"Фантастика 2026-86". Компиляция. Книги 1-24

Глава 1

— А я всё равно не понимаю, зачем нужно это Военно-научное общество. Здесь. У нас, — с искренним непониманием в голосе проговорил Коля Власов. Он посторонился, пропуская меня. Я внёс в комнату очередной стул, лёгкий, сделанный из гнутой фанеры — модная нынче штука.

Ему ответил, пыхтя от натуги, Олег Воронов. Вместе с Мишей Волковым они перетаскивали невысокий комод, стараясь не задеть косяк.

— Ты… Коля… Не понимаешь… — выдохнул Олег, и они, наконец, опустили тяжёлую конструкцию на предназначенное для него место у стены.

Олег выпрямился, отряхивая ладони о брюки, и продолжил более связно:

— Это же доклады, конференции, обмен идеями и опытом между молодыми учёными, инженерами, да и не только молодыми, с опытными академиками и профессорами. Возможно, их когда-нибудь посетит кто-нибудь из главных конструкторов страны. Это шанс заявить о себе, Коль.

Коля фыркнул и закатил глаза, всем видом показывая своё отношение к этой затее.

— Ну, главные конструкторы… Ты уж больно размахнулся, — пробурчал он.

Миша Волков, прислонившись к комоду, поддержал Олега:

— А что? Он прав. Кто станет в обычной жизни слушать молодого специалиста? А? Никто. И я молчу уже о том, что до важных людей, попробуй ещё дотянись. А с появлением общества нас услышат и заметят. Это же очевидно.

Коля раскинул руки, как тот Вовка из тридевятого царства, и с вызовом произнёс:

— Да и так нормально же было. Вот, Серёга же доносил свою мысль и без всяких обществ. Подтверди, а? — Он посмотрел на меня, ища поддержки.

Но я, если честно, не особо вслушивался в их болтовню. Поставив стул в угол, поправил на стене небольшую репродукцию — яркую, солнечную картину, которая здорово оживила комнату.

Потом отошёл к центру комнаты и оценивающим взглядом окинул плоды наших с ребятами трудов. Взгляд скользнул по светлым стенам с узорчатой накаткой, по расставленной мебели, по тюлевым занавескам на окне. Губы растянулись в довольной улыбке. Получилось вполне уютно.

Я глянул через плечо на парней.

— Ну, как вам? Хорошо получилось?

Ребята окинули комнату взглядом. Олег улыбнулся.

— Отличная детская получилась, Серёга, — он показал большой палец. — Прямо как из журнала.

— Спасибо. Тоже так считаю, — кивнул я и ещё раз окинул взглядом комнату. Мне нравилось.

Коля, позабыв о споре, участливым тоном поинтересовался:

— Как они? Всё в порядке?

Я вздохнул. Эти три месяца были одними из самых тяжёлых в моей жизни. После того как Катя узнала про отца, она чуть не потеряла ребёнка. Нервы, стресс… В общем, долгих девяносто дней она провела в больнице, на сохранении, под капельницами и постоянным наблюдением врачей.

А за стенами больницы вовсю кипели свои страсти: разбирательства, бесконечные проверки, допросы… Непростое было время для всех. Но, к огромному нашему счастью, в итоге всё завершилось благополучно. Даже отец Кати, как ни странно, отделался относительно малой кровью. Чистосердечное признание и сотрудничество со следствием сыграли свою роль. Его отстранили от работы, но удалось избежать тюрьмы. Выяснилось, что его использовали практически вслепую и всей картины он не знал.

Я слабо улыбнулся, отгоняя мрачные мысли.

— Сейчас всё уже хорошо, спасибо. Жизни малыша ничего не угрожает, как заверяют медики. Катя тоже в порядке, окрепла. Через неделю её уже выпишут. И будем праздновать новоселье. Вы, кстати, все приглашены в обязательном порядке.

Парни загалдели, заулыбались, в комнате стало шумно. Коля Власов, мечтательно воздев глаза к потолку, сообщил:

— Мы с Марусей тоже ждём квартиру. Говорят уже скоро. Соседями будем, Громов, — он подмигнул.

— Ты, если что, зови. Мигом поможем обставить квартиру. У нас и опыт уже имеется, — откликнулся Волков, похлопывая по крышке только что принесённого комода.

Я хохотнул. Парни и впрямь здорово выручали меня все эти недели. В выходные и в свободные вечера мы вчетвером превращались в грузчиков и маляров. Без них я один не управился бы, готовя эту квартиру в Звёздном к приезду жены. А ещё в Москве навестил меня Иван Семёнович, который прознал про нашу с Катей свадьбу и решил одарить некоторой мебелью. Ну а от четы Королёвых мы получили в подарок кроватку детскую и лошадку-качалку на вырост. Отец же подарил на новоселье туркменский ковёр. По его заверениям, как у Гагарина. Вот!

— Что касается твоего вопроса, Коля, — проговорил я, снова обращаясь к Власову и становясь серьёзнее, — то ты и прав, и не прав одновременно.

Я подошёл к окну, глянул на аккуратные клумбы под окном и молоденькие деревца.

— Да, мне в прошлый раз удалось донести свои идеи до начальства. Но ты не учитываешь один важный момент. У меня есть существенное преимущество — отец. Его должность, его связи, его авторитет. Да, это не всегда мне помогает, а иногда даже мешает. Но эта дверь для меня приоткрыта. У большинства же ребят, — я кивнул на Олега и Мишу, — такой возможности нет. Их голос, каким бы гениальным ни было предложение, просто не будет услышан в общем гуле. Поэтому я и затеял всю эту возню с ВНО.

Я опёрся о подоконник и продолжил развивать свою мысль.

— К тому же я не желаю вечно зависеть от отца. Мне хочется, чтобы каждый, у кого есть голова на плечах и желание что-то изменить, мог выступить со своим докладом и быть услышанным. Я опросил людей в Звёздном, собрал подписи, подобрал нужные аргументы и пришёл со всем этим к начальству. Там мою инициативу сочли интересной и полезной, поэтому и одобрили. Время сейчас такое, стране нужны свежие мысли.

Я не лукавил. Отец после истории с «Союзом-1» и последовавшими разборками стал слишком занят, погружён в свои проблемы и интриги. А после аварии на заводе во Флориде, о которой шептались все, но официально ничего не знали, все наши инженерные умы работали в авральном режиме. Каждый день был на счету, никто не хотел упустить ни минуты из подаренного судьбой времени. Ждать, что отец снова найдёт время и желание вникнуть в мои «прожекты», было наивно. Поэтому я решил действовать иначе.

Мне пришло в голову создать что-то вроде нашего качинского «кружка взаимопомощи», только на новый лад и с более серьёзными амбициями. В Военно-научном обществе (ВНО) мы планировали проводить настоящие, серьёзные конференции, где каждый слушатель или молодой специалист мог бы выступить с докладом. На фоне других докладчиков я мог бы спокойно, без лишнего внимания и подозрений, «подбрасывать» в общую копилку нужные мне идеи, маскируя их под собственные скромные изыскания.

И первый же блин вышел отнюдь не комом. Месяц назад прошла наша дебютная конференция Военно-научного общества. Я выступал последним. Стоял за трибуной в переполненном зале, под взглядами множества людей, и сжимал в руках доклад, который готовил несколько недель, тщательно подбирая каждую формулировку.

Начал я с того, что казалось очевидным, но почему-то до сих пор ускользало от внимания специалистов.

— Коллеги, — сказал я, — при проектировании лунной миссии мы упускаем из виду, пожалуй, самый коварный фактор — лунную пыль.

По залу прокатилась волна шёпота, некоторые переглянулись с недоумением.

Далее я стал подробно обосновывать, что процессы формирования лунного реголита аналогичны тем, что происходят в горнорудной промышленности на Земле.

— Отсутствие атмосферы и эрозии приводит к тому, что частицы пыли сохраняют острые, режущие кромки, — объяснял я, перелистывая страницы с расчётами. — По своей абразивности и потенциальной опасности для дыхательной системы лунная пыль сопоставима с наиболее вредными видами промышленной пыли.

С каждым моим словом я видел, что всецело завладел вниманием аудитории. Некоторые начали кивать с важным видом, а кто-то даже пометки делал в блокнотах.

— Но это лишь первая опасность, — продолжал я. — Вторая, возможно, более коварная особенность — её «цепкость».

Здесь я перешёл к самой интересной части — электростатическому левитированию и принялся объяснять механизм фотоэмиссии. Дело в том, что под ультрафиолетовым излучением Солнца с поверхности пылинок выбиваются электроны и частицы приобретают положительный заряд.

— Расчёт показывает, — я продемонстрировал на доске выведенные формулы, — что возникающих электростатических сил достаточно для отрыва и левитации микрочастиц над поверхностью.

Когда я говорил об этом, в первом ряду шевельнулся пожилой академик, до этого казавшийся равнодушным. Я его не знал, но по тем взглядам, которые на него бросали, понял, что человек этот обладает определённым весом в научных кругах.

Мысленно я поблагодарил учёных из Института космических исследований в своей прошлой жизни. Их работы по моделированию распределения заряженной пыли в приповерхностном слое Луны здорово помогли мне.

Конечно, я не мог воспроизвести все их выкладки — не было под рукой тех вычислительных мощностей, да и подозрения вызвать не хотелось. Но основные зависимости — экспоненциальное убывание плотности пылевого облака с высотой в первые метры над поверхностью — представил вполне убедительно.

— Практическим подтверждением могут служить наземные астрономические наблюдения, — добавил я. — На границе лунного терминатора (1) — между днём и ночью — иногда наблюдаются оптические аномалии, которые можно интерпретировать как рассеяние света на взвешенных пылевых частицах.

Это была тонкая ложь. В 1967 году таких наблюдений ещё не публиковалось, они появятся позже. Но мне нужно было заложить основу для этих экспериментов уже сейчас.

К тому же когда я изучал эту тему в будущем, наткнулся на упоминания, что уже в шестидесятые годы некоторые астрономы высказывали предположения о возможности наблюдений за космической пылью. А это значит, что явление можно подтвердить экспериментально уже сейчас, имеющимися телескопами.

— Таким образом, — подвёл я итог, — мы должны ожидать, что любая поверхность — скафандры, оборудование, иллюминаторы — будет активно покрываться этим абразивным и, вероятно, токсичным материалом. Пыль будет проникать в механизмы, в жилые отсеки, в лёгкие космонавтов. И если она прилипнет, удалить её будет чрезвычайно сложно. И с этим нужно что-то делать, товарищи.

По правде говоря, даже в будущем не смогли полностью решить эту проблему. Но думать о защите от лунной пыли нужно уже сейчас. Особенно когда страна усиленно готовится отправить космонавтов на Луну.

Пока я не был уверен в оптимальном решении, но предложил рассмотреть самые простые варианты. Например, респираторные маски, салфетки для протирки визоров, бахилы для обуви скафандра.

Самый же радикальный способ, по моему мнению, мог заключаться в создании внешнего чехла — сдираемого или надеваемого поверх скафандра. Что-то очень тонкое и лёгкое, возможно, даже одноразовое, что можно было бы оставить на Луне, чтобы не тащить с собой обратно. Или можно такие защитные чехлы изготовить только на самые уязвимые части тела, на руки и ноги.

Когда я закончил, в зале зашумели, последовали аплодисменты. Кто-то из медиков, сидевших слева, оживлённо закивал.

Но что самое приятное, отличился на конференции не только я. Олег Воронов, к моему удивлению, предложил дельное, глубоко проработанное решение по той же Н-1. Что-то связанное с опасностью продольных колебаний.

О подобной проблеме я из своей прошлой жизни не помнил. Видимо, в той истории я с ней либо не столкнулся, либо её решили иначе. А вот Олег, скрупулёзно изучив всё, что было доступно, эту потенциальную угрозу разглядел и предложил свой вариант решения проблемы. Как позже рассказал Олег, с ним даже кто-то из ведущих специалистов беседовал. Выслушав сбивчивое объяснение Олега, он долго хмурился.

— А потом, — с гордостью делился Олег, — он коротко бросил: «Мыслите в правильном направлении, товарищ Воронов. Продолжайте».

В общем, первая же конференция наглядно показала, что этот метод донесения информации очень даже неплох и эффективен. Он снимал с меня часть подозрений в излишней прозорливости и открывал дорогу талантам других ребят.

Скоро должна была состояться вторая по счёту конференция нашего ВНО. И я как раз обдумывал, какую бы ещё «бомбочку» из будущего осторожно вытащить на свет божий. Нужно было что-то не слишком революционное, но важное. Что-то, что мог бы «нащупать» пытливый ум молодого инженера. Возможно, по системам управления или по скафандрам… Или, наоборот, что-то революционное и прогрессивное. Мысли на этот счёт у меня уже были, и я снова с головой погрузился в приятные хлопоты.

Москва.

Комплекс зданий на 1-й Останкинской улице.

ЕККП. 1967 год.

Керим Керимов сидел во главе длинного стола и внимательно слушал доклады. В кабинете, наполненном табачным дымом, царила деловая атмосфера. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь окно, выхватывал то одно сосредоточенное лицо, то другое. Шло очередное рабочее совещание в Едином Комитете по Космическим Программам.

Сейчас отчитывался Валентин Петрович Глушко. Он говорил о двигателях для Н-1, о трудностях и прорывах.

— По стендовым испытаниям отдельных блоков идём по графику, — его пальцы, лежавшие на папке с отчётом, слегка постукивали по ней в такт его словам. Он был серьёзен и собран, как всегда, когда речь заходила о деле его жизни. — К осени планируем выйти на комплексные испытания связки. Строительство новых стендов на объекте «В» близится к завершению. Вскоре можно будет приступить к огневым испытаниям полноценных модулей.

Следом выступили и другие представители смежных КБ и институтов. Они сообщили о прогрессе в создании систем управления, о трудностях с производством уникальных материалов, о проблемах кооперации между заводами. Доклады были сухими, насыщенными цифрами и техническими терминами, но за ними стоял титанический труд тысяч людей.

Керимов кивал с непроницаемым выражением лица, изредка задавал короткие уточняющие вопросы и делал пометки в лежащем перед ним журнале.

Василий Громов, сидевший по правую руку от Королёва, мысленно прокручивал в голове свои проблемы: вверенное ему направление буксовало, упираясь в хронический дефицит ресурсов.

Когда последний из докладчиков занял своё место, все замолчали. Слышались лишь редкие покашливания, скрип стульев и шелест переворачиваемых страниц. Керим Аббас-Алиевич отложил карандаш, причмокнул губами и посмотрел на собравшихся. Выражения лиц были разные, но в целом все спокойны и настроены на рабочий лад.

Что ж, то, что он собирался им рассказать, не на шутку встряхнёт их. Сцепив пальцы в замок, он заговорил:

— Благодарю вас за отчёты, товарищи. Картина, в общем-то, ясна. Работаем дальше, — последовала небольшая пауза, чтобы собраться с мыслями. — Но на повестке дня остался ещё один вопрос. Прежде чем приступить к его обсуждению, вам нужно сначала вникнуть в суть. Александр Арнольдович, прошу, — он сделал приглашающий жест рукой в его сторону.

Любопытные взгляды скрестились на Ершове, который неподвижно сидел, откинувшись на спинку стула. Он встал, прочистил горло и неспешно вышел на небольшое свободное пространство у стола.

— Товарищи, буду краток, — начал Ершов, намеренно понизив голос так, чтобы все присутствующие внимательно вслушивались в его слова, — в результате проведённой операции нами были добыты не только документация, но и образцы элементной базы американской лунной программы. Конкретно — микросхемы их бортового вычислительного комплекса Apollo Guidance Computer.

По кабинету пронёсся сдержанный шёпот. Ершов, не повышая голоса, продолжил.

— Эти образцы уже переправляются по нашим каналам и в скором времени будут здесь. Анализ показывает, что их использование позволит создать системы управления, превосходящие по характеристикам всё, что мы имеем на данный момент.

Поблагодарив Александра Арнольдовича кивком, Керимов обратился к притихшим подчинённым:

— Итак, вопрос принципиальный. Будем ли мы использовать американские микросхемы в наших приборах или продолжим работать исключительно на отечественной элементной базе?

И тут словно хлипкую плотину прорвало. Кабинет наполнился гулом голосов. Присутствующие мгновенно разделились на два лагеря. Одни горячо доказывали, что в жёсткой конкурентной гонке все методы хороши, и грех упускать такой шанс догнать американцев в электронике. Их оппоненты, среди которых были видные учёные и принципиальные партийные деятели, давили на морально-идеологическую сторону и на то, что советская наука обязана идти своим, самостоятельным путём.

— Это же прямое нарушение всех принципов технологической независимости! — горячился седовласый директор одного из НИИ, его лицо покраснело. — Мы должны опираться на собственные силы!

— А время? У нас нет времени на раскачку! — парировал другой, стуча костяшками пальцев по столу. — Пока мы будем доводить свои микросхемы до ума, они уже на Луне яблони посадят! Использование готовых решений даст нам драгоценные месяцы и сэкономит средства!

— Но это тупиковый путь! — вскочил с места ещё один инженер. — Мы станем технологически зависимыми!

В этой горячей полемике не принимали участия лишь трое: Керимов, невозмутимо наблюдавший за дискуссией, Ершов, вернувшийся на своё место, и с холодной полуулыбкой взиравший на кипящие страсти, и Сергей Павлович Королёв. Главный конструктор сидел, откинувшись на спинку стула, с задумчивым выражением лица. Взгляд его был устремлён в одну точку на столе, будто он взвешивал все «за» и «против» где-то глубоко внутри себя.

Наконец, Керимов, устав от выкриков, с силой стукнул ладонью по столу.

— Тихо! Так мы ни к чему не придём, товарищи, — он разочарованно покачал головой. — Предлагаю голосовать. Поднимите руки те, кто за использование американских микросхем в нашей работе.

Он обвёл собравшихся выжидающим взглядом. Но никто не спешил голосовать первым. И тут, ко всеобщему удивлению, первой поднялась рука Королёва. Василий Громов вздёрнул брови в полнейшем недоумении. Уж он-то был уверен, что друг будет против заимствований и тут такой поворот. Увидев это, Сергей Павлович медленно поднялся с места. В кабинете снова стало тихо.

— Поясню своё решение. Коллеги, предлагаю посмотреть на вопрос с практической стороны. По моим предварительным оценкам, использование этих систем управления позволит уменьшить массу каждого корабля на 25–50 килограмм. Цифры приблизительные и требуют более тщательных расчётов. Если у нас получится при помощи этих микросхем существенно облегчить вес и добиться более высокой живучести систем, то мне глубоко безразлично, каким образом они были добыты. У меня всё.

Он сел. А его слова заставили некоторых задуматься, но многие всё ещё колебались. Следующим, не поднимаясь с места, проголосовал Ершов.

— Хочу напомнить вам, товарищи, — со значением проговорил он, — что совсем недавно мы выловили на наших предприятиях заграничных шпионов и предателей. Кто из вас может гарантировать, что «Сатурн-5» появился на свет без использования наших, советских, наработок? Например, по двигателям? Кто готов поручиться, что пока уважаемые Валентин Петрович и Сергей Павлович… дискутировали о путях развития, — он едва заметно усмехнулся краешком губ, напоминая всем о былых конфликтах между двумя гениями, — конкуренты не умыкнули какие-то наши идеи и не доработали их, тем самым обогнав нас? Я вот поручиться не могу. А я, между прочим, владею всей информацией, касающейся этого вопроса.

— К тому же у нас уже имеются прецеденты… — весомо заметил Николай Петрович Каманин, проголосовавший третьим. — Обратную сторону Луны мы фотографировали на американскую плёнку, добытую из разведывательных зондов. Обрезали по формату — и в дело. Когда нужно решить стратегическую задачу, иногда приходится идти на компромиссы.

После его слов обсуждение было окончено. Вокруг зашушукались, и, наконец, руки стали подниматься одна за другой без прежних сомнений. Василий Громов неподвижно сидел, сцепив пальцы на столе, и упрямо поджимал губы. Он был одним из немногих, кто так и не поднял руку.

— Вот и славно, — подытожил Керимов, с удовлетворением отмечая про себя изменение в настроении собрания.

Но у него было предложение, которое устроило бы обе стороны. Для первых пусков можно использовать американскую элементную базу, обеспечивая необходимый запас по массе. Но и разработку отечественной электроники не забрасывать, чтобы не потерять технологическую независимость в будущем. А позже, когда уже слетаем на Луну, можно будет пойти уже третьим путём и разработать свои микросхемы на базе американских. Об этом он и сообщил своим подчинённым.

Это предложение встретили более благосклонно. И даже самые недовольные успокоились. Все, кроме Василия Игнатьевича. Он по-прежнему продолжал сидеть с сумрачным видом и смотрел прямо перед собой. Керим Аббас-Алиевич мысленно вздохнул.

«Вот упрямец! Ну что за порода…» — подумал он с некоторой досадой, но не без доли уважения.

Глядя на Громова, он вспомнил о другом документе, что принёс ему сегодня утром курьер из Звёздного городка.

«Яблочко от яблоньки,» — лёгкая, азартная улыбка тронула его губы.

— Василий Игнатьевич, — позвал он. В его голосе послышалась смешинка. Громов-старший вздрогнул от неожиданности и посмотрел на своего начальника из-под сведённых к переносице бровей. — Хватит вам хмуриться. А то от вашего вида даже у коров молоко скиснет. Лучше послушайте вот что…

Он открыл верхний ящик массивного стола и вынул оттуда несколько листов, скреплённых скрепкой. Громов-старший с нескрываемым любопытством взглянул на бумагу, но со своего места не смог разобрать текст. Керимов, наслаждаясь моментом, развернул документ и начал неторопливо зачитывать вслух, чётко выговаривая каждое слово:

'РАПОРТ

Председателю Единого Комитета по Космическим Программам (ЕККП), генерал-лейтенанту Керимову Кериму Аббас-Алиевичу от космонавта-стажёра ЦПК № 1, лейтенанта Громова Сергея Васильевича.'

Он прервался и взглянул на Громова-старшего поверх листов. Услышав первые строчки, Василий напрягся и слегка подался вперёд. Остальные же, зашептались и начали переглядываться. Всех однозначно заинтересовало содержание рапорта. Керимов, убедившись, что добился эффекта, на который рассчитывал, продолжил:

'По сути вопроса: Повышение эффективности лунной пилотируемой программы

Настоящим докладываю, что по результатам моих исследований эффективность и надёжность планируемой лунной пилотируемой программы могут быть значительно улучшены путём замены клёпаных и сварных конструкций обтекателей и сухих отсеков системы Н1-Л3 многослойными конструкциями из композиционных материалов. Эти конструкции при обеспечении того же уровня прочности и жёсткости могут иметь на десятки процентов меньшую массу, что позволит получить от десятков до сотен килограмм запаса массы на всех элементах комплекса Л3 даже без изменения конструкции ракеты Н1.

Конструктивные схемы вариантов таких конструкций, расчёты прочности и жёсткости, а также предлагаемые технологические схемы их производства, конструктивные схемы требуемого оборудования, а также оценки длительности и стоимости производства таких конструкций приведены в Приложении 1.

Расчёты показывают, что с внедрением предложенного типа конструкций существует реальная возможность доработки лунного экспедиционного комплекса с целью обеспечения высадки на поверхность Луны двух космонавтов вместо одного при одновременном повышении надёжности. Это позволит многократно увеличить объём научных исследований, безопасность экипажа и эффективность выполнения поставленных задач, а также поддержать международный авторитет страны в условиях, когда США планируют высадить на Луну также экипажи из двух космонавтов.

Я осознаю всю сложность поставленной задачи и её стратегическое значение для нашей страны. В связи с этим, готов взять на себя полную ответственность за реализацию предложенного мною проекта в части разработки технологии производства многослойных конструкций и оборудования для её практической реализации в течение одного года с начала работ при наличии необходимых оборудования, материалов и коллектива разработчиков, требования к которым приведены в Приложении 2.

Прошу Вас рассмотреть моё предложение и предоставить необходимую поддержку для дальнейшей проработки и внедрения данных решений.

Также прошу в случае успешной реализации поставленной задачи рассмотреть мою кандидатуру на включение в состав первого экипажа, высаживающегося на Луну для личного испытания разработанных решений, подобно тов. К. В. Феоктистову. Считаю, что мой вклад в разработку и знание особенностей системы позволят мне наилучшим образом выполнить эту историческую миссию.

