такое дело. То был научный эксперимент. Мы тестировали твои поцелуи.

Наташа снова задышала и спросила:

— Тес…тировали? Зачем?

Она приподняла брови.

Я развёл руками.

— Вот… решили протестировать. Тогда нам эта идея показалась здравой и логичной. Смелый эксперимент, не более.

Зайцева кивнула.

— Да, припоминаю, — произнесла она. — Это я попросила.

Наташа вздохнула и едва слышно сказала:

— Какая стыдобища…

Зайцева прикоснулась правой рукой к своим губам, точно проверила их нынешнее состояние.

Я выбрался из-за стола, плеснул Зайцевой и себе по полчашки кипячёной воды из чайника. Снова чай я не предложил: топать на кухню к газовым плитам мне расхотелось. Я разломил пополам лежавшую на столе шоколадку (купил её в ларьке около метро «Студенческая» по дороге из универа). Одну часть оставил в упаковке, придвинул её к растерянно хлопавшей ресницами Зайцевой. От другой части я откусил кусок и с удовольствием проглотил его. Уже давно не испытывал ощущений, что жую просто пиксели. Вкус шоколада и сейчас мне показался настоящим, хоть и не идеальным: я больше любил холодный шоколад, а не подтаявший.

Наташа залпом опустошила стакан, словно в нём была не вода, а «лекарство».

Подняла на меня взгляд и спросила:

— Максим, так… что мы выяснили?

— Выяснили о чём? — уточнил я.

— О моих поцелуях.

Слово «поцелуях» Зайцева произнесла едва слышно — мне показалось, что румянец на её лице стал ярче.

Взгляд Наташа не спрятала — смотрела мне в глаза, дожидалась моего ответа.

— Ты хорошо целуешься, — заверил я, — не переживай.

— Насколько хорошо?

Я улыбнулся, спросил:

— Тебе нужны оценки за технику исполнения и за артистизм?

Наташа словно не заметила иронию в моих словах.

Она кивнула и сказала:

— Конечно.

Я посмотрел ей в глаза, выждал пару секунд — сообразил, что она не шутила.

Серьёзным тоном заявил:

— Наше тестирование было долгим и тщательным. Мы проверили все элементы обязательной программы. Испробовали несколько не входивших раньше в твои стандартные выступления новшеств. Ты прекрасно справилась с задачей. Жюри конкурса в моём лице выставило тебе очень высокий бал. Я даже подумал, что протестирую другие твои умения. Сама понимаешь: чисто ради торжества науки. Но эксперимент прервался ещё на стадии поцелуя. Потому что тебя стошнило. Так что секса не было, не переживай.

— Меня… что?

Зайцева растерянно моргнула.

Тёмные пятна её зрачков за линзами очков снова чуть подросли.

— Тебя стошнило, — повторил я.

Указал рукой под кровать и сообщил:

— Я проявил чудеса ловкости: вовремя предоставил в твоё распоряжение таз. Но твой халат пострадал. Уж очень силён был напор: летели брызги. Сама понимаешь: при таком повороте в нашей исследовательской программе я тестирование прекратил.

Наташа выронила на стол книгу, спрятала за ладонями лицо.

— Какая стыдобища, — произнесла она. — Какой ужас.

— Дело житейское, — сказал я.

Посмотрел на обложку книги, которая упала на стол. Прочёл: «Все правила русского языка. Справочник».

Наташа взглянула на меня между пальцев и спросила:

— Значит… между нами прошлой ночью… ничего не было?

— Как это не было? — сказал я. — Мы с тобой теперь собутыльники. Да ещё и целовались. Это, по-твоему, «ничего»? Секс у нас не случился, это правда. Но это не наша вина. Это твой организм воспротивился. Сработал защитный механизм, так сказать.

— Но… почему мы спали на одной кровати?

Наташа убрала от лица руки, накрыла ладонями справочник.

— Это ты спала, — сказал я. — Мне поспать почти не удалось. Потому что вполглаза следил за тобой. Чтобы ты не захлебнулась. Или чтобы снова не помчалась на крышу. Я, между прочим, высоту недолюбливаю. И это ещё очень мягко сказано.

Я покачал головой.

Показал на потолок и сообщил:

— За последние две недели я уже три раза на крышу залезал. Чего вас туда постоянно несёт, словно там мёдом помазано? Два раза Кореец со своим пожарным рукавом. Потом ты с несчастной любовью. Почему тебя именно на крышу повлекло?

Наташа повел плечом.

— Я… не знаю, — ответила она. — Максим, ты боишься высоты?

Зайцева неуверенно улыбнулась.

— Мужчины ничего не боятся, — ответил я. — Но высоту я недолюбливаю. У нас с ней это чувство взаимное.

Наташа покачала головой.

— Максим, мне показалось, что ты залезал на крышу с удовольствием…

— Тебе показалось.

— Зачем же ты…

— За «надо», — сказал я. — Вот такая у нас, у мужчин, сложная жизнь. Многое делаем через «не хочу». То пожарными шлангами на крыше машем, чтобы нас не заподозрили в трусости. То за девицами туда забираемся, чтобы те чего глупого не натворили.

Наташа выпрямила спину, вскинула брови и заявила:

— Максим, я бы… ничего такого не сделала! Я просто…

Зайцева вздохнула и призналась:

— Сама не знаю, зачем туда забралась. Но слезать страшновато было. Хорошо, что ты…

Наташа замолчала, подняла на меня глаза.

— Спасибо, Максим, — сказала она.

— Не за что, — ответил я. — Обращайся. Только в следующий раз сразу ко мне иди. А не на крышу. Ладно?

Зайцева улыбнулась, тряхнула головой.

— Ладно. В следующий раз… сразу к тебе.

Наташа передёрнула плечами и заявила:

— Только «лечиться» больше не хочу.

— Это хорошо. Это значит: «лекарство» подействовало.

Я указал рукой на справочник по русскому языку и спросил:

— Мне приготовила? Учить меня будешь?

Наташа опустила взгляд на книгу, моргнула — она словно вспоминала, что и почему принесла в мою комнату.

Я вновь увидел ямочки на её щеках.

— Да, — сказала Наташа.

Она посмотрела мне в лицо и заявила:

— Максим, это хороший учебник. Там всё чётко и понятно разъясняют. Без лишних слов. Я сама туда временами заглядываю, чтобы освежить память. Мне его моя учительница по русскому языку посоветовала. Когда я показала ей свои первые рассказы. Там у меня тоже был полный бардак с запятыми и орфографией. Теперь я… вот, тебе его принесла.

Наташа указательным пальцем поправила очки и заявила:

— Максим, это не значит, что я считаю тебя безграмотным. Нет. Но…

— К твоему сведению, я ЕГЭ по русскому языку на семьдесят три балла написал.

— Что ты написал? — уточнила Наташа.

Она чуть склонила набок голову.

Я махнул рукой и сказал:

— Тестирование в школе проходил. По русскому языку. Написал тест на пятёрку.

Тут же уточнил:

— Правда, это ещё до армии было.

Наташа сдвинула справочник в мою сторону. Убрала с него пальцы, улыбнулась — будто бы виновато.

— Максим, я подумала, — сказала она, — ты захочешь освежить знания. Ведь ты же теперь писатель. Я видела твои тексты. Они очень хорошие, честное слово! Но там было столько ошибок…

Зайцева вздохнула.

— Не переживай, — ответил я. — Мои ошибки никто, кроме тебя не увидит. Потому что ты, Наташа, станешь единственным читателем моего романа. Считай, что он пишется специально для тебя.

— Почему это?

— Никому другому я его не покажу.

Я развёл руками, сообщил:

— Слава и богатство тут ни при чём. Я просто сочиню книгу. Один роман. Сорок глав. Примерно восемьсот тысяч знаков. В итоге напишу под сороковой главой слово «конец». Это и есть моя цель.

— Всего одна книга? — уточнила Наташа.

Она приподняла брови.

— Всего одна книга, — ответил я. — Пока так.

— А потом?

— Придумаю для себя новую цель. Как только достигну этой.

— Какую?

— Пока не знаю. Стивен Кинг говорил, что он пишет по одному слову за раз. Вот так же и я. Сегодня ночью набросаю третью главу. Потом четвёртую. Сороковая станет финальной. Только чёткая цель. Только так.

Я пожал плечами.

— Моя задача написать роман. Один. Чтобы доказать самому себе: я это смогу. Восторженные или гневные отзывы читателей и критиков меня не интересуют. Я человек максимально приземлённый — не романтик.

Я улыбнулся.

— Наташа, меня обычно привлекает финансовая сторона работы, а не чужие похвалы. Для меня в первую очередь важно соотношение «время-деньги». Писательство мне видится малоперспективным с этой точки зрения занятием.

— Но ведь Стивен Кинг очень богатый! — сказала Наташа. — Он зарабатывает миллионы долларов! Ты сам мне это говорил.

— Стивен Кинг зарабатывает миллионы в Америке, — напомнил я. — Мы с тобой живём в России. Тут чужая интеллектуальная собственность ничего не стоит. Думаешь, тот же Кинг сейчас зарабатывает в нашей стране деньги?

— Разве нет?

— Почти уверен, что нет. Я думаю, что он пока и понятия не имеет, что стал вдруг популярен в РФ. Почти не сомневаюсь, что наши издатели его романы попросту спиратили. Украли, я имею в виду.

— Почему ты так решил? — спросила Наташа.

— Потому что гонорары Кинга сейчас не потянет ни одно из наших издательств. Они в настоящий момент работают по принципу: зачем платить за то, что можно безнаказанно спереть. Они тоже: лишь зарабатывают деньги.

Я хмыкнул и спросил:

— Кто напечатает книгу Максима Клыкова, да ещё и за деньги, если пока не все бестселлеры Кинга украдены? Помимо Стивена Кинга есть множество других уже раскрученных иностранный авторов. Лотки в метро сейчас завалены их книгами.

Зайцева вздохнула.

— Я видела. Что же нам теперь… ничего не писать?

— Ну, почему же, — ответил я. — Пиши. Если тебе нравится сам процесс. Вот только сейчас это работа на перспективу. Мне так кажется. Кто из наших писателей сейчас получает миллионы? Напомни мне, если знаешь. Ни одна фамилия на ум не приходит.

— Ну…

Наташа задумалась.

— Я о деньгах за книги раньше не задумывалась, — призналась она.

— Напрасно не задумывалась, — сказал я. — Именно деньги — реальный показатель того, что твой труд востребован. Чужие похвалы будут стимулом лишь поначалу. Вот только в любой бочке мёда обязательно окажется и бочка дёгтя.

— Что ты имеешь в виду?

— Любую твою работу не только похвалят, но и назовут отвратительной. Любую: даже ту, которая не принесла тебе ни копейки. К хорошим отзывам ты быстро привыкнешь. К плохим привыкнуть сложнее. В итоге, у тебя опустятся руки.

— Потому что будут ругать?

— Потому что ты сама себя станешь ругать. Займёшься самоедством. Погрязнешь в сомнениях. Со всеми так случается. Поэтому оплата за труд и является важным показателем. Именно её величина показывает ценность твоей работы.

Я оттопырил вверх указательный палец и сказал:

— Сумма гонорара — это конкретный показатель. Тут никакой относительности. Стивен Кинг чётко понимает, что его книги востребованы. Хотя наверняка и он получает гневные комментарии от недоброжелателей… то есть, письма.

Зайцева вздохнула.

— Что же теперь, не писать? — повторила она.

Печально улыбнулась и заявила:

— Я так не смогу.

— Пиши, если хочешь, — снова разрешил я. — Только мой тебе совет: сразу обозначь для себя цели твоей писательской работы. Чтобы потом не было мучительно больно за понапрасну потраченное время и силы.

— У меня одна цель, — сказала Наташа. — Писать книги.

— Зачем их писать?

— Что значит, зачем?

— То и значит: для чего конкретно ты их пишешь? Чтобы выплеснуть на бумагу свои чувства и мысли? Я бы посоветовал для этого использовать дневник. Чтобы его никто не прочёл. Чтобы равнодушные к твоим проблемам читатели не плюнули тебе в душу. Потому что людей интересуют только их собственные проблемы. Твои проблемы им будут интересны лишь в том случае, если пересекутся с их собственными. Ты нуждаешься в сочувствии и утешении?

— Причём здесь это? — удивилась Наташа. — Нет. Я просто… люблю придумывать интересные истории.

Я кивнул и сказал:

— Понимаю. Я тоже люблю. Часто придумываю. Придумывай и ты. На здоровье. Но зачем ты их записываешь на бумагу? По какой причине? Что бы их оценили другие люди? Для чего тебе чужая оценка? Хочешь, как в школе, получать пятёрки? Так я тебя огорчу. Тебе наставят и много двоек. Просто потому, чтобы сделать тебе гадость, чтобы тебя расстроить; а ещё из зависти, если твои книги будут действительно хороши. Тебе так важны чужие оценки?

— Ну…

Наташа потёрла указательным пальцем переносицу.

— Нет, наверное, — сказала она. — Некоторые, конечно, важны. Мамины, к примеру. Или твои.

Она подняла на меня глаза.

— Тогда расскажи нам эти свои истории устно, — предложил я. — Не трать своё время на их записывание. Мы тебя с удовольствием выслушаем. Воздержимся от плохих комментариев, чтобы не задеть твои чувства. Даже если твои рассказы нам покажутся глупыми и бессвязными. Я уверен, что твои соседки по комнате, к примеру, не пощадят твои чувства. Так для чего показывать посторонним твои рассказы и романы? Да ещё и править в них стилистику и ошибки.

Я снова подтолкнул в Наташину сторону справочник по русскому языку.

— Может, ты всё же мечтаешь о славе Стивена Кинга? — спросил я.

Наташа встрепенулась.

— Нет!.. — ответила она.

Выдержала паузу, стыдливо опустила глаза и призналась:

— Если только… чуть-чуть.

Снова взглянула мне в глаза и сказала:

— Я пишу точно не ради денег.

— Понимаю, — ответил я. — На славу без богатства ты тоже согласна.

Зайцева улыбнулась.

— Согласна.

— Вот только слава и богатство в любом деле приходят обычно рука об руку, — сказал я. — Часто именно слава у творческих людей становится следствием обрушившегося на них коммерческого успеха. Знаменитым писателям платят большие гонорары. А коммерческий успех книги делает её автора знаменитым. Эти два показателя взаимосвязаны. Сомневаюсь, что ты сознательно нацелилась на повторение судьбы Диогена Синопского, который жил в бочке.

— Кто такой этот Синопский? — спросила Наташа.

Я махнул рукой.

— Древнегреческий философ. Относительно знаменитый, но нищий. Отрицал роскошь и комфорт, искал счастье во внутреннем мире и в духовной гармонии. Не думаю, что ты мечтаешь о судьбе бомжа.

Наташа покачала головой.

— Не мечтаю. Точно.

— Тогда определись в главном, — сказал я. — Какова цель твоей работы? Именно твоей, Наташа. Я тебе честно ответил. Своей нынешней писательской цели я достигну, когда в конце сороковой главы поставлю жирную финальную точку. Всё. Дальнейшие писательские планы я определю после. Вполне возможно, что попросту положу перо на полку — на веки вечные. Иллюзий относительно заработанных писательством славы и богатства я не питаю. Изначально. Потому вот эта штука мне не нужна.

Я указал на справочник.

Сказал:

— Вряд ли ошибусь, если предположу: ты, Наташа, смотришь на своё писательство иначе. Потому что просто мечтаешь. Надеешься, что напишешь книгу. Её опубликуют. Восторженные читатели забросают тебя письмами, издатели выстроятся в очередь за твоими новыми рукописями. Соседки по комнате тебе обзавидуются. Твой бывший жених утонет в собственных слезах, когда поймёт какую гениальную женщину он променял на некую самую обыкновенную и бездарную серую мышь. Примерно так?

— Ну… не знаю.

— А ты узнай, Наташа, — сказал я. — Это важно. В первую очередь, для тебя. Прислушайся к своим желаниям.

— Прямо сейчас?

— Сейчас. Пока ты снова не погрязла в самообмане. Подумай немного.

Наташа кивнула.

— Ладно, — ответила она. — Подумаю.

Зайцева сняла очки, вынула из кармана чистый носовой платок и протёрла им линзы. В линзах отразился проникавший с улицы в комнату солнечный свет — по оклеенным новыми обоями стенам пробежались солнечные зайчики. Птицы за окном притихли, словно задумались вместе с Наташей. Я посмотрел на Наташино лицо сверху вниз. Снова увидел знакомые две родинки на тонкой шее. Отыскал взглядом и примеченную ещё позавчера вечером крохотную родинку над верхней губой: убедился, что та не померещилась мне под воздействием «лекарства». Вспомнил, что даже потрогал её тогда…

На фоне лица Зайцевой появились золотистые надписи:

Доступно задание «Помочь Наташе Зайцевой, 4 часть»

Срок выполнения: 180 дней

Награда: 5 очков опыта

Принять задание?

Да/Нет

«Сто восемьдесят дней? — мысленно переспросил я. — Задания попроще у вас не нашлось?»

Наташа снова спрятала глаза за прозрачными стёклами. Откинулась на спинку стула и взглянула на меня сквозь всё ещё светившееся в воздухе сообщение от игры.

Сказала:

— Максим, сейчас я точно поняла, чего именно хочу от писательства.

— Чего же? — спросил я.

Глава 16

В окно за Наташиной спиной заглянуло солнце. Его лучи пронзили кроны тополей, нарисовали на паркете моей комнаты тёмные полосы в прямоугольнике из желтоватого света — тени от оконных рам. На столе заблестела фольга — обёртка шоколадной плитки. На её фоне справочник по русскому языку выглядел мрачно и скучно.

Солнце посветило мне в глаза. Я зажмурился. Заметил золотистый ореол вокруг Наташиной головы, где обычно чёрные волосы приобрели сейчас коричневатый оттенок. Зайцева мазнула указательным пальцем по дужке очков, убрала за ухо прядь волос. Чуть склонила ко мне голову, будто переживала, что я не услышу её ответ.

— Максим, я хочу именно того, о чём ты говорил, — сказала Наташа. — Чтобы девчонки мне позавидовали. Чтобы мой бывший пожалел о своём поступке. А ещё: чтобы мама мной гордилась. Да, я мечтаю стать богатой и знаменитой.

— За полгода? — уточнил я.

— Причём тут полгода?

Зайцева вскинула брови.

Позади неё за окном комнаты покачали ветвями деревья — они будто бы иронично пожелали мне удачи в выполнении нового задания от игры. Пятно солнечных лучей на паркете поблекло.

— Мечтаю — это неправильное слово, — сказал я. — Мечтатели заранее понимают, что их желания — лишь мечты, а значит: невыполнимы. Нужно планировать, а не мечтать.

Зайцева кивнула и заявила:

— Всё. Я тоже запланировала. Как ты. Сначала напишу роман. Один. Докажу себе и всем остальным, что я не пустая мечтательница. А дальше… запланирую следующий шаг. Правильно я рассуждаю, Максим?

— То есть, теперь твоя цель написать первый роман? — уточнил я.

Наташа тряхнула головой.

— Именно, — ответила она. — Чёткая цель. Не мечта.

Зайцева взглянула мне в лицо сквозь всё ещё висевшие в воздухе между нами золотистые надписи.

— Да, — сказал я. — Это реалистичный план.

Игра сообщила:

Задание принято

— Главное, что ты сама веришь в его выполнимость. Веришь, что написание одного романа пусть и трудная задача, но вполне решаемая. В отличие от этих эфемерных славы и богатства, которые для тебя пока только красивые слова. Ведь так?

Зайцева пожала плечами.

— Наверное.

— На самом деле, очень важно, чтобы задача виделась тебе пусть и трудной, но решаемой, — сказал я. — Если ты не поверишь в её решаемость, то с большой вероятностью не приступишь к её решению. Так устроен наш мозг. Сейчас он тебе говорит: слава и богатство Стивена Кинга недостижимы. Мой мозг говорит мне то же самое, не переживай.

Наташа улыбнулась.

Я продолжил:

— Но мы с тобой прекрасно понимаем: книгу написать реально. Поэтому не сомневаемся в достижимости этой цели, а продумываем способы её выполнения. Но первая книга может стать лишь первым шагом на пути к глобальной цели. К тем же славе и богатству. Вот только нам проще об этом пока не думать. Чтобы не пропало желание работать.

Я забросил в рот кусок подтаявшего шоколада, прожевал его и сообщил:

— Мне как-то попался в сети один забавный ролик… то есть, в читальном зале я наткнулся на интересную статью в журнале. Там рассуждали о «невыполнимых» целях. Так вот. В Англии много лет назад произошёл случай. Студент опоздал на лекцию по математике. Когда он уселся за свою парту, то увидел на доске условие задачи. Подумал, что это домашнее задание, переписал его в тетрадь. Дома он долго бился над решением. Упрекал себя в том, что пропустил объяснения преподавателя. Считал, что именно поэтому решение задачи шло с таким трудом. Но задачу он всё же решил. Не сразу, конечно… Он отнёс домашнее задание профессору. Решение оказалось верным. Но дело знаешь в чём?

Я сделал паузу.

Наташа послушно переспросила:

— В чём?

— Эту задачу студентам на том занятии дали не в качестве домашнего задания, — сказал я. — Преподаватель привёл её в пример, как одну из не решаемых задач. Вот только тот студент о её не решаемости по причине своего опоздания не узнал. Понимаешь? Он был уверен, что на самом деле задача проста: раз её задали на дом. Попенял лишь на свою глупость, на свои прогулы. Но с решением справился. Потому что его мозг не противился его действиям, заранее не посчитал усилия студента напрасными. А ведь до студента над той задачей бились умнейшие учёные. Вот только в голове у тех учёных постоянно звучал сигнал тревоги: мозг им непрестанно напоминал, что они расходуют силы впустую.

Я доел шоколад, запил его водой из стакана.

— Поэтому, Наташа, не зацикливайся на невозможности выполнения глобальных задач. Раздели их на много задачек попроще, которые тебе покажутся пусть и трудными, но выполнимыми. Как написание одной книги. Между прочим, в воскресенье в Питере тебе крупно повезло. Ты ещё «спасибо» скажешь этой своей разлучнице… в будущем.

Зайцева усмехнулась — ямочка показалась лишь на правой щеке.

— Спасибо? — переспросила Наташа. — За что я скажу ей «спасибо»?

— За то, что она открыла тебе путь в будущее. Разве непонятно?

Зайцева покачала головой и ответила:

— Пока не очень.

— Ты ешь шоколад, — сказал я. — Наслаждайся тем временем, когда не нужно сидеть на диетах.

Я показал Наташе на её долю шоколадки.

Зайцева послушно отломила от шоколадной плитки кусок и положила его за щёку.

— Всё ещё сочувствую твоей трагедии, не сомневайся, — сказал я. — Но мне видны и её положительные последствия. На которые ты до сих пор не обратила внимания. Помнишь, как ты планировала носиться в Питер и обратно, работать ради этих поездок на рынке или в ресторане, экономить деньги на всём, кроме билетов на поезд? Было такое?

Наташа вздохнула.

— Было.

Я развёл руками, заявил:

— Было и прошло. Теперь ты свободна.

Наташа хмыкнула.

— Здорово, — сказала она без особого восторга в голосе.

— Очень здорово, — согласился я. — Якорь поднят. Тебя ничто не задерживает в прежнем порту. Ты отправилась в плавание. Причём, сейчас я говорю не о любовных отношениях. Я подразумеваю твою дальнейшую жизнь в целом. Хочешь написать книгу? Пиши. Выброси из головы все прочие мысли, кроме судеб книжных персонажей. Не отвлекайся.

Я указал на Наташу пальцем и заявил:

— У тебя сейчас есть прекрасная возможность для достижения любой цели. Ты свободна, у тебя есть много сил и времени. Учёба в универе потребует твоего внимания только ближе к зиме. В Питер тебе больше не нужно. Муж и дети пока не отвлекают. Нелюбимая работа не выкачивает из тебя энергию. Грамотно распланируй свой тайминг и займись делом.

— Что сделать? — спросила Наташа.

Она вновь потянулась рукой к шоколадке.

— Распредели время на работу и отдых, — сказал я, — чётко следуй намеченному расписанию. Пока у тебя есть только утренние поездки в университет. Добавь к ним четыре-пять часов работы над книгой. Обязательно: время на сон. Любовь пока закончилась, но никуда она от тебя не денется. Впереди у тебя много знакомств с умными и приятными людьми…

— Ты думаешь?

— Я уверен в этом. Прошлое оставь в прошлом. Живи настоящим и думай о будущем. Встретишь ты своего принца. Будешь беседовать с ним о литературе и есть на Кипре лобстеров. Когда станешь богатой и знаменитой. Но прежде: напиши книгу. Докажи себе, что можешь это сделать. Чтобы сбросить все те ограничения, которые тебя сдерживают.

Я проследил за тем, как Зайцева сунула в рот кусок шоколада и сказал:

— Вот только мой тебе совет. Сразу же нацелься на славу и богатство.

— Как это? — спросила Наташа.

— Моя цель — просто написание романа. Любого. Я за восторгом читателей не гонюсь. Но ты целишь взобраться на писательский пьедестал. Поэтому сразу же расставь в своей работе приоритеты. Тебе нужна не просто книга. Тебе нужна книга, которая, во-первых, понравится издателям, а во-вторых, привлечёт к тебе внимание читателей. Два в одном, так сказать.

Я простучал пальцем по столу.

— Поэтому сразу же разберись, что нужно и тем и другим. Твои мысли и эмоции никому не нужны, смирись с этим. Подойди к делу с умом и с трезвым расчетом. Дай людям то, в чём они нуждаются. Они тебя за это полюбят. Никому, кроме учителей литературы не нужны длинные описания дуба. Пойми, чего от тебя хотят — получишь, то, что хочешь.

Зайцева повела плечом.

— Как я это пойму?

— Просто подумай, — сказал я. — Что нужно издательствам? Кроме денег, разумеется.

— Ну… интересные книги.

— Нет, — сказал я. — Им нужны книги, которые бы хорошо смотрелись в уже запущенных сериях. Ты — никому не известный автор. Твоя фамилия читателей не привлечёт, поэтому твою книгу сложно продать. Если только она не издана в уже хорошо зарекомендовавшей себя серии. Людям эти серии уже понравились. Они их покупают и даже коллекционируют.

— Какие серии? — спросила Зайцева.

Я развёл руками.

— Понятия не имею. Сам пока не задавался подобным вопросом. Но выяснить это несложно. Предлагаю в воскресенье утром прогуляться на книжную ярмарку в спорткомплекс «Олимпийский». Поглядим там, чем сейчас дышит российская литература. Нам с тобой нужны серии, в которых бы выпускали книги наших, отечественных писателей. Понимаешь?

Наташа кивнула.

— Понимаю. А если мой роман для них не сгодится?

— Тебе нужны «шашечки», или ехать? — спросил я.

— В каком смысле?

— Ты хочешь быть просто автором книги? Или автором изданной книги?

— Ну… может и эту мою книгу издадут.

— Может, — согласился я. — Вот только такая вероятность значительно ниже… я бы сказал, что на порядок ниже, чем у книги в нужном для издательских серий формате. Поэтому сразу же определись в своих желаниях. Классика, не включённая в школьную программу, сейчас никому не нужна. Да и ты не классик… пока. Ты пока не Стивен Кинг, поэтому не диктуешь свои условия.

Я усмехнулся и сообщил:

— К слову, Стивен Кинг их тоже не диктует. Потому что читателям на эти условия наплевать. Они чётко понимают свои ожидания, когда берут в руки роман Стивена Кинга. Обмануть их получится лишь однажды, если подсунуть им вместо триллера сопливый женский роман. Но читатели ждут от Кинга иных книг — поэтому в следующий раз уже столь доверчивыми не будут.

Я сделал паузу.

Улыбнулся.

— Отсюда мы пришли ко второму вопросу. Чего хотят читатели?

— Они хотят интересную историю, — ответила Наташа.

— Разумеется, — сказал я. — Вот только у каждого человека своё понимание, какая история «интересная». Тебе в перспективе нужны слава и богатство. Ведь так? Поэтому твоя задача увлечь своими историями как можно большее количество людей. Готового рецепта для этого не существует. Кроме понимания того факта, что людям в первую очередь интересны их собственные проблемы.

— Это какие?

— Не будем далеко ходить, — ответил я. — Возьми в качестве примера своих соседок по комнате. Ты женщина, понять женские потребности тебе будет проще. Чего хотят женщины? Вот тот вопрос, на который ты должна отыскать ответ. Тебе нужны такие их желания, которые с большой вероятностью не осуществятся в реальной жизни. Но которые…

Я направил на Зайцеву указательный палец.

— … Они осуществят в своём воображении, когда окунутся в мир твоей книги. Понимаешь? Ты даёшь людям не умные мысли. Люди не в поисках знаний читают художественную литературу. В книгах читатели прячутся от реальной жизни. Не все, конечно. Но очень многие. В книгах люди получают то, чего у них нет и никогда не будет в реальности. Дай им это…

Я развёл руки, развернул кисти ладонями к потолку.

— … Тогда они станут зависимыми от твоих романов. Сделай так, чтобы твой мир показался читателям лучше и уютнее реального. Чтобы читатели там испытали яркие эмоции. Чтобы их организм при чтении твоих романов активно вырабатывал дофамин, гормон счастья. Пойми, что именно сделает читателей счастливыми, хотя бы на время чтения. Вот и рецепт успеха.

— Как я это пойму? — спросила Наташа.

— Прислушайся к собственным желаниям. Ответь на вопрос: в какую сказку ты бы сейчас с удовольствием окунулась? Что именно бы тебя осчастливило? Понаблюдай за другими людьми. Послушай, какие темы они чаще всего обсуждают. Чем интересуются. Придумай интересную для них историю. Но только сразу правильно расставь приоритеты: подбери правильную упаковку.

Я направил указательный палец на потолок.

Сказал:

— Потому что первыми твой роман увидят издатели. Только они решат: дойдёт ли написанная тобой история до читательской аудитории. Это путь длинный и непростой. Потому что от момента написания романа до появления книги на прилавках магазинов проходит немало времени. Мой тебе совет: не трать своё время понапрасну. Сразу сделай всё правильно.

Зайцева кивнула.

— Максим, я подумаю над твоими словами, — сказала она.

— Подумай.

Я поднял руку и снова указал Наташе на справочник с правилами русского языка.

Добавил:

— Вот это забери. Спасибо, конечно, за попытку помочь. Но я в подобной помощи пока не нуждаюсь. Уже пояснил тебе, почему. Все эти правила лишь затормозят мою работу. Они отнимут время и силы. Но не приблизят меня к намеченной цели. Даже притормозят её достижение. Поэтому обойдусь без них. Во всяком случае, на данном этапе работы.

Наташа накрыла книгу ладонью, словно скрыла от меня её название.

— Максим, ты удивительный человек, — сказала она. — Тебе всего лишь двадцать лет… а ты уже столько всего знаешь. Я иногда слушаю тебя и удивляюсь: где ты раздобыл столько информации? Причём, на разные темы.

Наташа продемонстрировала мне ямочки на щеках.

Я усмехнулся и ответил:

— Всё очень просто. У меня в армии была большая библиотека. И очень много свободного времени.

Мы с Зайцевой всё же выпили по чашке чая. Когда вернулись из универа мои соседи по комнате в сопровождении Оксаны Плотниковой. Василий и Ксюша изъявили желание наведаться на книжную ярмарку вместе с нами: в воскресенье. Колян сказал, что в «Олимпийский» на выходных не поедет: в воскресенье утром завалится спать после проведённой в «Ноте» бессонной ночи.

Ни Мичурин, ни Дроздов не захотели сегодня поехать вместе со мной в Средний Кисловкий переулок. Колян сообщил, что вечером «зависнет» на третьем этаже в комнате Персика. Василий объявил, что в наше отсутствие «посторожит» комнату — в компании Ксюши. Я парней не уговаривал. Потому что мне их шумная компания в редакции журнала «Нота» была без надобности.

Общежитие уже привычно гудело вечерними посиделками, когда я с тремя банками пива в позаимствованном у Васи рюкзаке отправился сочинять третью главу своего романа. Дроздов к тому времени уже давно ушёл. Мичурин и Плотникова ворковали, сидя за столом — они радостно попрощались со мной и заперли дверь комнаты на ключ. Около перил лестницы дымили сигаретами третьекурсники из шестьсот второй комнаты. Мы с ними перекинулись дежурными приветствиями. На пятом этаже я едва ли не нос к носу столкнулся с Наташиными соседками по комнате: с Ольгой Старцевой и Валей Лесонен. Девчонки при виде меня радостно вскрикнули, обступили меня с двух сторон. Заявили, что направлялись ко мне.

Взгляды девчонок мне показались встревоженными.

Я спросил:

— Что у вас стряслось?

— Максим, там Аркашу Мамонтова избили! — сообщила Валентина.

— Старшекурсник ему нос разбил! — пожаловалась Ольга. — У Аркадия всё лицо в крови!

Девчонки схватили меня за руки.

— А если подробнее? — сказал я. — Кто его избил? Почему?

Лесонен и Старцева заговорили одновременно. Обрушили на меня шквал информации. Говорили они торопливо, но многословно. При этом упорно тянули меня в сторону лестницы. Я пошёл за девчонками: мне с ними было по пути. Вычленил из их рассказов конкретные сведения. Со слов девчонок получалось, что в комнате костомукшан-первокурсников на четвёртом этаже сегодня состоялись очередные посиделки. Студенты «пили пиво, слушали музыку». С четверть часа назад староста моей группы вместе с другими парнями вышел на перекур: в умывальную комнату. Там они столкнулись со старшекурсниками. Мамонтов поспорил на не выясненную мной тему с «толстым парнем». Парень спор проиграл. Но ударил Аркаше кулаком в нос.

— У Аркадия всё лицо в крови! — повторила Старцева.

— Ужас, — произнёс я. — А Мамонтов ему куда врезал?

Лесонен всплеснула руками.

— Аркаша с ним не дрался! — сказала она. — У него же кровь идёт!

Я пожал плечами и посоветовал:

— Так умойте его. Смочите перекисью вату и вставьте ему в нос. От меня-то вы чего хотите?

Ольга и Валентина растерянно моргнули.

— Как это чего? — хором удивились они.

— Ты же Сержант! — сказала Старцева.

— Тот парень ударил нашего старосту! — сказала Лесонен. — Ни за что! Максим, дай ему по зубам!

— С какой стати? — спросил я.

— Он Аркашу ударил, — повторила Ольга.

Я пожал плечами и предложил:

— Так пусть Аркаша даст ему сдачи. Хорошенько так. Со всей дури. Кулаком в нос. Чтобы у того толстого парня тоже кровь пошла. Нос за нос, так сказать.

Мы спустились на четвёртый этаж. Я увидел студентов, толпившихся в конце коридора около комнаты костомукшан-первокурсников. Услышал их встревоженные голоса.

Валентина усмехнулась.

— Мамонтов не умеет драться, — сказала она. — Максим, у тебя это лучше получается.

Я кивнул и согласился:

— Неплохо получается.

Пообещал:

— Обязательно врежу тому толстяку. Если он на меня замахнётся.

Высвободился из рук девчонок и направился к ведущим на третий этаж ступеням.

Девчонки ринулись за мной следом.

— Максим, ты куда? — спросила Лесонен.

— Этот парень вон там! — сообщила Старцева и указала пальцем в конец коридора.

Я улыбнулся и заявил:

— Передайте этому толстяку, что я его осуждаю. Решительно. От всей души.

Сказал:

— А по морде этому парню надаёт Аркаша. Он ведь мужчина. Разве не так?

Сегодня мне повезло: я подошёл к двери редакции уже после того, как камера над ней повернулась в «разрешающее» положение.

Поднялся на второй этаж, в качестве входного билета вручил Гарику банки с пивом. Включил компьютер, обсудил и Игорем последние новости (в основном они касались новинок автомобилестроения и компьютерных игр — политику мы упомянули лишь вскользь).

«Готов служить, милорд», — сообщил тоскливый голос из стоявших перед Гариком на столе колонок.

Игорь отвлёкся от разговоров, погрузился в игру.

Я запустил текстовой редактор и напечатал: «Глава 3».

Третью главу я писал дольше, чем предыдущие.

Завершил работу почти в семь утра.

В университет приехал вовремя. С рюкзаком за плечами, где лежала папка с распечатанной на бумаге новой главой и с дискетой. Прогулялся к информационному стенду, который находился около деканата нашего факультета. Узнал, что первым уроком сегодня была история (лекция). Вошёл в лекционную аудиторию, поднялся на привычное место. Чувствовал себя превосходно, несмотря на бессонную ночь (активировал «Второе дыхание»). Кивнул парням из группы ГТ-2–95. Заметил, как в аудиторию вошли Наташа Зайцева и Ксюша Плотникова. Зайцева улыбнулась, поприветствовала меня ещё у входа взмахом руки.

Наташа и Оксана поднялись к моему ряду. На галёрку они на этот раз не пошли — уселись рядом со мной. Я вдохнул запах Наташиных духов, увидел ямочки на Наташиных щеках.

— Написал? — спросила Зайцева.

Уточнила:

— Третью главу.

Я кивнул и сообщил:

— Разумеется. Двадцать две тысячи знаков. Как с куста.

Наташа покачала головой.

— Молодец, — сказала она. — Мне бы так. Покажешь?

— Сейчас?

Зайцева пожала плечами.

— Так история же, — сказала она. — Ничего нового не будет. Я это всё ещё в школе проходила.

Улыбнулась и сообщила:

— Конспект потом у Ксюши перепишу.

Я вынул из рюкзака папку и положил её на столешницу перед Наташей. Зайцева нетерпеливо распустила на папке завязки и вынула оттуда тонкую стопку серой бумаги. Я коснулся взглядом надписи «Глава 3», но тут же поднял глаза. Потому что заметил явившуюся в аудиторию группу студентов. Взглянул на налившийся краснотой опухший нос Аркаши Мамонтова. Встретился взглядом с Аркашиными глазами — мне почудилось, что староста группы ГТ-1–95 сейчас целился в меня из крупнокалиберной снайперской винтовки и уже предвкушал, как вот-вот разлетится на куски моя простреленная черепушка.

Я вопросительно вскинул брови.

Мамонтов нахмурился, опустил взгляд и направился к ступеням. Он прошёл мимо моего ряда, не свернул на своё обычное место. В сопровождении свиты из пятерых моих одногруппников он поднялся на галёрку: туда, где вчера и позавчера сидели Наташа Зайцева и Оксана Плотникова.

Глава 17

После лекции по истории мы направились в соседний корпус, где на сегодня, согласно расписанию занятий, для нашей группы запланировано практическое занятие по высшей математике. Движение в университетских коридорах было оживлённым. Голоса студентов сливались в монотонный гул. Шагавшие мне навстречу парни и девчонки то окатывали меня свежим запашком табачного дыма, то щекотали мой нос парфюмерными ароматами.