Лейтенант Громов Сергей Васильевич 25 июля 1967 года.'

Пока зачитывался рапорт, в кабинете воцарилась абсолютная тишина, но теперь она была иного качества — изумлённой, почти неверующей.

Керимов читал ровно, без явной демонстрации эмоций, но в его голосе отчётливо слышались отголоски внутреннего веселья. Когда он дочитал до конца, кто-то из присутствующих поперхнулся и закашлялся. Предложение было революционное! Поэтому сложно было поверить в то, что молодой парень смог найти решение такого сложного вопроса.

Василий Громов окаменел. Он слушал, и на его лице быстро сменялись самые противоречивые чувства. Щёки его покрылись пунцовыми пятнами. Он одновременно испытывал приступ гордости за сына, за его смелость, граничащую с безрассудством, и яростное желание придушить его. Эта авантюрная самоуверенность сына восхищала и бесила его до дрожи.

Керимов положил рапорт на стол и внимательно посмотрел на Громова-старшего, без труда прочитав всю бурю эмоций на его выразительном лице. Взгляд его скользнул к Ершову. И тут он увидел нечто, что заставило его по-настоящему заинтересоваться. Бывший сотрудник КГБ, всегда такой холодный и невыразительный, смотрел на рапорт с широкой, совершенно несвойственной ему улыбкой.

А ещё он не демонстрировал ни капли удивления или тревоги. Только уверенность с налётом отеческой гордости. Керимов понял, Ершов знает о лейтенанте Громове нечто такое, чего не знает даже его собственный отец. И раз человек, чьё мнение о людях всегда было взвешенным и подкреплённым фактами, так уверен в успехе, значит, в этом дерзком рапорте есть рациональное зерно.

Азарт, чувство, которое Керимов давно в себе не испытывал, приятно защекотал нервы. Он снова посмотрел на взволнованного Василия Громова и принял окончательное решение.

— И знаешь что, Вася? Я, пожалуй, подумываю согласиться. Очень уж любопытно мне, что из всего этого получится.

Примечание (1):

Терминатор — линия, разделяющая освещённую и неосвещённую части поверхности.

Некоторые особенности терминатора:

Во время растущей Луны он указывает место восхода Солнца, а в период убывающей — захода.

Вблизи терминатора солнечные лучи падают под низким углом, что создаёт длинные тени и подчёркивает рельеф, делая кратеры, горы и другие геологические образования более заметными.

Линия терминатора постоянно изменяется по мере вращения Луны вокруг своей оси и её орбитального движения вокруг Земли.

Глава 2

— Ну, как тебе? — спросил я, наблюдая за тем, как Катя медленно обходит нашу квартиру, внимательно разглядывая каждую деталь.

Она повернулась ко мне с мягкой улыбкой на губах.

— Знаешь, мне до сих пор не верится, что это всё наше, — заговорщически призналась она. — Мне очень нравится, Серёжа.

Я подошёл к ней и поцеловал в висок.

— Тогда осваивайся, раз нравится. А мне ещё нужно поработать.

Катя понимающе кивнула. Мы давно привыкли к насыщенному ритму жизни, поэтому вопросов лишних не возникало. Я собрался было пройти в кабинет, но вдруг вспомнил кое о чём важном.

— Сходим на выходных в кино на «Кавказскую пленницу»? Сейчас это одна из самых популярных картин. Только ленивый не высказался на её счёт. И все говорят, что это отличная комедия.

Конечно, я десятки раз смотрел этот фильм, но также я знаю, что Катя любит кино. Уверен, она по достоинству оценит его. Да и после переживаний последних месяцев лёгкая комедия ей не помешает. Да и мне хотелось отвлечься от работы.

— Давай! — с энтузиазмом подхватила она моё предложение. — Медсёстры и врачи о нём только и говорили последний месяц.

Погладив её по плечу, я пошёл в свой кабинет. На самом деле это была просто самая маленькая комната в квартире, куда мы с ребятами не без труда воткнули письменный стол, пару стульев и небольшой книжный стеллаж.

А работать мне предстояло плотно и долго, потому что сегодняшнее утро началось с отличной новости — Керим Керимов одобрил моё предложение, и вскоре я должен был выступить с подробным техническим описанием. После с ним ознакомятся инженеры из профильных КБ, и, если идея их заинтересует, работа закипит в этом направлении, а я официально войду в лунный экипаж.

Сев за стол, обложился книгами, справочниками и чистыми листами бумаги, приготовил несколько остро заточенных карандашей. Предстояла сложная задача — вспомнить и грамотно изложить то, чему я учился ещё в институте в своей прошлой жизни. А ещё то, что успел почерпнуть за время работы до отбора в космонавты в композитном дивизионе госкорпорации Росатом. Эти знания могут совершить маленькую революцию в советском ракетостроении.

Пришлось мысленно структурировать информацию. Композиционные материалы, в частности, стеклопластики, в 1967 году уже существовали, насколько я знал. Возможно, были и первые углепластики. Но даже если я прав, то углеродные волокна значительно уступают по качеству тем, что будут производиться в будущем. То же касалось и стекловолокна.

Сама идея сэндвич-панелей, как и подобное название, ещё не получила распространения. Материал был новый, а инженеры только осваивали автоматизированную намотку и другие базовые технологии.

А принцип-то в сущности своей простой. При изгибе основную нагрузку воспринимают наружные слои конструкции, в то время как внутренние остаются малонагруженными. Если заменить внутренние слои на более лёгкий материал, можно добиться значительного снижения массы при сохранении прочности. Естественно, толщина панели при этом увеличится, но, главное, вес уменьшится радикально.

В будущем такие лёгкие материалы использовались повсеместно — от сёрфинговых досок до судостроения. В ракетно-космической отрасли применяли алюминиевые соты или те же соты, но из стеклопластика. Но это в будущем эти материалы станут чем-то обычным. А здесь и сейчас — это будет ощутимый рывок.

Второй ключевой момент касался технологии производства. В будущем с композитами научились работать на совершенно ином уровне. Прогресс не стоял на месте. Сейчас же инженеры не до конца понимают, насколько важно полностью удалять тот же воздух из структуры материала.

А ведь именно это — залог высокой прочности! Нужны специальные технологические приёмы, такие, как обработка под высоким давлением и температурой, чтобы пузырьки воздуха растворились в смоле и исчезли. А для этого нужны автоклавы, где критически важным будет не столько нагревание, сколько давление. Альтернативой может стать вакуумная инфузия. То есть, нужно будет откачать воздух, чтобы пропитка шла идеально.

Насколько я знаю, сейчас об этом пока не задумываются. Соответственно, и результаты получаются посредственные.

Третий аспект — сами волокна. Сейчас качество оставляет желать лучшего. Но, вероятно, о большем пока и не думают. Для задач, где важнее жёсткость, чем прочность, сгодятся и такие, какие есть сейчас.

Суть инновации, которую я собирался предложить, заключалась именно в понимании, какое волокно брать и как его правильно обрабатывать. Температурные режимы карбонизации, порядок укладки — всё это влияет на конечный результат.

Если бы раньше я заикнулся о подобном, то мне бы попросту не поверили. Но сейчас… Сейчас всё иначе. Хотя, конечно, обсуждать эти вопросы лучше со специалистами из смежных областей. Кто из учёных откажется от лавров первооткрывателя? Люди охотно подхватят перспективную идею и доведут её до ума.

Только на интерьерах космических кораблей можно смело выиграть несколько десятков килограммов! Повсюду сейчас используется металл, а его замена на углепластиковые сэндвич-панели даст очевидный результат.

Да, они будут дороже, но игра определённо стоит свеч. Каждый сэкономленный килограмм — это дополнительные возможности для научной аппаратуры, больший запас топлива, повышенная надёжность и мой билет на Луну.

Взяв чистый лист бумаги, я начал писать. Нужно изложить всё максимально доступно.

За окном постепенно темнело. Из-за закрытой двери доносились приглушённые звуки — Катя распаковывала посуду, расставляла вещи. Иногда она заглядывала в кабинет, оставляла на столе чашку с чаем и уходила.

Я работал несколько часов, полностью погрузившись в неё с головой. Периодически останавливался, вспоминая какие-то детали из прошлого опыта, стараясь адаптировать их к реалиям 1967 года и сверяясь со справочниками. Сложность заключалась ещё и в том, что выдавать всю информацию приходилось дозированно, слой за слоем.

Иногда ловил себя на мысли, что чувствую себя этаким Прометеем, похищающим огонь у богов. Но в отличие от мифического героя, я не мог отдать этот огонь сразу и целиком. Каждое знание, каждая формула требовали тщательной упаковки, обрамления в гипотезы и «логические догадки». Местами это вызывало досаду, ведь решения уже были готовы!

В очередной раз я подумал, насколько легче было бы прийти и сказать, например, отцу, мол, надо сделать вот так, и всё. Но, нет. Нельзя. Вряд ли он примет спокойно тот факт, что его сын давным-давно умер, а его тело занял какой-то неизвестный мужик из будущего. Я бы такое точно не принял. Вот и приходилось молчать, подстраиваться и жонглировать знаниями. Ведь один неверный шаг, слишком точное предсказание, и вместо славы новатора меня ждёт камера и подозрение в шпионаже.

Когда я закончил, навёл порядок на столе, встал и, выключив свет, пошёл спать. Но у выхода из кабинета остановился, вспомнив кое-что важное. Поразмыслив, решил, что нужно всё же записать сейчас. Мало ли, вдруг из головы вылетит, а это был важный момент.

Вернувшись, включил свет, достал лист и быстро набросал пару предложений. Дело касалось серии экспериментов, которые я хотел предложить. Только пока не решил, каким образом донести эту информацию: рапортом или во время семинаров и конференций, как я сделал это с космической пылью.

Суть экспериментов проста, но жизненно важна: нам нужно будет отработать методики поддержания мышечной массы и костной ткани во время длительных полётов. Речь идёт о серии медицинских исследований с участием добровольцев. Например, длительное нахождение в постели, в том числе с использованием эспандеров и других средств нагрузки.

Это критически важно, потому что в невесомости организм начинает быстро терять то, что ему кажется «лишним»: кальций из костей, мышечную массу. Без постоянной нагрузки на опорно-двигательный аппарат космонавт рискует столкнуться с серьёзными проблемами после возвращения на Землю.

Сами же космонавты не могут быть полноценными подопытными в таких исследованиях, потому что последствия для организма слишком серьёзны, а на восстановление может уйти слишком много времени.

Для этого и нужны будут здоровые добровольцы из числа медиков или испытателей, которые пройдут через моделирование условий длительного полёта здесь, на Земле.

Мысль об этом пришла мне в голову после размышлений о будущих… то есть, после анализа потенциальных рисков длительных миссий. Если мы планируем лететь к Луне, то нам нужно уже сейчас понимать, как сохранить здоровье экипажа. Особенно учитывая, что путь туда и обратно займёт много времени.

Если мы не начнём эти исследования в ближайшее время, то столкнёмся с ситуацией, когда космонавты после длительных полётов будут возвращаться на Землю с подорванным здоровьем, как это случилось в 1970 году.

Тогда Николаев и Севастьянов провели в космосе на «Союзе-9» восемнадцать суток без должной системы физических упражнений. Последствия были ужасающими, особенно у Николаева. Сильнейшая атрофия мышц, проблемы с костной тканью, что в конечном итоге привело к серии инфарктов.

Он стал живым доказательством цены, которую приходилось платить за незнание. И эта цена была слишком высока. После того полёта всерьёз обсуждался вопрос, что, возможно, длительные космические миссии невозможны в принципе. Очевидно, это было не так.

А ответ оказался прост. Длительные космические миссии возможны, но только с продуманной системой физических нагрузок. Просто тогда до этого не додумались вовремя и не провели эксперименты, вот и поплатились.

Раз уж я знаю больше, чем все остальные, считаю своей обязанностью предупредить трагедии, а не разбирать их последствия. К тому же теперь речь шла не об абстрактных «членах экипажа», а о конкретных людях, моих товарищах.

Выключив свет, я, наконец, вышел из кабинета. В спальне горел ночник, а Катя уже спала. Я тихо прилёг рядом, глядя в потолок. В голове ещё долго крутились цифры, схемы, эксперименты, но вскоре сон победил возбуждённый мозг, и я уснул.

На выходных, как и планировалось, мы с Катей поехали в Москву, и это время мы провели прекрасно. Я с удовольствием окунулся в атмосферу, царящую в кинотеатре, наслаждаясь отдыхом. Эти несколько часов здорово разбавили напряжённые будни в Звёздном.

Когда мы вышли из кинотеатра, закатное солнце уже золотило горизонт. Я услышал позади смех. Оглянувшись, увидел, что из кинотеатра показалась толпа молодых людей, которые оживлённо обсуждали фильм и бурно жестикулировали. Приобняв Катю, я пропустил их вперёд.

Катя после фильма тоже преобразилась. Давно не видел её такой живой. После случая с отцом она будто выцветала. Ходила тихая, практически не улыбалась, постоянно думала о чём-то, замкнувшись в себе.

Я понимал, что с ней происходит. Её отец лишился всего, включая места в партии. Друзья от них тоже отвернулись, сторонились и отводили глаза при встрече. И хоть она об этом не говорила, но всё это сильно давило на неё.

Она не просто переживала из-за отца, она чувствовала себя виноватой. Клеймо «дочь предателя» тяготила её больше, чем она готова была признать. Катя волновалось, что это отразится и на нашей семье, детях. И даже после того, как выяснилось, что отец её скорее был обманут, чем сознательно пошёл на преступление, она не могла до конца успокоиться.

Поэтому я решил, что не буду донимать её расспросами. Что толку от этого? Когда будет готова, сама начнёт говорить. Вместо этого старался водить её куда только можно было: на прогулки в парк, на выставки, в кино.

Когда мы отошли на приличное расстояние от кинотеатра и вокруг уже не гомонили люди, я спросил:

— Ну как тебе фильм?

— Прекрасный, — ответила она, улыбнувшись. — Лёгкий, весёлый. Очень интересный. Актёры — настоящие мастера своего дела.

Я согласно кивнул. Недаром эта картина Леонида Гайдая стала классикой отечественного кинематографа и прочно поселилась в сердцах людей. Не уверен, что нашёлся бы в будущем хоть один человек, который не слышал бы о ней.

— Мне особенно понравилась Наталья Варлей! — продолжала щебетать Катя, помахивая сумочкой в такт шагам. — Такая красивая! Такая живая, естественная. Она будто не играла, а жила. А песня… — она на секунду прикрыла глаза, будто вспоминая слова. А потом хихикнула. — А ещё эта троица — Вицин, Моргунов и Никулин… Я их полюбила ещё с Операции «Ы».

— Это да, — согласился я. — Без них фильм был бы совершенно иным. — Я сурово глянул на Катю, пародируя взгляд Моргунова, и она рассмеялась.

Мы шли по бульвару, мимо проезжали троллейбусы, автомобили, а ветер доносил до нас запахи и звуки вечерней Москвы. Катя, по-прежнему живо вспоминала то одну сцену из фильма, то другую. Вдруг она слегка забежала вперёд, остановилась и начала воспроизводить сцену урока танцев из фильма. Растрёпанная, раскрасневшаяся, она так забавно, что я не удержался и рассмеялся вместе с ней.

— Я бы с удовольствием посмотрела его ещё раз, — выдохнула она, когда мы успокоились.

— Тогда обязательно посмотрим, — ответил я, поглаживая её руку. — Благо его будут крутить ещё долго.

Мы шли дальше, мимо книжного ларька и продавщицы мороженого в белом переднике. Небо темнело, и по нему поползли фиолетовые облака.

— А как у тебя дела с подготовкой? — поинтересовалась в какой-то момент Катя. — Успеваешь? Ты в последнее время мало об этом рассказываешь.

Я пожал плечами.

— Всё идёт по плану. Много всего навалилось, о многом пока нельзя говорить. Но, в целом всё хорошо. И у меня лично в том числе.

Мы свернули на боковую улицу, где людей стало ещё меньше. Катя ненадолго замолчала, явно о чём-то размышляя.

— А я на днях разговаривала с жёнами других космонавтов, — начала она нерешительно. — Они рассказывали, что уже известен состав тех, кто будет готовиться к полёту на Луну. Это правда?

— Кое-какие списки составили, это правда, — подбирая слова, сказал я, неопределённо поводив рукой в воздухе. — Но официальных назначений пока нет.

— То есть ты знаешь, кто? — спросила она, вглядываясь в моё лицо.

— Катя, — я улыбнулся, — даже если бы знал наверняка, разве я мог бы сказать об этом до того, как сделают официальное заявление? Это ведь всё засекречено.

Она вздохнула.

— Ну да. Я понимаю, — проговорила она, сделав вид, что увлечённо рассматривает стену соседнего здания. — Просто интересно.

А ещё волнуется. Это читалось между строк. В её «просто интересно» я слышал целую гамму чувств: и гордость за меня, и затаённый страх женщины, которая понимает, что её муж добровольно стремится туда, откуда можно не вернуться, и молчаливое принятие этого выбора. Иногда мне кажется, что она в равной степени обрадуется, если я полечу на Луну, и если не полечу.

— Понимаю твой интерес, — мягко сказал я. — Но поверь, как только что-то прояснится — ты об этом узнаешь в числе первых.

Вечер мы закончили у нас дома, куда на новоселье заглянули Олег, Коля и Миша. Катя, обрадовавшись гостям, хлопотала на кухне, разливая по кружкам ароматный чай с лимоном и раскладывая по тарелкам принесённый ребятами яблочный пирог. Мы устроились в гостиной. Вечер проходил в лёгкой и непринуждённой атмосфере. Мы шутили, смеялись и обсуждали последние новости Москвы. Но вскоре разговор, конечно же, быстро свёлся к работе.

— Слыхали, — оторвался от пирога Олег, — на предстоящий семинар в ВНО заявлены «большие люди» из Политбюро. Интересно, кто пожалует?

Его слова вызвали живой интерес у парней. Все принялись гадать, кто именно придёт, предполагая, что это связано с большой стройкой, которую затеяли в центре подготовки космонавтов. О ней говорили многое, но никто ничего не знал наверняка.

— Да, это так, — подтвердил Миша, осторожно прихлёбывая горячий чай. — Точно известно, что будут как минимум двое. Имена неизвестны.

Я слушал, но в беседу не влезал. Пока я не знал, как реагировать на подобный интерес со стороны правительства. С одной стороны — это хорошо. Но… всякое может быть.

С обсуждения семинара мы плавно свернули к теме строительства. Но ничего нового, кроме кучи слухов, никто так и не сообщил.

У меня же были свои предположения на сей счёт. Прикинув масштаб работ, мне на ум пришло только одно объяснение — гидролаборатория. Тот самый огромный бассейн, где космонавты отрабатывают выходы в открытый космос в условиях невесомости.

В том будущем, которое я помнил, её начали строить только в 1974-м, а в эксплуатацию сдали только в 1980-м. Но в этой реальности многое уже пошло иначе. Возможно, руководство, видя ускоренное развитие космической программы, решило не тянуть с такими критически важными объектами. Если это действительно так — прекрасно.

Хотя предельно ясно, что лунный отряд вряд ли успеет потренироваться в бассейне до полёта на Луну, потому что строительство подобного сооружения займёт минимум 5–6 лет. Но сам факт, что о нём задумались сейчас, радовал.

— У меня есть новость получше? — сообщил я и замолчал, ожидая реакцию.

— Ну? — повёлся на уловку Мишка.

Я расплылся в улыбке и сообщил:

— Нам одобрили полёт на ТУ-104АК. Будем отрабатывать невесомость. Завтра об этом сообщат. Я случайно услышал, когда рапорт командиру заносил. А ещё, — добавил я, — новый тренажёр со дня на день запустят. Специальный, для отработки стыковки.

Как я и ожидал, парни от этой новости пришли в восторг. Работа на подобном тренажёре обещала быть увлекательной и очень полезной. Но радость парней слегка померкла после слов Власова.

— Вот только, уверен, сначала к нему подпустят тех, кто будет готовиться к полёту на Луну, — проворчал он. — А нам придётся подождать.

Я согласно кивнул. Скорей всего, так и будет. Но это замечание спровоцировало новый виток беседы. Мы перешли к самой волнующей теме: кто же полетит к Луне? И мнения, конечно же, разделились.

— Думаю, полетят Леонов и Беляев, — авторитетно заявил Власов. — Опыт есть, оба уже в космосе бывали.

— С Леоновым согласен, а вот Беляев… вряд ли, — с сомнением покачал головой Волков. — Думаю, вместо него Титова поставят.

— Титов сейчас в проекте «Спираль» задействован, — не согласился я. — Вряд ли его оттуда отпустят. Да и он сам увлёкся им, а вот к Луне он проявляет минимум интереса. Ставлю на Гагарина и Николаева. Первый космонавт и самый выносливый, по медицинским показателям.

Про своё возможное участие в экипаже я, разумеется, умолчал. Умолчал я и о том, что до конца следующей недели станет точно известен состав экипажа и его количество: два человека или три. Потому что в четверг я должен буду представить командирам готовый вариант установки ещё одного кресла, и по итогу моего выступления должны будут принять окончательное решение.

Мы просидели ещё час, обсуждая тренировки, новые тренажёры и планы на будущее. Проводив гостей, я помог Кате убрать со стола.

— Хорошие ребята, — сказала она, вытирая последнюю тарелку.

— Да, — согласился я. — Очень хорошие.

— Но мне показалось, что ты уже знаешь, кто полетит на Луну.

Я удивлённо посмотрел на неё.

— С чего бы это?

Катя пожала плечиками.

— Не знаю, женская интуиция. Она же подсказывает мне, что и ты будешь в составе экипажа. Уж не знаю, каким образом ты обойдёшь опытных космонавтов, но… — она вздохнула. — Мысленно я уже сейчас готовлюсь к тому, что ты полетишь.

— Не переживай, — приобняв, я поцеловал её. — Если и полечу, обязательно вернусь к вам.

Глава 3

С тех пор как я выступал перед командирами, прошло уже более месяца, а с составом экипажа всё ещё не определились. Причины задержки оставались для меня неясными.

Но по моим личным ощущениям всё прошло не просто хорошо, а замечательно. Когда излагал свои аргументы в пользу зачисления меня в лунный отряд, я выложился не на сто процентов, а на все двести. Тщательно продумал каждую фразу, каждую интонацию.

Помимо основных аргументов и предложений по решению задачки с третьим креслом, я подготовил графики физической выносливости, сравнительные таблицы с показателями других кандидатов и даже набросал примерный план тренировок для экипажа. Поэтому был уверен в очередной победе, а получил неизвестность.

Чего таить, это нервировало меня, как и многих других, кто, так или иначе, был причастен к лунной миссии. По коридорам Центра зазвучали тихие шепотки. Кто-то говорил о «политических нюансах», кто-то намекал на разногласия среди начальников ЕККП. Доходило до того, что я ловил на себе вопросительные взгляды коллег. Все были в курсе, что мой отец — один из тех, кто стоит у руля комитета. Но мне оставалось лишь разводить руками. Мы были в равных условиях в этом вопросе.

Всем уже хотелось чёткого понимания ситуации, определённости и хотя бы приблизительных сроков начала подготовки. Но… с решением тянули. Держат интригу, что б их. А ведь это отнимало силы. Не физические, а моральные. Иногда и мне казалось, что это какая-то проверка на прочность. Однажды такую мысль высказали в моём отряде. Мол, кто выдержит неопределённость, тот и достоин полёта. Но рациональная часть меня понимала, что, скорее всего, наверху просто не могут договориться. Вот и вся загадка.

Впрочем, скучать не приходилось. Инструктора продолжали гонять нас от души без продыху и жалости. Утренние пробежки по пересечённой местности, прыжки с парашютом, тренировки на тренажёрах — график был расписан буквально по минутам. Даже в выходные нас находили с новыми заданиями. Приходил кто-нибудь из инструкторов и задорно говорил: «А давайте-ка проверим вашу реакцию в нестандартной ситуации!» И начиналось…

А на ежедневные медкомиссии мы теперь ходили вообще, как к себе домой. Врачи к этому моменту знали нас лучше, чем собственные жёны или родители. Они изучили каждый рубец и родинку на нашем теле, каждый нюанс кардиограммы и задавали одни и те же вопросы по кругу, на которые мы отвечали уже на автомате.