Справа от меня шла Наташа Зайцева, постукивала по паркету каблуками туфель. Наташа то и дело поглядывала на моё лицо, эмоционально жестикулировала, вплетала звуки своего голоса в шум университетских коридоров. Молчаливая сегодня Оксана Плотникова на полшага от нас отстала. Мне показалось, что она не слушала рассуждения Зайцевой. Ксюша словно витала сейчас в облаках девичьих фантазий, не выдерживала заданный мною темп ходьбы.

— … Максим, я помню, о чём ты мне вчера говорил, — сказала Зайцева. — Понимаю логику твоих утверждений. Но по-прежнему с ними не согласна. Понимаю, что это у тебя «первый» черновик. Помню, что по поводу него говорил Кинг: о том, что история не должна остыть. Но… Максим, я едва не расплакалась, когда читала на лекции твою новую главу. Не потому что сочувствовала персонажам. Я пожалела сама себя и тех читателей, которые тоже прочтут твой текст.

— Не прочтут, — заверил я.

— А если вдруг ты передумаешь? — сказала Наташа. — Максим, но ведь нельзя же так! Ведь это же несложно: написать грамотно. Ты сам говорил, что в школе хорошо учился. Не понимаю, почему ты растерял полученные на уроках знания. Мне даже показалось, что ты намеренно коверкал многие слова и экономил запятые. Максим, правила русского языка понадобятся тебе на протяжении всей жизни. Не только в писательстве. А ты к ним… вот так, пренебрежительно.

— Переживут, — ответил я.

Вслед за потоком студентов свернул в освещённый уличным светом коридор, соединявший учебные корпуса.

Зайцева кивнула.

— Они-то переживут, — согласилась Наташа. — Но такой безграмотности не выдержат мои нервы.

Я пожал плечами.

— Не мучай себя: не читай дальше.

Зайцева фыркнула и сказала:

— Нет уж. Я нашла другой выход из этой ситуации.

Она повернула в мою сторону лицо.

— Максим, как ты посмотришь на то, чтобы я поработала с твоими текстами в качестве корректора? Мои знания языка, разумеется, тоже не идеальны. Но всё же. Приведу твои главы в нормальный вид. Хотя бы исправлю орфографические и пунктуационные ошибки. Стилистику, так уж и быть, не трону: раз ты художник и так видишь. Разве только вставлю пропущенные слова и подкорректирую совсем уж нечитаемые фразы. Как тебе такое предложение? Что скажешь, Максим?

— Тебе собственных текстов мало? — спросил я. — Займись лучше ими. Не распыляй силы.

Наташа махнула рукой.

— Мой роман пока застопорился, — сообщила она. — Потому что я уже чувствую: пишу совсем не то, чего хотят читатели и точно не в формате нынешних издательских серий. Возможно, ошибаюсь. Но в метро я на лотках ничего похожего не увидела. Там много иностранной литературы, детективы. Из ужастиков я нашла только романы Кинга и Кунца. Отечественную мистику не обнаружила. Жду воскресенья. Чтобы сунуть нос в книжные развалы на ярмарке. Может там…

Зайцева дёрнула плечом.

— Хоть какое-то полезное дело пока сделаю, — сказала она, — причешу немного твои главы. Если ты не против.

Я хмыкнул и ответил:

— Причёсывай. На здоровье. Если тебе больше нечем заняться.

После занятий Зайцева от меня больше не спряталась. Наташа взяла меня под руку — я повёл её к метро. Ксюша с нами не пошла: заняла свой пост в университетском вестибюле — ждала Мичурина.

Сегодня, тринадцатого сентября, в Москву всё же пришла осень: заметно похолодало. Джинсовка теперь не казалась мне лишней даже днём. Несмотря на то, что на улице ярко светило солнце.

По Ленинскому проспекту проносились автомобили — они яркими пятнами отражались в стёклах Наташиных очков. Чирикали птицы. Раздавались звонкие голоса пешеходов и цокот Наташиных каблуков.

Наташа держала меня под руку, хмурила брови. Часто наклонялась к моей голове, словно опасалась, что шум улицы заглушит её слова. Я то и дело ощущал на левой щеке тепло её дыхания.

— … Не понимаю, Максим, как ты выдерживаешь такую нагрузку, — говорила Зайцева. — Я только три раза выполнила норму в шесть тысяч знаков. Дописывала её буквально на последнем издыхании. Думала, что у меня вот-вот взорвётся голова.

Наташа усмехнулась.

— Мозг буквально вскипал от такого количества работы, — сказала она. — Представляю, как устаёт Кинг, который пишет в два раза больше. Каким образом ты сочиняешь по двадцать тысяч знаков в день, я вообще не знаю: это выше моего понимания.

Зайцева вздохнула.

— Просто набить на клавиатуре такое количество текста я бы смогла, конечно. Но ведь нужно его ещё придумать! А у меня уже после трёх тысяч знаков мысли в голове путаются. Может, я просто не создана для писательской работы? Как думаешь?

Наташа легонько дёрнула меня за руку, словно усомнилась: услышал ли я её вопрос.

— Написание текстов — это тренируемый навык, — ответил я. — Кинг назвал свою работу ремеслом. Сказал, что в писательстве важны регулярные тренировки. Думаю, что через пару недель я и тридцать тысяч знаков за ночь сделаю. Как только руки привыкнут к клавиатуре, а мозг перестроится на непривычный пока для него способ передачи информации.

Я пожал плечами и заявил:

— Если посчитаешь, то за вечер мы друг другу рассказываем истории объёмом на несколько глав. Мозг при этом не вскипает и не вылезает из ушей. Разве не так? Чем отличается устная речь от письменной? Почему рассказ о сериалах и о фильмах нам даётся легко, а написание короткого сочинения с большим трудом? В чём их принципиальные отличия?

Зайцева взмахнула сумкой.

— Ну… события в главах я придумываю. Это сложнее…

— Сложнее? Если не знаешь, что случится в главе — поразмысли об этом с полчаса. Сообрази, кто и чем там займётся. Разберись в их мотивации. Это почти то же самое, как рассказать мне о твоих соседках по комнате. Ты изучила их характеры и манеру поведения. Сложно представить, как отреагируют Ольга и Валентина на ту или иную ситуацию?

— Несложно. Только они ведь настоящие…

— Персонажи твоей книги тоже настоящие, — сказал я. — Сделай их такими в своём воображении. Представь, какие они и чего хотят. Затем просто посплетничай о них на страницах своей книги. Тебе сложно представить, как сейчас пройдёт встреча Васи Мичурина и Ксюши Плотниковой? Не знаешь, какими фразами они друг друга встретят, и каким маршрутом отправятся в общежитие?

Зайцева улыбнулась.

— Здесь-то всё понятно, — ответила она.

— Что тебе непонятно в твоей истории? — спросил я. — Проясни сама для себя эти моменты. Задай для развития событий стартовую точку и попросту опиши то, как себя поведут в данных обстоятельствах придуманные тобой персонажи. Сразу увидишь: вопросов относительно развития сюжета станет меньше. Не подталкивай героев книги. Пусть они идут самостоятельно.

Зайцева хмыкнула.

Спросила:

— А если они не пойдут?

— Побегут! Если ты дашь им хорошую мотивацию.

Я взглянул сквозь стёкла очков на Наташины глаза.

— Главное, не подталкивай их в спину. Они сами примут решения, в соответствии со своими характерами и желаниями. Почувствуй себя статистом. Представь, к примеру, что сейчас вон там…

Я показал рукой на проезжую часть.

— … Приземлится корабль инопланетян. А вместе с нами сейчас к метро идут твои соседки по комнате, Василий и Колян. Мотивы и характеры инопланетян нам неизвестны. Но вот реакцию наших спутников ты легко спрогнозируешь. Разве не так? Рассказ на эту тему ты придумала бы без труда. Важно лишь не лгать: не запутывать себя ненужными небылицами.

— В каком смысле?

— Не делай из парней и девчонок супергероев. Не рассказывай, как Вася и Колян ринутся на инопланетян в атаку. Честно опиши, как они испугаются, но проявят любопытство. Как они будут молоть глупости и глазеть на космический корабль. Пока действия инопланетян не спровоцируют их на другую реакцию. Уверен, что проблемы с развитием сюжета этой истории ты бы не почувствовала.

Зайцева пожала плечами, а заодно и дёрнула меня за локоть.

— Наверное, — сказала она. — Но только я бы не представила так же легко на месте Василия и Николая выдуманных героев книги.

— Представила бы, — заверил я. — Если бы сосредоточилась на роботе и отринула все отвлекающие факторы. Если бы закрыла дверь в комнату, как говорил Стивен Кинг. В таком случае ты бы выдавала одну тысячу знаков текста за другой. Если бы отгородилась от всего, кроме твоей книги. Я именно так сегодня ночью и сделал. Просто уселся за компьютер и рассказал историю.

Я указал рукой на стоявшую неподалёку от входа в метрополитен тележку, от которой ветер разгонял по сторонам запахи горячих сосисок, спросил:

— По хот-догу?

— С удовольствием, — ответила Наташа. — Только сегодня плачу я.

Она улыбнулась и пояснила:

— Больше я на таких вещах не экономлю.

Горячая сосиска пришлась как нельзя кстати: я проголодался, да и не прочь был сейчас согреться горячей пищей. Невольно пожалел о том, что вместе с хот-догами лоточник не продавал и горячий кофе (желательно, капучино с карамелью).

Я жадно впился зубами в политую соусами булку, обжёг язык о сосиску. Понаблюдал за тем, как Наташа спрятала в кошелёк полученную от продавца сдачу. Улыбнулся: мой желудок радостным урчанием встретил уже ставший ему привычным перекус.

Зайцева указала на меня хот-догом и сказала:

— Кстати, Максим. Всё хотела сегодня у тебя спросить. Что вчера произошло между тобой и нашим старостой? Оля и Валя об этом сегодня утром говорили. Я услышала краем уха, но толком ничего не поняла. Это ты Аркаше расквасил нос?

Я покачал головой и с набитым ртом заверил:

— Мамонтова вчера даже не видел. Его нос расквасился без моей помощи.

— Правда? — сказала Наташа. — Почему тогда девчонки на тебя так разозлились? Да и Аркаша… Ты видел, как он на тебя сегодня зыркал? Я потому и подумала, что вы с ним вчера подрались. Странно. Но… это ведь не просто так? Что случилось?

Я описал Наташе свою вчерашнюю вечернюю встречу с её соседками по комнате. Пересказал услышанную от Лесонен и Старцевой историю о случившейся в умывальной комнате встрече Мамонтова с «толстым парнем». Повторил я и свой ответ.

Зайцева махнула хот-догом. Уронила себе под ноги на асфальт крошки.

— Из-за чего они поспорили? — спросила Наташа. — Аркаша и тот толстый парень.

Я пожал плечами.

— Понятия не имею. Да и какая разница? Подтирать Аркашины сопли я не намерен. Пусть не надеется. Влезать в чужие разборки — последнее дело, неблагодарное. Лично меня тот толстый пацан никоим образом не задел. С чего вдруг я набью ему морду?

Я хмыкнул и сообщил:

— Касалось бы дело Мичурина или Дроздова — я бы, разумеется, разобрался в ситуации. Вот они — да, свои. Или бы сперва намылил их обидчикам шеи, а разобрался уже потом. Но вписываться за Мамонтова я не имею никакого желания. С чего бы вдруг?

— Ну… он наш староста, — сказала Наташа. — Наш одногруппник.

— Ну, староста. Ну, одногруппник. Что с того?

— Я… не знаю.

Наташа развела руками.

— Вот и я не знаю. Я ж не больной на голову, чтобы колошматить всех подряд. И не нянька для наших одногруппников. Они взрослые люди, мужчины. Как они семью защитят, если за себя постоять не смогут? Что помешало Мамонтову дать вчера тому парню в репу?

Зайцева слизнула с губ горчицу.

— Понятия не имею, — ответила она. — Испугался?

Я посмотрел на Наташино лицо, поправил лямки рюкзака на плечах.

Сказал:

— Тогда Аркаша получит по морде ещё не раз. Раз его можно бить совершенно безнаказанно.

На входе в общежитие я столкнулся со своим нынешним бригадиром Ваней Молчановым. Узнал, что сегодня вечером работаю. Невольно задумался о том, как поступлю с накопившимися у меня деньгами. Куплю обещанные самому себе новые кроссовки? Или приобрету в обменнике на Кутузовском проспекте первые доллары? Кто его знает, может, выполню таким образом очередное скрытое задание. Игра моего намёка не поняла: подсказкой меня не осчастливила.

С Зайцевой я расстался на шестом этаже. Наташа унесла к себе в комнату дискету с первыми тремя главами моей книги.

В четверг утром я чувствовал себя вполне сносно, словно не поучаствовал накануне в разгрузке вагона. Немного полежал в кровати — решил, что сегодня «Второе дыхание» не активирую. Тело привыкло к нагрузкам: мышцы на утро после работы почти не болели. К тому же, я пока ещё не понял, как действия этой способности сказывались на моём здоровье — в долгосрочной перспективе. В нынешней реальности боль ощущалась, так же отчётливо, как и в прошлой. Кашель и насморк тоже присутствовали (в этом я уже убедился). Поэтому я решил, что со здоровьем шутить не стану. Даже отжимался и делал растяжку теперь… почти ежедневно.

Занятия физкультурой в моём нынешнем учебном расписании значились дважды в неделю. Я решил, что превращу их в полноценные тренировки. По плану преподавателей, студенты Московского физико-механического университета к моменту выпуска превращались в гимнастов-разрядников. Вот только эти планы выполнялись преподавателями спустя рукава. Это я понял на первом же занятии, где преподаватель ознакомил нас с гимнастическими снарядами и оставил в покое до самого звонка. Нас, парней, он не беспокоил. Но всерьёз занялся тренировкой девчонок. Словно сделал упор в занятиях на подготовку «женской сборной» по гимнастике.

Вот и сегодня физрук львиную долю своего рабочего времени посвятил студенткам-первокурсницам. Парни лениво разминались, сбившись в кучу около гимнастических снарядов. Наблюдали за тем, как девчонки в положении лёжа постигали азы отжимания от деревянной лавки. Я давно заметил, что у нынешнего моего тела были проблемы с растяжкой. Поэтому сразу же отделился от общей группы и приступил к занятиям по собственной программе. Разминка, растяжка, приседания, отжимания от пола и на брусьях, подтягивания на турнике. Вторую часть тренировки я сегодня, как и в прошлый раз, посвятил отработке ударов на боксёрском мешке.

Вот только сегодня мои удары по мешку не привлекли внимание моих одногруппников. Точнее, парни на меня всё же посматривали. Но издали и будто бы неодобрительно — они не столпились около меня, как на прошлом уроке, не сыпали похвалами и подсказками. В трёх шагам от меня остановился лишь большеглазый ушастый Павлик Уваров. Он делал вид, что выполняет наклоны из стороны в сторону. Позёвывал, изображал радиоприёмник: на память зачитал мне биографию Мухаммеда Али и заявил, что для работы в тяжёлом весе мне сейчас не хватало мышечной массы. Прочие парни столпились около брусьев, рядом с Аркашей Мамонтовым.

Я отвесил набитому песком мешку очередную серию ударов. Сообразил, что сегодня ни утром в общежитии, ни перед первой лекцией я не пожал руку ни одному представителю группы ГТ-1–95. Хотя рукопожатий у меня сегодня с утра было по обыкновению много. Я обменялся рукопожатиями с парнями из других групп первого курса, со знакомыми старшекурсниками… даже «поздоровался за руку» с нашим куратором. Но собравшиеся сейчас около Мамонтова пацаны руки мне сегодня не протянули — это точно: ни один из них. Хотя нет, одна рука всё же была: со мной поздоровался следивший сейчас за моей тренировкой москвич Паша Уваров.

Я сымитировал уход от прямого удара в подбородок, отвесил мешку «ответку». Вспомнил, какие неприязненные взгляды бросал в мою сторону вчера и сегодня Аркаша Мамонтов. Ухмыльнулся. Сообразил, что никогда в жизни (ни в прошлой, ни в нынешней) не становился жертвой буллинга. Сложившаяся ситуация показалась мне забавной. Особенно на фоне того, что с нынешними одногруппниками я и до начала этой «травли» дружеских отношений не поддерживал — не поучаствовал ни в одном их застолье, ни с кем из них ни разу не выпил даже по стакану пива. Я покачал головой, снова увернулся от атаки воображаемого противника.

Бросил взгляд на всё ещё зачитывавшего монолог Уварова. Невольно удивился тому, что Павлик выбился из общего стада и нашёл в моём лице покорного слушателя. Тут же сообразил: Уваров и раньше был сам по себе, словно жил на своей волне. Я сместился вправо, нанёс серию ударов по мешку и бросил взгляд на одногруппников. Отметил, что почти все они наблюдали за занятиями девчонок. Но тут же увидел, что парни посматривали и в мою сторону. Вот только, встретившись со мной взглядами, они тут же опускали глаза. Я хмыкнул, нанёс мешку пару потенциально нокаутирующих ударов. Чем заслужил похвалу со стороны Паши Уварова.

В раздевалке я снова увидел, как одногруппники от меня шарахались в стороны, словно от прокажённого. Отстал от меня и Уваров. Он неуклюже натягивал штаны и рассказывал хмурившему брови Светлицкому о разнице между понятиями «число» и «цифра» — в его подаче эта разница была сложной и неоднозначной философской темой. Я набросил на плечи джинсовку и прошёл к выходу — стоявшие у меня на пути одногруппники шарахнулись в стороны, словно от мчавшегося им навстречу поезда. Я усмехнулся и подумал о том, действительно ли именно я сейчас жертва того самого буллинга? Или это я сам устроил буллинг одногруппникам: всем и сразу?

После занятий я поделился своими наблюдениями с Зайцевой.

— Что такое буллинг? — спросила Наташа.

Она приняла у меня из рук горячий хот-дог, вопросительно приподняла брови.

В стёклах её очков мелькали отражения людей, спешивших к входу на станцию метро «Октябрьская».

— Буллинг, — ответил я, — это систематические акты агрессии, направленные против определённого человека или группу людей. Агрессия может быть психологической или физической. Бывает буллинг физический, вербальный, социальный, сексуальный, экономический, кибербуллинг. В данном случае налицо все признаки социального буллинга. Обычно он направлен на изолирование жертвы от общества или социальной группы и на подрыв её репутации.

— Максим, ты чувствуешь себя жертвой? — поинтересовалась Наташа.

— Чувствую себя прекрасно, — заверил я. — Бодр и весел.

Отсалютовал Зайцевой хот-догом.

Тут же впился зубами в румяный бок сосиски — мой желудок томным урчанием поприветствовал мои действия.

— Тогда наплюй на них, — посоветовала Наташа. — В переносном смысле, я имею в виду. Не обращай на них внимания.

— Да мне на них вообще пофиг, — сказал я. — Позабавил сам факт буллинга. Как и его причина.

Я ухмыльнулся.

Зайцева прожевала, слизнула с верхней губы крошку.

— Что будешь с этим делать? — спросила она.

— Я? Ничего.

— А если…

Наташа повела рукой.

Она не договорила, словно сама не поняла, какие могли быть эти «если».

— А вот когда случится это «если»… — ответил я. — Точнее, если оно случится. Тогда я настучу Аркаше Мамонтову по голове. Он у меня быстро поймёт, как обычно чувствует себя жертва. Настоящая.

В четверг я снова отложил написание главы: поехал на товарную станцию за реальными деньгами, в ущерб потенциальным славе и богатству. Четвёртую главу я в папку сегодня не положил. Зато получил от Корейца за работу очередные сто тысяч рублей, которые заставили меня вновь поразмыслить над дальнейшей финансовой стратегией. Покупка кроссовок обещала приятные эмоции. Установившаяся в Москве прохладная погода намекала на скорые холода и на потребность обзавестись тёплой одеждой.