В какой-то степени этот ритм стал моей личной отдушиной, потому что было всё чётко и понятно. Есть комплекс упражнений — выполняешь его. Вот тебе центрифуга. Сложно? Да. Но понятно — продержись как можно дольше. То же самое и с остальными тренажёрами. Просто нам не было, но и подвешенного состояния не наблюдалось.

Всё было подчинено прописанным правилам. Если выполнил норму — молодец, если нет — будешь делать снова. Никакой двусмысленности, никаких ожиданий. Только цифры, секунды, перегрузки и чёткое понимание, где ты находишься на пути к цели.

Ну а вечера мои были отданы Кате, которая вскоре должна была родить, и подготовке к семинару, до которого теперь оставались считанные дни.

Тему я выбрал непростую и не сказать, чтобы революционную для 1967 года. Но мне было, что сказать по этому поводу, чтобы ускорить развитие космической отрасли в этом направлении.

Выступить я решил с докладом о возможностях оптимизации траекторий лунных миссий с использованием гравитационных манёвров.

В моей прошлой жизни эта тема была не просто абстрактным параграфами из учебника, а живым опытом. Я изучал её на курсах повышения квалификации в Звёздном городке уже в двухтысячных, когда готовился к полётам на МКС и, в перспективе, к дальним экспедициям. А потом мы сидели с экипажем «Союза» по три часа над симуляцией. Искали точку, где гравитация Земли и Луны уравновесит импульс так, чтобы сэкономить сто двадцать килограмм топлива. Тогда гравитационные манёвры были не гипотезой, а отработанным инструментом.

Я хорошо помнил эти схемы. Элегантные, почти художественные кривые на экране, описывающие, как американские зонды «Вояджер» или «Кассини» использовали планеты-гиганты для разгона, как современные зонды летали к Луне по сложным, многосуточным траекториям, экономя драгоценное топливо.

Неплохо помнил и лекции по баллистике, где нам разбирали полёт «Аполлона-13». Не саму трагическую аварию, а именно блестящую работу наземных расчётчиков, которые с ювелирной точностью использовали гравитацию Луны, чтобы вернуть корабль на Землю с минимальными затратами энергии. Этот случай был хрестоматийным. Тогда меня впечатлила не только самоотверженность экипажа, но и красота расчёта.

Но всё равно пришлось тщательно фильтровать информацию, чтобы не выдать лишнее. Собственно, как и всегда.

Упор делал на математический аппарат, например, на вариационные исчисления, чтобы найти не просто число, а целую функцию, которая обеспечила бы наилучший результат. Не просто скорость в один конкретный момент, а всю кривую изменения скорости от старта до посадки, которая приведёт к максимальной экономии топлива. В конечном итоге должна получиться не одна точка на траектории, а идеальная форма всего пути от Земли до Луны.

Не забыл и про принцип максимума Понтрягина, который заключался в поиске оптимального управления для сложной системы такой, как ракета. Проще говоря, при помощи этого принципа можно определить, как именно нужно изменять параметры двигателя (тягу, направление) на всём протяжении полёта, чтобы достичь цели (например, выйти на лунную орбиту) с минимальными затратами топлива или за кратчайшее время. По факту, это строгий научный метод, заменяющий интуицию человека точным расчётом.

Применил в докладе и упрощённые модели трёх тел. Сама задача трёх тел в полной формулировке не имеет общего аналитического решения, поэтому для практических нужд космонавтики и используют упрощённые модели. Можно прикинуть, что Луна и Земля вращаются по круговым орбитам, а масса космического аппарата ничтожно мала. И вот, подобные ограниченные модели уже позволяют получить полезные результаты. Например, рассчитывать точки либрации (где гравитационные силы уравновешиваются) и находить «гравитационные коридоры» для экономичных переходов между орбитами. По сути, эти упрощённые модели — ключ к предварительному анализу сложных траекторий.

Сам материал я изложил в виде гипотез, размышлений в стиле «а что, если…» Ведь я не мог написать готовые алгоритмы или формулы из будущего. Цель была подсветить направление для исследований. Посеять в умах людей мысль о том, что Луна не просто цель, а инструмент. Что её притяжение можно не только преодолевать, но и использовать.

И если сейчас, в 1967-м, начать серьёзные теоретические и вычислительные работы в этом направлении, то к началу семидесятых у советской программы может появиться мощное, почти бесплатное конкурентное преимущество — умение летать дальше и эффективнее. А к концу семидесятых мы можем выйти на экономию топлива в пятнадцать-двадцать процентов. Но всё это при условии, что на мою информацию обратят внимание.

В общем, доклад мой таким и получился, как смелая, но строго научная гипотеза пытливого молодого человека.

В день семинара, направляясь в аудиторию, я мысленно прогонял ключевые тезисы. Народу, как и ожидалось, собралось меньше, чем на саму конференцию. Человек тридцать, не более. Но атмосфера в аудитории чувствовалась иная, более напряжённая. Многие нервничали из-за присутствия высокопоставленных гостей, о которых говорил Олег.

Заняв своё место в третьем ряду, я отыскал глазами незнакомцев. Их было двое. Сидели они в окружении седовласых профессоров, которые попеременно что-то нашёптывали им, склонившись чуть ли не к самому уху.

Первый был грузным, я бы даже назвал его тучным мужчиной лет пятидесяти. Он сидел, тяжело отдуваясь, словно ему было сложно дышать в душном помещении. Хотя в аудитории было свежо.

Лицо его напомнило мне морду мопса. Такие же маленькие, глубоко посаженные глаза-бусинки, вздёрнутый нос-пуговка и тяжёлые, свисающие брыли. Мысленно я так и окрестил его Мопсом для удобства. Одет он был в тёмный, качественный костюм и время от времени вытирал платком лысину.

Рядом с ним сидел другой мужчина, полная противоположность первого. Высокий, стройный, в безупречно сидящей военной форме с генеральскими погонами. Даже сидя было видно, что он обладает статной, спортивной фигурой. Черты лица у него были благородные, я бы даже сказал, что он был по-мужски красив. Но весь эффект портили глаза. Они были слишком большими, навыкате. А взгляд у него был неподвижный и пронзительный, как у филина.

Филин — тут же родилось в голове второе прозвище. Почему-то это развеселило меня, и остатки напряжения, которое я ощущал внутри с самого утра, окончательно развеялись без следа.

Семинар начался со вступительного слова начальника ЦПК — Николая Фёдоровича Кузнецова генерал-майора авиации. Затем выступили двое аспирантов с докладами о новых теплоизоляционных материалах. После них выступали молодые инженеры и некоторые из наших — космонавтов. Мопс и Филин сидели неподвижно, изредка перекидываясь короткими, негромкими фразами.

Наконец, объявили и мою фамилию:

— Космонавт-стажёр лейтенант Громов. Тема: «Гипотетические подходы к оптимизации траекторий полёта к Луне с учётом гравитационных взаимодействий».

Услышав свою фамилию, я встал и пошёл к трибуне. Когда я занял своё место и разложил перед собой листы доклада, произошло нечто странное. До этого мирно беседовавшие шёпотом Мопс и Филин, резко замолчали и синхронно уставились на меня. И взгляды их меня озадачили на мгновение. Они были пристальными, недобрыми, в общем, далёкими от дружелюбных или хотя бы нейтральных. Филин даже слегка подался вперёд, а Мопс перестал вытирать лоб своим платком, замер.

Долго гадать о причинах такой реакции я не стал. Не то время, не то место. Поэтому перевёл дыхание и приступил к докладу.

— Товарищи коллеги и уважаемые гости, — начал я, стараясь сделать так, чтобы голос мой звучал ровно и уверенно. — Моё выступление посвящено возможностям повышения эффективности лунных перелётов за счёт более глубокого математического анализа траекторий. Это же впоследствии поможет нам преодолевать и более дальние расстояния.

Как известно, классическая схема полёта к Луне предполагает прямой перелёт с одной коррекцией. Однако, если рассмотреть задачу как задачу трёх тел — Земля, Луна, космический аппарат — и применить методы вариационного исчисления, открываются интересные перспективы. Речь идёт о вышеназванных гравитационных манёврах.

Я развернулся к доске и начал чертить упрощённые схемы: эллипсы, касательные к орбитам Земли и Луны. Попутно комментировал, помечая те или иные моменты.

— Идея в целом не нова. Например, она используется в астрономии для расчёта траекторий комет. Но её приложение к практической космонавтике требует глубокой проработки. Суть в следующем: правильно подобранное сближение с Луной может не только скорректировать траекторию, но и придать аппарату дополнительное ускорение за счёт её гравитационного поля. Эффект сравним с работой дополнительной двигательной установки, но без расхода топлива.

Предположим, мы выводим аппарат не напрямую к Луне, а на высокоэллиптическую орбиту вокруг Земли, апогей которой лежит в сфере действия лунной гравитации. Дальнейшее, при определённых условиях, может потребовать минимальных затрат топлива для перехода на окололунную орбиту.

Говорил я осторожно, старался не увлекаться, чтобы не забыться и не сболтнуть опасные термины вроде «инвариантных многообразий» или «точек либрации», которые сейчас прозвучали бы как откровенная фантастика. Вместо них я сыпал ссылками на классиков: Эйлера, Лагранжа, Циолковского. В общем, я делал вид, что просто развиваю их идеи.

— Разумеется, расчёт таких траекторий — задача колоссальной сложности. Она требует учёта множества переменных. Таких, как точные параметры гравитационного поля Луны, влияние Солнца и даже Юпитера на больших дистанциях. Современные вычислительные машины, такие как БЭСМ-6, могли бы стать инструментом для моделирования подобных сценариев. Но нужны новые алгоритмы. Не просто интегрирование уравнений движения, а методы их оптимизации. Я имею в виду поиск не самого короткого, а самого экономичного пути. Сейчас БЭСМ-6 хоть и является нашим главным инструментом, но её память как записная книжка, где на странице умещается лишь пара уравнений. А нам нужно смоделировать тысячи вариантов…

На основании работ Лагранжа, академика Фока и других, вне всяких сомнений, гениальных в своей сфере людей, можно предположить существование неких «гравитационных коридоров», назовём это так. Это такие области в пространстве, где влияние нескольких небесных тел складывается особым образом, создавая путь с минимальными энергозатратами.

Представьте себе на минуту не прямую линию от точки А к точке Б, а извилистый путь вдоль невидимых ложбин и склонов в гравитационном ландшафте. Попадая в такой коридор, аппарат словно скатывается по склону, набирая или теряя скорость под действием сил притяжения, а не двигателей.

Именно поиск и картирование таких коридоров — это задача для теоретической механики. Но если она будет решена…

Я сделал паузу, для пущего эффекта, и внимательно оглядел зал. Мне нужно было, чтобы как можно больше людей прониклись темой и возможными перспективами. Это увеличит шансы на то, что информация дойдёт, куда следует. Убедившись, что полностью владею вниманием зрителей, я продолжил:

— … то мы сможем говорить не только об экономии топлива в процентах, но и о качественном скачке в развитии. Мы сможем не мечтать, а планировать миссии, которые сегодня кажутся фантастикой: об облётах Луны с возвращением на высокие орбиты Земли для дозаправки или ремонта, о создании постоянно действующих транспортных маршрутов. Это откроет путь не просто к высадке на Луне, а к планомерному освоению космоса.

По моим предварительным оценкам речь может идти о пятнадцати, а, возможно, и двадцати процентах экономии топлива. Что, в пересчёте на стартовую массу…

В аудитории зашумели. Кто-то в зале скептически хмыкнул, кто-то зааплодировал. Но моё внимание обратили на себя Мопс и Филин. Они переглянулись и обменялись парой фраз. После этого Мопс медленно поднял руку и, не дожидаясь, пока я закончу фразу, заговорил.

— Подождите-подождите, товарищ лейтенант, — голос его оказался хриплым, тихим, но звучал он на удивление чётко и властно. Все взгляды в аудитории мгновенно переключились на него. — Вы говорите очень интересные вещи. Очень. Но позвольте задать вам один вопрос. Вы говорите об… экономии. О сложных расчётах. Это, повторюсь, очень интересно… для кабинетных учёных.

Он сделал паузу, нагнетая атмосферу, а его маленькие глаза-бусинки продолжили недобро сверлить меня.

— Но ответьте мне, как будущий космонавт, как человек, который будет иметь дело с практической стороной вопроса. Не кажется ли вам, что все эти… «гравитационные коридоры» и прочая теоретическая эквилибристика… Отвлекают от главного? От надёжной, проверенной, простой схемы? Мы ввязались в гонку, товарищ лейтенант. У нас нет времени на математические сказки. Нам нужно лететь прямо, быстро и наверняка. А вы предлагаете сворачивать в какие-то косвенные «коридоры», тратить время на вычисления, усложнять систему управления… Не приведёт ли это в конечном счёте к риску? К потере драгоценного времени и, что ещё хуже, к аварии?

Филин рядом молча кивнул, его выпученные глаза выражали полное согласие. Не хватало только глухого «Ухух». Весь зал замер, ожидая моей реакции. Ну а мне захотелось послать этого любознательного деятеля куда подальше. Потому что это был не вопрос, а ловушка. Он пытается с ходу заклеймить мои идеи как опасное прожектёрство, оторванное от суровой реальности гонки.

Глава 4

Я молчал всего пару секунд, но за это время успел передумать многое.

Первым и самым искренним моим желанием было послать товарища Мопса куда-нибудь далеко и, желательно, по сложной траектории с гравитационным манёвром вокруг ближайшего тяжёлого объекта. Но, к сожалению, советская научная дискуссия не приветствовала столь свободного обращения с оппонентами. Да и, если уж честно, дело было не в нём одном.

Он ведь не просто спрашивал.

Он пытался поставить клеймо, дискредитировать меня или саму идею — истинный мотив мне пока не ясен.

Вопрос он задал так, будто его и впрямь интересовала истина. На самом деле его выпад заключался совсем в другом. Он хотел, чтобы я либо начал мяться и оправдываться, либо полез в бутылку и сорвался. В обоих случаях выигрывал он. Потому что тогда все очень быстро забудут и про траектории, и про расчёты, и про экономию массы, зато отлично запомнят зелёного фантазёра — наглого мальчишку, который пытался залезть на взрослую территорию.

Ясен пень, ни тот ни другой вариант меня не устраивал.

Вариант с «оправдываться» сразу откидываем. Стоит мне сказать что-нибудь вроде: «Возможно, я недостаточно точно выразился» или «Я совсем не это имел в виду», и всё — считай, сам расписался в том, что нагородил умных слов поверх сырой мысли.

Хамить тоже нельзя. Это вообще будет для него подарком. После такого можно уже не обсуждать ни Луну, ни схемы, ни расчёты. Достаточно будет с серьёзными лицами поговорить о том, что у молодёжи совсем испортилось воспитание.

Значит, оставался единственный правильный путь: вернуть разговор из чиновной риторики обратно в инженерную плоскость.

Я положил ладонь на край трибуны и поднял взгляд на Мопса.

Сидел он, чуть подавшись вперёд, сложив руки на внушительном животе, и смотрел на меня с показным доброжелательным вниманием. Ждёт, гад такой, как буду выкручиваться. По его улыбочке видно, что он заранее уверен, будто поймал меня в ловушку, и мысленно прикидывает, насколько снисходительно потом стоит улыбнуться.

Я посмотрел на него, потом обвёл взглядом остальных присутствующих в зале. Лица их выражали разную степень заинтересованности. Были и такие, кто, как и Мопс, решили, что я утоп и начну сейчас невнятно мямлить. А вот шиш вам!

— Нет, товарищ, — ответил я ровным голосом, не изменившись в лице, — не кажется. Потому что я как раз и говорил о надёжности.

В аудитории стало тихо. Сейчас на меня обратили внимание даже те, кто успел заскучать и начал что-то шёпотом обсуждать с соседом.

Мопс чуть склонил голову набок, показывая, что великодушно готов выслушать, как молодой лейтенант станет выкручиваться из собственных фантазий.

Ну-ну.

— Простая схема хороша не сама по себе, — продолжил я, — а только тогда, когда она действительно является наилучшей для поставленной задачи. Если же расчёт показывает, что ту же задачу можно решить с большим запасом по массе, по топливу или по возможностям коррекции, то игнорировать такой расчёт — это уже не практичность.

Я сделал короткую паузу.

— Это упрямство.

По рядам прошёл едва уловимый шум, из серии: «О, а вот это уже интересно». Отлично, я снова завладел вниманием людей, теперь главное — не торопиться.

Сейчас важно не красиво добить оппонента, а удержать тон. Стоит мне сорваться хотя бы на полшага в сторону — и всё, я тут же превращусь из человека с аргументами в самоуверенного щенка, который тявкает на старших.

— Космонавтика вообще плохо соотносится с пустыми словами, — проговорил я. — Она любит цифры, проверку и запас прочности. Поэтому я не противопоставлял расчёт надёжности. Я предложил использовать расчёт для того, чтобы эту надёжность повысить.

Краем глаза я заметил, как один из преподавателей в первом ряду, до того сидевший с каменным лицом, перестал хмуриться и чуть подался вперёд.

Хорошо. Значит, хотя бы часть зала я уже вытащил из режима «сейчас мальчика будут воспитывать».

— Я не предлагал завтра же ломать утверждённую схему полёта, — продолжил я. — Речь шла о другом. О том, чтобы уже сейчас начать расчёт тех вариантов, которые в будущем могут дать серьёзное преимущество. Если специалисты их просчитают и придут к выводу, что выигрыш ничтожен или вообще отсутствует, значит, направление окажется тупиковым. Его отбросят. Это нормальная работа в нашей сфере.

Я чуть подался вперёд, не повышая голоса.

— Но если выигрыш подтвердится, страна получит не усложнение ради усложнения, а дополнительный инструмент. Либо экономию топлива. Либо увеличение полезной нагрузки. Либо более широкий коридор допустимых решений в случае нештатной ситуации.

Кто-то на дальнем ряду торопливо зашуршал карандашом по бумаге. Ещё кто-то, наоборот, перестал что-то чертить на полях и уставился на меня без прежней скуки.

— Риск, на мой взгляд, возникает не тогда, когда инженеры считают дополнительные варианты, — закончил я. — Риск возникает тогда, когда мы заранее запрещаем себе считать всё, что не укладывается в привычную схему.

Теперь тишина была другой. Она стала более задумчивой.

Мопс медленно переплёл пальцы на животе. Со стороны казалось, что он совершенно спокоен. Но я много раз видел таких спокойных. Его безмятежность показная. Вон как зыркает. Явно готовится к следующему укусу.

— Очень складно, товарищ лейтенант, — протянул Мопс, и по тону его было ясно: именно складность ему понравилась меньше всего. — Только я всё же не понял одного. Вы говорите так, будто вопрос уже почти решён и остаётся лишь поручить кому надо произвести вычисления. А между тем речь идёт о сложнейшей задаче, которая может отнять годы работы, ресурсы вычислительной техники и силы лучших специалистов. Не слишком ли смело для молодого офицера так легко распоряжаться и временем, и силами государства?

Ну конечно. Куда же без этого.

Теперь он бил уже не по моей идее, а по моему праву вообще открывать рот. Мол, знай своё место, лейтенант.

Очень удобный приём. Когда не получается сразу придавить мысль, всегда можно попробовать придавить её носителя.

Я чуть качнул головой, словно принимая справедливость уточнения.

— Я, товарищ, не распоряжался ни временем государства, ни силами специалистов, — сказал я.

На слове «товарищ» я сделал небольшую паузу, чтобы дать понять, что оппонент не представился, что тоже является нарушением, скажем так, этикета, помимо того, что он перебил спикера во время доклада. И паузу мою заметили и верно оценили.

— Я всего лишь указал на направление, которое, по моему мнению, заслуживает проверки. Решать, стоит ли оно внимания, будут люди гораздо опытнее меня. Но если молодой офицер увидел возможность дать стране преимущество, было бы странно молчать только потому, что он молод.

В зале кто-то тихо кашлянул, кто-то хмыкнул.

Я заметил, как Филин, до этого момента сидевший почти неподвижно, слегка сощурился. Чёрт. А вот внимания этого типа я как раз и не хотел. Слишком уж внимательно он слушал.

Но отступать было уже поздно, и я завершил свою мысль:

— Ошибкой было бы не то, что я высказал гипотезу. Ошибкой было бы не высказать её вовсе.

На этот раз шум по залу прошёл заметнее.

Не бурные аплодисменты, избави боже. Здесь вообще не тот народ собирался, чтобы хлопать молодому лейтенанту за удачную формулировку. Но реакция была. И, что важнее, она была правильной. Беседа наконец вышла из формата показательной порки и снова вернулась в деловое русло.

Из третьего ряда поднялся сухощавый мужчина с длинным крючковатым носом. Вроде это преподаватель какого-то вуза, но я в этом не уверен.

— Разрешите уточнить, — сказал он, обращаясь ко мне, а не к Мопсу. — В вашем варианте расчёта насколько увеличивается чувствительность к ошибке на участке коррекции?

Я едва не выдохнул с облегчением.

Всё.

Вот теперь точно всё.

О победе пока говорить рано, до неё было как от Звёздного до Луны пешком через тундру. Но самое главное я всё-таки сделал: вытащил разговор из ловушки, в которую меня пытались загнать, и вернул его туда, где я был силён.

В цифры.

В логику.

В расчёт.

— Зависит от выбранного профиля и точности входных данных, — ответил я ему. — Но в предварительном варианте…

Дальше пошёл нормальный рабочий разговор. Не то чтобы простой. Меня ещё пару раз попытались подловить на частностях, попросили уточнить допущения, отдельно прошлись по массе, по окну манёвра, по устойчивости схемы к накоплению ошибок, по объёму вычислений и по тому, что будет, если параметры на одном из участков выйдут за пределы допусков. Кто-то недоверчиво покривился на мои оптимистичные оценки, кто-то попросил уточнить, какие исходные данные я брал за основу, кто-то сдержанно указал на узкое место, которое я сам пока обозначил лишь краем.

Но это уже был тот конструктив, с которым можно работать. Люди спорили не с моим возрастом, а с конкретными пунктами. А это, как говорится, две большие разницы.

Я отвечал спокойно и только по тому, как мерзко прилипла к спине рубашка под гимнастёркой, понял, чего мне это спокойствие стоило. Организм, зараза, всё равно прекрасно знал, что меня тут только что пытались не интересной дискуссией развлечь, а аккуратно, культурно и со вкусом закатать в асфальт.

Наконец кто-то из ведущих семинара объявил, что на сегодня достаточно, а продолжить обсуждение можно будет в рабочем порядке. По аудитории сразу прокатился характерный шум: задвигались стулья, зашелестели листы, кто-то потянулся, кто-то уже вполголоса начал спорить с соседом о цифрах, будто минуту назад ничего особенного и не происходило.

Я аккуратно сложил бумаги, убрал карандаш, сунул в папку расчёты. Руки, к счастью, не дрожали. А вот внутри ещё гуляло неприятное послевкусие, какое остаётся после драки, если понимаешь, что противник на самом деле не бил всерьёз. Так, попробовал на зубок, посмотрел, как ты держишься, и ушёл, запомнив, куда колоть в следующий раз.

Мопс больше на меня не смотрел.

Точнее, делал вид, что не смотрел. Разговаривал с кем-то сбоку, даже чуть отвернулся, всем своим видом показывая, что молодому лейтенанту он и так уделил слишком много внимания. Но именно это меня и настораживало. Слишком уж быстро он потерял ко мне интерес. Люди его породы редко отвлекались на пустяки. А уж если тратили время, то не затем, чтобы потом всё забыть через пять минут.

С Филином было ещё хуже.

Тот вообще почти ничего не сказал за всё обсуждение. Посидел, послушал, пару раз посмотрел так, что мне стало не по себе, и на этом всё. Честное слово, лучше бы он встал и высказался в лоб. С такими, как Мопс, всё хотя бы понятно: давит статусом, подменяет инженерный спор чиновной риторикой, пробует поставить на место. Ничего нового. А вот Филин молчал. И я почему-то был уверен, что его молчание не в мою пользу.

— Товарищ лейтенант.

Я поднял голову.

Рядом с моим столом стоял тот самый сухощавый преподаватель, который спрашивал про чувствительность схемы к ошибкам коррекции. Вблизи он выглядел ещё суше и жёстче: острый нос крючком, жёваное жизнью лицо, усталые, с лопнувшими сосудиками глаза человека.

— Слушаю вас, — сказал я, вставая.

Он коротко кивнул на мои бумаги.

— Мысль у вас интересная, — произнёс он безо всякой торжественности и восторга. — Но, если хотите, чтобы к ней относились серьёзно не только на семинарах, а выше, добивайте раздел с погрешностями и аварийными окнами. Именно там вас будут рвать в первую очередь.

Я невольно усмехнулся.

— Благодарю за совет. Я примерно так и думал.

— Плохо, — отрезал он. — Нужно не «примерно». Нужно точно.

Сказано это было так сухо, что я даже не сразу понял, ругает он меня сейчас или, наоборот, помогает.

Похоже, всё-таки второе.

— Понял, — уже серьёзнее ответил я.

Он ещё раз коротко кивнул, собираясь уходить, но задержался на полшага.

— И ещё, товарищ лейтенант.

— Да?

— Вы сегодня правильно сделали, что не начали оправдываться.

Вот тут я на него уже посмотрел внимательнее.

А он, будто не заметив, поправил очки и продолжил тем же ровным, бесстрастным тоном:

— На будущее запомните: стоит один раз согласиться обсуждать не расчёты, а собственное право их озвучивать — и потом будете оправдываться всю жизнь.

После этого он просто развернулся и пошёл к выходу, оставив меня стоять с папкой в руках и стойким ощущением, что только что я получил не комплимент, а урок. Причём хороший.

Я проводил его взглядом и хмыкнул.

Вот ведь… Ни одного лишнего слова, а пользы больше, чем от половины официальных разборов.

— Крепко держались.

Голос прозвучал слева, совсем рядом.

Я повернул голову и едва не скорчил кислую мину.

Филин.

Подошёл он совершенно бесшумно. Стоял, сцепив руки за спиной, и разглядывал меня с интересом, как сова мышь.

— Старался говорить по существу, товарищ генерал, — ответил я максимально ровным, лишённым эмоций голосом.

Он чуть прищурил свои совиные глаза.

— Это похвально, — произнёс он. — Для вашего возраста редкое качество.

Вот вроде бы и похвалил. А прозвучало так, будто уже вложил бумажку в нужную папку и теперь просто проверяет, не ошибся ли в формулировке.

— Благодарю, — сказал я.

На большее меня не хватило. Да и не нужно было. С такими людьми лучше всего разговаривать коротко и по делу. Особенно если не понимаешь, зачем они вообще с тобой заговорили.

Филин мазнул взглядом по моим листам, потом снова посмотрел на меня.

— Смелые у вас расчёты, товарищ Громов.

— Пока только предварительные, — ответил я.

— Разумеется, — кивнул он и чуть заметно улыбнулся. — Всё значимое всегда начинается с чего-то предварительного. Продолжайте работать, — сказал он, разворачиваясь. — Молодым полезно проявлять инициативу. Если, конечно, она идёт на пользу делу.

— Постараюсь соответствовать, товарищ генерал.

— Вот и хорошо.

Он отошёл так же тихо, как появился. Я ещё несколько секунд стоял на месте, глядя ему вслед.

Формально всё прошло более чем прилично. Меня не размазали, не осадили, не отправили обратно на место под смешки аудитории. Более того, я даже сумел развернуть разговор так, как мне было нужно. Вот только ощущения победы не было ни на грош.

Наоборот.

Слишком уж явно этот семинар перестал быть просто семинаром. И слишком уж хорошо несколько человек в зале запомнили не столько мои расчёты, сколько меня самого.

Я наконец подхватил папку и двинулся к выходу.

В дверях аудитории на секунду задержался и зачем-то обернулся.

Мопс всё ещё стоял у стола, о чём-то негромко разговаривая с одним из сидевших рядом. Филин уже почти дошёл до противоположного конца зала. В этот самый момент он словно почувствовал мой взгляд, обернулся и посмотрел прямо на меня.

А потом снова чуть заметно улыбнулся.

И вот эта его улыбка понравилась мне куда меньше, чем весь разговор с Мопсом. Так улыбаются люди, которые не видят нужды давить прямо сейчас. Потому что уже и так всё для себя поняли или решили.

Я вышел в коридор и только здесь позволил себе выдохнуть по-настоящему.

В коридоре было прохладнее, чем в зале. За дверями соседних аудиторий глухо гудели голоса, по лестнице кто-то торопливо спускался, стуча каблуками. Я остановился у окна, сунул папку под мышку и потёр переносицу.

Ну что ж.

Оправдываться не начал. Не сорвался. Не нахамил. Не прогнулся.

Уже неплохо.

Да только что-то подсказывало мне, что именно этим я всё себе и усложнил.

Я глянул в окно.

На улице серело. Осенний день успел заметно скатиться в непогоду. Небо висело низко, словно тоже устало от людей и их бесконечных важных разговоров, интриг и дрязг. Впрочем, мне ли жаловаться?

Сам влез. Знал, на что шёл. Полез туда, где сидят люди, давно привыкшие считать право на мысль приложением к должности.

Я невольно усмехнулся.

А чего ты хотел, Серёга? Чтобы тебе все дружно обрадовались? Встали, обняли и сказали: спасибо, родной, именно тебя нам для счастья и не хватало?

Ну-ну.

— Серёга!

Я обернулся.

С другого конца коридора ко мне шагал Власов, размахивая рукой. Следом, чуть отстав, Олег.

— Ну ты, мать твою, даёшь, — заявил Власов с улыбкой ещё издалека, даже и не подумав понизить голос. — Я уж думал, сейчас тебя прямо там, у трибуны, в мелкую научную пыль разберут.

Я фыркнул и почувствовал, как меня отпускает. Вот теперь день снова начинал походить на нормальный. Ну или хотя бы на его привычную версию.

— Не дождёшься, — ответил я, когда они подошли.

— Это мы видели, — хмыкнул Олег. — Особенно по физиономии этого…

Он выразительно наморщил лицо, изображая Мопса, и я хохотнул уже по-настоящему.

— Да уж, — заржал Власов. — Сидел, смотрел на тебя, будто ты ему лично в борщ нагадил.

— Я бы на его месте тоже расстроился, — важно заметил Олег. — Такую игру испоганил. Он рассчитывал, что ты начнёшь извиняться, краснеть и путаться в цифрах, а ты… Эх… — Олег махнул рукой и фальшиво грустно вздохнул.

— Он много чего рассчитывал, — ответил я. — Не всё совпало с экспромтом.

Власов хлопнул меня по плечу и, как обычно, не сдерживал силу в порыве эмоций.

— Нет, серьёзно, красиво отыграл.

— Ага, — поддакнул Олег. — Но меня больше заинтересовал второй.

Я чуть повернул голову.

— Кто?

— Ну этот… — он неопределённо помахал рукой, изображая, видимо, сразу и погоны, и совиные глаза, и общую степень важности. — Который почти не говорил, генерал, — понизив голос, добавил он.

Я невесело усмехнулся.

— А-а. Тоже заметил? Вот он мне как раз не понравился куда больше.

Власов коротко глянул на меня и уже без прежней клоунады спросил:

— Серьёзно?

— Более чем, — ответил я.

На пару секунд мы все трое замолчали. Потом Власов снова первым разрядил паузу:

— Ну и чёрт с ним. Пошли отсюда, а? А то ещё кто-нибудь важный вспомнит, что ему срочно надо с тобой поговорить.

Я машинально покосился назад, на дверь аудитории.

Очень может быть, что и вспомнит.

Но не сейчас.

Сейчас мне отчаянно хотелось на воздух. Подальше от мела, бумаги, генеральских улыбок и вежливых чиновных голосов. Туда, где люди говорят нормально, смеются тоже нормально, а если уж хотят тебя послать, то делают это без красивых фантиков.

— Пошли, — согласился я.

— Вот и правильно, — обрадовался Власов. — А то у меня после всех этих научных дискуссий в горле пересохло. Организм, понимаешь ли, требует компенсировать недостаток кислорода правильным советским способом.

— Ты бы хоть раз попробовал компенсировать его чем-то другим, — заметил я.

— Чаем? — он воззрился на меня с искренним ужасом. — Серёга, я тебя умоляю, не позорь инженерную мысль. После такого выступления полагается минимум пиво.

— Смотря тебе или мне, — сказал я.

— Нам, — веско отрезал он. — Потому что переживали мы все.

— Особенно ты, — вставил Олег. — Так переживал, что два раза чуть не захрапел.

— Это была глубокая внутренняя концентрация, — ничуть не смутился Власов. — Я в такие моменты мысленно поддерживаю товарищей.

— Храпом?

— Ритмичным дыханием.

Я всё-таки рассмеялся.

Мы пошли по коридору к лестнице и вскоре вышли на улицу.

— Ну что, — бодро осведомился Володя, сунув руки в карманы, — двинем культурно отдыхать или ты и сегодня сразу домой, к семейному очагу и моральной безупречности?

Я на секунду задумался.

Домой, конечно, надо было. Катя ждала, да и вообще. Но, с другой стороны, когда в последний раз я отдыхал, расслаблялся, выпивал пива, в конце концов? Вот пиво точно было ещё в прошлой жизни.

А мне нужно немного выдохнуть среди своих. Всеми фибрами души чую необходимость выпустить пар.

— А знаешь, — проговорил я, замедляя шаг, — идём. Но сначала зайдём ко мне, я Катю предупрежу.

— О! — Власов театрально вскинул палец и пихнул локтём Олега. — Слышал? Это событие нужно пометить в календаре и обвести красным.

— Злой ты, Коля, — вздохнул Олег и покачал головой.

Я поправил папку под мышкой, сунул руки в карманы и пошёл за ребятами.

С непонятными Мопсом и Филином я ещё разберусь, как и со всем остальным. Не сегодня.

А вот что мне сегодня действительно нужно было, так это вечер в кругу друзей. И куда сильнее, чем я готов был признать ещё полчаса назад.

Глава 5

К тому моменту, когда мы с Власовым добрались до моего дома, он успел утвердиться в мысли, что вечер просто обязан принять не просто культурный, а семейный оборот.

Началось всё ещё по дороге. Сначала он, как обычно, паясничал и говорил, что после серьёзных научных дискуссий организму жизненно необходимо восполнять потерю нервных клеток чем-нибудь пенным и, желательно, холодным.

Потом с той же серьёзностью сообщил, что пиво — напиток, конечно, достойный, но употреблять его в отрыве от нормальной закуски почти преступно. А ещё через пару минут вдруг остановился посреди дорожки, щёлкнул пальцами и посмотрел на нас с Олегом с таким видом, будто только что лично спас советскую космонавтику от неминуемого краха.

— Слушайте, — заявил он, — а чего мы вообще как сироты?

— В каком смысле? — спросил я.

— В самом прямом. Чего мы по углам жаться будем, как будто у нас ни кола ни двора? Айда ко мне.

— А не поздно ли? — переспросил я.

— Вот ещё, — фыркнул Коля. — Между прочим, мы ещё не отпраздновали наше с Маришкой новоселье. А она сегодня с утра у плиты вертелась. Да и давно говорит, чтобы я вас пригласил. А то столько о вас слышит каждый день, что вы ей уже почти как родные. К тому же она сегодня как раз обещала котлет наделать. А знаете, какие у неё котлеты? — Коля зажмурился и цокнул языком. — Закачаешься!

— Ты сейчас нас в гости зовёшь или котлеты рекламируешь? — не удержался я.

— Всё вместе, — не смутился Власов. — Одно другого у меня, к счастью, не исключает. Маринка у меня настоящее сокровище. Заодно жён познакомим друг с другом.

— Ну-у, — протянул я. — Идея в целом неплохая. Всяко лучше, чем на улице сидеть. Тем более, кажется, дождик начинается. Да и женщины наши, поди, заскучали вдали от цивилизации и привычных развлечений. А с нашим графиком в Москву нечасто выбраться можно.

— Вот именно! — обрадовался Власов. — Значит так, Олег, дуй за Галкой. А мы пока с Серёгой за Катей сходим. Встречаемся у меня. Олег в курсе, где я живу. Будем знакомиться семьями. Всё равно давно собирались. Чем не повод? Новоселье опять же.

Он был так доволен своей идеей, что спорить с ним совершенно не хотелось. Да и идея мне нравилась не только потому, что сам отдохну, но и для Кати будет полезно. Она хоть и старается не подавать виду, но я вижу, что ей не хватает общения.

— Ладно, — сказал я. — Но сначала нужно у Кати и Галки спросить, хотят ли они куда-то идти сегодня. А то ты сейчас распланируешь за всех, а они, может, уже спать легли или другие планы имеют.

На том и порешили. Олег вскоре свернул в другую сторону и пошёл к себе домой, ну а мы продолжили идти прямо. До нашего с Катей дома оставалось минуты две ходу.

— Не спит, — проговорил Власов, когда мы подошли к моему дому. — Вон у вас свет в окне горит.

Я поднял голову.

Свет действительно горел. И, как обычно это бывало, в душе всколыхнулось тёплое, нежное чувство. Катя всегда ждала меня, даже если я задерживался допоздна. Это невероятно грело душу. Приятно осознавать, что ты возвращаешься в место, где тебя всегда ждут и где тебе всегда рады.

— Ну, ты чего застыл? — пихнул меня локтём Власов. — Передумал?

— Нет, — ответил я и шагнул к подъезду. — Просто задумался.

— А-а, — протянул он и шагнул следом за мной. — Думать — это хорошо. Думать — это полезно. Только много не надо. От этого, говорят, лысеют. А у тебя вон какая шевелюра. Жалко будет.

— Да иди ты, — хохотнул я и взбежал вверх по ступенькам.

— Что-о? — притворно удивился Власов, еле сдерживая смех. — Ты видел наших умников? Хоть один из них может похвастаться шикарной гривой? Нет. Все как один зайчиков на солнышке пускают своими лысинами.

Поднялись мы быстро. Власов по привычке гремел сапогами так, будто шёл не в гости, а штурмовать укреплённый район, но это уже было неисправимо. Я только головой покачал и первым позвонил в дверь.

Катя открыла почти сразу. На ней было простое домашнее платье, волосы кое-как собраны, на лице застыло выражение усталости и сосредоточенности, которые почему-то удивительным образом не мешали друг другу.

Живот уже вполне заметно округлился, и от этого у меня всякий раз внутри происходило что-то странное. Вроде давно знаю, что она беременна. Головой всё принял, жду появления ребёнка и очень этому рад. А всё равно каждый раз, когда вижу её вот такую — домашнюю, чуть уставшую, с этим новым мягким округлым контуром, — меня будто заново догоняет.

При виде меня Катя улыбнулась и перевела взгляд на Власова, слегка приподняв брови.

— Ого, — проговорила она. — Здравствуйте. Не знала, что у нас будут гости. Серёжа, а ты чего не предупредил? Я бы на стол накрыла. В порядок себя привела.

— Гости — это я, — немедленно подтвердил Власов, шагнув вперёд с такой важностью, будто явился как минимум в составе дружественной делегации. — Добрый вечер, Екатерина Георгиевна. Я с официальным предложением.

— Мне уже страшно, Николай, — ахнула Катя, но в глазах у неё мелькнула улыбка. — Вы проходите, проходите. Так и будете на лестнице агитацию проводить?

Она посторонилась, и мы прошли в квартиру.

— И правильно, — согласился Коля, когда я закрыл за нами дверь. — Предложение очень серьёзное. Вы с Серёгой сейчас быстро собираетесь и идёте к нам. Отмечать наше новоселье, знакомиться с Маринкой, есть котлеты и культурно проводить вечер. Олег пошёл за Галкой. Отказ не принимается, потому что я уверен, что Маринка уже наготовила столько, что один я это точно не осилю, а выбрасывать её котлеты — это почти преступление против Родины.

Катя перевела взгляд на меня.

Я пожал плечами.

— Идея родилась спонтанно. Поэтому без предупреждения. Только он особенно напирает на котлеты. Полагаю, это главное, что его по-настоящему волнует.

— Неправда, — возмутился Власов. — Меня волнует ещё и культурный обмен между молодыми семьями нашего славного городка.

— Под котлеты? — уточнила Катя, не сдерживая улыбки.

— Под них особенно хорошо идёт любой культурный обмен, — серьёзно заверил он.

Катя тихо рассмеялась. Негромко, но так, что меня окончательно отпустило внутреннее напряжение, которое оставалось после семинара.

— Вы проходите пока в зал, а я пока переоденусь, — сказала она, отступая в сторону.

Мы разделись, разулись и прошли в зал. На столе в комнате лежали раскрытые книги и Катины конспекты, рядом стояли кружка и тарелка с одиноким бутербродом. Несмотря на своё положение, она продолжала учиться. Сказала, что не хочет выпадать из общего ритма. Я не был против, только старался следить по мере сил и занятости, чтобы не сильно перенапрягалась. Она у меня натура увлечённая. Если погрузится в работу, забудет и про сон, и про еду. В этом мы с ней, как оказалось, сильно похожи.

— Дайте мне пять минут на подготовку, — проговорила Катя, направляясь к нашей спальне. — Я мигом обернусь.

— Екатерина, да хоть десять, — великодушно разрешил Коля.

— Благодарю, Николай, за вашу щедрость, — хихикнула Катя и скрылась в нашей комнате.

Собралась она и правда быстро, уложилась в озвученные пять минут. Коля аж на часы глянул и поражённо цокнул языком, сказав что-то про женщин, сборы и пять минут, которые обычно и не пять минут вовсе.

По дороге к Коле мы разговорились. В основном Катя спрашивала о Марине и о том, как она привыкает к Звёздному городку. Коля отвечал без лишней рисовки, и мне это нравилось. Было видно, что он по-настоящему дорожит женой. Громких слов он не бросал — не в его характере. Катю особенно подкупило то, что у Коли не было привычки, как у некоторых мужчин, делать вид, будто всё домашнее происходит как-то само собой.

— Освоилась она быстро, — говорил Коля. — Даже быстрее меня. Я ещё думал, куда что поставить и как тут вообще жить, а она уже решила, где что будет лежать, как лучше переставить стол и почему занавески, которые я хотел оставить, годятся только на тряпки.

— Бойкая она у тебя, — заметила Катя.

— Мариша такая, — с улыбкой кивнул Коля. — С ней квартира на квартиру похожа, а не на временный пункт дислокации.

Постепенно разговор сошёл на нет, потому что мы уже подошли к дому Власовых. Жил он на втором этаже, поэтому долго подниматься не пришлось.

Марина встретила нас в коридоре, когда мы уже вошли. Точнее, она выглянула из кухни, услышав звук открывшейся двери. На кухне слышны были голоса. Значит, Олег с Галей уже пришли. О чём и поспешила поведать Марина:

— Ну, наконец-то все в сборе! А мы вот ждём вас тут. Здравствуйте, я Марина.

Она подошла и по-простому стала протягивать нам с Катей руку. Я скосил взгляд на Катю и увидел, что напор Марины её несколько ошарашил. Но не в плохом смысле, просто отвыкла она от таких активных людей.

А Марина и впрямь оказалась очень активным человеком. Она буквально фонтанировала энергией. На вид она была вся как будто мягкая, округлая, сбитая. О таких обычно говорят: кровь с молоком. Вроде Коля упоминал, что она родом из какой-то деревни. Очень домашняя на вид и уютная. Одета она была так же — без заморочек, по-домашнему.

— Очень рада знакомству, — проговорила Марина и поманила нас с Катей на кухню. — А то Коля всё рассказывает о вас, рассказывает, а лично вас не кажет.

Особо располагали к себе её лучистые голубые глаза, которые, казалось, всегда улыбались, даже когда женщина была серьёзной. Правда, мне показалось, что такие моменты случались крайне редко, потому что улыбка не сходила с её лица. Завершала образ толстая русая коса, которую она то и дело перекидывала с одного плеча на другое, и задорные ямочки на щеках.

Мы с Катей переглянулись, и она украдкой показала мне, мол, вот это харизма и напор. Я улыбнулся и пожал плечами. Ну а чего ещё было ожидать от Коли? Он и сам человек-ураган. И жену выбрал себе под стать.

Когда мы вошли на кухню, Олег встал и представил нам свою жену. Вот Галю я совершенно иначе представлял по рассказам Олега. Он говорил о ней как о болтушке-хохотушке, а на деле перед нами сидела весьма чопорная молодая женщина.

Они с Мариной сильно контрастировали. Если жена Коли была простая в общении и поведении, то Галя держалась немного отстранённо, даже, я бы сказал, церемониально. Одета она была по последнему писку моды, причёска уложена волосок к волоску. Движения все выверенные, ни единого лишнего жеста или слова. Ну а на Марину она и вовсе поглядывала с явным недоумением.

За столом мы разговорились. В основном речь шла об обычных бытовых вещах, с которыми сталкиваешься при переезде. Несколько раз речь заходила о последних фильмах, которые только-только вышли в прокат. Об этом говорила в основном Галя. Она вообще хорошо ориентировалась в светской жизни Москвы. Отец у неё то ли режиссёр, то ли оператор — я так и не понял.

Ну а котлеты и правда оказались выше всяких похвал. Здесь Коля не соврал и даже приуменьшил. Я таких не ел вообще нигде. В обеих жизнях.

Не соврал Коля и в количестве приготовленной еды. Если Марина его постоянно так будет кормить, то он ни в один скафандр не влезет.

— Ой, — подскочила Марина, хотя только присела после того, как поставила на стол глубокую тарелку с изумительно выглядящими пельменями. — Я ж сметанку забыла! Она у нас, знаете, какая?

— Закачаешься? — предположил я и подмигнул Коле. Тот скорчил рожицу мне в ответ и кивнул.

— Именно шо так, — подтвердила Марина и выставила на стол плошку со сметаной, в которой ложка стояла. — Мы её сами делаем, — похвасталась Марина и снова продемонстрировала нам ямочки на щеках. — У родителей свои коровки имеются…

Далее Маринка начала описывать хозяйство, которым обладают родители, а также рассказала несколько историй, с этим связанных. Забавные, простые, житейские истории. Мы в целом посмеялись, потому что Марина оказалась отличной рассказчицей. Чуть ли не в лицах нам всё пересказывала, меняла интонации.

Но не всем из нас эти истории пришлись по душе. В какой-то момент Галя встала, отошла к окну и, щёлкнув зажигалкой, проговорила скучающим тоном:

— Да уж, и правда… Можно вывести из деревни, но деревню…

Она затянулась и выдула плотную струю дыма в форточку. За столом повисла неловкая пауза. Олег покраснел и чуть ли не уткнулся носом в тарелку с теми самыми пельменями. Коля внешне остался невозмутим, и только по его раздувшимся крыльям носа я понял, что он еле сдерживается, чтобы не сказать что-то в ответ. Исключительно из уважения к другу, ну и потому, что Галя всё же женщина.

В целом Галя не обращалась ни к кому конкретно, даже не смотрела в нашу сторону. Но, как по мне, перегнула. Да, Марина немного простовата, лишена городских манер, но она отличный, живой человек.

И одна Марина ничего в действительности не поняла. Правда, при виде наших лиц улыбка её немного померкла, стала более неуверенной. Она даже рот открыла и наверняка хотела спросить что-то типа: «А шо такое?» Но Катя её опередила:

— Вы знаете, Марина, мне очень понравились ваши истории. Мои бабушка с дедушкой тоже в деревне жили. Правда, у них хозяйство поменьше было. В основном куры и кролики. Но я их обожала, особенно цыплят. Они такие милые.

Марина вновь широко улыбнулась и кивнула, мол, да, милые.

— А ещё я искренне убеждена, что именно на таких людях, как ваши родители и мои бабушка с дедушкой, держится наша огромная страна. Это великий труд, достойный уважения. Без них было бы совсем туго.

Олег кашлянул, наконец-то его лицо вернуло себе свой нормальный цвет. Но пара красных пятен всё ещё видна была на шее.

— Согласен с вами, Екатерина, полностью.

Катя посмотрела на него, мягко улыбнулась и благодарно кивнула. Потом она вновь посмотрела на Марину и продолжила:

— Вы говорили, что у вас альбомы есть? Покажете? Только пойдёмте, пожалуйста, в комнату. Думаю, мужчины нас простят. Душно здесь что-то. Да и с недавних пор, — она погладила себя по животу, — у меня острая непереносимость табачного дыма. Вплоть до тошноты.