То и дело мелькавшие у меня перед глазами золотистые надписи (те, которые я видел над головами людей) напоминали о необходимости получить игрой опыт (для обретения новый полезных игровых способностей). Вот только я пока не решил, где вероятность получения этого опыта выше: при покупке кроссовок, или при обмене рублей на доллары (для создания запланированных накоплений в валюте). За трату денег на джинсы опыт я не получил. Хотя ни на минуту о той покупке не пожалел.

В общежитие с товарной станции я вернулся в старых заштопанных штанах, с набитой бутылками сумкой на плече. Вошёл в первый корпус через главный вход: Кореец договорился, чтобы дежурившая сегодня «добрая» вахтёрша нас впустила. В общежитии было шумно, несмотря на то, что завтра была пятница, учебный день. На этажах звучала музыка и голоса. Пыхтели табачным дымом и громко спорили выбравшиеся из комнат на перекур студенты. Я отметил, что многие из них обсуждали случившееся вчера событие.

Вчера, тринадцатого сентября, (под вечер) оставшийся неопознанным человек выстрелил из гранатомёта в американское посольство. Об этом случае нам уже после работы рассказал Кореец, которого просветили на эту тему охранники на товарной станции. Со слов Корейца, во время этого происшествия никто не пострадал. Парни разошлись во мнениях, что это было: террористический акт, или проявление патриотизма. Я же задумался над тем, было ли такое же событие и тогда, в моей прошлой реальности.

«Историю нужно было учить, — мысленно сказал я сам себе, — а не видосики в интернете смотреть». На третьем этаже я попрощался с парнями из первой и второй бригад грузчиков, вместе с Корейцем пошёл дальше. На четвёртом этаже заметил оживление в конце коридора: там, где проживали мои одногруппники из Костомукши. Снова отметил, что меня на эту вечеринку не пригласили. Задумался: можно ли этот факт считать частью буллинга? Если да… получалось, что одногруппники меня буллили уже не первую неделю?

Мичурина и Дроздова я застал в нашей комнате. Там же я увидел и сидевших за столом девчонок: Зайцеву и Плотникову. Все четверо повернули в мою сторону лица, едва я только переступил через порог. Их взгляды были серьёзными, даже слегка встревоженными. Я невольно подумал о том, что случай с выстрелом из гранатомёта и американским посольством получил некое продолжение. Потому что на чёрно-белом экране телевизора сейчас не плясали нынешние звёзды — там показывали выпуск городских новостей.

Я громко всех поприветствовал и спросил:

— Почему вы все такие мрачные? Что стряслось?

Мне ответила Плотникова.

Она усмехнулась и сообщила:

— Вася полчаса назад нашему старосте Аркаше Мамонтову морду набил.

Глава 18

В комнате пахло Колиной туалетной водой «Cafe-Cafe», женскими духами и растворимым кофе. Я обратил внимание, что банка с растворимым кофе «Nescafé» перекочевала из шестьсот тринадцатой комнаты на наш стол. Или этот кофе купили Мичурин и Дроздов? Я отметил, что Василий, Оксана и Наташа собрались около стола. Рядом с ними я увидел чайник и три чашки. Четвёртую чашку (с кофе?) я заметил на тумбочке рядом с кроватью Мичурина, где сейчас лежал напротив телевизора Дроздов.

— Вася этому дураку Аркаше прямо в глаз двинул, — заявила Плотникова. — Со всей силы! Мамонтов даже на пол свалился.

Ксюша бросила на сидевшего рядом с ней на лавке Мичурина влюблённый (как мне показалось) взгляд, погладила его по плечу. Василий распрямил спину, по-молодецки выпятил грудь. Я взглянул на его забинтованную руку — марлевая повязка скрывала пястно-фаланговые суставы Васиной правой руки. Я поставил около холодильника сумку (в ней звякнули бутылки с водкой). Посмотрел на Наташино хмурое лицо (Зайцева поправила на груди халат). Увидел ироничную ухмылку на лице Дроздова.

— Васька его порвал, — сообщил Колян. — Унизил и уничтожил. Я сам видел. Победа нокаутом в первом же раунде.

— У Аркаши теперь бланш под глазом будет, — сказала Ксюша. — Здоровенный. На пол лица. Лучше бы Аркаша ещё и язык прикусил.

Плотникова радостно улыбнулась.

Сидевшая на стуле напротив неё Зайцева печально вздохнула.

«…Теперь о погоде…» — произнёс с экрана телевизора наряженный в солидный костюм мужчина.

Я покачал головой и сказал:

— Весело тут у вас.

— Ваш староста козёл и придурок! — заявил Василий. — Он сам виноват. В общем, он в следующий раз трижды подумает, прежде чем снова такое ляпнет. А если ляпнет — то снова нарвётся! Я ему так и пообещал.

Мне почудилось, что Васин голос вздрогнул от напряжения.

— Мамонтов пообещал, что завтра пожалуется на Василия в деканате, — сказал Зайцева.

Она печально вздохнула, прикоснулась пальцем к оправе очков.

— Пусть жалуется, — произнёс Мичурин.

Василий усмехнулся — мне его усмешка показалась неискренней и невесёлой.

— Я тогда тоже на него пожалуюсь! — пообещала Ксюша. — Скажу… скажу что он меня оскорбил и попытался изнасиловать, вот! Он ещё и в тюрьму сядет! Там его быстро научат язык за зубами держать!

Оксана погладила Василия по руке.

Колян громко хмыкнул, Наташа снова вздохнула.

Я покачал головой и потребовал:

— Так, рассказывайте, что у вас тут произошло.

Пробежался взглядом по лицам собравшихся в моей комнате студентов.

— Ваш Аркаша в конец оборзел! — заявил Мичурин.

— Максим, а ты знаешь, — сказала Плотникова, — что наш крысёныш-староста сегодня после универа Пашку Уварова избил? Из-за тебя, между прочим. Они Уварова по пути к метро подкараулили.

Четыре пары глаз снова выжидающе уставились на моё лицо.

— Рассказывайте уже! — потребовал я. — Мне из вас слова клещами тащить?

Василий и Ксюша переглянулись.

Мичурин едва заметно кивнул, словно дал Оксане своё разрешение.

Плотникова сообщила мне, что сегодня вечером она побеседовала со Старцевой и с Лесонен. Те ей и рассказали, что Аркаша Мамонтов вместе со своими «подпевалами» подкараулил Уварова за пределами университетской территории после занятий. Староста «наехал» на Уварова за то, что тот сегодня в спортзале «вертелся около Сержанта». Потребовал от Павла быть «как все». Девчонки сообщили Ксюше, что «Павлик повёл себя как дурак». Уваров заявил Мамонтову, что всегда делает «что хочет» и общается «с кем захочет».

— … Этот придурок Аркаша совсем сбрендил, — сообщила Плотникова.

Со слов Старцевой и Лесонен, Уваров в ответ на угрозы повёл себя «вызывающе», «нагрубил» старосте нашей группы. Мамонтов «не сдержался» и ударил Уварова «по голове». Ольга и Валентина рассказали, что «завязалась драка». Потому что Павел «вцепился в лицо» Мамонтова, расцарапал тому ногтями щёку. После этого Мамонтов снова Павла ударил. «Несколько раз». Затем он повалил того на землю и уселся на него сверху. По словам Старцевой и Лесонен «это выглядело забавно». Уваров «даже слезу пустил» от обиды.

Я представил невысокого, тощего Уварова (ушастого и нескладного). Мысленно приставил к нему Мамонтова, которого природа ростом и весом не обделила (хотя здоровяком Аркаша выглядел лишь в сравнении с тщедушным Павликом). Решил, что весовые категории у них явно не равны. Да и физической подготовкой они отличались (разница была не в пользу Уварова — это я увидел в спортзале). Я выслушал, что именно Мамонтов пообещал сделать с Уваровым «в следующий раз». Хмыкнул и покачал головой.

Пробормотал:

— Вот, действительно… придурок.

— Девчонки сказали, что Аркаша меня и Наташу тоже проучит, — сообщила Плотникова. — Если мы будем «вертеться» вокруг тебя. Он пообещал, что устроит нам и тебе «весёлую жизнь». Обозвал нас твоими подстилками. Это он так при всех сказал. Уваров тоже такое слышал. Максим, спроси его, если нам не веришь! Пашка… странный, конечно, но врать не будет.

— А ваш староста тупорылый дегенерат! — заявил Василий.

Он шумно выдохнул.

Ксюша погладила Мичурина по плечу, словно успокаивала.

Она снова взглянула на меня и сообщила:

— Я пришла к вам и всё рассказала Васе. А он… как с цепи сорвался. Рванул в комнату к Мамонтову.

В Ксюшином голосе я различил восторженные нотки.

— Мы все туда пошли, вчетвером, — сказала Плотникова. — Только Аркашу мы там не нашли. Он в это время на четвёртом этаже был, в комнате костомукшан. Там вообще много народу было. Они все видели, как Вася влетел в комнату. Как ураган! И сходу залепил Мамонтову в глаз. Видел бы ты, Максим, как они там все перепугались! Мне даже смешно стало.

Ксюша хмыкнула, но не улыбнулась — грозно нахмурила брови.

— Аркаша чуть в штаны не напустил от страха, — сказала она. — Даже не царапался, как Пашка Уваров. Маменькин ссыкунишка! Почему его вообще нашим старостой назначили? Из-за этой его дурацкой золотой медали? Подумаешь, медаль! Ольга и Валька называли Мамонтова симпатичным. Помнишь, Наташа? А по мне так он… пустое место. Сочувствую его будущей жене.

Оксана снова прикоснулась к Васиной руке, подняла на меня глаза.

— Потом мы вернулись сюда… ждали тебя, Максим, — завершила свой рассказ Плотникова.

— Максим, Аркаша ведь… пожалуется в деканат, — сказала Зайцева. — У Василия будут проблемы. Или ты так не думаешь?

Теперь взгляды скрестились на лице Мичурина.

Я на пару секунд промедлил с ответом.

Затем произнёс:

— Не будет никаких проблем. Уваров бы наверняка пожаловался, не испугался. А Мамонтов… он не такой. Не будет жалоб — только нытьё. Где, вы сказали, Аркаша сейчас? На четвёртом этаже резвится?

Я снял джинсовку, повесил её на крючок около двери.

Увидел, как Наташа кивнула.

— Там, — сообщила Зайцева. — Он в комнате у наших костомукшских мальчишек был. Там мы его и нашли.

— Плачется сейчас, наверное, — сказала Ксюша. — Жалуется на Васеньку.

Плотникова усмехнулась. Потёрлась щекой о Васино плечо.

— Прекрасно, — заявил я. — Пойду и я пожелаю Аркаше доброй ночи.

— Зачем? — спросила Наташа.

Она приподняла брови.

— Чтобы он крепче сегодня спал.

Я заметил в настенном зеркале отражение своей ухмылки.

— Макс, я с тобой! — воскликнул Дроздов.

Колян ловко, будто гимнаст-разрядник, соскочил с кровати. Скрипнули пружины.

Чиркнули по паркету ножки лавочки и стула. Это поднялись со своих мест Василий, Оксана и Наташа.

— Мы тоже пойдём! — хором сообщили они.

— Чтобы Аркаше лучше спалось, — добавила Ксюша.

При нашем появлении студенты, курившие в коридоре на четвёртом этаже (рядом с умывальной комнатой), будто бы по команде замолчали. Я взглянул на лица своих прижавшихся спинами к стене одногруппников. Резко вдохнул. Прежде чем задал вопрос, услышал звонкий смех старосты моей группы — тот прозвучал в комнате костомукшан. Надобность в вопросе отпала. Я выдохнул и взмахнул рукой — отогнал от своего лица серое облако табачного дыма. Стоявшие ко мне ближе других Олечкин и Светлицкий вздрогнули и стукнулись затылками о стену. Пристально посмотрели мне в лицо и будто бы затаили дыхание.

— Расслабьтесь, — скомандовал я.

Добавил:

— Курить вредно.

Обнаружил, что дверь в комнату костомукшан приоткрыта. Я пинком распахнул её, шагнул через порог. Вдохнул запахи пота и пивных дрожжей (запашок табачного дыма тут тоже присутствовал), невольно фыркнул. Пробежался взглядом по комнате. Увидел небрежно зашторенное окно, заставленный пивными бутылками похожий на школьную парту стол, пустые бутылки у стены на полу, сваленную кучами на кроватях одежду. Задержал взгляд на лицах восседавших вокруг стола парней. Четверо. Все — студенты первокурсники. При виде меня первокурсники прервали разговор. Аркаша Мамонтов взмахнул длинными ресницами.

Я отметил, что Василий неплохо приложился кулаком к лицу Мамонтова — к завтрашнему дню фингал под Аркашиным левым глазом станет зачётным. Да и Уваров оставил на Аркашиной щеке заметную подпись в виде царапин. Похоже, Старцева и Лесонен не обманули: Павлик не сдался без боя. А вот след от удара «толстого парня» почти исчез, словно тот удар был несильным и лишь случайно пустил Мамонтову кровь. Аркаша при виде меня затаил дыхание, вцепился руками в столешницу. Я пристально посмотрел ему в глаза. Почувствовал, что с превеликим удовольствием оставил бы и свою отметку на его физиономии.

Я взмахнул рукой и скомандовал:

— Так! Все свалили из комнаты. Шустро, в темпе вальса.

Указал на Аркадия пальцем и добавил:

— Все свалили, а Мамонтов остался на месте.

Аркаша вздрогнул — заметно пошатнул стол.

Сидевшие рядом с ним за столом парни угрюмо склонили головы.

В три голоса промычали:

— Чего это мы должны свалить?

— Это вообще-то моя комната.

— Мы сейчас милицию вызовем…

— Я тебе сейчас вызову!.. — рявкнул у меня за спиной Мичурин.

Сидевшие за столом парни вжали головы в плечи.

Василий крикнул:

— Подорвались, вам сказали! Вы оглохли⁈ Вам уши почистить⁈

Первокурсники опустили взгляды, выбрались из-за стола — все четверо.

Я снова направил палец на Мамонтова и скомандовал:

— Аркаша, сидеть!

Староста группы ГТ-1–95 послушно расслабил ноги и плюхнулся ягодицами на стул.

Я дождался, пока Аркашины собутыльники покинут комнату. Настоял на том, чтобы в коридор вышли и мои спутники. Закрыл дверь: дважды провернул торчавший в замочной скважине ключ.

Вернулся к Мамонтову, сверху вниз посмотрел Аркадию в глаза.

— Завтра же извинишься перед Уваровым, — сказал я. — Так, чтобы тебя вся наша группа услышала. Не сделаешь этого — завтра вечером я тебя накажу. Будет больно и обидно — тебе. Обещаю. Не извинишься и послезавтра — накажу снова. В воскресенье накажу тебя для профилактики, если Уваров не получит твои извинения. В понедельник… ну, ты понял. Ты понял меня⁈

Аркадий дёрнулся, вскинул перед собой руки. Его губы задрожали, как и пальцы на руках. Мамонтов зажмурился.

Я секунду выждал и сказал:

— Не слышу ответ.

— Понял, — едва слышно произнёс Аркадий.

— Повтори, я не расслышал.

— Понял! Понял!

На втором «понял» голос Мамонтова дал петуха.

Аркадий судорожно вздохнул.

— Прекрасно, — сказал я. — С этим разобрались. Я надеюсь. Теперь второй момент: никаких жалоб в деканат или куда-либо ещё. На меня и на Василия. Вообще ни на кого не жалуйся. Без моего разрешения. Пацанам в жилетки плачься сколько угодно. С этим проблем нет: на это мне плевать. За жалобы в официальные инстанции я тебя накажу: сурово и жестоко, обещаю. Это ясно?

Мамонтов тряхнул головой.

— Не слышу ответ! — сказал я.

— Ясно. Я понял.

Аркадий снова закивал.

— Очень хорошо, — похвалил я. — Теперь третий момент. Который касается нашей учёбы. Слушай внимательно, Аркаша. Запоминай. Не говори потом, что не я тебя не предупредил. Любить меня не нужно. Мне твоя любовь без надобности. Как ты ко мне относишься — мне вообще фиолетово. Но узнаю, что ты мне пакостишь в универе… прогулы ставишь или… дальше по списку — накажу. Уяснил?

— Уяснил, — сказал Мамонтов.

Он немного оттаял: понял, что бить его прямо сейчас я не намеревался. Уже смелее посмотрел мне в лицо.

Я ухмыльнулся и спросил:

— Врезать тебе, для стимуляции памяти?

Аркадий отшатнулся, покачал головой. Снова выставил перед собой руки с растопыренными пальцами.

— Не надо, — ответил он. — Я всё запомнил.

Я улыбнулся. Бросил взгляд на циферблат стоявших на тумбочке часов. Почувствовал, что всё же устал сегодня и хочу спать.

Снова посмотрел на Мамонтова и сказал:

— Надеюсь на твоё здравомыслие, Аркаша. Честно тебе признаюсь: тратить на тебя время и энергию мне совсем не улыбается. Не зли меня, Мамонтов. Сделай, как я сказал. И всё у тебя наладится. Относительно, разумеется. Да!… и ещё один момент. О нашем разговоре не особенно болтай. Мне на это, в принципе, наплевать. Но… сам себя выставишь дураком. Тебе оно надо?

Мамонтов покачал головой и произнёс:

— Не надо.

— Вот и я так считаю.

Около двери своей комнаты мы попрощались до утра с Наташей и Ксюшей.

— Макс, а ты неплохо подружился со своими одногруппниками, как я заметил, — сказала Колян.

Он усмехнулся.

Мичурин тоже хмыкнул и заверил:

— Они его просто обожают. Как родного. Макс, у вас там, в группе, одни слюнтяи собрались.

— Да уж, — согласился я. — Одногруппники от меня в полном восторге.

— Я бы на их месте с тобой дружил, — заявил Колян. — Дружба с Сержантом полезна. Особенно для тюфяков-первокурсников.

— Это они сейчас он Макса нос воротят, — сказал Василий. — Прибегут к нему. Вот увидите. Как только им снова кто-то хвосты прищемит. А такое точно случится. Ряха и Харя давно бы у них в комнате поселились. Если бы не свалили из общаги.

На первую лекцию в пятницу мы едва не опоздали: Колян утром отключил будильник и мы дружно уснули — разбудила нас постучавшая в дверь Ксюша Плотникова (она явилась за позабытой вчера у нас в комнате банкой с кофе). Сборы на учёбу прошли в максимально ускоренном темпе, слово по сигналу «боевая тревога». Я остался небритым, Колян мужественно не потратил обычное время на выбор одежды, а Василий застегнул ширинку на брюках уже по пути к метро. В лекционную аудиторию мы вошли под сигнал о начале занятия. Трипер недовольным взглядом проводил меня, Зайцеву и Плотникову до среднего ряда, приступил к перекличке.

Мамонтов и компания уже сидели на галёрке. Я поднял на их лица взгляд — Аркаша и его соседи по ряду тут же спрятали от меня глаза. Но я заметил, что Василий вчера постарался на славу: староста группы ГТ-1–95 сегодня освещал себе путь великолепным ярко-красным с уже наметившимся синим оттенком бланшем. Я невольно похвалил Мичурина — мысленно. Удар у Василия вчера действительно получился превосходный. Я усмехнулся, отыскал взглядом Пашу Уварова. Тот нашёлся на привычном месте. Паша от меня не отвернулся, продемонстрировал мне припухлость под левым глазом. Полноценный фингал Мамонтов ему не поставил: не осилил.

До окончания лекции я рисовал на выданном мне Наташей листке танковые баталии. При этом гадал: выполнил ли Аркаша Мамонтов поставленное мной вчера условие. На перемене я узнал, что извинений Уваров пока от старосты не дождался. Я пожал плечами. Понял, что снова чинить с Мамонтовым разборки мне совершенно не хотелось. Но сам себя заверил: от трудностей я не побегу. Выполню обещание. Вечером. Если Мамонтов не сбежит. Перед звонком я всё же встретился взглядом с Аркашиными глазами. Мамонтов нахмурился, недовольно поджал губы. Я ему в ответ улыбнулся: по-доброму… почти. Аркадий вздрогнул и отвернулся.

Текст своих официальных извинений Мамонтов озвучил Уварову перед лабораторной работой по физике — под дверью кабинета, около которой собралась к тому времени почти вся группа ГТ-1–95. Говорил Аркадий уверенно, громко и с чувством. Даже я почти поверил в искренность его раскаяния. Мамонтов заявил, что поддался вчера эмоциям, в чём теперь сильно раскаивался. Сказал, что считает свой поступок постыдным. Выразил надежду, что подобные «срывы» у него впредь не случатся. Назвал причиной своего поступка довлевшее над ним в первые учебные дни волнение, которое и спровоцировало его на обычно несвойственное ему выражение эмоций.

Студенты группы ГТ-1–95 в большинстве своём отреагировали на Аркашино раскаяние положительно. Парни похлопали его по плечу и заявили, что «со всеми случается». Девчонки его пожалели. Немного смущённый Аркашиным выступлением Уваров пожал плечами. Он обменялся с Мамонтовым примирительным рукопожатием, и тут же выдал Старцевой и Лесонен информацию о «лучшем» способе борьбы со стрессом. На лице взглянувшей на старосту Оксаны Плотниковой я заметил пренебрежительную ухмылку. Наташа на речь Аркадия никак не отреагировала. Я же не удержался и показал Мамонтову поднятый вверх большой палец (не средний).

Игра ответила на мой жест сообщением:

Выполнено скрытое задание «Поощрение смелости»

Вы получили 5 очков опыта

Я улыбнулся и подумал о том, что Аркаша Мамонтов не такой уж плохой парень — точно, не бесполезный.

Я ещё улыбался, когда надписи в воздухе передо мной сменились.

Доступно задание «Наладить отношения с одногруппниками»

Срок выполнения: 30 дней

Награда: 5 очков опыта

Принять задание?

Да/Нет

Я невольно выругался и пробормотал:

— Наладить? Это что значит? Можно поконкретнее?

Ответ я ожидаемо не получил.

Поэтому сказал:

— За месяц? Зачем? Ничего получше не придумали?

Позади золотистых надписей я увидел лицо Зайцевой. Заметил тревогу в Наташиных глазах.

Зайцева шагнула ко мне сквозь строки сообщения от игры и тихо спросила:

— Максим, ты со мной разговариваешь?

— Сам с собой.

— Максим, у тебя всё нормально?

— Да, — ответил я.

Игра меня услышала — сообщила:

Задание принято

Глава 19

Без утренней активации способности «Второе дыхание» я чувствовал себя во время занятий в университете уставшим и не выспавшимся. Уже к концу учебного дня пообещал себе, что вечером «Вторым дыханием» точно воспользуюсь. Если сон не исправит моё самочувствие перед намеченной на сегодняшний вечер поездкой. Я запланировал, что по возвращении в общежитие часа три-четыре посплю. Чтобы мозг ночью осилил работу над новой главой. План главы был давно расписан на бумаге и украшен узорами в виде советских танков: я сделал это во время лекций ещё в начале недели. Получение очков опыта за написание книги теперь виделось мне едва ли не идеальным заданием. В сравнении с двумя другими, на которые я тоже уже согласился.

Задание «Помочь Наташе Зайцевой, 4 часть» я сам себе трактовал так: с моей помощью Наташа напишет роман. На помощь Наташе я получил тот же срок, как и на написание моей книги. Поэтому прикинул, что это схожие задания. Да и сама Зайцева определила создание романа, как свою ближайшую цель. С опытом я пролечу, если четвёртая часть этой «помощи» подразумевала получение Наташей Зайцевой (с моей помощью) славы и богатства. Более того: тогда я получу от игры такое же поощрение, как за отказ сражаться с Майком Тайсоном. Я пока смотрел на задание игры с оптимистичной точки зрения. С рассмотрением пессимистичного варианта (в котором фигурировали Наташины «слава и богатство») пока не спешил. Но всё же помнил о нём — его вероятность меня не радовала.

Уже только название другого «повисшего» на мне задания портило мне настроение. «Наладить отношения с одногруппниками» — что это вообще значило? Какие никакие отношения с одногруппниками у меня были. Получается, что под словом «наладить» подразумевалось слово улучшить? С кем именно я должен улучшить эти «отношения»? Оксана Плотникова и Наташа Зайцева тоже учились вместе со мной — с ними я вполне «ладил». Это не считалось? Подружиться с Аркашей Мамонтовым? Такая трактовка задания не привела меня в восторг. Я бы предпочёл вместо неё сразу получить разряд боли в затылок. Но расставаться с уже брошенными в копилку очками опыта не хотел совершенно. Понадеялся, что Мамонтов станет таким же «исключением», как Плотникова и Зайцева.

К окончанию сегодняшнего учебного дня я почти убедил себя, что под понятием «одногруппники» игра подразумевала тех представителей группы ГТ-1–95, которые проживали в общежитии на улице Студенческая. Потому что с москвичами я особенно и не ссорился. Разве что их настроил против меня Мамонтов. Но эту настройку сменить мне представлялось простым делом. Я надеялся даже, что она сменится и без моего участия: едва только поостынет пыл старосты. Когда же я размышлял о проживавших в общежитии одногруппниках, то невольно подразумевал только парней. А если конкретно, то костомукшан Леонида Олечкина и Игоря Светлицкого, с интересами которых пересёкся уже не раз. В поезде метро по пути в общежития я подумал именно о них.

Вспомнил, что Олечкин и Светлицкий ещё недавно были одноклассниками Зайцевой.

По пути от станции метро «Студенческая» до общежития я расспросил о них Наташу.

— Нормальные парни, — сказала Зайцева. — Умные. Не без чудинки, конечно. Но у кого её нет?

Вернувшись в общежитие, я первым делом разложил на кровати страницы с конспектами лекций и воспользовался способностью «Зубрила». Сделал это до появления моих соседей по комнате, чтобы снова не нарваться на их вопросы и подколы. Сам прекрасно понимал, что эта моя игра в домино с ксерокопиями выглядела странной. Теперь я не привлекал к ней внимание своих соседей по комнате. Проделывал этот уже вошедший у меня в привычку ритуал, будучи в одиночестве.

Покончил с запоминанием очередной порции конспектов за минуту до появления Зайцевой. Раздумывал над вопросом: сразу лягу спать, или после чаепития? Почувствовал: хот-догу в моём желудке было одиноко. Рассматривал содержимое холодильника в тот самый момент, когда услышал стук в дверь. Наташа ещё у порога порадовала меня радостной улыбкой и ямочками на щеках. Протянула мне новенькую картонную папку и заявила, что там лежали отредактированные главы моей книги.

— Посмотришь? — спросила Наташа.

— Конечно. Прямо сейчас.

Я поблагодарил Зайцеву и отправил её в компании с чайником на кухню. Бросил папку на стол — заглянул в неё, как и обещал. Откорректированный текст на первой станице мало чем отличался от прежнего — на мой взгляд. Я пожал плечами и решил, что всё же съем пару бутербродов со сливочным маслом и с черничным вареньем, чтобы они не преследовали меня во сне. К Наташиному возвращению я уже накрыл на стол и даже проглотил один бутерброд всухомятку.

Зайцева водрузила горячий чайник поверх уложенной на столешницу разделочной доски, указала на папку и спросила:

— Ну? Как тебе, Максим? Ведь лучше же стало?

— Намного лучше! — заверил я. — Спасибо тебе огромное.

Часть плана на сегодня я выполнил: на удивление хорошо поспал. Вечером почувствовал себя бодрым, словно после активации «Второго дыхания». Но настроение было так себе. Потому что я хорошо запомнил, как вместо прогулок под пальмами с симпатичными мулатками я в недавнем сне учил азам боевых искусств Светлицкого и Олечкина. Там, во сне, я устроил костомукшанам тренировки не на природе и даже не в нормальном спортзале — гонял парней по умывальной комнате на четвёртом этаже общаги.

— Дурной спит — дурное снится, — пробормотал я, когда укладывал в Васин рюкзак папку с бумагой и дискетой.

Идею научить Леонида и Игоря драться я обдумал сразу же после вечернего пробуждения. Пришёл к выводу, что такое обучение для костомукшан было бы полезным. Вот только к концу месяца они бы меня ещё больше возненавидели — однозначно. Передо мной же теперь стояла прямо противоположная задача: чтобы парни воспылали ко мне… дружелюбием. Поэтому тему с боевыми искусствами я признал негодной для моих нужд. Опирался я в этом вопросе именно на свои нужды — не на чужие.

От поездки в «Ноту» Колян и Василий сегодня отказались. Дроздов сообщил, что отправится туда завтра (в субботу) и ушёл на третий этаж, где у его сокурсников сегодня вновь наметилась вечеринка. Мичурин сказал, что на компьютерные игры у него нет времени. Мужественно подавил печальный вздох и назвал компьютерные игры бессмысленным занятием. При этом он стрельнул взглядом в сторону уже явившейся к нам в комнату Плотникову: убедился, что та его услышала.

Я пожелал Василию и Оксане хорошего вечера, забросил на спину пока ещё почти невесомый рюкзак (банки с пивом дожидались меня в ларьке около входа в метро). Ксюша и Вася явно порадовались моему уходу: радостно со мной попрощались. Я вздохнул при мысли о том, что наверняка бы нашёл для себя на вечер занятие получше, чем сочинение очередной никому не нужной главы. Зашагал по коридору общежития навстречу доносившимся с нижних этажей звукам музыки.

На четвёртом этаже я сбавил шаг, взглянул в конец коридора: в направлении комнаты первокурсников костомукшан. Сегодня там было на удивление тихо. Не увидел я там и курильщиков. Снова вспомнил, как гонял в недавнем сне Светлицкого и Олечкина по умывальной комнате: мутузил их боксёрскими перчатками. Я прошёлся вдоль перил лестницы, около ступеней остановился. Потому что мой «почищенный» дневным сном разум неожиданно выдал мне интересную идею.

Я хмыкнул, поправил на плече лямку рюкзака и посмотрел на часы. Вася и Ксюша выпроводили меня пораньше — на метро я успевал… с хорошим запасом по времени. Я озадаченно потёр свежевыбритый подбородок, прислушался к звучавшей на третьем этаже мелодии. «…Что же тебя снова манит куда-то, — различил я слова песни, — что ты так ясно видел во сне?» Я отметил, что во сне видел совсем не то, над чем задумался сейчас. Решил, что нынешняя идея выглядела… перспективно.

Сам у себя спросил:

— Ну, а какие ещё варианты?

Ответил:

— Никаких.

Я стукнул ладонью по перилам лестницы, словно те передо мной провинились. Решительно зашагал в направлении умывальной комнаты. Прислушался. Певец с третьего этажа сыпал мне вслед вопросами (называл меня «мальчик-бродяга» и интересовался, что же я ищу). Его голос становился всё тише, отдалялся. Со стороны комнаты костомукшан по-прежнему не доносилось ни звука. Я даже подумал, что там сейчас никого не было. Отметил, что эта мысль меня совсем не расстроила.

До комнаты я всё же дошел. Постучал в дверь… которую уже через пару секунд приоткрыли. Я увидел увенчанного каштановыми кудрями Лёню Олечкина. Заметил в его глазах удивление, тут же сменившееся тревогой. Я вдохнул запах табачного дыма и недавно заваренной лапши быстрого приготовления (такую временами поглощали и мои соседи по комнате). Заметил направленные на меня из глубины комнаты взгляды первокурсников. Изобразил дружескую улыбку.

— Привет, — сказал я. — Войду?

Легонько толкнул Олечкина кулаком в грудь.

Леонид побледнел, попятился.

— Эээ… — проблеял он.

Я перешагнул порог, спросил:

— Чем занимаетесь, парни?

Заметил, что лежавший на кровати с кассетным плеером на груди Светлицкий привстал и вынул из ушей наушники. Парни из группы ГТ-3–95 опустили руки под стол, словно спрятали от меня игральные карты (большая часть колоды всё же осталась на столешнице).

— Ни…чем, — произнёс Олечкин. — А что такое?

— Ничего страшного, — заверил я.

По взглядам костомукшан понял, что их владельцы мне не поверили.

— Парни, помнится, что вы в «Цивилизацию» играть любите? — сказал я. — Нет желания в неё сыграть? Сегодня ночью.

Костомукшане растерянно переглянулись.

— А что… Наташка разрешила? — спросил стоявший в шаге то меня Олечкин.

Он нервно потеребил пуговицу на своей потёртой байковой рубашке.

— Наташка не разрешила, — ответил я. — Но есть другой вариант.

Я в общих чертах рассказал парням, что такое редакция музыкального журнала «Нота», где она находилась, и в каких целях студенты нашего университета уже второй год использовали стоявшие там компьютеры. В глазах костомукшан мелькнуло понимание, словно они слышали о «Ноте» не в первый раз. Я сообщил, что направлялся в Средний Кисловский переулок «прямо сейчас». Заявил, что если Светлицкий и Олечкин не боятся, что уснут завтра на лекция, то возьму их с собой.

— А мы? — хором спросили представители группы ГТ-3–95.

Я развёл руками и ответил:

— Сегодня возьму только двоих, парни. Своих. Без обид.

Взглянул на Лёню и Игоря.

— Парни, так вы со мной? — спросил я. — Решайтесь скорее. Скоро метро закроется.

Я демонстративно постучал пальцем по стеклу наручных часов.

Лёня и Игорь переглянулись.

— С тобой, — ответил Светлицкий.

— Сейчас мы соберёмся, — сказал Олечкин. — Максим, подожди пару минут.

По пути к метро я рассказа Светлицкому и Олечкину, в какие игры обычно рубились в «Ноте»: сообщил костомукшанам примерно ту же информацию, которую получил от Васи Мичурина ровно три недели назад (перед первым посещение редакции музыкального журнала). Парни поначалу слушали меня настороженно. Но при упоминании названий установленных на компьютерах в «Ноте» игр глаза костомукшан восторженно заблестели. В метро мы поменялись ролями: я из рассказчика превратился в слушателя. Лёня и Игорь оказались фанатами компьютерных технологий и начинающими программистами. Они буквально засыпали меня рассказами о своих прежних игровых достижениях и о мечтах по созданию (в будущем) собственной игры.

— Парни, вы с универом не ошиблись? — спросил я. — У нас на программистов не учат.

— Мы сами научимся, — заявил Олечкин.

Он махнул рукой.

— Сюда поступить было проще, — сказал Светлицкий. — Мы что ли зря два года в лицейском классе отпахали?

Уже на выходе со станции метро «Арбатская» я посвятил костомукшан в тонкости придуманной старшекурсниками «шпионской игры»: рассказал им о звонке в «Ноту» из таксофона и о «правильном» повороте камеры наружного наблюдения над входом в редакцию. К таксофону я не пошёл — потому что номер телефона редакции так и не выяснил. Зато смотревшая в противоположную от нас сторону улицы камера сообщила: придётся погулять на свежем воздухе. Ночной воздух был действительно свежим. В Среднем Кисловском переулке он сегодня пропах мочой и ароматом прелой листвы. Мы спрятались под перегороженной металлическими воротами аркой. Олечкин и Светлицкий закурили. Я слушал их болтовню, настраивался на работу.

Через полчаса ожидания мы услышали шум ожившего мотора. Припаркованная неподалёку от входа в «Ноту» бежевая девятка (ВАЗ-2109) рывком тронулась с места и укатила в направлении Большой Никитской улицы. В ту же минуту пришла в движение уличная камера. Она развернулась окуляром в нашу сторону и будто бы поманила к себе. Я скомандовал: «Пора». Повёл свой маленький отряд на штурм редакции. Дверь распахнулась, едва только я нажал на сигнал вызова. Гарик нас встретил у лестницы на втором этаже. Не выказал никакого удивления по поводу вторжения первокурсников. Я пожал ему руку, представил своих спутников. Выгрузил на стол около «главного» (четыреста восемьдесят шестого) компьютера банки с пивом.

Олечкин и Светлицкий нерешительно вошли в комнату с компьютерами, огляделись. Но около компов они о своей нерешительности позабыли. Я провёл для них короткую консультацию («пепел на клавиатуру не ронять, мусор за собой убрать, игры спрятаны вот в этом каталоге»). Парни меня выслушали, тряхнули головами, схватились за мышки.

«Готов служит, милорд», — сообщил компьютер Гарика.

Колонки рядом с Лёней и Игорем (Светлицким) тоже ожили: прозвучала вступительная мелодия игры «Sid Meier’s Civilization».

Я открыл текстовой редактор и напечатал: «Глава 4».

В субботу утром я вошёл в лекционную аудиторию вместе с Олечкиным и Светлицким. Мои спутники выглядели уставшими, но счастливыми. По пути к университету они беспрестанно зевали, но не умолкали ни на минуту: делились полученными в «Ноте» впечатлениями — друг с другом и со мной. В аудитории у первого ряда наши пути разошлись. Я направился к уже заметившим моё появление Зайцевой и Плотниковой. Игорь и Леонид зашагали к местам, где расположились Старцева и Лесонен. Чувствовал я себя прекрасно. Потому что ещё в редакции музыкального журнала активировал «Второе дыхание».

Поздоровался с Ксюшей и с Наташей.

Зайцева нетерпеливо спросила:

— Написал?

— Всё готово, мэм, — ответил я.

Вынул из рюкзака папку со свеженаписанной четвёртой главой романа «Наследник древнего клана».

Улыбнулся и сказал:

— Получите, распишитесь.

Вручил папку Наташе.

В ночь с субботы на воскресенье я снова отправился в редакцию музыкального журнала (в работе грузчика случился очередной простой). На этот раз Светлицкого и Олечкини я с собой не взял (о чём предупредил их ещё в субботу утром). Поехал в «Ноту» вместе с шумной компанией второкурсников. Добровольно уступил Коляну уже ставшее мне привычным место у окна. Пересел за двести восемьдесят шестой комп, на котором нещадно тормозили игрушки, но прекрасно работал текстовой редактор.

Поработал под звуки музыки и под громкие многоголосые споры. Подышал ароматом свежего пива и табачным дымом (сегодня он будто болотный туман заволок помещение редакции). Поначалу слова появлялись на экране моего монитора медленно и будто бы неохотно. Но к утру темп моей работы ускорился. Финальную точку в пятой главе я поставил за час до окончания рабочей смены Персикова. Без спешки сохранил главу на дискете, распечатал её на принтере и убрал листы в папку.

Утром Колян по возвращении из «Ноты» завалился спать. А я после «быстрого» завтрака отправился из общежития на станцию метро «Проспект мира». В компании с Наташей Зайцевой, Васей Мичуриным и Оксаной Плотниковой. Ксюша о посещении книжной ярмарки не мечтала. Зато ей понравилось предложение Василия посетить «на обратном пути» «Макдональдс». Зайцева по пути к метро заметно нервничала, точно во время этой поездки решалась её судьба. Она была молчалива и мрачна, словно не выспалась. Без особого интереса слышала Ксюшин щебет и рассказы Мичурина, то и дело сжимала холодными пальцами мой локоть.