Сказав это, Катя поднялась и с решительным видом развернулась к двери, задвинув стул перед этим. На Галю она демонстративно не смотрела. Но по тому скрежету, с каким она задвинула стул, я понял, что Катя в ярости.

Когда Галя докурила, Олег виновато посмотрел на Колю и выдавил:

— Ты извини, Коль. Галка, она в целом… Ну… — он замялся, подбирая слова, но получалось у него плохо, потому что он сам не верил в то, что говорит, и это было хорошо видно. — В общем, не со зла она, Коль…

— Да я понимаю, друг, — улыбнулся Коля и хлопнул Олега по плечу. — Но давай в следующий раз ты без неё, лады? Я с дамами воевать не приучен, но Маринку в обиду не дам. А сама она, как ты видишь, слишком хорошего мнения о людях.

Олег понятливо кивнул.

— Тогда мы, пожалуй, пойдём. Поздно уже, а завтра вставать рано. Тренировки.

Коля кивнул, а потом встал и пошёл провожать чету Вороновых.

Я глянул на часы и понял, что время и правда близится к полуночи. Поэтому сильно засиживаться мы тоже не стали и вскоре после ухода Олега тоже засобирались.

Правда, неожиданно для нас Марина вызвалась нас провожать. Точнее, она сказала Коле, что они непременно должны уважить гостей и проводить их, то есть нас. Подозреваю, дело было в том, что они с Катей всё никак не могли отлипнуть друг от друга и завершить их беседу.

Из обрывков фраз я понял, что Марина даёт Кате советы по будущему материнству. Сама она пока детьми не обзавелась, но в семье она старшая, а младшеньких у неё трое, и всех она, считай, сама вырастила, пока родители хозяйством заняты были. Поэтому и рассказать ей есть о чём.

В общем, в обратную дорогу мы выдвинулись вчетвером.

Женщины упорхали вперёд, активно болтая, ну а мы с Колей шли позади.

Постепенно разговор наш свернул к нашей непосредственной деятельности. В основном обсуждали слухи, которые ходили вокруг будущей лунной команды, и о запуске беспилотного лунного аппарата, который должен прилуниться на поверхность спутника Земли.

Конкретики ни там, ни там не было. Всё пока было на уровне абстракций. Правда, я Коле всё же рассказал о том, что тоже числюсь в списке кандидатов в лунную команду.

Коля хмыкнул и продолжил идти, как ни в чём не бывало. Я наморщил лоб и непонимающе спросил:

— Тебя это не удивляет?

— Ничуть, — качнул он головой и продолжил спокойно себе шагать. — Понимаешь, Серёга, я хоть и рву жилы, но, положа руку на сердце, признаю тот факт, что, скорее всего, никогда не побываю там, — он ткнул пальцем в тёмное небо. — Ни я, ни Олег всерьёз не верим, что у нас получится. Надеемся, мечтаем, работаем, но не верим. Ты же — другое дело. У тебя столько веры, что ты непременно туда попадёшь, что хватает и на нас. И вообще, ты ведёшь себя так уверенно, будто уже десяток раз побывал в космосе.

Я чуть с шага не сбился. Откуда он узнал? Я не мог спалиться. И, кажется, я не совладал со своей мимикой, потому что Коля заржал и проговорил:

— Видел бы ты своё лицо, Громов.

Он изобразил моё вытянувшееся лицо и снова рассмеялся, когда я попытался изобразить возмущение.

— Шучу я. Хотя в каждой шутке лишь доля шутки. Ты и правда очень уверен в своих силах. Поэтому я верю, что ты там побываешь. Не знаю, на Луне ли, но в космос точно слетаешь разок, а может, даже два.

Откровение Коли здорово меня озадачило. Я и не подозревал, что у парней такие мысли водятся, потому что они всегда выкладывались на сто и один процент. Всегда делали чуть больше, чем от них требовалось. И тут такое…

Вскоре мы дошли до нашего дома, где Катя с Мариной наконец нашли в себе силы завершить их разговор. Правда, они условились встретиться на днях и продолжить. Ну и пусть. Меня радовало то, что они нашли общий язык. Давно я не видел Катю настолько оживлённой и увлечённой беседой. Да и Коля смотрел на Марину с изрядной долей облегчения во взгляде. Видать, не так уж легко ей дался переезд в Звёздный, как он говорил в самом начале.

Ночь прошла спокойно. На разговоры нас с Катей не хватило. За вечер наболтались. Поэтому и с отходом ко сну не стали затягивать. И спал я этой ночью, как младенец.

А утром меня вызвали к начальству.

Сообщение передали по телефону, когда я уже был практически в дверях. Звонивший сообщил мне, чтобы я немедленно прибыл к начальству, как только закончим утреннюю тренировку.

Это меня насторожило, потому что причин для подобного вызова могло быть несколько. Например, вчерашняя перепалка с тем чиновником.

В нашей среде с таких вызовов к начальству очень часто начинались вещи, после которых жизнь менялась ощутимо и сразу.

И почему-то я почти не сомневался, что сегодня со мной как раз случится одна из таких вещей.

Глава 6

На зарядку мы вышли ещё в полусумраке. Небо только-только начало светлеть, а дорожки блестели от ночной влаги. В прохладном утреннем воздухе изо рта вырывались облачки пара.

Народ двигался по привычке, без лишнего шума и суеты, но, как это бывало на ранних тренировках, кто-то зевал, кто-то уже вошёл в ритм, а кто-то только делал вид, будто вставать в такую рань — это естественное состояние человека.

Я бежал вместе со всеми, держал темп и одновременно в сотый, наверное, раз прокручивал в голове одно и то же: зачем меня вызывают?

Причин могло быть несколько, и все, как на подбор, были из разряда тех, от которых не делается легче ни до, ни после.

Во-первых, вчерашний семинар.

Это лежало на поверхности. Слишком уж заметной получилась та перепалка. И слишком уж не с теми людьми. Теоретически меня вполне могли вызвать на разбор полётов: объяснить, где я перешёл грань, где не перешёл, где был молодец, а где излишне борз. Или, наоборот, в вежливой форме намекнуть, что с инициативой, конечно, всё хорошо, но не до такой степени, чтобы публично ставить в неловкое положение взрослых и очень уважаемых дядь.

Во-вторых, сам доклад.

Тут всё могло повернуться и в лучшую, и в худшую сторону. Если мою идею решили не списывать сразу в умствования слишком ретивого лейтенанта, тогда меня могут дёрнуть ради продолжения разговора.

В-третьих — подготовка.

Вот это как раз и беспокоило сильнее всего. Потому что формулировка «по вопросу дальнейшей подготовки» могла означать что угодно. От новой нагрузки и смены графика до перевода в более узкую сферу деятельности.

Например, в связи с моим рапортом.

Я ведь тогда хоть и предложил дельные вещи и почти готовые варианты решения проблем полёта на Луну с экипажем из трёх человек, но всё же я выставил условие, а это своего рода дерзость. Пусть и вежливо, аргументированно оформленная.

Если всё это дело одобрили, тогда можно спокойно выдохнуть и работать дальше. А вот если нет…

Вероятность, что мне сегодня скажут что-то вроде: «Вы, товарищ Громов, безусловно, молодец, но лететь вам ещё рано. Тренируйтесь», — и всё, в этом случае я гарантированно пролетаю с лунной программой, потому что на этот вариант я поставил всё.

Последний вариант мне особенно не нравился.

Проблема воображения в том, что оно редко рисует один простой и понятный сценарий. Обычно оно щедро подкидывает сразу с десяток — и все, зараза, достаточно правдоподобные, чтобы не удавалось отмахнуться ни от одного.

— Чего это у тебя сегодня такое кислое выражение лица? — пропыхтел бежавший рядом Коля.

Я скосил на него взгляд.

— Обычное у меня лицо.

— Да не, — хмыкнул он. — Обычно у тебя лицо чуть менее кислое.

— Ну спасибо, — усмехнулся я и вкратце рассказал ему о вызове к начальству.

Он присвистнул, помолчал немного, потом спросил уже без веселья:

— Так это ты из-за вызова такой?

— Угу.

— Думаю, раньше времени себя накручивать всё-таки не стоит. Косяков критичных у тебя нет, так что всё нормально будет.

— Угу.

На этом разговор сам собой закончился. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что ни ему, ни мне не хотелось сейчас перемалывать вслух то, что всё равно никак не изменится, пока я не дойду до нужного кабинета и не услышу всё из первых уст.

После пробежки была обычная разминка, потом ещё часть утреннего комплекса. Пару раз я ловил себя на том, что инструктор уже закончил объяснение, а я половину пропустил, потому что в этот момент в очередной раз перебирал в голове одно и то же. Приходилось злиться на себя и насильно возвращаться в момент.

К концу утренней тренировки я действительно был пасмурнее осеннего неба над головой. И злился я не на начальство, не на вчерашний семинар и даже не на неизвестность, а на самого себя. Что, впрочем, немного помогло прочистить голову и собраться. Злость вообще чувство довольно практичное, если не дать ему перерасти в дурь.

После построения народ начал расходиться. Я тоже двинулся к раздевалке. Переодевшись, затянул ремень потуже, взял фуражку и вышел.

Дорожки между корпусами, коридоры, лестницы — всё выглядело совершенно обычным. Люди сновали по своим делам, и никому не было дела до чужих переживаний. Собственно, так и должно быть. Мир продолжает жить своей жизнью несмотря ни на что. Эта мысль окончательно успокоила меня, и к нужному корпусу я подходил уже совершенно спокойным и с практически готовыми вариантами решений, что делать, если…

Когда я поднялся на этаж, где располагался кабинет начальства, и доложил о своём прибытии, то услышал скупое:

— Подождите.

Я вошёл в приёмную и тут же откинул варианты с семинаром и докладом, потому что в приёмной я оказался не один.

У стены, на стуле, сидел Борис Валентинович Волынов. Если и он здесь, значит, речь пойдёт не о моей вчерашней инициативе. Во всяком случае, не только о ней.

Волынов поднял голову почти сразу, как я вошёл. Мы переглянулись, кивнули друг другу, и на этом наш контакт закончился.

В этой жизни я не был с ним знаком, а вот в будущем — был. Не близко, но пару раз пересекались. Он был единственным космонавтом из первого отряда, который увидел мир две тысячи двадцать пятого года. Да и в целом очень приятный собеседник. От него я многое узнал о периоде зарождения советской космонавтики. Собственно, в том числе и его рассказы помогали мне хорошо справиться во время отбора.

Я сел чуть в стороне и осмотрел приёмную. Некоторое время было тихо. Ну знаете тишину, в которой слышно, как где-то за стеной шуршат бумагами, или как кто-то кашлянул в соседнем кабинете, или как по коридору мимо двери прошли люди, не сбавляя шага.

Потом Волынов негромко обратился ко мне:

— Тебя тоже с утра вызвали?

— Да, — ответил я.

Он кивнул. И всё. Сидим молча дальше.

Я посмотрел на него украдкой.

Капец, как непривычно видеть Бориса Валентиновича вот таким: молодым, в самом соку, полным энергии. Хотя манера держаться всё та же. Волынов сидел прямо, спокойно, лицо непроницаемое. Но при этом он не выглядел ни зажатым, ни слишком расслабленным. Монументальный, как скала.

Наконец дверь кабинета открылась, и оттуда вышел какой-то майор с папкой. Он поздоровался с дежурным, с нами и прошёл мимо, не задержав взгляда. Изнутри донеслось:

— Волынов.

Борис Валентинович встал, без суеты оправил одежду, едва заметно кивнул мне и вошёл.

Теперь я остался один.

Я сидел, сцепив руки, и то и дело поглядывал на дверь. Моя реакция на ожидание слегка позабавила меня. Уж я-то думал, что за прошлую жизнь научился справляться со всем. Сколько таких вызовов было? Да не счесть. Мне тогда казалось, что ничто подобное не сможет меня больше тронуть. А гляди ж. Сижу и волнуюсь, как школьник перед первыми танцами.

Сколько прошло времени, затрудняюсь сказать — часы я оставил дома. В такие минуты время вообще ведёт себя странно. То тянется, то сворачивается. Но в какой-то момент дверь снова открылась, и из кабинета вышел Волынов всё с тем же непроницаемым выражением на лице. Он снова кивнул мне на ходу, и дежурный произнёс мою фамилию. Вот же ж! Я надеялся по его выражению лица понять, к чему готовиться, но фиг мне, а не подсказки. Ладно, что уж. Сейчас сам всё узнаю.

Я вдохнул, выдохнул, коротко постучал и вошёл.

В кабинете было тепло и сухо. В центре — большой стол и стулья вокруг него. Карта висит на стене, шкаф с папками и книгами. На столе помимо прочего — пепельница с окурками.

А вот за столом сидели двое. И обоих, разумеется, я знал.

Первым был генерал-майор авиации Николай Фёдорович Кузнецов, начальник Центра подготовки космонавтов. В Звёздном городке он вообще был из тех фигур, которых невозможно было не знать.

Рядом с ним сидел не менее значимый для советской космонавтики человек — генерал-полковник авиации Николай Петрович Каманин.

Вот это уже совсем серьёзный разговор пойдёт, если в одном кабинете сидят Кузнецов и Каманин.

Я доложил о прибытии, и Кузнецов кивнул на стул:

— Присаживайтесь, товарищ Громов.

Я сел, положив фуражку на колено.

Кузнецов глянул в папку, потом на меня и размеренным голосом проговорил:

— Сразу поясню для ясности: вчерашний ваш семинар, товарищ Громов, мы сейчас разбирать не будем. Во всяком случае, не в первую очередь. Хотя и к нему ещё вернёмся.

Я молча ждал. Хотя всё же отметил выражение лица Каманина. Он сидел с сурово сдвинутыми к переносице бровями, но при упоминании семинара мне показалось, что в его глазах мелькнуло веселье.

— Речь сегодня пойдёт о лунной программе, — продолжил Кузнецов. — Было принято предварительное решение по ряду слушателей и космонавтов. В связи с переходом к следующему этапу специализированной работы по лунной программе формируются несколько рабочих экипажных групп. И вы здесь сейчас сидите потому, что ваш рапорт рассмотрели.

Ну вот, значит, всё же рапорт. Я незаметно перевёл дыхание и продолжил внимательно слушать.

Кузнецов чуть постучал пальцем по папке, которая лежала перед ним.

— Сразу обозначу: не всё в ваших предложениях нас устраивает в том виде, в каком вы это подали. По ряду пунктов будут отдельные вопросы, внесут правки, доработают. Но сама суть и возможность расширения экипажа, — он сделал паузу, — были признаны заслуживающими дальнейшей проработки.

У меня отлегло. Заслуживает дальнейшей проработки!

То есть пошло в дело, они взяли мои труды в работу, а значит, и меня возьмут в команду. Да! Получилось. Захотелось встать, грянуть фуражку о землю и сплясать что-то безумное и забористое. Но… Я по-прежнему сидел на стуле и сохранял покерфейс, как пятью минутами ранее Волынов.

В этот момент в разговор вступил Каманин. Говорил он негромко, но каждое его слово звучало очень веско:

— Вы должны понимать, товарищ лейтенант, что немедленно перекраивать программу под один ваш рапорт никто не будет и не собирался. Но так уж вышло, что ваши предложения совпали с рядом соображений, которые уже находились в работе. И в этом смысле появились основания двигаться дальше не в одном варианте, а в нескольких.

Я согласно кивнул. Мол, понимаю, конечно. А про себя улыбнулся. Ага, совпали. А то я не знаю. Ну да ладно, это меня по носу щёлкнули, чтобы не зазнавался и лишнего себе не позволял. Собственно, я и не против. Главное, что я в деле. Остальное уже дело второго порядка.

Кузнецов продолжил:

— Как я уже ранее говорил, формируются несколько предварительных рабочих экипажей. Подчёркиваю: предварительных.

Он сделал короткую паузу и назвал фамилии:

— Первая группа: командир — товарищ Гагарин, Волынов и вы, товарищ Громов. Вторая группа: Леонов, Быковский, Хрунов. Третья группа: Попович, Николаев, Горбатко.

И снова мне захотелось сплясать какой-то дикий, первобытный танец радости. Но тут же мой восторг поугас.

С одной стороны, это ни фига себе! Полететь не просто на Луну, а с Гагариным. Поработать вместе с легендой — само по себе круто.

Но это может обернуться и минусом, как минимум по двум причинам. Во-первых, насколько я знаю, Юрий Алексеевич не летал больше в космос не просто так. Его превратили в музейный экспонат и возили по всему миру, демонстрируя человечеству символ триумфа Советского Союза.

Во-вторых, та роковая авария. Хотя насчёт аварии я уже не уверен. Всё сильно изменилось, если сравнивать с историей, которую я помню. Возможно, этого полёта и не случится вовсе. Но вот символом Юрий Алексеевич не перестал быть. И это может стать проблемой.

— На данном этапе, — я вынырнул из своих размышлений и продолжил слушать. На этот раз говорил Каманин, — группы формируются как рабочие. Под разные варианты дальнейшей схемы. В том числе и под расширенную конфигурацию. Но, чтобы у вас не возникло лишних иллюзий, сразу поясняю: то, что вы вошли в одну из групп, не означает, что вы уже вошли в основной экипаж. Впереди несколько этапов. Основной состав, дублирующий и резервный будут определяться позже. По результатам подготовки, по медицине, по сработанности, по профилю задачи и по окончательному варианту миссии.

— Правильно ли я понимаю, — спросил я, — что мои предложения по третьему месту и выходу двух человек на поверхность рассматриваются уже не только теоретически?

Кузнецов посмотрел на меня внимательно, но без раздражения.

— Правильно, — ответил он.

— Понял. Благодарю за ответ, товарищ генерал-майор.

— На первом этапе, — подхватил Каманин, — будете работать именно в этой связке. С Гагариным и Волыновым. Пока как группа предварительной подготовки. Дальше будем смотреть. Кто тянет. Кто не тянет. Кто подходит не на словах, а по делу. И под какую именно задачу.

Он поставил руки на стол и сплёл пальцы в замок.

— У Леонова, Быковского и Хрунова акцент будет на своём наборе упражнений. У Поповича, Николаева и Горбатко — на своём. Перекосов нам не нужно.

— Разрешите уточнить, — сказал я после короткой паузы. — Речь идёт именно о расширенной конфигурации?

Кузнецов ответил не сразу. Переглянулся с Каманиным. Совсем коротко, но я это заметил. Потом Каманин сказал:

— Речь идёт о нескольких вариантах, которые в настоящий момент прорабатываются. В том числе и о тех, где ваши расчёты, товарищ Громов, оказались не бесполезны. Но толковать стратегические решения выше вашего уровня вам сейчас не требуется.

Тон у него был не резкий, но такой, после которого становится совершенно ясно: границу допустимого вопроса ты уже почувствовал, дальше лучше не давить.

Кузнецов снова взял слово.

— Формально для вас это означает следующее. С сегодняшнего дня вы переводитесь в следующий контур подготовки, где начнётся специализированная экипажная подготовка. А именно: работа в связке, стыковка, ручные режимы, отказные сценарии, лунный профиль, отдельные блоки по линии новой компоновки. Нагрузка пойдёт особенно плотная. Режим также будет изменён. Дополнительные занятия, отдельные тренажёры, регулярные проверки по группе. О времени, графике и деталях вас проинформируют отдельно.

— Медицина тоже ужесточится, — вставил Каманин. — Медики из вас всю душу вытрясут, прежде чем кто-то начнёт хоть что-то окончательно утверждать.

Я кивнул.

— Так точно.

— С этого момента, — продолжил Кузнецов, — с вас будут спрашивать уже не как с отдельного слушателя-космонавта. Если один в группе даёт сбой, страдают все. Это понятно?

— Так точно.

— Хорошо.

Я немного помолчал, потом спросил:

— Распределение ролей внутри группы уже определено?

Каманин едва заметно усмехнулся.

— Рано, Громов. Очень рано. Пока для нас важнее не то, как вы сами себя уже мысленно рассадили по местам, а то, как покажете себя в работе. Командир у вас есть. Этого пока достаточно.

Логично.

Хотя, если уж начистоту, я и правда уже пытался прикинуть, как именно они видят эту тройку. Гагарин — командир, это очевидно. Волынов — сильный пилот, надёжный и собранный. А я тот, кто может сыграть инженерно-пилотную роль, либо ещё глубже. Но сейчас всё это и впрямь были только догадки.

— Понял, — снова кивнул я.

— Вот и хорошо, — снова едва заметно улыбнулся Каманин.

— Вопросы ещё есть? — спросил Кузнецов.

Были. И много.

Но не такие, которые стоило бы вываливать здесь и сейчас. Поэтому я ответил:

— Никак нет.

— Тогда запомните главное, — сказал он. — Включение в предварительный состав — это не награда. Это шанс. Понимаете разницу?

— Так точно.

— Хорошо. Потому что дальше поблажек у вас станет меньше. Времени — тоже. И спрашивать будут уже по-взрослому.

Я поднялся.

— Разрешите идти? — спросил я, когда понял, что разговор уже окончен.

— Идите, — разрешил Каманин.

Когда я уже взялся за дверь, Кузнецов вдруг окликнул:

— Громов.

Я обернулся.

— Завтра у вас выходной. Новый график и дальнейшие инструкции вы получите вечером. Советую вам распорядиться последними свободными часами с умом, потому что дальше вы можете забыть о таком понятии, как выходной.

Я понятливо кивнул и вышел из кабинета.

Глава 7

Коль уж сказано было провести выходной с умом, так я его и проведу. Ну а пока… Пока остаток дня прошёл по старому расписанию. О грядущих переменах в моём личном графике я не распространялся. Все и так узнают обо всём в своё время.

Рассказать я собирался только Кате, потому что изменения затронут и её. О том, что она всем растрезвонит, я не переживал. Катя не из болтливых, понимает, что и когда можно говорить, а когда нужно промолчать.

Вот только толком поговорить нам не дали.

Когда я вошёл домой, Катя сидела в комнате за столом, склонившись над тетрадями при свете настольной лампы, и что-то увлечённо читала. На столе, как и вчера, лежали её книги, конспекты, листы с пометками, карандаш и кружка с давно остывшим чаем. Я только открыл рот, чтобы начать говорить, как в дверь позвонили.

Катя подняла на меня глаза.

— У нас гости?

— Не должны были. По крайней мере, мне об этом неизвестно, — пожал плечами я и вышел в прихожую.

За дверью стоял отец. Он, как обычно, был собран и серьёзен. В руках — неизменный портфель. Но стоило мне открыть дверь, как его лицо сразу преобразилось: появилась улыбка, выражение смягчилось, а возле глаз появились лучики морщин.

— Привет, сын, — проговорил он и шагнул внутрь.

— Привет, — я посторонился. — Не ожидал увидеть тебя сегодня.

Он вошёл, начал раздеваться. Из гостиной выглянула Катя. Увидев её, отец ещё больше потеплел лицом и кивнул ей.

— Катерина, добрый вечер. Как самочувствие?

— Здравствуйте, Василий Игнатьевич. Всё хорошо, спасибо, — Катя ответила на его улыбку своей.

Катя тут же отправилась на кухню, принялась накрывать на стол. С отцом у неё отношения сложились хорошие. Он здорово помог ей после той истории с её отцом. Пожалуй, даже чаще, чем я к ней в больницу ездил. Она мне потом рассказывала, что он книжки ей читал какие-то и конспекты таскал. Где и когда только успевал их раздобыть… В общем, развлекал Катю, как мог, чтобы не скучала и не тосковала.

Теперь, когда он приходил к нам, она начинала суетиться, старалась отплатить добром за добро. Это я так думаю. Что у неё на самом деле творилось в голове — не знаю. Она всё время отмахивалась и говорила, что ведёт себя как обычно.

У входа на кухню отец остановился и хлопнул себя по лбу, будто забыл о чём-то. Затем вернулся к своему портфелю и вытащил из него тонкую папку.

— Поздравляю, — сказал он, протягивая мне её.

— Спасибо, — я взял папку и вопросительно посмотрел на отца.

— Всё равно собирался к вам зайти, — сказал он, проходя на кухню. — Заодно решил лично передать новое расписание. Мне сказали, что оно пока предварительное и потом, возможно, будут изменения, но уже с понедельника работать будешь по нему.