От выхода из метро до спорткомплекса нас довёл Василий. По пути я убедился, что добрался бы туда и без Васиной помощи, если бы просто последовал за шагавшими в едином направлении людьми. Ещё издали я заметил длинную очередь. Мичурин заявил, что «нам туда». Я с удивлением узнал, что для входа на ярмарку требовался билет — как в цирк, в музей или в кинотеатр. Я не очень понял смысл такого решения владельцев ярмарки: впервые увидел магазин, где взимали плату просто за вход. Подобное коммерческое решение я нашёл спорным и нелогичным. Но логика посетителей ярмарки не интересовала — только книги. Билеты покупали все.

Купили билеты и мы. Плечо к плечу с Зайцевой я вошёл на территорию книжной ярмарки — сразу же почувствовал там запах типографской краски (или она мне померещилась?). Отметил, что книжная ярмарка чистотой не блистала. Здесь и там у стен лежали кучи серой обёрточной бумаги; под ногами я замечал окурки, рекламные листовки и фантики от конфет. Мои спутники на всё это не смотрели. Их взгляды приковали к себе разложенные на лотках яркие книжные обложки. Зайцева снова нервно стиснула пальцами мою руку. Мы неспешно зашагали мимо книжных лотков — двинулись в людском потоке, словно поплыли по течению.

Завсегдатаем книжных магазинов я никогда не был. Но здесь, на ярмарке, не без удивления замечал с детства знакомые книги, которые стояли на полках у меня дома, купленные «давным-давно» моими родителями. «Миры Гарри Гаррисона», «Миры Роберта Хайнлайна», «Миры Клиффорда Саймака», «Библиотека для детей». Тома из собрания романов Джеймса Хэдли Чейза в белых обложках, украшенных будто бы отпечатанными на печатной машинке словами из текстов (у моих родителей на полках таких было больше тридцати томов). Стопками возвышались на прилавках книги Стивена Кинга, Тома Клэнси и Дина Кунца.

Нашёл я тут и романы отечественных авторов: «Волкодав» Марии Семёновой, «Дорога» и «Путь меча» Олди, «Стоунхендж» Юрия Никитина, «Вирус тьмы» и «Смерш-2» Василия Головачёва, «Гибель богов» Ника Перумова, «Пешка в большой игре» Данила Корецкого, «Бешеная» Александра Бушкова, «Украденный сон» Александры Марининой… Почти все эти романы я едва ли ни с рождения видел на полках книжных шкафов у себя дома. Некоторые даже в детстве немного полистал в поисках картинок. Книгу Марининой и «Бешеную» Бушкова я купил — для изучения нынешних читательских интересов. Заметил, что Вася приобрёл роман Корецкого.

Наташа Зайцева пока воздерживалась от покупок.

Она дёрнула меня за локоть и спросила:

— Максим, ты это тоже заметил?

Глава 20

Погода в Москве установилась вполне осенняя; но здесь, на книжной ярмарке, было жарко и душно. Я видел, как по вискам продавцов и покупателей скользили капли пота. Шум голосов сливался в гул, точно на перроне вокзала перед посадкой в поезд. Он заглушал шуршание книжных страниц и денежных купюр. Из этой какофонии временами выделялся то отрывистый кашель, то звонкий смех.

Лоток, около которого мы остановились, был буквально завален художественной литературой. Детективы тут лежали вперемешку с фантастикой и толстыми изданиями романов Стивена Кинга. Доминировали на лотке произведения зарубежных писателей. Но заметил я и фамилии российских авторов. Вот только в основном они были на обложках серийных изданий, как я и предсказывал Наташе.

Зайцева снова дёрнула меня за руку и сообщила:

— Максим, всё, как ты мне и говорил. Много Кинга и Кунца. А кроме них — сплошная фантастика, детективы и книжки с картинками для детей. Я не вижу ни одного нашего, отечественного ужастика. Как так? Неужели мистику никто из наших писателей сейчас не сочиняет? Неужели нет ни одного подражателя Стивену Кингу или Дину Кунцу? Даже не верится.

— Может, и сочиняют, — ответил я. — Только не публикуют. Потому что для таких романов у издательств сейчас нет подходящей книжной серии. А без серии… Посмотри внимательно. Покажи мне хоть одну внесерийную книгу с русской фамилией на обложке. Я имею в виду: с фамилией писателя-новичка. Книги Волкова, Семёнова и Вайнеров не в счёт.

Я увидел, как Наташа внимательно осмотрела лежавшие на лотке книги и покачала головой.

— Не вижу, — сказала она.

— Зато посмотри сюда, — произнёс я. — Видишь серию «Чёрная кошка»? В первых книгах серии напечатали популярные ещё в СССР романы братьев Вайнеров и Юлиана Семёнова. На известности этих книг раскрутили серию. Только потом добавили в неё романы других, пока менее известных авторов. Теперь печатают книги новичков. Вот они, видишь?

— Александра Маринина? Кто это?

— Это только первые её романы… или повести. Но я тебя уверяю: в этой серии она запомнится читателям. И через десяток лет появится отдельная серия именно для её книг. Как для книг того же Стивена Кинга.

— Ты думаешь?

— Я предполагаю. Потому что сейчас познакомить читателей с произведениями новичков можно только в рамках популярной серии. Наши люди такие серии покупают сперва из-за некогда дефицитных произведений мэтров советской фантастики и детективов. Потом приобретают книги из любимой серии для коллекции. Или как новые номера журналов.

Я снова указал на лоток с книгами.

— Представь, что здесь появилась книга молодой российской писательницы Натальи Зайцевой. Вообрази себя восторженной поклонницей Стивена Кинга. Роман Зайцевой «Кровавая луна» или «Реки крови» возможно и привлечёт твоё внимание названием. Вот только рядом с ним ты заметишь «Врата ада» или «Полночь» Дина Кунца. Какую книгу ты купишь?

Наташа пожала плечами и ответила:

— Не знаю.

— Ты захочешь новую книгу Кинга. Но если такую не найдёшь, то… присмотришься к романам Дина Кунца. Потому что Кунц уже доказал своё мастерство по запугиванию читателей. Поэтому велика вероятность, что ты получишь от прочтения его романов именно те впечатления, на которые и рассчитывала. А Наташа Зайцева… кто это вообще такая?

— Думаешь… не купят?

Я развёл руками.

— Посмотри, какой сейчас выбор интересных книг известных зарубежных авторов. Всё это ещё не читано нашими согражданами. Время для рискованных экспериментов с покупкой произведений российских новичков пока не пришло: иностранной литературой россияне ещё не пересытились. Издатели это прекрасно понимают. Но уже работают на перспективу.

Я показал Наташе приобретённые мной на ярмарке книги.

— Российских авторов печатают сейчас в рамках раскрученных серий. Потихоньку создают из их фамилий новые узнаваемые бренды. Этот процесс только начался. У тебя сейчас есть прекрасная возможность вскочить на подножку уже тронувшегося поезда. Но только с романами, которые годятся для издания в рамках популярных серий. Только так.

— Не с мистикой?

Я снова указал на лотки и спросил:

— Ты видишь серию, в которой издали хоть один роман-ужастик российского автора?

— Пока нет.

— Такие книги… вполне возможно, пишут. Но их сейчас точно не издают. Российские ужастики сейчас никому не нужны, при наличии Кинга, Кунца и прочих раскрученных иностранцев. Мы сейчас им не конкуренты. Но вот посмотри на другие жанры: Маринина, Леонов, Бушков и Корецкий уже потеснили Чейза и Агату Кристи. В фантастике тоже появились новые имена.

Я взял с прилавка книгу из серии «Фантастический боевик», показал её обложку Наташе и сказал:

— Вот тебе пример: Василий Головачёв.

Я вернул книгу на место и указал на обложку другой.

— Или вот: Мария Семёнова. Вон там, дальше лежат сразу несколько книг Сергея Лукьяненко. Своё имя он перед российскими читателями уже засветил. Заодно и доказал, что российская фантастика бывает вполне годной для чтения. В серии с его книгами и новичкам появиться будет несложно. Пока он не затмевает авторитетом коллег, как тот же Стивен Кинг.

Наташа печально вздохнула и спросила:

— Что же мне теперь делать?

— Первым делом хорошенько подумать, — ответил я. — Реши сама для себя, чего ты хочешь. Надеешься уже в скором времени увидеть свою книгу на одном из этих прилавков? Или будешь копить отвергнутые издательствами романы в ящике стола? А ещё представь, какие чувства ты бы сейчас испытала, если бы вон том, рядом с «Волкодавом» Марии Семёновой…

Я ткнул пальцев в направлении только что названной книги.

— … Если бы там ты увидела сейчас написанную тобой книгу. Пусть она была бы и не в любимом тобой жанре. Но на обложке бы значилось твоё имя. Посетители книжной ярмарки бы на него смотрели. Запоминали бы его. Чтобы когда-нибудь в будущем на этих же лотках и в книжных магазинах появилась отдельная книжная серия «Романы Натальи Зайцевой».

Наташа мечтательно улыбнулась.

Я рассмотрел в линзах её очков отражения книжных обложек.

— Максим, ты думаешь… такое возможно? — спросила Наташа. — Что бы я…

Зайцева не договорила, словно у неё в лёгких закончился воздух.

Я хмыкнул и заявил:

— Маринина сможет. Лукьяненко сможет. Наталья Зайцева-то чем хуже?

На книжной ярмарке мы устали от вида ярких (часто излишне ярких) книжных обложек, от шума и от духоты. На выходе из помещений ярмарки Ксюша заявила Мичурину, что проголодалась. Вася ответил ей, что тоже не отказался бы сейчас от «сочного гамбургера». Я подумал о чашке горячего кофе, когда в лицо мне на улице дохнул ветер. Наташа о еде не заговорила — она шла рядом со мной печальная и задумчивая. На книжные новинки Зайцева не потратилась: либо не посчитала нужным, либо попросту об этом позабыла. Василий скопировал ленинский жест: указал нам рукой в направлении «Макдональдса».

«Макдональдс» меня порадовал… очередной очередью. В Питере две тысячи двадцать шестого года я бы на такое долгое ожидание точно не решился (тем более, чтобы просто посетить обычную точку по продаже бургеров). Моих спутников очередь у входа в «ресторан» не удивила. Василий даже радостно заявил, что очередь сегодня «совсем маленькая». Рассказал, что этот ресторан «Макдональдс» открыли меньше месяца назад: восемнадцатого августа. Сообщил, что они с Коляном и с Персиком приезжали сюда двадцатого числа — тогда здесь, около входа, толпилось «намного больше» людей, чем сегодня.

За время уличного ожидания я утвердился в своём намерении выпить горячий кофе. Выкатившееся к полудню в зенит солнце пригревало, но меня не согрело. За порог ресторана я в итоге шагнул радостно, словно за финишную ленту. Мы заняли столик… и очередь к кассе. Эта третья уже за сегодняшний день очередь сделала меня обладателем горячего стакана, из которого шёл приятный кофейный аромат. Вкус кофе оказался весьма посредственным. Напиток согрел моё горло, заставил улыбнуться. Я посмотрел на поднос Мичурина, где лежали две упаковки с картофелем фри и два чизбургера, стояли молочные коктейли.

— Максим, а ты почему себе гамбургер не купил? — спросила Наташа.

Я пожал плечами и ответил:

— Не люблю эти булки. Почти два года ими питался. Наверное, переел.

— Где это тебя кормили гамбургерами? — поинтересовалась Ксюша.

Она распаковала украшенную семенами кунжута булку.

— В армии, наверное, — ответила ей Наташа.

— Серьёзно? — удивился Василий. — Макс, вас в армии кормили, как в Макдаке?

Я пожал плечами и ответил:

— Нормально кормили. Не жалуюсь.

Мичурин покачал головой.

— Надо же, — сказал он. — Ты, наверное, в элитных частях служил? Спецназ?

— В нормальных. Писарем при штабе был.

— Тогда понятно, — сказал Василий. — При штабе оно… да. Питание, наверное, у вас было хорошее.

Мичурин отсалютовал нам чизбургером и пожелал приятного аппетита.

С булками и котлетами мои спутники покончили быстро. Вряд ли насытились ими, но явно почувствовали себя счастливыми. Василий и Ксюша неспешно потягивали через трубочки коктейли, с нескрываемым моральным превосходством во взглядах наблюдали через окно за людьми, толпившимися на улице в очереди у входа в ресторан. Зайцева по моему примеру купила себе стакан с кофе. На улицу она не смотрела. Зайцева хмурила брови, согревала о стакан пальцы. Мне показалось, что мысленным взором Наташа всё ещё видела лежавшие на ярмарочных лотках книги. Возможно, даже и свою — пока не написанную и не изданную.

Повеселевший Мичурин поделился с нами своими кулинарными пристрастиями. Сказал, что с превеликим удовольствием ел бы гамбургеры и чизбургеры на завтрак, на обед и на ужин. Затем сообщил, что на Дорогомиловском рынке делали «самую вкусную» шаурму в Москве. Заявил, что такую шаурму он не пробовал больше нигде. Сказал, что и продававшиеся возле метро «Октябрьская» хот-доги тоже неплохи. Это его утверждение поддержала Оксана. Зайцева же Васины откровения на кулинарные темы будто бы не услышала. Наташа уставилась в столешницу невидящим взглядом, поглаживала подушечками пальцев бока стакана с кофе.

Вася взял в рассказе паузу — шумно втянул через трубочку остатки коктейля.

Наташа подняла на меня глаза и сказал:

— Максим, я хочу. Хочу, чтобы там лежала моя книга. Любая.

В вагоне метро Наташа склонила голову к моему уху и сообщила:

— Максим, мне не очень нравятся детективы. Про космос и про эльфов я тоже… почти ничего не читала. О чём же я тогда напишу? Так, чтобы было, как в тех сериях. Ума не приложу.

Зайцева покачала головой.

— Все книги пишутся о людях, — ответил я. — Детективная и фантастическая составляющие романов — не больше, чем антураж и стартовый толчок для развития сюжета. Возьми те же детективы. В детективных историях в первую очередь важен не состав преступления, а эмоциональный накал. Как и в любимой тобой мистике. Различия только в том, что ты в итоге объясняешь читателю всю подноготную совершённого преступления. И, как вишенку на торте, в последних главах предъявляешь им личность преступника — если это классический детектив. В так называемом крутом детективе вишенкой служит победа или поражение главного героя.

Я пожал плечами и сказал:

— Но я бы на твоём месте финала с поражением и с гибелью главного героя не рассматривал. Печальных финалов и в реальной жизни предостаточно. Особенно сейчас. Большинству читателей нужна красивая сказка. Не обязательно добрая. Но такая сказка, где объявленный добрым персонаж побеждает главного злодея. Или где он разоблачает преступников, которых в итоге наказывают. Чтобы после прочтения твоей истории читатель зарядился положительными эмоциями. В нашей реальной жизни подобные эмоции мы получаем не так часто. Поэтому мы и ищем их в вымышленных историях: в книгах и в фильмах.

Я посмотрел Зайцевой в лицо.

— Наташа, твоя задача дать людям яркие и желательно положительные эмоции. Для этого ты должна понять, по какой причине читатели такие эмоции испытают. Будь то описанные тобой неожиданные повороты в детективных сюжетах или в фантастических. Или же показанные тобой обычные бытовые ситуации из жизни книжных персонажей. Поймёшь это — найдёшь путь к сердцам и к кошелькам читателей. Твоя задача, как автора художественной литературы, удовлетворить моральные потребности читателей. Но сперва ты обязана те потребности узнать. Как это сделать — это мы с тобой уже обсудили. Помнишь?

Зайцева кивнула.

— Помню.

— Придумать хороший сюжет несложно, — сказал я. — Для этого хватит яркого стартового события и понятных тебе и интересных читателям персонажей. Событие, будь то преступление или появление инопланетян, даст твоим персонажам толчок к действиям. Что именно они сделают дальше — зависит от их характеров и возможностей. Постарайся, чтобы главный герой был в глазах читателей положительным персонажем. Чтобы они одобряли его поступки. Чтобы он стал тем, с кем читатели бы охотно подружились и даже брали бы с него пример. Влюбились в него, наконец. Читать о глупых и неинтересных персонажах скучно.

Я скривил губы.

— Об этом ты тоже прочёл в журнале? — спросила Наташа.

— Типа того, — ответил я. — Но это всё логично, не находишь? Ведь ты тоже читатель. Проанализируй события одной из тех книг, которые тебе понравились, которые произвели на тебя яркое и положительное впечатление. Там непременно найдётся симпатичный лично для тебя главный герой. Поступки которого всегда понятны и оправданы его взглядом на жизнь, характером или внешними условиями. Отметь для себя, о каких поворотах сюжета этих книг ты вспоминаешь в первую очередь. Проанализируй, почему именно они тебя впечатлили. Поинтересуйся, понравились эти повороты только тебе. Или другим читателям тоже.

Я развёл руками.

— Вот ты и получишь подсказки, почему читают те или иные книги. Вот увидишь: у тебя в голове сразу же появится соответствующая найденным тобою параметрам история. Подогнать её под формат фантастики или детектива будет несложно. Преступление или инопланетное вторжение — это лишь повод для того, чтобы герои проявили себя. По-настоящему яркие эмоции в книгах вызывают не инопланетяне, а обычные люди. Потому что их страхи, надежды и радости читателям понятны. Преступления и элементы фантастики — лишь повод, по которому те страхи, надежды и радости проявились на страницах твоего романа.

Наташа вздохнула.

— Максим, а ты бы сам… на моём месте… в каком жанре написал бы историю?

— Аристотель разделил жанры на повествовательные, лирические и драматические. На мой взгляд, сейчас это деление… так себе. Я слышал, что, по большому счёту, есть всего два жанра: комедия и драма. Согласен с этим утверждением. Потому что все прочие художественные произведения так или иначе относятся к одному или к другому. Я бы сказал, что есть ещё и смешанные жанры: драмы с элементами комедии или комедии с элементами драмы. Я бы поработал в одном из смешанных. А что касается так называемых детективов или фантастики — я бы ориентировался на конкретные серии. Те, которые уже существуют.

— Какие именно?

— Ну… на ту же серию «Чёрная кошка» или на «Фантастический боевик».

Я прижал ладонь к лежавшему на моих ногах пакету с купленными на ярмарке книгами.

Вагон покачнулся — Зайцева толкнула меня плечом.

— Так детектив или фантастика? — спросила Наташа.

Я посмотрел сквозь стёкла очков на её глаза.

Наташа нахмурилась.

— Прислушайся к своим желаниям, — сказал я. — Реши сама.

Зайцева вздохнула и произнесла:

— Я хочу… дописать свою нынешнюю книгу. Столько сил на неё уже потратила… Жалко бросать. Максим, как ты думаешь, её можно… переделать под какую-то серию? Под… не знаю…

Наташа замолчала, печально вздохнула.

— Под «Фантастический боевик», — сказал я. — Если сделаешь акцент на тех сюжетных поворотах, которые мы с тобой обсуждали. Я говорю о появлении в романе вампиров и оборотней. Сделай их образы реалистичными, очеловеченными. Уменьши количество необъяснимой жути. Получится вполне приличное городское фэнтези.

— Что такое «городское фэнтези»? — спросила Наташа.

Она взяла меня под руку; словно испугалась, что я сейчас встану и уйду, оставив её вопрос без ответа.

— Это когда фэнтезийные персонажи обитают в условиях привычной для нас реальности, среди нас. Как у Лукьяненко в его «Дозорах». Помнишь?

Наташа пожала плечами.

— Что ещё за дозоры? — спросила она.

Я сообразил, что понятия не имею, в каком году издали роман Сергея Лукьяненко «Ночной дозор». Не помнил, даже когда сняли по мотивам этого романа одноимённый фильм. Поэтому махнул рукой.

— Неважно, — сказал я. — Фиг на них, на эти «Дозоры». Важно то, что роман в таком жанре легко впихнуть в серию «Фантастический боевик».

— Ты так думаешь?

Зайцева приподняла брови.

— Уверен в этом, — ответил я.

Зайцева улыбнулась.

Будто бы плечом прижалась к моей руке.

— Это хорошо, — сказала Наташа.

Она посмотрела себе под ноги. Секунд на пять задумалась.

Затем едва слышно произнесла:

— Вампиры, как реальные люди? Меньше жути? Ладно, я… попробую.

Мы вернулись в общежитие — в нашей комнате бубнил телевизор (шла передача «Угадай мелодию» — я на прошлой неделе уже просмотрел несколько её выпусков). Колян всё ещё лежал на кровати. При нашем появлении он приподнял над подушкой голову, встретил нас хмурым взглядом. Поинтересовался, что мы купили. Я и Василий поочерёдно продемонстрировали Дроздову свои покупки. Колян заявил, что «Корецкий — это хорошо». Пожаловался, что «нормально» поспать ему сегодня не дали. Заявил, что наша комната этим утром для гостей «как будто мёдом помазана».

Он известил меня, что приходил Ваня Молчанов — бригадир передал мне, что работа на сегодня «отменилась».

Ещё Дроздов сказал, что меня с раннего утра разыскивали «какие-то перваки».

— Что за первокурсники? — поинтересовался я. — Чего хотели?

Колян дёрнул плечом и ответил:

— Понятия не имею. Тебя спрашивали. Морды незнакомые. Я потому и решил, что они перваки. Не примелькались мне пока своими физиономиями. Человек пять приходили, один за другим. Как дятлы с самого утра в дверь долбятся!

Дроздов стиснул зубы и грозно сжал кулак.

Будто бы в подтверждение его слов, в дверь постучали.

Глава 21

Я щёлкнул замком, толкнул дверь и выглянул из комнаты. Почувствовал свежий и мощный запах табачного дыма. Увидел в коридоре, в шаге от себя, увенчанного каштановыми кудрями Лёню Олечкина. За его плечом заметил пучеглазого рыжеволосого Светлицкого… и ещё с десяток парней из группы ГТ-1–95. Машинально отметил, что староста моей группы не пришёл. Я распахнул дверь шире — наглую физиономию Аркаши Мамонтова не увидел. Снова посмотрел на смущённо мявшегося напротив меня Лёню Олечкина. Агрессии в его взгляде не заметил. Не приметил у него в руках ни нож, ни дубину.

Не выглядели агрессивными и прочие мои одногруппники, которые пыхтели сигаретами и смотрели на меня сквозь туман из табачного дыма. От дыма я едва не прослезился. Сощурился, шагнул в коридор, поспешно прикрыл дверь — чтобы дым не заполнил комнату. Леонид попятился, едва не налетел спиной на грудь Игоря Светлицкого. Сделали шаг назад и его спутники: почти синхронно, словно заранее отрепетировали отступление. Прозвучали разноголосые приветствия. Одни предназначались Максиму, другие Максу, третьи — Сержанту. Я поздоровался с визитёрами; поинтересовался целью их визита.

— Сержант, тут такое дело… — промямлил Олечкин. — Мы с Игорем рассказали парням. Ну… как мы с тобой ездили на «Арбатскую». Ты же не предупреждал, что это тайна… вот мы и подумали…

— Максим, ты говорил, что снова нас туда возьмёшь, — сказал Светлицкий. — В эту… в «Ноту».

Я кивнул.

— Говорил. Возьму, раз говорил. Сегодня вечером туда поеду.

Леонид и Игорь улыбнулись, обменялись радостными взглядами.

Стоявшие позади них парни зароптали.

Улыбки на лицах Светлицкого и Олечкина поблекли.

— Сержант, тут такое дело… — произнёс Леонид.

Он опустил взгляд.

— Не поедете со мной? — спросил я.

Олечкин встрепенулся и поспешно сообщил:

— Поедем!.. конечно. Только…

— Пацаны тоже хотят, — сказал Светлицкий.

Радости в его голосе я не почувствовал — скорее, там было разочарование и досада.

Сразу с десяток голосов подтвердили его слова.

Я развёл руками и ответил:

— Парни, прекрасно вас понимаю. Ничего против вас не имею. Но там только пять компов. Два всегда заняты. Так что… возьму только троих. Два места я уже пообещал Лёне и Игорю. Кто сегодня будет третьим, решайте сами.

На лицах первокурсников появились улыбки.

— Сержант, мы… это… уже прикинули тут, — сказал Светлицкий. — Распишем очередь. Чтобы никому не обидно было.

Мои одногруппники закивали.

Я поднял руку и сказал:

— Учтите пару моментов, парни. Ночью с субботы на воскресенье обычно все компы заняты. Кем именно они заняты — это определяют парни, которые работают в «Ноте». Так что на ночь с субботы на воскресенье пока точно не рассчитывайте.

Первокурсники тряхнули головами.

— Мы понимаем, — заявил Светлицкий.

— И ещё, — сказал я. — Без меня в эту редакцию ни ногой… пока. Впрочем, парни вас туда без моего сопровождения и не пустят. Имейте это в виду. Я в редакцию езжу не каждую ночь. Поэтому о таких поездках предупрежу вас заранее.

— Это тоже понятно, Максим.

Я пожал плечами.

Посмотрел на Олечкина и сказал:

— Это всё, парни. Распределяйте очерёдность. Сами. Сегодня у меня работы нет. Еду в «Ноту». Поэтому зайду за вами примерно в то же время, в которое явился в прошлый раз. Будьте готовы. Возьму только троих.

Я показал первокурсникам три пальца и повторил:

— Троих.

— Мы поняли, Максим.

— Спасибо, Макс.

— Спасибо, Сержант.

— Не за что, пацаны, — сказал я. — Увидимся вечером. С кем не увидимся — с теми встретимся завтра в универе.

Я махнул рукой и вернулся в комнату.

Колян встретил меня ворчанием. Василий поинтересовался, зачем приходили первокурсники.

Игра меня сообщением не порадовала.

Я мысленно спросил: «Что не так? Наладил ведь отношения! Или пока… недостаточно?»

Сообщение о выполнении задания «Наладить отношения с одногруппниками» в воскресенье так и не появилось.

Не увидел я его и утором.

В понедельник явился в университет в сопровождении троицы не выспавшихся, но радостных одногруппников. Вручил Наташе Зайцевой очередную главу своей книги. Мне показалось, что Зайцева сегодня выглядела грустной.

Причину её грусти я выяснил во время перемены.

— Максим, у меня ничего не получается, — заявила Зайцева. — Я до самой ночи просидела над текстом. Выцеживала из себя предложения по слову в минуту. Нацедила чуть больше четырёх тысяч знаков. Больше не смогла. Голова разболелась так, что я до утра не спала.

Наташа потёрла ладонями виски, вздохнула и спросила:

— Максим, может… это не моё? Писательство. Может, я для этого не гожусь? Ты вон… здоровенную главу за ночь написал. Хорошо выглядишь — не уставшим. А я только измучила себя. Толку от моей писанины — чуть. Наверное, ещё и удалю потом всё, что сочинила.

Я уселся на широкий подоконник напротив входа в лекционную аудиторию. Сверху вниз посмотрел на Наташино лицо. Окунулся в печаль её глаз… и улыбнулся.

Сказал:

— Осознание проблемы — это важнейшая часть её решения. Чувствуешь, что работа над книгой не идёт?

Зайцева кивнула.

— Чувствую. И ещё как.

— Прекрасно, — сказал я.

Наташа подняла на меня глаза, усмехнулась.

— Прекрасно? — переспросила она. — Что в этом прекрасного?

В её голосе мне послышались нотки обиды.

Зайцева скрестила на груди руки.

Я не отвёл взгляда — пристально посмотрел на Наташины глаза сквозь линзы очков.

Сказал:

— Прекрасно то, что ты поняла: работаешь неправильно. Поэтому я не потрачу время на то, чтобы тебе этот факт доказать. Обычно люди не признают свои ошибки. Поэтому не работают над их исправлением. Ты этап осознания проблемы прошла. Готова к этапу её решения. Повторяю: это просто замечательно. Полдела сделано. Осталось разобраться со второй половиной.

— С какой?

Наташа вскинула брови.

Я отметил, что из её взгляда исчезла настороженность — сменилась любопытством. Улыбнулся.

— Я как-то смотрел один забавный… одну забавную статью в научном журнале. Об экспериментах с насекомыми. Авторы статьи брали различных букашек, бросали их на лист бумаги. Затем обводили их окружностью из тёмных чернил. Насекомые подходили к окружности, но не заступали за неё. Бегали внутри окружности и безуспешно искали из неё выход.

Я пальцем начертил на подоконнике рядом с собой воображаемую окружность.

Наташа опустила на неё взгляд, присмотрелась — будто высматривала заключённое внутри невидимой окружности насекомое.

— Затем они провели другой опыт, — сообщил я. — Посадили букашку на чистый лист. Букашка побежала по листу — учёные рисовали у неё на пути чернильные линии. Что делала букашка? Правильно: она эти линии обходила, словно то были высокие стены. Так и бегала между линиями. Пока учёные не нарисовали линию у самых её ног. Букашка не успела остановиться.

Я развёл руками, перестал чиркать пальцем по подоконнику и посмотрел на Наташу.

Сказал:

— И всё.

— Всё? — спросила Зайцева. — Что случилось? С букашкой.

— Она пробежала через линию.

— И что?

— И всё, — повторил я. — Больше она перед этими линиями не останавливалась. Её мозг больше не считал чернильные линии непроходимым препятствием. Так же, как и мозг того студента из Англии, о котором я тебе уже рассказывал, не считал задачи не решаемыми. Твой мозг сейчас полагает, что написание шести тысяч знаков — неоправданно трудоёмкое дело.

Я поднял руку и кончиком указательного пальца прикоснулся к Наташиному лбу.

— Твой мозг сопротивляется. Это проявление инстинкта самосохранения. Мозг противится тому, чтобы ты понапрасну тратила жизненно важную для тебя энергию. Он не верит, что результат твоей работы оправдает потраченные на работу усилия. Отсюда и головная боль, и «выцеживание» слов. Ты не веришь в успех. Вот в чём причина. Не веришь и в то, что способна запросто написать за ночь главу.

Наташа неуверенно повела плечом.

— Какая глава? — сказала она. — Говорю же: с трудом осилила четыре тысячи слов.

— Но ведь ты уже писала по шесть тысяч.

— Да, но…

— Никаких «но». Писала. Это значит: эту черту ты уже переступила.

Зайцева вздохнула.

— Что мешает теперь? — спросил я. — Ты утратила веру в успех. Вот что случилось. Почти не сомневаюсь, что ты думаешь: моя книга никому не нужна. Она никому не понравится. Это последствие вчерашнего похода на ярмарку. Ты сняла розовые очки. Впала от увиденной реальности в уныние. Не веришь, что книгу напечатают. Что она понравится читателям. Я прав?

Наташа прикоснулась пальцем к оправе очков, насупилась.

— Не знаю… — ответила она, — может быть.

Я наклонился вперёд, положил руки на Наташины плечи. Мои глаза оказались в десятке сантиметров от линз Наташиных очков. Краем глаза я заметил, как толпившиеся в коридоре студенты направили на нас свои любопытные взгляды.

— Вот и не может, — сказал я. — У любой истории всегда найдутся слушатели. Их может быть много. Может быть всего несколько. Но они будут всегда. Потому что человек по природе своей любопытен. Одна из задач писателя как раз в том и заключается: подразнить это читательское любопытство. Поэтому ты рано списала свою книгу в неинтересные. К тому же, позабыла о собственном любопытстве.

Я улыбнулся — откинулся назад, высвободил из-под своих ладоней Наташины плечи.

Пару секунд выждал…

Зайцева попалась в капкан моего вопроса.

Она спросила:

— Причём здесь моё любопытство?

Я поднял левую руку, оттопырил указательный палец.

— Очень даже причём. Ты не задумывалась, стольким людям твоя книга понравится? Откуда уверенность, что книгу отвергнут издательства? Александра Маринина тоже сочиняла первые повести на свой страх и риск. Как и Стивен Кинг. Они тоже сомневались в успехе. Не получится ли так, что ты сама сейчас противишься своему триумфу? Наташа, видишь, сколько интересных вопросов? Не напишешь книгу — не получишь на них ответ. Разве не так?

— Так, — едва слышно выдохнула Зайцева.

Я покачал рукой и сказал:

— Раз придуманная тобой история нравится тебе, то она гарантированно понравится и кому-то ещё. Это точно. Если твоя книга сгодится под стандарты издательских серий, то велика вероятность: редакторы с содержанием твоей книги ознакомятся. В издательствах работают умные люди. Они, прежде всего, думают о коммерческом успехе книги. Там нет твоих врагов. Но ответ редакторов ты узнаешь только в одном случае. В каком?

Я выдержал паузу.

Наташа сказала:

— Если покажу им книгу?

— Вот именно! Молодец. Осталась дело за малым: напиши свой роман.

Зайцева кивнула и поинтересовалась:

— А если у меня не получится?

— С фига ли? — спросил я.

— Ну…

— Двадцать авторских листов. Это восемьсот тысяч знаков. Это сто тридцать три раза написать по шесть тысяч знаков. А лучше: восемьдесят дней выполнять норму в десять тысяч знаков. Чисто технический процесс. Потому что сама история большей частью уже придумана и находится у тебя в голове. Перенеси её на бумагу. Чем скорее, тем раньше получишь ответы.

— Я имела в виду… если моя книга получится плохой?

— Хорошая история или плохая — это лишь точка зрения, — ответил я. — Вкусовщина, и только. Десять тысяч знаков в день, и твоя книга будет готова. Твоя первая книга. Задумайся над этим, Наташа. Как много ты знаешь людей, которые написали роман? Скажу тебе по секрету, что многие люди подумывают о писательстве. Вот только дальше мечтаний не идут.

Я снова вскинул руки.

Сказал:

— Напиши книгу. Уже этим ты выделишься из толпы. Они все мечтают. А ты сделала. Понимаешь?

— Наверное, — ответила Зайцева.

Она кивнула и тут же произнесла:

— Но только десять тысяч знаков… Максим, это…

— Это нормально, — сказал я. — Это даже маловато. Пиши больше. Просто заткни рот своему внутреннему критику, который кричит о красоте стиля. Говори с читателями, как со своими друзьями: простым и понятным языком. В идеале — чтобы они твой голос вообще не услышали. Чтобы их воображение сразу нарисовало картинку, чтобы у них в голове зазвучали голоса персонажей книги.

Зайцева снова нахмурилась.

— Писать плохо? — сказала она.

— Писать понятно, — ответил я. — Ты же не иностранка. Русским языком владеешь прекрасно. У тебя грамотная речь. Ты не сможешь писать хуже, чем говоришь. У каждого писателя есть свой уровень владения словом. Ты хоть по слову в месяц пиши, но выше своего уровня не прыгнешь. Ты повысишь его только после долгих и упорных тренировок.

Я рукой показал, где находился Наташин «уровень» сейчас — в паре сантиметров у неё над головой.

Затем опустил руку ниже и сказал:

— Ниже своего уровня ты тоже не напишешь. Даже если усядешься за компьютер в стельку пьяной. Скажу тебе по секрету: планки твоего максимально хорошо написанного текста и текста, сочинённого спустя рукава, находятся недалеко друг от друга. Обычный читатель разницу между этими текстами не заметит. Потому что читатели не следят за стилем — они следят за героями твоей истории.

Я улыбнулся.

— Рецепт успешной работы прост, — сообщил я. — Поверь в успех своего дела. В твоём случае это несложно. Помнишь слова Стивена Кинга? Он говорил, что пишет по слову за раз. Корявое выражение, с этим я согласен. Но это цитата. О чём она говорит? О том, что не нужно писать роман. Пиши его частями: по одной главе, к примеру. Сложно написать одну главу?

— Нет.

— Ты уже несколько глав написала. Эту черту ты уже переступила. Поэтому не думай сразу обо всей книге. Не гадай, понравится ли она читателям и издателям. Книги пока нет. Поэтому такое гадание бессмысленно. Пиши по одной главе. Действие несложное и вполне понятное для тебя. Сорок глав. И книга готова. Та книга, о написании которой большинство людей только мечтают.

Зайцева печально вздохнула. Кивнула.

— Помни, — сказал я, — после написания романа ты перестанешь быть обычной мечтательницей. Несколько рассказов — это, конечно круто. Но не настолько круто, как роман из сорока глав. Завершённая книга уже сама по себе не бессмысленное дело. Сама себе и окружающим ты докажешь, что твои намерения в писательстве серьёзны. Стоит это усилий, потраченных при работе над книгой?

Наташа пожала плечами.

— Наверное, — ответила она.

— Несколько рассказов — это всё равно, что несколько школьных сочинений. В глазах окружающих эти рассказы тебя «настоящей» писательницей не сделают. Солидного объёма роман развеет все сомнения в том, что ты действительно писатель. Даже у тебя. Это станет очередной преодолённой чертой, после которой второй и последующий романы будут лишь делом времени. Понимаешь?

— Понимаю.

— Так переступи эту черту! Пиши главу за главой. Продумай правильный тайминг: выдели в своём расписании конкретное время для работы и для отдыха. Помни, что здоровый сон очень важен. Не пренебрегай им. Загруженность учёбой начнётся ближе к зиме: перед сессией. До тех пор у тебя будет предостаточно времени, чтобы одну за другой написать сорок глав.

Зайцева нервно усмехнулась.

— Сорок глав за три месяца? — уточнила она.

Я покачал головой и ответил:

— Нет. По одному слову за раз. Просто садись за компьютер, закрой дверь и зашторь окно. Выключи телефон…

— Какой ещё телефон?

— Все телефоны, и прочие телевизоры и радиоприёмники, которые отвлекают от работы. Позабудь на время обо всём, кроме персонажей твоего романа. Не подсчитывай напечатанные знаки. Выброси из головы мысли о стилистике. Ошибки тоже исправишь позже — до того, как их увидят читатели. Не позволь твоей истории прокиснуть. Погрузись в историю. Пиши.

Я взглянул на циферблат наручных часов.

До звонка осталась минута.

Я спрыгнул с подоконника, посмотрел на Зайцеву и сказал:

— Наташа, не загоняй себя в рамки количества знаков и объёма глав. Просто рассказывай свою историю. Помни, что ты не целишь на получение Нобелевской премии. Твой роман не для снобов-критиков, а для обычных читателей. Пиши простыми и понятными словами. Уже через пару недель увидишь, что три месяца — это очень много, если не отвлекаться и упорно идти к цели.

В ночь с понедельника на вторник я устроил экскурсию в редакцию музыкального журнала «Нота» ещё для троих первокурсников. Утром по пути в университет отметил, что мои отношения с этими тремя моими одногруппниками (как и с тремя «вчерашними») точно «наладились». Около ещё запертой двери в лекционную аудиторию мы встретили большую группу студентов группы ГТ-1–95. Сегодня они не отвернули от меня лица, как это происходило в конце прошлой недели. Со мной поздоровались и москвичи, и иногородние парни (чьи фамилии значились в списке кандидатов на посещение «Ноты»). Протянул мне руку и Аркаша Мамонтов. Мамонтов даже улыбнулся мне и поинтересовался моим самочувствием.

Через пять минут после обмена любезными фразами со старостой группы ГТ-1–95 я спросил у Наташи Зайцевой, насколько успешно та вчера поработала над текстом своей книги.