Катя, крутившаяся рядом возле плиты, бросила быстрый, любопытный взгляд на папку, но спрашивать ни о чём не стала. У неё было правило: не влезать в наши с отцом разговоры. Все вопросы обрушатся на меня позже. Такое случалось не единожды.

Отец сел, поблагодарил Катю за угощение и спросил:

— Ну? Что сам думаешь?

Я раскрыл папку, пробежал глазами первые листы и присвистнул. Да, это уже был совсем другой режим. Плотнее. Жёстче. Без окон. Всё стояло почти вплотную: тренировки, теория, спецблоки, медики, экипажная работа. Даже выходной, который мне сейчас дали, выглядел не подарком, а последней уступкой перед тем, как меня по-настоящему возьмут в оборот.

— Думаю… — протянул я и усмехнулся. — Будет очень увлекательно.

Отец чуть качнул головой и хмыкнул.

— И правильно думаешь. А ещё будет непросто.

Катя тем временем закончила накрывать на стол, налила себе чаю, захватила печенье и проговорила:

— Прошу прощения, но я, пожалуй, пойду в комнату. Мне нужно ещё кое-что по учёбе закончить.

— Конечно, Катерина. Давай помогу, — отец поднялся, но Катя жестом остановила его. — Ты смотри там, сильно не засиживайся только. Тебе отдых нужен.

Катя в ответ заверила его, что отдыхать не забывает, и шустро юркнула за дверь. Отец проводил её взглядом, дождался, пока она выйдет, и снова посмотрел на меня.

— Как она? — спросил он.

— Уже лучше. Подружкой обзавелась. Жена моего друга. Вроде поладили и сегодня должны были выйти гулять.

— Ну и хорошо. Нечего ей сидеть в четырёх стенах и мысли дурные по кругу гонять.

Некоторое время мы молчали, переключившись на еду. Потом отец снова заговорил, вернувшись к прежней теме:

— Ты понимаешь, что теперь всё будет иначе?

— Да, конечно. Я ж ради этого и работал.

— Нет, Сергей. Не в том смысле, что график плотнее станет и спать будешь меньше. Это и так понятно. Я о другом.

Он сделал короткую паузу.

— Тобой заинтересовались наверху.

Я молча ждал продолжения.

— И не только те, кто в лунной теме работает по делу, — добавил он.

Вот это уже было интереснее. Я отложил вилку в сторону и посмотрел на отца внимательнее.

— Насколько всё плохо?

— Не сгущай краски раньше времени, — отец наставил на меня вилку и многозначительно посмотрел на меня. — Я не сказал, что плохо. Я сказал, что тобой заинтересовались. А это, как показывает практика, не всегда благо.

Я криво усмехнулся.

— Спасибо, успокоил.

— Я не для успокоения приехал.

Отец говорил спокойно, но я видел, что он сам не в восторге от моей возросшей популярности в определённых кругах. И дело тут было не в моём включении в группу, а в том, как быстро моя фамилия начала всплывать там, где ей, возможно, лучше было бы пока не звучать.

— После вчерашнего семинара и сегодняшнего решения ты перестал быть просто способным мальчишкой из слушателей, — подтвердил мои догадки отец, вернувшись к еде. — До этого тебя можно было считать чьим-то выдвиженцем, удачливым, толковым, не по годам сообразительным, но не самостоятельным игроком. Теперь так уже не получится. Слишком много совпадений. Слишком быстро твои идеи начинают уходить в работу. Люди это видят.

— И что с того?

Отец посмотрел на меня долгим взглядом.

— А то, что внимание власть имущих — штука скользкая. Пока ты им полезен и укладываешься в их картину мира, всё хорошо. Но как только перестанешь, тебя смахнут не глядя. Сколько таких случаев знает история?

Прозвучало очень по-отцовски. Без красивых фраз, без «остерегайся, сын». Сухая констатация факта: ты полез выше, теперь смотри по сторонам внимательнее.

— Ты думаешь, всё настолько серьёзно? — спросил я.

— Я думаю, — ответил отец, — что ты слишком быстро и часто стал выдвигать разные идеи. На мой взгляд, толковые. Но это я. Для одних твоя инициатива плюс. Для других — повод насторожиться. А кто из них в нужный момент окажется ближе к рычагам, предсказать трудно.

Я помолчал.

— Это из-за моей последней идеи? Или из-за того, что я вообще везде начал маячить?

Отец чуть усмехнулся.

— И то, и другое. — Отец задумался, будто взвешивал, стоит ли озвучить пришедшую в голову мысль или нет. Но всё же добавил: — И ещё потому, что у тебя не хватает страха перед системой. Даже не знаю, откуда у тебя это. Я точно такому не учил, потому как сам боюсь.

Ответил я с небольшой задержкой, подбирая слова. Потому что я и правда порой вёл себя излишне… современно. Но не для этого времени, а для моего — из будущего. Там у людей хоть и были общепринятые цензура и нормы, но всё же свободы было чуть больше. Да и мировоззрение людей сильно изменилось.

— Я остерегаюсь, просто не боюсь их слишком сильно.

— Это, Серёжа, не всегда одно и то же.

На это я отвечать не стал. Не потому, что был согласен с ним на сто процентов. Просто… к чему спорить, если доля истины в его словах всё же есть?

Отец настаивать на продолжении этой темы не стал. Вместо этого он кивнул на папку.

— Сейчас у тебя свободного времени не будет. И это сейчас ещё мягкий вариант. Дальше будет хуже. Как думаешь совмещать это с будущим отцовством?

— Справлюсь, — я пожал плечами, немного сбитый с толку таким резким переходом.

— Не сомневаюсь. Но вам с Катей наверняка будет непросто. Просто помни, что есть мы. Говорю это на всякий случай, так как прекрасно знаю, каково оно, когда работы много, ребёнок маленький, а помощи ждать неоткуда. Да и мать просила передать, чтобы не стеснялись ей внука привозить.

— Спасибо за предложение помощи.

Отец кивнул, а потом откинулся на спинку стула и вдруг сказал тише:

— Горжусь тобой, сын.

И всё, больше ничего не добавил. Не пояснил за что, не стал разливаться соловьём. Но мне и этого было достаточно. Я давно не ждал ни от кого одобрения, но сейчас понял, что эти слова были сказаны очень вовремя и к месту.

Я посмотрел на него и так же серьёзно ответил:

— Спасибо, ты вовремя.

Отец улыбнулся и встал из-за стола. Видимо, он сказал всё, что хотел, и теперь ему было пора ехать домой. Ну или на работу — такое не исключено. У отца график не менее плотный, чем мой.

— Только не вздумай возгордиться и потерять голову от успехов, — добавил он, наставив на меня указательный палец. — Именно сейчас она тебе пригодится больше всего.

Я усмехнулся.

— И не планировал, — проговорил я, выходя вслед за ним в прихожую.

Отец заглянул в гостиную и тепло попрощался с Катей. Затем он оделся, подхватил свой портфель и задержался у двери, прежде чем покинуть квартиру.

— И ещё одно.

— Да?

Он наклонился ко мне и проговорил так, чтобы слышал только я:

— Не заигрывайся в неуязвимость. Ты сейчас в таком возрасте, когда кажется, что всё нипочём. Это чушь. Близкие — всегда слабое место. Помни об этом, когда в следующий раз подумаешь, что можно кого-то грамотно осадить и он проглотит это без последствий. Эго у людей — самое больное место, а у… — он ещё больше понизил голос, — кабинетных крыс — особенно.

Он отстранился от меня и больше ничего не сказал. Я посмотрел ему в глаза и увидел в его взгляде беспокойство. Что-то такое он узнал или чувствует, раз предупреждает. Где-то я опасно приблизился к черте. Полагаю, дело не только в той дискуссии во время семинара. Или да? Чёрт его знает.

— Понял, — ответил я.

Он кивнул.

— Вот и хорошо.

Сказав это, отец ушёл так же быстро, как и появился, оставив после себя больше вопросов, чем ответов.

Я постоял у двери ещё пару секунд, потом вернулся в комнату.

Катя уже по-прежнему сидела за столом, но ручка в её пальцах не двигалась. Она смотрела в одну точку на странице и явно не видела ни строчек, ни собственных пометок.

Когда я подошёл, она подняла на меня глаза.

— Значит, всё решилось? — спросила она тихо. — У тебя получилось? Ты теперь точно полетишь на Луну?

Я вздохнул.

Спросила она это спокойно. Так спокойно, будто изо всех сил держит себя в руках и боится, что стоит голосу чуть дрогнуть — и всё, наружу полезет то, что пока ещё удаётся удерживать внутри.

Я подошёл ближе, положил ладони ей на плечи и слегка помассировал их.

— Пока ничего не утверждено окончательно, — проговорил я. — Но да. Меня включили в список. После выходного я приступаю к специальным тренировкам.

Она кивнула и улыбнулась. Слабо, только губами, без глаз.

— Ясно.

Я присел рядом.

— Ты расстроена?

Катя качнула головой.

— Нет.

И тут же, словно поняв, что одно это «нет» прозвучало слишком коротко и слишком неубедительно, добавила:

— Я рада за тебя, Серёжа. Правда. Ты к этому долго шёл. Очень много работал. Я очень рада за тебя и… горжусь.

Она запнулась на последнем слове, будто оно само далось ей труднее остальных.

— Просто… — начала Катя и замолчала.

Я ждал.

Она опустила взгляд и почти шёпотом закончила:

— Боюсь немного. А вдруг что-то…

И не договорила.

Да и не надо было, всё и так более чем понятно. Моя работа шагает рука об руку с риском. Мы оба об этом знали с самого начала.

Я притянул её к себе, обнял и поцеловал в висок. Волосы у неё пахли мёдом и чем-то фруктовым.

— Всё будет хорошо, — сказал я.

Катя тихо вздохнула и уткнулась мне в плечо.

Я гладил её по спине и сам прекрасно понимал, что говорю сейчас не как человек, который знает будущее, а как муж. Потому что знал я, конечно, много. Но далеко не всё. И уж точно я не знаю, как именно повернётся жизнь дальше.

— Спасибо, мне нужно было это услышать, — сказала она едва слышно.

— Тогда я буду повторять это раз за разом. Всё будет хорошо.

— Даже если не всё зависит от тебя?

Я усмехнулся.

— Вот за что я тебя люблю, так это за своевременные уточнения.

Катя фыркнула прямо мне в плечо.

— А я думала, за красоту.

— И за неё тоже.

Она всё-таки отстранилась и посмотрела на меня чуть спокойнее.

— И что теперь?

— Теперь у меня завтра выходной, а дальше — работать, работать и ещё раз работать.

Она моргнула.

— Выходной?

— Представь себе. Похоже, решили дать нам отдохнуть перед затяжным марафоном.

Катя улыбнулась.

— И как ты собираешься потратить этот редкий подарок судьбы?

— Предлагаю поехать в Москву, — сказал я. — Навестим родителей. Они давно зовут. Потом пройдёмся по магазинам. Посмотрим, что ещё можно купить к рождению малыша. Погуляем. Сделаем всё, что успеем. Потому что следующий выходной, если честно, неизвестно когда.

Катя молча смотрела на меня ещё секунду, потом кивнула.

— Да. Так и сделаем.

— Что? Даже от учёбы оторвёшься и никаких возражений не будет? — я притворно удивился.

Катя кинула взгляд на стопку книг, тетради и покачала головой.

— Никаких возражений, — весело ответила она. — Я хочу поехать и провести этот день вдали от всего этого. Если честно, — она наклонилась ко мне и доверительно шепнула, — мне уже в кошмарах снятся все эти конспекты. Нужна передышка.

— Вот это я и хотел услышать.

Она обняла меня неожиданно крепко и прижалась так, будто именно это ей сейчас и было нужно.

Я тоже обнял её.

— Значит, завтра Москва, — сказала она мне в плечо.

— Да.

— И к маме твоей зайдём.

— Обязательно.

— И по магазинам.

— Куда ж я теперь денусь.

— И без твоего обычного: «Давай это потом»?

Я вздохнул, предвкушая вереницу магазинов, которые мы посетим. Ну, сам подписался, теперь заднюю включать нельзя.

— Угу.

— И уточек покормим? Уже можно же.

Я улыбнулся, уткнувшись лбом ей в волосы.

— И уточек покормим.

Поездка в Москву получилась насыщенной.

Не всё, конечно, успели из того, что задумали с вечера. Да и наивно было надеяться, что за один день удастся и родителей как следует навестить, и по магазинам пройтись, и просто погулять без оглядки на время. Но большую часть всё же сделали.

К родителям заехали, посидели у них по-человечески, чаю выпили, новости матери выслушали и свои рассказали — насколько это было возможно без лишних подробностей.

Мать, как и следовало ожидать, не ограничилась одними разговорами. Выдала нам целую сумку детских вещей, которую, как выяснилось, собирала уже давно. Там были и распашонки, и пелёнки, и какие-то тёплые рубашечки, и ещё много всякой мелочи, до которой у меня самого руки бы дошли хорошо если в последний момент.

Отдельно мама передала игрушки и погремушки от дяди Бори и Ивана Семёновича Шапочкина. Вот уж от кого не ожидал, так не ожидал. Но, с другой стороны, жизнь вообще любила вот так иногда закольцовывать старые истории и возвращать их в самый неожиданный момент.

Катя, когда мама сказала, от кого подарок, притихла на секунду, а потом осторожно дотронулась пальцами до красивой деревянной погремушки и тихо проговорила, что это очень трогательно. Она до сих пор помнила его подарок — ту куклу. Я с ней был полностью согласен.

Потом мы прошлись по магазинам и купили ещё кое-что для малыша. В общем, день вышел такой, после которого по всем законам природы я должен был валиться с ног, а чувствовал себя почему-то, наоборот, бодрым и отдохнувшим.

Видимо, иногда человеку и правда нужно просто вырваться из привычного ритма, сменить декорации, походить по улицам, подержать в руках какие-то совсем земные вещи и лишний раз напомнить себе, ради чего вообще он всё это делает.

Домой мы вернулись к вечеру. Слегка утомившиеся с дороги, нагруженные сумками, но довольные. Разобрали покупки, отложили отдельно то, что передала мать, попили чаю и довольно быстро поняли, что на серьёзные разговоры ни у кого из нас уже нет сил. Да и, откровенно говоря, настроения на них не было. День вышел хороший. Один из тех, которые не хочется портить лишними словами.

Когда мы легли, я уже мысленно настроился просто вытянуться, уткнуться в подушку и провалиться в сон без всяких промежуточных этапов. Но не тут-то было.

Катя, сев на краю кровати, достала из тумбочки книгу, прикусила нижнюю губу и посмотрела на меня с хитринкой во взгляде, которая не предвещала ничего хорошего. Потом несколько раз поводила книгой из стороны в сторону, лукаво улыбаясь и выразительно двигая бровями.

Я прищурился и прочитал название на обложке:

— «Словарь русских личных имён» Н. А. Петровского. О-о, не-ет… — протянул я и откинулся на подушку. — Опять? Мы же вроде уже решили.

— Не опять, а снова, — невозмутимо сказала Катя, залезая под одеяло поближе ко мне.

Она шлёпнула книгу мне на грудь и уютно устроилась у меня под боком.

— Мне кажется, Дмитрий Сергеевич звучит как-то не очень, — заявила она. — Давай ещё подумаем и выберем самое лучшее. Открывай! — скомандовала она, ткнув меня кулачком в плечо.

Я вздохнул для вида, сел поудобнее, одной рукой приобнял прильнувшую ко мне Катю, а второй открыл книгу.

Если честно, мне уже давно казалось, что имя она выбрала ещё где-то на первом или втором круге наших обсуждений. Просто теперь это превратилось для неё в отдельную игру. Вечерний ритуал. Способ повеселиться, посмотреть на мою реакцию и заодно ещё немного побыть не будущей матерью, не женой космонавта и не прилежной студенткой, а просто Катей — молодой, озорной и смешливой.

Я провёл пальцем по странице и с самым серьёзным видом проговорил, внутренне сдерживая улыбку:

— Иосиф. Иосиф Сергеевич, м? Звучит?

Катя наморщила носик и качнула головой.

— Давай дальше.

— Ну, дальше так дальше, — покладисто согласился я.

Кажется, незаметно для себя самого я включился в эту игру и начал получать от неё удовольствие.

— Кузьма? — предложил я через минуту.

— Серёжа!

— А что? Кузьма Сергеевич. Солидно. Основательно. Сразу видно — человек серьёзный.

— Это ты сейчас издеваешься.

— Ничуть. Я подхожу к делу со всей ответственностью.

Катя тихо засмеялась и ткнулась лбом мне в плечо.

— Давай дальше и серьёзно.

— А я, по-твоему, как?..

— А ты несерьёзно, — хихикнула она. — Листай дальше.

— Есть листать дальше, — отозвался я и перевернул страницу, заранее зная, что мы, скорее всего, так ни до чего и не договоримся сегодня. И, если уж совсем честно, меня это ничуть не расстраивало.

Глава 8

Нас собрали с самого утра.

Я не раз сидел в подобных аудиториях. Но за последнее время я немного отвык от, скажем так, профессионального подхода. Всё же разница между космонавтами-слушателями и космонавтами, которые побывали в космосе, огромная. И подход к задаче у них разный.

Нет, в слушатели не брали кого попало. Такие давно отсеялись. Народ там подбирался серьёзный и увлечённый. Никто не приходил просто «отсидеться на лекции», как в некоторых универах будущего.

Все понимали, куда именно рвутся и ради чего рвут жилы, терпят нагрузки и живут между надеждой и регулярной проверкой на прочность. И всё равно та среда оставалась учебной.

Здесь же всё было иначе.

В аудитории собрались люди, которые не понаслышке знают, что такое космос. Если в слушателях зачастую были люди амбициозные, то здесь были те, кто к этому времени уже успел доказать, что за их амбициями что-то стоит.

Когда я вошёл, большая часть уже сидела на своих местах. Аудитория была самая обычная: длинные столы, стулья, доска. Но те, кто в ней сидел, придавали всему этому действу особую атмосферу.

На секунду я даже словил неловкость. Будто я схалтурил где-то и попал в число этих людей случайно. Но я быстро одёрнул себя. Потому что пусть я и воспользовался преимуществом, но оно у меня не возникло волшебным образом. Там, в прошлой жизни, я много работал и многим пожертвовал, чтобы обзавестись тем багажом знаний, которым обладал.

Так что всё абсолютно заслуженно. Я перевёл дух, расправил плечи и уверенной походкой прошёл к одному из свободных мест, поближе к моей команде.

Волынов сидел чуть в стороне и увлечённо листал какие-то бумаги, не обращая внимания на происходящее вокруг. Чуть дальше сидел Попович. Николаев с Горбатко о чём-то негромко переговаривались. Леонов стоял у окна рядом с Быковским. Хрунов почему-то выглядел каким-то взъерошенным, будто был на низком старте и вот-вот куда-то сорвётся. Возможно, так он справлялся с внутренним волнением. Всё же каждый из здесь сидящих хочет на Луну, и теперь появился неиллюзорный шанс там оказаться.

Гагарин тоже уже был на месте, он сидел перед Волыновым.

На нём взгляд задержался чуть дольше, чем на остальных. Как и Борис Валентинович, он тоже изучал содержимое выданных материалов. Выглядел он при этом совершенно… обычно. Для меня всё ещё было непривычно видеть его вот так — в обычной обстановке. Хотя пиетет перед живой легендой здорово подугас. Точнее, я привык уже к тому, что нахожусь и живу среди исторических личностей.

Будто почувствовав мой взгляд, он оторвал глаза от бумаг и слегка повернул голову. Увидев меня, он улыбнулся и коротко кивнул. Я ответил тем же и придвинул к себе свой экземпляр материалов.

Стоит отметить, что не все в аудитории одинаково доброжелательно отреагировали на моё присутствие. Не всем понравилось то, что ещё вчерашний школьник, как считали многие, забрался так далеко и быстро.

Вслух мне никто ничего не сказал, вели себя вежливо и сдержанно. Но по их взглядам, которые на меня бросали, и позам было понятно их истинное отношение.

Что ж, это было закономерно. Я и не думал, что все на веру примут слухи, которые витали вокруг моей личности. А они были, и разные.

Доказывать что-то кому-то я не собирался. Разве что себе. А остальные и так всё увидят и поймут по результатам. Со временем отношение ко мне изменится и в этом коллективе. Ну или не изменится. В конце концов, я не золотишко, чтобы всем нравиться без исключений.

Постепенно подтянулись и все остальные. Одним из последних вошёл Кузнецов, а следом за ним и Каманин.

Негромкие разговоры стихли окончательно.

Кузнецов прошёл к столу, встал перед нами, заложив руки за спину, и оглядел нас.

— Приветствую вас, товарищи космонавты, — поздоровался он после недолгого молчания.

Каманин встал чуть в стороне.

Далее нам начали говорить то, что мы и так уже слышали или прочли в документах, которые получили накануне. Из нового было уточнение, что состав троек, возможно, будет меняться, если заметят, что в нынешнем составе они по тем или иным причинам сработаться не смогут.

Озвучили нам и то, что нам придётся в ближайшие полгода часто и подолгу уезжать. Для меня это не стало неожиданностью, что-то подобное я и предполагал, учитывая весь мой прошлый опыт. Судя по лицам прочих присутствующих, разъезды их тоже ничуть не удивили. Все привычные.

Особенно с учётом того, что моё имя в этих списках появилось не в последнюю очередь благодаря рапорту и той схеме, которую я протолкнул наверх. С одной стороны, приятно. С другой — очень отрезвляюще. Одного толчка всегда мало. Дальше всё равно надо тянуть самому.

Отдельно отметили, что подготовка к полёту на Луну будет несколько отличаться от общей подготовки. Станет более узконаправленной, добавятся новые тренажёры, которые будут испытывать на нас. На этом моменте Каманин усмехнулся и добавил, дескать, вам не привыкать. Мол, вы и так первыми обкатываете все придумки инженеров и иных светлых умов.

Эта реплика немного разрядила атмосферу и снизила градус серьёзности. Ровно настолько, чтобы мы немного расслабились, но при этом сохранили концентрацию. Мировой мужик, умеет найти подход. Собственно, чему удивляться? Он не первый год работает с космонавтами, а до этого у него была не менее интересная карьера и жизнь.

После общих вводных пошла конкретика. Нам в общих чертах рассказали, где состоится первая явка, кто с кем начинает, какие тренажёры закреплены за нами в первую очередь, когда и как часто будут проходить специальные медосмотры, какие лекции останутся без изменений, а какие добавятся.

Я записывал тезисно в конспект, стараясь не упустить важных деталей. На память я не жаловался, но предпочитал важные вещи фиксировать на бумаге. Мало ли что.

И, судя по шороху бумаги, мой подход разделяли если не все, то многие.

Долго раскачиваться нам не дали. После того как закончился инструктаж, нас отправили в соседнюю аудиторию на первое теоретическое занятие. Как говорится, сразу с места в карьер.

Там уже были подготовлены материалы по ЛОК, ЛК и общей схеме Л-3. На доске был начерчен профиль полёта от старта до возвращения: земная орбита, разгон, перелёт, лунная орбита, разделение, спуск, взлёт, стыковка, обратный путь. Если очень грубо и очень обобщённо, перед нами схематично изобразили всю лунную программу.

Занятие вёл инженер из бывшего ЦКБЭМ (Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения), которое ныне входило в состав ЕККП.

По его виду я понял, что он давно перестал делить космонавтов на «легенд», «талантов» и «молодых перспективных». Для него мы были просто людьми, которым нужно объяснить, как работает та или иная техника, чтобы мы потом смогли сидеть в ней и желательно не сломать там всё к чертям собачьим.

Начал он с ЛК (лунного корабля).

— Вот это — ваша главная головная боль на данный момент, — ткнул он в первый плакат. — Всё остальное можно пережить. Но здесь ошибиться будет особенно дорого.

И дальше пошло объяснение по делу: масса, развесовка, запас по топливу и так далее.

Потом дело дошло до ЛОК (лунного орбитального корабля). Говорили нам пока общие вещи по стыковке и распределению функций. Более подробно мы будем изучать это во время других теоретических лекций. Ну и на практике, само собой.