Наташа тряхнула головой и ответила:

— Ничего пока не скажу. Чтобы не сглазить.

Зайцева тут же поплевала через левое плечо.

А я отметил, что Наташин ответ прозвучал бодро и без намёка на «всё пропало».

Аркаша Мамонтов сегодня снова подошёл ко мне — на последней перемене. Он поинтересовался… возьму ли я и его в редакцию музыкального журнала. При этом он заискивающе заглянул мне в глаза. Я подавил нахлынувшее при появлении Аркаши раздражение и ответил старосте своей группы, что ничего не имею против его похода в «Ноту». Сказал, чтобы он поговорил с парнями, составлявшими график посещений редакции, и попросил, что бы те внесли его имя «в списки».

Общение с Мамонтовым не доставило мне удовольствия. Но игра подсластила пилюлю. После данного мною Аркаше обещания она посчитала, что мои отношения с одногруппниками налажены досрочно. Показала мне стандартное сообщение. Одарила меня пятью очками игрового опыта. Я посмотрел на засветившиеся у меня перед глазами надписи и подумал о том, что даже в этом мне Аркаша Мамонтов подгадил. Ведь наверняка именно по его вине я не получил эти баллы опыта раньше.

Будто бы в качестве мести Мамонтову, следующие три вечера подряд я разгружал вагоны. Помимо совсем не лишних трёхсот тысяч рублей я за работу на товарной станции получил и поздравление от игры. Игра мне сообщила о первом заработанном миллионе. Она засчитала это достижение за выполнение очередного скрытого задания. Одарила меня новой порцией опыта.

Подсчёты показали, что на пути к третьему игровому уровню я бросил в свою копилку уже тридцать пять очков. Для перехода с первого на второй уровень мне понадобилось пятьдесят очков. Это значило, что надежды на новое повышение в уровне (и на получение третьей игровой способности!) могут реализоваться уже через три выполненных задания. Но точно не раньше.

Надежду на скорое получение от игры новых заданий мне подарил Кореец (Сергей Верещагин). В ночь с четверга на пятницу (после возвращения с товарной станции) на третьем этаже общаги мы попрощались с парнями из второй и первой бригад. Вдвоём с Корейцем поднялись на свой этаж. Сегодня Кореец не махнул мне на прощанье рукой, как делал это раньше.

Верещагин придержал меня за руку и сказал:

— Максим, погоди немного. Зайди ко мне в комнату. У меня есть к тебе разговор.

Глава 22

Я перешагнул вслед за Корейцем через порог его комнаты. Сразу же отметил, что здесь пахло… корицей и ладаном. Я вдохнул эти ароматы с удовольствием — после прогулки по коридорам общежития, где царили запах табачного дыма и запашок пролитого на линолеум пива. Я бегло оглядел комнату. В очередной раз отметил, что все три кровати аккуратно застелены, словно в армейской казарме, где за этим следили строгие сержанты. Увидел, как Верещагин по ходу включил электрический чайник. Я сразу же подумал о том, что подобного чайника очень недоставало у меня в комнате (мы по старинке кипятили воду для чая на газовой плите на кухне).

Кореец положил на тумбочку свою чёрную кожаную папку, обернулся и сказал:

— Проходи, Максим. Выпьем чаю. С плюшками. Поговорим. Надолго тебя не задержу.

Он указал рукой на стол. Я поставил около двери сумку с бутылками, прошёл через комнату и уселся на стул спиной к окну. Сразу же увидел на столешнице обещанные Корейцем плюшки — это они источали запах корицы. Мой желудок поприветствовал плюшки радостным урчанием. Я сообразил, что поедание плюшек Верещагин запланировал заранее. Потому что вымыл руки ещё на третьем этаже — сразу же, как только мы проникли в общежитие через пожарную лестницу. Он вдохновил меня своим примером: я смыл ржавчину со своих ладоней там же. Теперь я понаблюдал за тем, как Кореец разлил по пузатым белым чашкам чай.

Верещагин повесил на спинку стула пиджак, засучил рукава рубашки. Поставил передо мной парящую чашку — к ароматам ладана и корицы добавился запашок мяты.

Кореец сдвинул на середину стола тарелку с плюшками.

Он проследил за тем, как я оттяпал зубами от плюшки большой кусок и спросил:

— Максим, тебе нужна хорошая работа?

— Хорошая работа нужна всем, — пробубнил я с набитым ртом. — Что за работа? Какая зарплата?

Кореец улыбнулся.

— Работа непыльная, — ответил он. — Я бы даже сказал, что халявная. Охранником. В кафе. График работы: сутки через трое. В тепле и уюте. Зарплата: тридцать долларов за смену. Это втрое больше, чем получают твои приятели в «Ноте». Только тебе в кафе будут платить без задержек. Гарантированно. Добавь сюда бесплатное питание во время смен.

Я прожевал и произнёс:

— Бесплатное питание — это круто.

Кореец кивнул.

— Зарплата не очень большая, — сказал он. — По московским меркам. Но и не маленькая. Хозяйка кафе — моя хорошая знакомая. Выпускница нашего университета, между прочим. Из Воронежа. Я вместе с ней учился, когда только сюда поступил. Умная девчонка. Вышла замуж за московского бизнесмена. Два года назад он подарил ей кафе. В Москве, разумеется.

Я сделал глоток из чашки — крохотный: чай был горячим.

Верещагин взял с блюда плюшку.

Поднял на меня взгляд и сообщил:

— Я встретился вчера с Викой. Вика — это та самая хозяйка кафе. Она рассказала, что позавчера уволила одного из охранников. Спросила, нет ли у меня подходящего человека на освободившуюся в её заведении должность. Не поверишь, Максим, но я сразу же вспомнил о тебе. Потому что ты подходишь под её требования по всем параметрам.

Кореец указал на меня плюшкой.

— Ты отслужил в армии, — сказал он. — Спортсмен. Приехал в Москву недавно из другого города. Поэтому с московскими бандитами никак не связан. При этом ты студент и пока не избалован деньгами. Тридцать баксов в сутки для тебя не копейки. К тому же ты нормальный парень. Неплохо дерёшься. Я рассказал Вике о том, как ты разобрался с Ряховым и Прошиным.

Верещагин пристально посмотрел мне в глаза и заявил:

— Максим, я за тебя поручился. А Вика меня знает. В людях я разбираюсь — абы кого ей бы не предложил. Кафе небольшое. Но уютное. Муж Вики не пожалел денег на его обустройство. Я пару раз там был. Спокойно, хорошо кормят, приятный персонал. Раньше они обходились без охранника. Потом случились несколько… неприятных моментов. Время сейчас такое.

Кореец усмехнулся.

— Вика сказала, что человека на роль охранника её муж отыскал бы без труда. Вот только она считает, что справится без его помощи. Доказывает мужу, что тоже кое-чего стоит в бизнесе. Два других охранника в этом ресторане тоже студенты, между прочим. Одного из них весной этого года Виктории посоветовал я. Он не наш — сосед, из горного универа. Крепкий парень.

Верещагин снова взмахнул плюшкой.

— Это нормальная работа, Максим, — сказал он. — Никакого криминала. С криминалом там разбираются другие люди. Бандитские дела тебя не коснутся. Твоя работа — буйные клиенты. Вика сказала, что такие к ней в ресторан заходят нечасто. Но от них никто сейчас не застрахован, сам понимаешь. Работа нетрудная — для тебя. Никаких вагонов, никаких грязных ящиков.

Кореец пожал плечами и добавил:

— Прогулы занятий на первом курсе, конечно, нежелательны. Но они не критичны: всегда можно подстраховаться справкой. Не бесплатно, разумеется: врачам тоже нужны деньги. Связи в нашей поликлинике у меня есть. Помогу, если тебя вдруг деканат возьмёт за жабры. Режим работы охранников сутки через трое. Вика сделала его как раз из расчета на студентов — чтобы пропусков было меньше.

Кореец посмотрел мне в глаза и спросил:

— Что скажешь?

Сообщение от игры появилось у Верещагина за спиной.

Доступно задание «Первый рабочий день в кафе»

Срок выполнения: 120 часов

Награда: 5 очков опыта

Принять задание?

Да/Нет

«Пять очков за первый рабочий день? — не поверил я. — Всего за один? Халява. В чём подвох?»

Я улыбнулся и ответил:

— Сергей, скажу тебе, что предложение замечательное. Десять смен в месяц — это триста долларов. Всё равно, что тринадцать с половиной вагонов разгрузить. Если не считать стоимость питания. Прекрасное предложение. Вряд ли я сейчас найду работу лучше. Только у меня вопрос. Для полного понимания ситуации. По какой причине твоя знакомая уволила того охранника?

— Застала его пьяным на рабочем месте, — ответил Кореец. — Так она мне сказала. Вика женщина принципиальная. Сразу предупреждаю: никакого алкоголя и наркотиков на рабочем месте. Курение не запрещено, насколько я знаю. Но… лучше бы ты встретился с Викторией, и сам её выслушал. Вика деловая женщина. Она сразу тебя проинструктирует. Если твоя кандидатура её устроит.

Я с десяток секунд поразмыслил (проглотил очередной кусок плюшки).

Произнёс:

— Да.

Игра услышала мой ответ.

Задание принято

Я вздохнул и спросил:

— Сергей, где и когда я эту Вику увижу?

— Её зовут Виктория Владимировна, — сказал Кореец. — Третий охранник ей нужен в кратчайший срок. Сам понимаешь, что два других охранника сейчас работают сутки через двое. Пропускают занятия в своих ВУЗах чаще, чем планировали. Вика ждёт тебя в своём кафе. Это около станции метро «Отрадное». С полудня до полуночи. Только…

Кореец хитро сощурился.

— … Только я не советую тебе, Максим, ехать на собеседование прямо сегодня. Одним из главных требований Вики был приятный и солидный внешний вид кандидата в охранники. Виктория всерьёз озабочена имиджем своего заведения. Я сейчас не говорю, что ты уродлив. Но я бы на твоём месте перед встречей с Викой заглянул в парикмахерскую. И ещё.

Верещагин направил на меня плюшку.

— Максим, у тебя есть хороший костюм? — спросил он. — И приличные туфли. Они тебе понадобится не только во время собеседования, но и для работы. Туфли чёрные или коричневые, желательно из натуральной кожи. Брюки классического кроя, чёрные. Чёрный пиджак не подойдёт, я думаю. Лучше серый. Сгодится и светлый. Только ни в коем случае не малиновый.

Я поднял руки и покачал головой.

— Нет ни костюма, ни нормальной обуви, — сказал я. — Пока.

Кореец хмыкнул и заявил:

— Я так и подумал.

Он вернул плюшку на блюдо, прогулялся к своей папке — достал из неё кожаное портмоне. Зашуршал купюрами, вынул две и положил их передо мной на стол. Доллары США. Номиналом в пятьдесят и сто долларов. Я с интересом посмотрел на эти банкноты. Выглядели они знакомо. Вот только в руках я такие деньги в прошлый раз держал, будучи ещё школьником. В нынешнем тысяча девятьсот девяносто пятом году о долларах я слышал едва ли ни чаще, чем о рублях. Вот только пока ещё не привык озвучивать все цены в «баксах», по примеру моих нынешних приятелей.

Кореец уселся на стул, сдвинул купюры в мою сторону.

— Вот, держи, Максим, — сказал он. — Не знаю, как у тебя с деньгами. Но приодеться тебе сейчас не помешает. Идти на собеседование в таком наряде я тебе не советую.

Верещагин выразительно посмотрел на мою джинсовку.

— Деньги вернёшь, когда сможешь. По срокам тебя, Максим, не ограничиваю. Но… в рамках разумного, разумеется. Бери, бери, не стесняйся. На по-настоящему крутые шмотки этих денег, разумеется, не хватит. Но наши фабрики сейчас тоже относительно неплохо шьют. Зато встретишься с Викторией грамотно упакованным. Купи солидный костюм. Не чёрный. Кафе — это не похоронное бюро.

Кореец усмехнулся и добавил:

— Пусть Вика увидит товар лицом. Честно тебе скажу: её поначалу смутил твой возраст. Двадцать лет. Я ей объяснил, что безработного студента старших курсов, да ещё и спортсмена, найти сейчас нереально. Бывшие спортсмены теперь крышуют рестораны и кафе, а не охраняют. Она и сама это знает, поверь мне. Костюм добавит тебе солидности. И немного состарит — в твоём случае это даже хорошо.

— Спасибо.

Я сунул деньги в карман.

— Не за что, — ответил Кореец.

Он хитро сощурился и добавил:

— Удачи тебе… Сержант.

Брюки, пиджак и туфли я приобрёл в универмаге «Московский» — отправился туда в пятницу после занятий в университете. Вася и Колян посоветовали купить одежду на рынке. Заверили, что там мне покупки обошлись бы дешевле. Но идея примерять штаны, стоя на картонке около уличного лотка, меня не вдохновила. Поэтому я пожертвовал дешевизной в угоду комфорту. О чём не пожалел: примерок в универмаге было много, но я всё же подыскал себе вполне приличные вещи. Чёрные брюки выглядели словно пошитыми персонально для меня. Серый пиджак был приемлемого качества. Туфли слегка поскрипывали при ходьбе, но выглядели солидно.

Мой дополненный новой белой рубашкой и Васиным бордовым галстуком наряд первыми оценили в субботу утром Зайцева и Плотникова. Наташа и Ксюша окинули меня взглядами, удивлённо приподняли брови.

— Замечательно выглядишь, Максим! — сказала Наташа. — Ты такой… солидный!

— Ага, настоящий красавчик, — согласилась Ксюша. — Васин галстук на тебе неплохо смотрится.

Похожие комплименты я услышал раз пять, пока мы спускались в общежитии по лестнице. Мичурин разъяснил нашим спутницам, по какой причине я сегодня «так вырядился» (вчера я пересказал своим соседям по комнате ночной разговор с Корейцем).

Не меньше десятка раз мой «солидный» внешний вид похвалили и в университете. В коридоре универа я встретил куратора своей группы. Пожал ему руку. Фёдор Михайлович заявил, что я сегодня выглядел не первокурсником, а «как минимум» аспирантом.

Сокурсники тоже оценили мой внешний вид. Во взглядах парней я опять замел смущение и зависть. Девчонки меня снова заметили: до и во время занятий они то и дело посматривали на меня, кокетливо поправляли причёски.

Перед лекцией по физике Наташа Зайцева спросила:

— Максим, а как же твоя книга?

Она положила передо мной на столешницу чистый лист бумаги и шариковую ручку.

— Что с ней не так? — поинтересовался я.

Нарисовал на листке первую звезду.

Зайцева нахмурила брови и сказала:

— Максим, как ты будешь писать книгу, если… ну, станешь охранником? Бросишь писательство?

Я развёл руками.

— С чего это вдруг? Книгу я обязательно допишу. Не вижу, что мне помешает. График работы в кафе сутки через двое — это не так уж часто. Я сейчас чаще езжу на разгрузку вагонов.

— Не будешь больше работать грузчиком? — удивилась Зайцева.

— Передам своё место в первой бригаде Коляну, — сообщил я. — Если меня возьмут на работу в кафе, разумеется.

Наташа пожала плечами.

Стёкла её очков блеснули.

— Конечно, возьмут, — заявила Зайцева. — Василий сказал: твоей начальницей будет женщина.

Наташа иронично скривила губы.

— Что с того? — сказал я.

— Как это что?

Зайцева улыбнулась.

— Наверняка возьмёт, — заверила она, — когда увидит тебя в этом пиджаке. Точно тебе говорю.

— Надеюсь.

Рядом с первой звездой я нарисовал вторую.

— Максим, это значит, что мы с тобой теперь будем видеться редко, — сказала Зайцева.

— С чего это вдруг?

Я отвлёкся от рисования, взглянул на Наташу.

Зайцева ответила:

— У меня теперь режим. Каждый день после занятий я сразу же усаживаюсь за компьютер. Как ты и говорил. Работаю, пока девчонки гуляют. Ночью работать не получится: гремлю клавиатурой, мешаю соседкам спать.

Наташа покачала головой.

— Поэтому в общежитии мы вряд ли друг с другом пообщаемся, — сказала она. — Я допоздна работаю. Ты вечером уезжаешь в эту свою «Ноту». Увидимся только в универе. Да и то не каждый день. Если тебя возьмут на работу.

Зайцева печально вздохнула.

Я улыбнулся и сообщил:

— Люди обычно так и живут, когда занимаются делом. Потому и ценят общение друг с другом: этого общения не так много. Но я ведь никуда не исчезну. Разве не так? Ты знаешь, где и когда меня сможешь найти.

— Знаю, — ответила Наташа. — Но всё равно: грустно. Уже привыкла, что ты каждый день рядом.

Она сощурилась, пристально посмотрела мне в глаза и сказала:

— Максим, но я всё равно буду читать твою книгу. И исправлять ошибки. Не сомневайся. А тебе принесу свои главы… когда текста там станет немного побольше. Посмотришь на них? Потом… через недельку… или через две.

— Разумеется, посмотрю, — пообещал я. — Сколько ты вчера написала?

Зайцева дёрнула плечом, чуть приподняла подбородок.

— Не скажу, — ответила она. — Но… больше шести тысяч знаков.

На Наташиных щеках появились ямочки.

— Молодец, — сказал я. — Так и продолжай.

Наташа кивнула и сообщила:

— Я теперь просто работаю над каждой главой по отдельности. Не сочиняю сразу всю книгу, как ты и сказал. Пишу по одному слову за раз — прямо как Стивен Кинг.

После занятий я не отправился с Наташей в общежитие — пересел в метро с Кольцевой ветки на серую, доехал до станции «Отрадное». Кореец говорил, что кафе я отыщу без труда: оно находилось рядом с кинотеатром «Байконур». Я признал справедливость его слов, едва только выбрался из метро на поверхность. Сразу же увидел и кинотеатр, и яркую цветную вывеску над входом в стоявшее слева от него здание. На вывеске красовалось имя нынешней хозяйки кафе: «Виктория». В сравнении с громадиной кинотеатра здание кафе выглядело маленьким. Оно прижималось к ведущим в кинотеатр широким ступеням, словно было частью архитектурного ансамбля.

Я свернул на мощённую квадратными тротуарными плитами площадь. Взял курс на вывеску кафе, словно на свет маяка. Издали оглядел большие ростовые окна с вертикальными жалюзи. Увидел стоявший около настежь распахнутой двери рекламный штендер. Надписи на штендере обещали посетителям кафе «вкусную» пиццу и «ароматный» кафе. Рядом с входом в кафе прогуливались будто бы заинтересовавшиеся рекламными обещаниями голуби. Они вытягивали шеи, заглядывали вглубь заведения. Прогуливались голуби и рядом с выстроившимися на площади около кинотеатра ларьками. Около киоска с надписью «Куры-гриль» дремал серый пёс.

При виде меня пёс лениво приподнял голову и зевнул — продемонстрировал жёлтые зубы. Его зубы впечатлили голубей. Те пугливо взлетели, пару секунд покружили у меня над головой, приземлились на крышу кафе. Они будто бы заняли место в зрительном зале. Голуби наблюдали за моим приближением, подбадривали меня своим курлыканьем. Солнечный свет превратил окна кафе в большие зеркала. Я увидел в окне своё отражение: молодой мужчина в сером пиджаке и в чёрных брюках с бордовой полосой-галстуком на груди. Отметил: в пиджаке мои плечи выглядели шире, а каблуки туфлей добавили моему и без того немаленькому росту пару сантиметров.

Сместил взгляд за закреплённое на окне около двери расписание работы кафе: «Ежедневно с 11−00 до 24−00»

Пробормотал:

— Что ж. В общепите я ещё не работал. Надеюсь, что это будет продуктивно и интересно.