В общем, так и прошёл наш первый день — в основном за партами. Следующие дни прошли не менее плотно: с утра — теория. Потом шли привычные нам тренажёры. Снова теория. Затем медицина, где нас обследовали ещё более тщательно, чем прежде. Вот теперь уж точно на моём теле не осталось и миллиметра, который обошли стороной медики.

Но упор был всё же на теорию. Всё вертелось вокруг одного и того же: где именно слабые места у того или иного аппарата, сколько резервов, как распределять работу внутри тройки, когда командир обязан брать решение на себя, а когда, наоборот, лучше не давить и дать каждому отработать своё.

Отдельным блоком шли «Союзы».

Нам впервые прямым текстом сообщили, что вся линия 7К-ОК изначально задумывалась не просто как очередной пилотируемый корабль, а как отработка сближения и стыковки для будущих лунных программ. То есть, по сути, весь предыдущий опыт по «Союзам» должен был теперь работать на Луну, а не существовать сам по себе. Хоть и претерпел некоторые изменения.

Потихоньку я начал делать то, что уже не раз делал раньше, — аккуратно и дозированно внедрял подход и знания будущего в нынешних реалиях. С чем-то соглашались сразу. Местами скептически кривились. А иногда и вовсе говорили, что и так собирались сделать то же самое. Мол, без сопливых разберёмся. Меня это не волновало. Пусть хоть под своим именем потом пускают. Лишь бы работало.

В этот период я окончательно осознал масштаб изменений. Огромная машина под названием «советская космонавтика» разогналась до невиданных скоростей. Благодаря нововведениям, смещению акцентов, корректировке некоторых подходов к работе, мы сейчас сильно опережали тот Советский Союз, который я помнил.

Благодаря единому управлению ушла бесконечная возня с согласованиями и лишними спорами, которые сильно тормозили развитие в той, другой, исторической линии. Поэтому сейчас стали возможны те вещи, о которых можно было только мечтать тогда. И это несказанно радовало. Всё не зря.

Через пару недель нас впервые пустили на комплексные тренажёры.

Вот там сразу выскочила извечная разница теории и практики. Потому что, сидя за столом, можно быть умным, можно быть убедительным, можно даже выглядеть гениальным. Но в макете кабины, где каждая секунда расписана, каждая команда чего-то да стоит, а рядом ещё двое таких же упёртых мужиков, всё становится на свои места.

Быстро выяснилось, что у каждого из нас троих разные огрехи.

Как и в любом коллективе, у нас шла притирка в группе. Раньше можно было быть очень сильным индивидуально и этим многое компенсировать. Теперь это перестало работать. Сейчас всё строилось на связке. Если косячит один, огребают все.

Так-то я умел работать в команде. Считай, большую часть прошлой жизни я провёл именно в командной работе. И тем не менее у меня случались осечки. Чаще всего они были связаны с тем, что я привык действовать и принимать решения как командир экипажа. Поэтому зачастую бежал впереди паровоза.

Думать на полшага вперёд — навык сам по себе полезный. Но связке — опасный. Потому что слишком часто уходишь мыслями вперёд и начинаешь хуже слышать тех, кто рядом. За что и огребал от Гагарина, пусть и мягко.

У Волынова оказалась другая болячка. Работал он чисто, спокойно, аккуратно и без моей спешки. Но при этом он часто молча брал на себя больше, чем от него требовалось. Увидел, что можно сделать, — сделал. А вот сообщить об этом забывал. Из-за чего мы иной раз выполняли одну и ту же работу два, а то и три раза.

Но проблема была не только в этом. Привычка брать на себя лишнюю нагрузку без предупреждения хороша только до первого серьёзного сбоя. В нештатной ситуации такие молчаливые подвиги обычно заканчиваются плохо.

Когда это озвучили, Волынов только кивнул, а на следующий день работал уже иначе.

Стоит отдать должное, Гагарин в роли командира экипажа оказался очень хорош. Он цепко держал общую картину целиком, направлял и, если было необходимо, точечно исправлял, если что-то пошло не так.

Юрий Алексеевич не лез в каждую мелочь, не устраивал показательных разборов полётов на пустом месте, не пытался играть в сурового наставника. Просто он хорошо чувствовал, где нас уводит в сторону, и пресекал это сразу.

Спокойно и без лишних слов. Сказал, мы услышали и пошли дальше. Такой стиль работы я ценил и уважал. Его же я придерживался и в прошлой жизни.

Постепенно нас начали гонять по более узким вещам. Нас не просто заставляли заучивать схему и определённые сценарии, как это было у наших американских коллег, мы должны были знать и уметь всё. Абсолютно. Нас натаскивали на то, чтобы мы могли действовать в самых различных ситуациях в космосе самостоятельно, без длинных инструкций из ЦУПа.

Где-то спустя месяца три у нас случился первый жёсткий выезд на базу ЛИИ (базу Лётно-исследовательского института).

Там как раз шли работы с вертолётными имитаторами лунной посадки. На базе Ми-4 под группу Л-3 изготовили подвижные и неподвижные кабины-имитаторы, на которых ещё с 1966 года гоняли космонавтов, отрабатывая последний участок спуска на Луну.

Методика была довольно суровая и заключалась в следующем: космонавт до определённого момента сидел «слепой», со шторкой на иллюминаторах, а потом в очень ограниченное время должен был включиться, увидеть площадку, удержать профиль и посадить машину туда, куда было указано.

На бумаге это выглядело хорошо. На деле — по-разному. Всякое случалось.

Вообще, в воздухе быстро начинаешь уважать и время, и инерцию, и землю под собой. Вскоре я пришёл к выводу, что на этих тренировках лучше всего видно, кто на самом деле умеет работать под давлением, а кто — нет.

Правда, мне эти тренировки давались не так сложно, как могли бы. Всё же в будущем мы тоже отрабатывали вертикальные взлёты и посадки. Но даже при опыте прошлой жизни не могу сказать, что всё это давалось мне легко и просто. Вовсе нет. Техника разная, подход к работе тоже разный. И могу с уверенностью заявить, что там, в будущем, у нас было не так сурово, как сейчас.

Жили мы во время выездов по-спартански: база, комнаты, столовая, техника, снова база. Никаких особых удобств. Да мы на них и не рассчитывали, не за этим приезжали.

В какой-то момент нам добавили занятия по геологии. Кое-что мы и до этого знали, но сейчас стали изучать это направление более подробно.

В прошлом это меня не шибко-то интересовало. Вот и сейчас я сначала относился к этим занятиям как к необходимой обузе. Ну да, понятно, что на Луну полетим не только флаг воткнуть, а ещё и работать. Нужно будет собирать образцы, понимать, куда смотришь и что под ногами, чем одно пятно на поверхности отличается от другого.

И, неожиданно, это меня всерьёз увлекло. Сам от себя этого не ожидал. Чем дальше, тем сильнее меня это затягивало. Может быть, потому, что геология требовала смотреть внимательнее, чем кажется. Не доверять первому впечатлению, разбирать.

Для полёта на Луну это, кстати, было совершенно необходимо. Плохо помню, как у нас с этим обстояло в прошлой жизни, но точно помню, что американцы к этому времени серьёзно подтянули своих астронавтов в этом направлении.

И если наши решили сейчас перенять этот момент и внедрить, то я могу лишь одобрительно снять шляпу, как говорится. Считаю, грех не смотреть на чужой опыт и не брать лучшее оттуда. Потому что человек, который выйдет на Луну, обязан понимать, что он там видит, а не просто красиво топтать грунт.

Чем дальше мы продвигались, тем громче звучали разговоры о специальной площадке под лунный рельеф. К концу 1967 года вопрос уже стоял остро. Обычной учебной базы для такой задачи не хватало, а полноценный «лунодром» только обсуждали. На совещаниях не раз звучала мысль, что нужна хотя бы специально оборудованная площадка примерно сто на сто метров, чтобы у экипажей была не только теория и вертолёт, а ещё и реальная работа ногами и глазами по имитации поверхности.

Пока выкручивались тем, что было, как обычно: макеты, стенды, куски рельефа и выезды туда, где местность хотя бы отдалённо позволяла отрабатывать выбор площадки, маршрут и визуальную оценку.

Это всё ещё не было идеально. Но в советской космонавтике идеальные условия вообще редко выдавали заранее. Обычно сначала возникала задача, потом под неё быстро собирали всё, что могли, а дальше уже люди своим потом и упрямством превращали набор временных решений в рабочую систему.

В таком режиме месяцы пролетели очень быстро. Иногда казалось, что весь мир сжался до расписания, отчётов и чужих голосов, которые ты уже начинаешь различать не по словам, а по интонации.

Мой собственный дом и семья, казалось, остались где-то в другом мире.

Не совсем, конечно. Письма были, и редкие звонки тоже. Порой удавалось вырваться на сутки, иногда на несколько часов. Но этого всё равно было мало. Особенно теперь, когда Катя должна была вот-вот родить.

Иногда на меня накатывало чувство вины, ведь на Катю свалилось вообще всё, и она разгребала это в одиночку. А ещё я по первой жене помню, насколько женщина ранима и уязвима в этот период.

Наверное, именно поэтому я ещё сильнее погрузился в работу. Стандартный мужской подход. Ладно, может, не мужской, а мой лично. Как бы там ни было, а я всегда справлялся с подобными ситуациями именно так.

Космонавты — это вообще не про «жили долго и счастливо» под весёлые приключения где-то там, за пределами Земли. Всё далеко не так. И в один из вечеров я убедился, что мои умозаключения касаемо нашей профессии не только мои.

Ближе к концу одного из выездов мы сидели вечером нашей тройкой у стены дома, с кружками чая в руках и полностью выжатые после рабочего дня.

Долго молчали, пока Юрий Алексеевич внезапно не издал короткий смешок. Мы с Борисом Валентиновичем посмотрели на него немного вяло, но с любопытством.

— Забавно, — проговорил он, отхлебнув чаю.

— Что именно? — уточнил я.

— Когда всё это только начиналось, все хотели в космос, — ответил он и ткнул пальцем в небо. — А потом выяснилось, что больше всего времени дорога в космос занимает здесь, на земле.

Волынов согласно кивнул.

— И чаще всего — в бумагах и на тренажёрах.

— И в ожидании, — со вздохом добавил я.

Гагарин глянул на меня и тоже вздохнул. Потому что это и есть суть нашей профессии: бесконечные тренировки, учёба и ожидание. И только лишь краткий миг полёта. Зато какой это миг!

Я тоже отхлебнул чаю и озвучил свои мысли.

— Да-а, — протянул Юрий Алексеевич и с мечтательной улыбкой посмотрел на вечернее небо. — Эти ощущения незабываемые. Когда смотришь оттуда на Землю, сразу как-то забываются все эти сложности, и на ум приходят совершенно другие мысли.

Вот здесь я был абсолютно согласен. Правда, и тут есть нюансы, о которых Юрий Алексеевич узнает, если мы полетим на Луну.

Глава 9

Сегодня нас гоняли особенно плотно.

С утра были разборы по ЛК. Потом тренажёр. После обеда — снова тренажёр, но уже по другому профилю. К вечеру голова у меня была тяжёлая, как чугунный котёл, а в руках поселилась тупая усталость, когда пальцы вроде слушаются, но уже без прежней резвости.

Мы были на выезде, а не в Звёздном. И эта разница чувствовалась во всём. Мы ещё раньше поднимались, ещё быстрее ели, много ждали и ещё больше работали. А если не работали, то разбирали, почему только что не сработало то, что по всем расчётам обязано было сработать.

К этому времени я уже более-менее втянулся в наш новый режим и перестал считать дни до возвращения в Звёздный. И причиной тому было не то, что мне всё равно, когда увижу Катю, — просто иначе можно поехать головой. Когда живёшь выездами, тренажёрами и перелётами, лучше не цепляться за календарь. Слишком редко он радует.

По плану у нас с Гагариным сегодня стояла совместная отработка.

Волынова с утра забрали медики. У него по их части накопилось что-то плановое, и на первую половину дня из нашей тройки остались только мы с Юрием. Само по себе ничего особенного. В таких графиках кто-то то и дело выпадал к врачам, или на отдельный стенд, или на параллельный разбор. Но до этого дня плотная связка один на один у нас с Гагариным не выпадала. Обычно всё шло либо тройкой, либо работал я с Борисом Валентиновичем, либо меня забирали к медикам.

В общем, работали мы на комплексном стенде под лунный профиль. Вертолёт на утро отменили. До него очередь дошла бы только ближе к вечеру, если бы дошла вообще. Нас посадили на наземный тренажёр и дали задачу по последнему участку спуска. Вводная простая только на словах: снижение, переход на ручное управление, визуальный поиск площадки, уточнение точки посадки, касание, затем цепочка действий после условного касания.

На бумаге всё это выглядело достаточно стройно. На практике, как обычно, вылезало столько нюансов, что бумагу хотелось иногда свернуть трубочкой и засунуть кому-нибудь в… карман, чтобы не умничал.

Инструктор был из тех, кто не повышает голос без необходимости. Из-за этого любые его замечания звучали весомее.

— Сегодня не красуемся, товарищи, — сказал он перед началом. — Отрабатываем не красивый спуск, а грамотный. Мне нужны не два аса-одиночки, а нормальная связка. Командир принимает решение, остальные выполняют без лишней инициативы.

Я усмехнулся про себя. Сказано это было вроде бы обоим, но я прекрасно понял, в чей огород полетел камень, да и его красноречивый взгляд, брошенный в мою сторону, подтвердил мои догадки.

Юрий Алексеевич просмотрел лист вводных и кивнул, мол, понял-принял. Повернулся ко мне и скомандовал:

— Работаем.

Без лишних уточнений, без начальственного налёта. И чем дальше, тем больше это мне в нём нравилось. С Гагариным не приходилось тратить силы на церемонии. Он и сам их не любил, и другим не давал в них увязнуть.

Начали.

Первые минуты шли нормально. До идеала было далеко, но слаженность уже наметилась. Я держал параметры, Гагарин — общую картину и решение по профилю. Докладывали коротко, без словесной шелухи. Как и должно быть.

Потом инструктор подкинул первую неприятность — смещение предполагаемой площадки.

Не критичное. Одна из тех вещей, что не ломают всю схему работы сразу, а проверяют, умеешь ли ты перестроиться и не суетиться.

Гагарин взял короткую паузу, чтобы пересчитать обстановку у себя в голове, и дал новую команду. Я видел решение и почти полез вперёд со своим вариантом, но вовремя одёрнул себя. В итоге решение он дал правильное. Я выполнил требуемое, и мы пошли дальше.

Следующая вводная была хуже.

На этот раз пришлось на ходу перекидывать часть последовательности и уточнять, что считаем приоритетным: точность выхода, экономию остатка или более безопасный заход.

И меня снова качнуло в привычки. Снова захотелось рвануть вперёд, озвучить свои мысли раньше, чем командир отдаст команду. Я это пресёк буквально в последний момент. Вместо длинного объяснения дал только то, что действительно было нужно по моему профилю, и замолчал.

После этого эпизода Юрий Алексеевич даже голову повернул и показал мне класс. Значит, заметил мою работу над собой.

Инструктор это тоже отметил, хотя вслух ничего не сказал. Только хмыкнул и подбросил следующую пакость.

Так и работали.

Час за часом, вводная за вводной. Один раз площадка оказывалась условно небезопасной из-за уклона. В другой раз запаздывал ориентир. Потом нам навесили ограничение по времени на принятие решения, чтобы мы наглядно поняли, как легко в таких условиях начать торопиться не там, где стоит. Во время реального полёта никто, конечно, не будет стоять у тебя над душой с секундомером. Но там любое промедление или спешка стоят топлива, запаса по манёвру и, в конечном счёте, жизни.

Юрий работал чётко. Он не метался, не пытался задавить собой. Держал основную линию и видел, где ещё можно тянуть, где уже нельзя, где надо пересобирать решение, а где, наоборот, не дёргаться и идти по выбранному варианту.

У меня же получалось по-разному. Где-то лучше, где-то хуже. Один раз я всё-таки рано полез с решением и тут же получил от Гагарина короткое замечание:

— Не спеши.

К концу занятия я поймал себя на мысли, что устал не от самой работы, а от необходимости всё время держать под контролем ещё и собственный характер. С техникой разберёшься, изучишь, поймёшь, разложишь на этапы. А вот со своими привычками куда сложнее разобраться. Особенно когда они много лет помогали, а теперь вдруг начали мешать.

Когда тренировка закончилась, инструктор просмотрел записи и сказал:

— Терпимо.

Вот уж действительно высокая похвала.

Потом он посмотрел сначала на меня.

— Товарищ Громов, ошибки всё те же. Спешите. Хорошо, что сами себя начали вовремя одёргивать. Продолжайте в том же духе.

А затем перевёл взгляд на Гагарина.

— Товарищ Гагарин, вы слишком тянете с пресечением чужой инициативы.

Юрий Алексеевич кивнул совершенно спокойно и этим же ограничился.

Я вылез из тренажёра, потянулся, чувствуя, как неприятно тянет спину. Гагарин выбрался следом и, не глядя на меня, спросил:

— Чай будешь?

Я даже не сразу понял, что он это мне говорит, поэтому ответил с задержкой, пока крутил головой по сторонам.

— Буду, — ответил я.

— Тогда идём.

Мы вышли из корпуса в ранних сумерках. На улице подмораживало. Воздух был сухой, со специфическим запахом, какой бывает в местах, где часто и много летают. Где-то в стороне гудел двигатель, потом затих. Народ ещё сновал по своим делам, но без дневной бодрости. К вечеру все двигались иначе: шаги короче, экономнее.

Чай взяли в столовой. Не самый лучший, который доводилось пробовать, слегка перестоявший, но зато крепкий и горячий. С таким чаем хорошо сидеть после тяжёлого дня и молчать. Чем мы сначала и занимались.

Остановились у стены одного из корпусов, где было не так ветрено, и сели на лавку. Я держал кружку двумя руками, потому что так было теплее.

После затянувшейся паузы Гагарин неожиданно спросил:

— Как Катя?

Я повернул к нему голову. Честно говоря, удивил. Даже не знал, что он в курсе, как зовут мою жену. Спросил он это без дежурной вежливости, не для галочки. Если бы было так, то мог спросить просто: «Как семья?» или «Как дома?» Но нет, вопрос прозвучал так, будто ему и правда важно было услышать ответ.

— Срок близко, переживает. В остальном всё хорошо. Спасибо, что поинтересовались, Юрий Алексеевич, — сказал я.

— Когда ждёте?

Я назвал примерное время.

Он кивнул и некоторое время молчал, глядя в кружку.

— Знаешь, — снова заговорил он, — давай без этого.

— Без чего? — не понял я.

— Без «Юрий Алексеевич», «товарищ полковник» и прочего, — он чуть поморщился. — Мы с тобой не на трибуне и не в штабе. Одно дело же делаем.

Я хмыкнул.

— Ладно. Если ты сам предлагаешь.

— Предлагаю, — сказал он. Потом усмехнулся. — А то я уже начинаю чувствовать себя собственным памятником. Все эти бесконечные поездки по всей стране, да и не только. Носятся со мной, как с хрустальной вазой. А я просто летать хочу.

Я кивнул.

— Понимаю.

Он снова отпил чаю и продолжил:

— Признаюсь, я ведь боялся, что меня и в этот раз не допустят. Не захотят рисковать символом, как они постоянно говорят. Мне напрямую не говорили, находили другие причины. Но… — он хитро прищурился, подался ко мне и понизил голос, — мне передавали, что действительно говорят за закрытыми дверями обо мне. Судачат, будто я и форму растерял, и желание.

Я усмехнулся.

— Что-то я не заметил ни того, ни другого.

— Ну да, — сказал он и улыбнулся. — Желания у меня даже больше, чем прежде.

Гагарин замолчал и посмотрел на звёздное небо. Улыбка его померкла, и лицо стало более задумчивым. А потом он снова заговорил, но выбрал совершенно неожиданную тему:

— Если так посмотреть, плохие мы мужья, Серёжа.

Сказано это было без жалобы и даже без особой горечи. Просто озвучил факт, до которого человек дошёл не вчера, но вслух сказать решился только сейчас.

Я посмотрел на него внимательнее и внутренне согласился почти сразу.

Да, плохие.

И не потому, что не любим своих женщин. Наоборот. Любим. Просто профессия у нас такая. Разъезды, тренировки, выезды, постоянное ожидание, постоянный риск. В прошлой жизни всё было примерно так же. Жена и дочь видели меня урывками. Я всё время был где-то между службой, командировками и какими-то задачами, которые в тот момент казались важнее всего на свете. А потом и вовсе погиб.

Только там, в будущем, всё же было иначе. Мир жил в другом ритме. Люди говорили иначе. Да и сама профессия, при всей опасности, уже не была такой неизвестной и новой, как сейчас.

А Гагарин меж тем продолжал, словно развивал мои же мысли вслух.

— Мы сами к этому привыкаем. К риску, к разъездам, к тому, что сегодня ты здесь, завтра в другом конце страны, а послезавтра ещё чёрт знает где. Верим, конечно, что вернёмся, что всё будет нормально. Что полёт получится, работа получится и дома нас потом встретят как положено. Но если по-честному… — он на секунду задумался, подбирая слова, — если по-честному, мы внутри давно уже эту возможность приняли.

Он постучал пальцем по кружке.

— Что можем не вернуться.

Я промолчал. В такие моменты перебивать человека — последнее дело. А ему явно хотелось выговориться, озвучить то, что накипело.

— Мы к этому привыкли, — повторил он уже тише. — Идём зачастую в один конец, а сами надеемся, что обойдётся, что вытянем, что техника не подведёт, что мы сами не подведём. А вот что в этот момент творится у близких, думаем уже задним числом. Или вовсе не думаем. Нет, не так… — он качнул головой. — Мы понимаем, конечно, что они переживают. Не дураки же. Но всё равно делаем. Всё равно идём. Потому что идея, работа, амбиции и долг каждый раз перевешивают.

Он усмехнулся без веселья и посмотрел на меня в упор.

— Эгоисты мы, Серёжа. Большие эгоисты.

Я взял паузу, чтобы ответить, глянул мельком на Юрия Алексеевича. Он сидел спокойно, чуть сутулясь от усталости, с кружкой в ладонях, и в этот момент меньше всего походил на легенду из учебника.

Рядом сидел не символ целой большой страны, не памятник, не «первый космонавт Земли», а нормальный живой мужик со своими убеждениями, устремлениями, страхами, переживаниями.

Который устал так же, как и я. Который скучал по своим. Который понимал цену профессии без всякой романтики. Который мог спокойно признать собственный эгоизм и всё равно не пожалеть о выбранной дороге.

Поэтому я согласно кивнул.

— Есть такое.

Отхлебнул чаю, посмотрел в темноту перед нами и добавил:

— Но без этого не было бы ничего.

Гагарин чуть приподнял брови, будто предлагая продолжить. И я продолжил:

— Если бы каждый раз мы сидели дома только потому, что всем так спокойнее, человечество бы далеко не ушло. Да и нельзя, наверное, решать за другого человека, какой выбор ему делать. Наши жёны понимают, с кем жизнь связывают. Может, не до конца. Да и никто это до конца не поймёт, пока сам не проживёт. Но всё равно понимают.

Я отхлебнул чаю. Он уже начал остывать, но всё ещё был тёплым.

— И потом, — сказал я, — жизнь и без того умеет складываться по-разному. У работяги на заводе, у учителя, у продавца. Риск везде свой. Просто у нас он вылезает на поверхность ярче и громче.

Гагарин слушал внимательно, без вежливого выражения на лице, с которым люди часто выжидают, когда собеседник договорит, чтобы самому вернуться к своей мысли. Нет, он именно слушал. Потом кивнул, когда я закончил.

— С этим спорить не буду. Да и если бы можно было всё повернуть назад… — он чуть пожал плечами. — Я бы всё равно сделал то же самое.

В это я поверил сразу. В этом мы с ним похожи. Я вот делаю сейчас то же, что и делал в прошлой, хоть и получил второй шанс.

— Просто иногда накатывает, — продолжил он тише. — Когда долго своих не видишь.

Я снова кивнул. Это тоже было понятно без пояснений.

— Да и вообще, — добавил он после паузы, — что-то тревожно мне в последнее время. Будто ждёшь чего-то, а чего — не знаешь.

У меня внутри неприятно шевельнулось. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы мои мысли о возможной гибели Гагарина снова вернулись. Тот роковой день всё приближался, хотя по всем признакам история идёт по другому пути. Это видно невооружённым глазом.

Я узнавал аккуратно у отца: Владимир Серёгин, который тогда летел вместе с Юрием Алексеевичем, сейчас занят на другом задании. Он далеко от нас и вряд ли его дёрнут сюда. Да и сам Гагарин занят подготовкой к полёту на Луну. А значит, была вполне реальная вероятность, что в ту, прежнюю, чужую для этой новой истории ветку он просто не попадёт.

Конечно, я ничего не сказал вслух, только отхлебнул уже почти холодный чай. Впрочем, он тут же сам и оправдал собственные мысли.

— Устал, наверное, — усмехнулся Гагарин. — Спать надо больше, а не умничать под чай.

Я тоже усмехнулся.

— Не самая плохая мысль.

— Завтра домой должны лететь, — сказал он уже обычным голосом. — Обещают передышку, если опять ничего не придумают.

— Пора бы, — ответил я. — Все уже подвыдохлись.

— Это да.

Мы ещё посидели немного молча, а потом я поднялся. И правда пора идти на боковую. День был тяжёлый, а держаться за разговор дальше уже не было смысла. Разошлись мы быстро.

Утром нас подняли на сборы к отъезду. Всё шло как обычно. Шум, гам, короткие команды, сумки. Кто-то торопливо допивает чай, кто-то уже стоит на крыльце в куртке и ждёт остальных.

Я собрался быстро, мысленно прикидывая, что, если всё пойдёт без накладок, то к вечеру уже буду дома. Катя наверняка снова сделает вид, что вовсе не считала дни до моего возвращения. Потом спросит, ел ли я нормально. Потом обязательно скажет, что выгляжу уставшим. В общем, всё как обычно у нас бывало.

До посадки оставалось совсем немного, когда одного из сопровождающих вызвали к телефону.

Он ушёл быстрым шагом, вернулся минут через пять уже с другим лицом и сразу направился к старшему группы. Тот выслушал, коротко кивнул и подозвал ещё двоих. Разговор шёл тихо, но по их выражениям я сразу понял: что-то изменилось.

Опыт — занятная штука. Чем его больше, тем быстрее начинаешь распознавать разные, порой не очень приятные вещи по одним только лицам.

Через несколько минут нас снова собрали.

Старший группы оглядел всех и сказал:

— Для товарищей Гагарина и Громова маршрут меняется. В Звёздный сегодня не летите. Поступило распоряжение следовать на Чкаловский.

У меня внутри словно что-то резко ухнуло вниз.

Чкаловский. Именно оттуда всё и началось…

Я даже не сразу услышал продолжение.

Что-то про уточнение графика, про дальнейшие указания на месте, про то, что решение принято наверху и не обсуждается. Всё это уже прошло мимо меня.

Я стоял, не двигаясь, и чувствовал, как по спине ползёт холодок, совсем не связанный с погодой.

Юрий тем временем отреагировал спокойно. Даже с лёгким кивком, будто ожидал чего-то такого и теперь, когда получил подтверждение, выдохнул.

— Вот тебе и передышка, — негромко сказал он, повернувшись ко мне.

Я заставил себя усмехнуться.

— Похоже, рано обрадовались.

— Да уж.

Он поправил сумку на плече и больше ничего не добавил.

А я смотрел на него и чувствовал, как совсем недавно обретённое спокойствие медленно, но верно трескается.

История вроде бы и правда ушла в сторону.

Но, похоже, не настолько далеко, как мне хотелось верить.

Глава 10

Москва.

Комплекс зданий на 1-й Останкинской улице.

ЕККП. Март 1968 года.

Кабинет у Керимова был просторный, современный, но он совершенно не располагал к долгим, задушевным разговорам. Большой стол, два шкафа, карта на стене, несколько телефонов, графин с водой, тяжёлые шторы, чуть приглушавшие серый дневной свет, и всё — ничего лишнего. Никаких украшательств, которые давали бы хоть намёк на уют и расслабленность.

Всё в кабинете было устроено так, чтобы человек, вошедший сюда, сразу понимал, что времени ему отпущено ровно столько, сколько сочтут нужным.

Василий Игнатьевич Громов стоял у стола, опираясь ладонью на край полированной поверхности, и смотрел на хозяина кабинета в упор. Королёв сидел чуть в стороне, с тростью между колен, постукивал пальцами по набалдашнику и молчал. На первый взгляд могло показаться, будто именно он здесь самый спокойный. Но Керимов знал его слишком давно, чтобы обманываться этой внешней невозмутимостью.

— Я ещё раз говорю, — с нажимом произнёс Громов-старший, — нельзя дёргать на побочные задания тех, кто у нас идёт по лунной программе. И не просто участвует, а стоит ближе других к основному составу. У них и так работы выше крыши. Учёба, тренировки, специальные программы, медики, стенды, теоретическая подготовка. А вы…

Он осёкся на полуслове, потому что Керимов поднял руку в коротком, почти усталом останавливающем жесте.

— Я понимаю твоё беспокойство, Василий Игнатьевич, — терпеливо проговорил он. Так, будто по десятому кругу объясняет первоклашке таблицу умножения. — Понимаю и без дополнительных объяснений и аргументов. Когда проверяют новую технику, риск есть всегда. И вероятность неудачи всегда есть. Но, во-первых, специалисты по машине доложили, что всё в порядке и к работе она готова. Во-вторых, твой сын рискует и без этого. Как и Гагарин. Как и любой из тех, кого вы сами отправляете в космос. А если хочешь его уберечь, то пусть меняет профессию. Вон, в колхозе всегда рук не хватает, а пользы принесёт не меньше!

Последние слова он произнёс уже жёстче.

— Всё. Разговор окончен.

Кулак Керимова глухо стукнул по столу.

В кабинете сразу стало тихо.

Громов тяжело дышал, будто только что пробежался по лестнице, а не стоял на месте. Скулы у него заострились, в глазах видна была злость, сдерживаемая не столько дисциплиной, сколько пониманием, что ещё одна попытка отменить этот дурацкий полёт всё равно ни к чему не приведёт.

Королёв по-прежнему постукивал пальцами по трости и смотрел не на Керимова, а куда-то мимо него, в пространство. Это было не очень хорошо. Когда Сергей Павлович начинал смотреть вот так, значит, внутри у него лютовала буря куда более неприятная, чем обычное раздражение.

Керимов провёл ладонью по макушке и заговорил уже тише, без прежнего нажима:

— Думаешь, мне это нравится? Не нравится, смею тебя заверить. И не только мне. Но изменить или отменить хоть что-то я не могу, даже если бы хотел. Не в моей это власти. Приказ спустили сверху. В жёсткой форме. Мнения нашего не спрашивали. Чётко было велено, чтобы товарищи Гагарин и Громов летели на МиГ-15УТИ. Никаких иных толкований приказ не подразумевает. Откосить тоже не получится, я искал такую возможность. Нам остаётся только подчиниться.

Громов дёрнул щекой, но промолчал.

— Да, машина учебная, но задание рядовое, — продолжил Керимов. — Не первый раз люди на такие вылеты уходят. И не последний. Не надо делать из этого катастрофу раньше времени.

На слове «катастрофу» Королёв наконец медленно перевёл взгляд на него и посмотрел в упор. Ничего не сказал, но в этом взгляде было достаточно, чтобы любой другой человек немедленно поправился или отступил. Но Керимов не любой другой человек, поэтому и поправляться не стал. Только сжал губы в узкую линию и ответил таким же взглядом.

— Значит, всё? — сухо спросил Королёв.

— Всё, — ответил Керимов. — Хотел бы сказать иначе, но не могу.

Несколько секунд они смотрели друг на друга в полной тишине. Потом Королёв тяжело поднялся, опираясь на трость.

— Пойдём, Василий Игнатьевич.

Громов отступил от стола не сразу. Потом всё же сделал шаг, будто заставил себя. Затем коротко кивнул и повернулся к двери.

Уже в коридоре, когда дверь кабинета за ними закрылась, он негромко, но зло проговорил:

— Не нравится мне это.

Королёв неопределённо качнул головой и хмыкнул.

— Если приказ сверху, значит, у Керимова и правда выбора нет.

— Да знаю я, — отмахнулся Громов. — Если бы он мог, повлиял бы. Что я, Керимова не знаю, что ли? Но от этого не легче.

Они медленно пошли по длинному коридору. За матовыми стёклами дверей звенели телефоны, люди быстро проходили мимо них, здоровались. Где-то в стороне хлопнула дверь. Обычная рабочая жизнь большого учреждения шла своим ходом и не собиралась подстраиваться под чужие дурные предчувствия.

— Что делать будем? — спросил Громов через несколько шагов. — Они лучше всех справляются. Ты сам знаешь. У нас на носу беспилотный пуск. Если аппарат сядет как надо, тогда и сам полёт уже перестанет быть чем-то абстрактным и получит точную дату. А их дёргают чёрт знает на что…

Королёв недовольно подвигал челюстью. В глазах у него читалось глухое раздражение. Оно часто появлялось у него не тогда, когда что-то не получалось, а тогда, когда всё было понятно и при этом ничего нельзя было сделать.

— Ждать будем, — сказал он наконец. — Что ещё остаётся, Вася? Да и вылет этот не первый в своём роде. Рядовое задание, как сказал Керимов. Это тебе не на Луну лететь. Нечего переживать.

Прозвучало это буднично, но оба понимали, что сказано всё было без всякой убеждённости.

Громов усмехнулся, но без намёка на веселье.

— Вот именно, что не на Луну. А тревожно почему-то так, будто именно туда их и отправляют.

Королёв остановился на секунду, опёрся на трость покрепче и посмотрел на него так пристально, будто хотел что-то отыскать в лице друга.

— Предчувствие?

— Предчувствие, — коротко ответил Громов.

— Плохой ты в этом смысле человек, Вася, — проговорил Королёв и ссутулился. — Слишком редко тревожишься без причины. Я же помню, какую бучу ты поднял тогда… перед взрывом.

— Вот и я о том же.

Они пошли дальше. Медленно. Оба молчали, потому что всё, что можно было сказать, сказано было в кабинете. Теперь и правда оставалось только ждать. А ждать в такие минуты оба умели плохо.

У выхода Королёв тяжело вздохнул и проговорил уже спокойнее:

— Ладно. Посмотрим. Может, зря мы тут сами себя изводим.

Громов не ответил.

Только посмотрел в окно на низкое небо и подумал, что очень хотел бы сейчас оказаться неправ.

— Хотя есть у меня одна идея, — продолжил Королёв и тоже посмотрел на небо. — Пошлём туда Ершова. Он такая заноза в заднице, что точно докопается до всего. Даже если там нет ничего — найдёт.

Они переглянулись и рассмеялись. О дотошном характере бывшего капитана КГБ в ЕККП уже ходили легенды вперемешку с анекдотами.

Когда нас с Гагариным развернули на Чкаловский, я ещё пытался цепляться за остатки иллюзий, пытался списать всё на какое-то другое совпадение. Но по прибытии на место понял, что зря пытаюсь.

Доехали мы в каком-то гнетущем молчании. Гагарин сначала пару раз попытался завести разговор на нейтральные темы, но быстро понял, что я сегодня не лучший собеседник, и замолчал. К счастью, он списал это на усталость и раздражение из-за сорванных выходных, а я не спешил его переубеждать в этом.

На месте нас встретили так, как и положено: по-деловому и быстро. В таких местах люди вообще не любят тратить слова на то, что и так понятно. Один сопровождающий провёл нас внутрь, другой забрал бумаги, третий коротко пояснил, что дальнейшие указания будут после размещения и уточнения графика.

Я слушал, кивал и одновременно цеплялся взглядом за всё подряд. Искал хоть что-то, пытался найти подсказки в лицах прохожих, в их походке, интонациях. Наблюдал, как они переглядываются между собой, есть ли здесь нервозность или, наоборот, слишком уж выверенная будничность.

Пока что ничего не увидел.

Обычная рабочая база, как и многие, которые я успел увидеть до этого. Ничего нового. Если и умалчивали что-то, то это была обычная секретность, когда половину тебе не договаривают не потому, что хотят что-то скрыть именно от тебя, а потому, что у них так вся жизнь устроена.

Нас разместили в небольшой комнате при служебном корпусе. Две кровати, стол, умывальник в конце коридора, серое одеяло, пахнущее казённым бельём, и окно, в которое было видно только кусок двора и стоящий под углом бензовоз. Вот и все удобства.

Юрий скинул сумку на кровать и посмотрел на меня.

— Ты какой-то сегодня совсем мрачный, Серёжа.

— Не выспался, — буркнул я.

Он цыкнул и согласно кивнул.

— Мы все не выспались.

И тут же, не дожидаясь моей реакции, добавил уже серьёзнее:

— Если что-то не так — говори.

В другое время я, может, и сказал бы что-нибудь уклончивое, но сейчас у меня внутри и без того все нервы были натянуты, как струны. Того и гляди лопнут. Поэтому я кивнул и пообещал:

— Если будет что говорить — скажу.

Он внимательно посмотрел на меня ещё секунду, потом тоже кивнул, принимая ответ таким, какой есть.

— Ладно. Тогда ждём дальнейших указаний.

Ждать я не собирался. Сидеть на месте и надеяться, что судьба сама вдруг проявит милость, — это не стратегия и не в моих правилах. Особенно сейчас, когда я знаю, что произойдёт, если я буду бездействовать. История не изменилась, всё осталось так же. Только на месте прежнего напарника Гагарина оказался я.

Через несколько минут я вышел в коридор под предлогом, будто хочу узнать насчёт дальнейшего распорядка.

У дежурного по корпусу я выяснил немногое. Расписание ещё уточнялось. Состав группы определяли наверху. Возможно, сегодня будет только вводный разбор, а сама работа — завтра. Возможно, наоборот, часть мероприятий начнётся с вечера. В общем, обычная история, когда решения спускаются по цепочке кусками и каждый на месте знает только тот кусок, который касается лично его.

Но одна полезная деталь всё-таки всплыла.

Полковник, который должен был вести с нами разговор, прилетел не отсюда, а из Москвы, и ждали его с минуты на минуту.

Значит, решение действительно важное. Не местная самодеятельность.

Я вернулся в комнату, посидел ровно столько, чтобы не вызвать лишних вопросов, и пошёл искать уже не дежурного, а кого-нибудь из технического состава. Не напрямую, конечно. В таких местах, если слишком нагло суёшь нос не в свою область, сразу начинаешь выглядеть человеком с нехорошим интересом.

На этот раз мне повезло, и довольно быстро. В коридоре соседнего корпуса я столкнулся с инженером, которого видел раньше на одном из совместных разборов в Звёздном городке. Близко знакомы мы не были, но лица друг друга мы часто видели, успели примелькаться. Он тоже меня узнал, остановился, поздоровался.

— Товарищ лейтенант. Какими судьбами?

— Нас сюда перекинули по распоряжению, — ответил я, пожимая его руку. — Сами пока толком не знаем, зачем именно.

Он усмехнулся.

— Это у нас любят.

— А вы здесь по самолётной части? — будто между прочим уточнил я.

— По ней самой.

— И как обстановка?

Он пожал плечами.

— Да обычная, в общем-то. Машины летают, техники работают, начальство требует невозможного, а потом удивляется, почему всё делается не за пять минут.

Сказано было так обыденно и привычно, что я даже на секунду расслабился.

— Серьёзных проблем нет?

Вот тут он посмотрел на меня чуть внимательнее, с подозрением.

Вот же ж, поспешил. Слишком в лоб. Пришлось выкручиваться:

— В нашем деле, знаете ли, ко всем «всё нормально» стоит относиться с некоторой долей подозрения.

Он немного расслабился, сменил позу, и напряжение чуть спало.

— Это правильно. Подозрение — полезное качество. Но если ты про аврал или поломку какую-то, то нет, ничего такого не видел.

Он замолчал, но потом добавил негромко:

— По крайней мере, мне об этом не говорили.

Его оговорку я тоже учёл. Не говорили ещё не означает, что их нет. Но это уже хоть что-то.

— А метео? — спросил я.

— Что метео?

— Не балует?

— Да вроде не особо. Но ты же знаешь, это не моя компетенция.

Я улыбнулся и протянул руку.

— Спасибо, — поблагодарил я.

По лицу знакомца я понял, что он хочет о чём-то спросить, но почему-то колебался. Он уже собрался идти дальше, но всё-таки спросил:

— А чего это ты так дотошно выспрашиваешь всё?

— Учусь, — пояснил я. — Пока не поздно.

Ответ его устроил, и он, наконец, отправился по своим делам.

Когда я вышел во двор, воздух показался ещё холоднее, чем утром. Небо висело низко, ровным серым пластом. Где-то в стороне прогревали двигатель. Звук был вязкий, тяжёлый и сегодня совершенно не радовал слух.

Я постоял несколько секунд, глядя вверх, будто мог что-то прочесть по этой серой каше.

Всё это было странно. Да и совпадений слишком много, чтобы махнуть рукой. Нужно сделать следующий ход. Только очень аккуратно.

Паникёр здесь никому не нужен. Человек, который начинает вдруг без оснований лезть в регламенты, в метеосводки и в предполётные бумажки, — тоже. Значит, нужен предлог. Желательно такой, который не противоречит ни моему положению, ни времени, ни обычаям.

Предлог нашёлся сам собой, когда нас наконец позвали на разговор.

В небольшом кабинете собрались четверо: мы с Гагариным, тот самый прибывший из Москвы полковник и ещё один подполковник из местных. Разговор пошёл скупой и без предисловий. Нам сообщили, что в ближайшие сутки планируется серия учебно-проверочных мероприятий по лётной линии, и часть слушателей-космонавтов будет задействована в них в качестве проходящих восстановление и подтверждение допуска. Формулировка была гладкая, правильная и оттого неприятная. Под неё можно подвести что угодно.

Гагарин слушал внимательно, только уточнил пару рабочих моментов и кивнул, принимая всё.

Я же дождался паузы и спросил:

— Разрешите вопрос, товарищ полковник?

— Задавайте.

— Состав вылетов и распределение по машинам уже определены?

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Частично.

— В таком случае прошу разрешения ознакомиться с программой на нашу группу заранее. Чтобы не тратить лишнее время уже на месте.

Полковник чуть прищурился.

— Боитесь не справиться, товарищ Громов?

Сказано было с едва заметной насмешкой.

— Наоборот, товарищ полковник. Не люблю импровизацию там, где можно заранее снять лишние вопросы.

Он помолчал пару секунд.

— Похвально.

Затем перевёл взгляд на местного подполковника.

— Дайте им после совещания вводную часть. Без лишнего.

— Есть.

Ура, первая победа. Это, конечно, не допуск к машине и даже не разрешение просмотреть бумаги по технике, но уже хоть что-то.

После разговора Гагарин задержал меня у двери.

— Ты что-то задумал?

— Пока только пытаюсь понять, чем нас собираются занять, — ответил я.

— И именно поэтому смотришь на всех волком?

— Просто день такой.

Он грустно усмехнулся и покачал головой.

— Серёжа, я ведь не дурак.

— Я знаю.

Он ещё секунду смотрел на меня. Потом тихо сказал:

— Ладно. Только если собрался лезть поперёк начальства, делай это с умом.

— Постараюсь.

— Вот и старайся.

На вводной нам дали минимум. Восстановительные полёты и контрольные элементы. Ничего особенного. Обычная, если смотреть со стороны, работа. Но одно словосочетание всё же привлекло моё внимание: погодное окно. О нём сказали, что оно маленькое, неустойчивое и с возможным ухудшением.

Я слушал, кивал, а сам думал, что делать дальше. Бежать с криком «Отменяйте всё!» — не годится. Это верный способ вылететь не только отсюда, но и из лунной программы.

Когда разбор закончился, я дождался момента, когда местный подполковник остался без лишних ушей, и подошёл к нему.

— Товарищ подполковник, разрешите обратиться?

— Обращайтесь.

— Прошу разрешить мне перед завтрашней работой дополнительно ознакомиться с метеосводкой и ограничениями по зоне.

Он удивлённо поднял брови, но раздражения я в нём не чувствовал. Только любопытство.

— Зачем?

— Хочу освежить в голове картину до начала вылета. Всё-таки мы не местные, обстановку знаем хуже вашего.

Он посмотрел на меня, прикинул что-то в уме.

— Дотошный вы, товарищ Громов, — озвучил он свои выводы и подкрутил ус.

— Стараюсь быть полезным, товарищ подполковник, — изобразил я из себя ретивого и восторженного лейтенанта.

— Полезность и излишняя инициатива — не одно и то же, — поморщился подполковник. Видимо, я перестарался со своей актёрской игрой.

— Так точно, товарищ подполковник.

Он чуть помедлил и всё же сказал:

— С метео вас ознакомят. Но в пределах необходимого.

— Благодарю, товарищ подполковник.

Вечером Гагарин предложил пойти в столовую вместе. Я не отказался. Наоборот, сейчас лучше было не исчезать и не вести себя так, будто у меня свои отдельные дела. За ужином он говорил мало. Видно, сам чувствовал, что обстановка какая-то скомканная.

Уже на выходе он вдруг спросил:

— Это из-за погоды?

Я сделал вид, что не сразу понял.

— Что именно?

— Ты с самого приезда на взводе. Погода тебе не нравится?

Вот ведь чёрт. Слишком наблюдательный.

— Не люблю, когда окно маленькое, а все делают вид, что это мелочь, — отчасти признался я. И ведь это даже не было ложью.

Он кивнул.

— Справедливо. Но и отменять из-за каждой серой тучи никто ничего не будет. Так что расслабься. Не думал, что ты такой… перестраховщик.

Гагарин легонько похлопал меня по плечу, улыбнулся и вышел из столовой. Я проводил его взглядом и вздохнул. Эх, если бы всё дело было в моих надуманных переживаниях… было бы неплохо.

Но сам-то я знаю, что времени у меня осталось совсем мало. И действовать придётся так, чтобы не подставиться под начальственный окрик и при этом всё-таки успеть влезть туда, куда мне лезть вроде бы не положено.

А значит, утром первым делом мне придётся добиться возможности подобраться как можно ближе к машине.

Утром нас подняли рано.

Сон, если честно, был дрянной. Не то чтобы я вообще не спал, но толку от такого сна немного. Голова тяжёлая, мысли ворочаются с трудом, как огромные валуны, и внутри с самого пробуждения липкое ощущение, что сегодня что-то пойдёт не так, а ты ещё даже не знаешь, с какого именно края начнёт трещать. Хотя вру, я знаю, что пойдёт не так и где будет трещать.

Гагарин, судя по виду, тоже отдохнул не лучшим образом, но держался, как обычно, собранно. Только под глазами тени обозначились чуть сильнее, чем вчера.

После короткого завтрака нас развели по разным участкам подготовки. Сначала — общий инструктаж. Затем — уточнение по метео и зоне. И, как вишенка на торте, — ожидание, которое в подобных местах всегда съедает больше нервов, чем любая работа.

Метеосводку я слушал особенно внимательно. Предрекали низкую облачность, местами ухудшение видимости. Ничего критичного. Я в такую погоду летал ни раз и не два.

Докладчик говорил без желания что-либо приукрасить. Это само по себе было неплохо. Гораздо хуже, когда человек начинает бодриться там, где бодриться не с чего. Но меня сейчас интересовали не столько сами слова, сколько реакция тех, кто сидел вокруг. Но и тут меня ждал облом. Все выглядели… нормально.

После разбора я всё же дождался момента и обратился к офицеру, который вёл метеочасть.

— Товарищ майор, разрешите вопрос?

— Задавайте.

— По нижней кромке тенденция какая? На улучшение или болтать будет?

Он поднял на меня глаза.

— По предварительным данным — болтать будет. Резкого провала не ожидаем, но и хорошего окна не обещаю.

— Благодарю.

После этого нас снова повели ждать. И вот здесь началось то, что я ненавижу больше всего: формально ты при деле, а фактически — хрен там. Сидишь, пьёшь уже второй чай, от которого в животе пусто, а во рту кисло, и сделать ничего нельзя — таков уклад.

К обеду я наконец понял, где можно попробовать зайти так, чтобы приблизиться к машине.

Когда нас повели на предполётный участок, я сделал то, что в моей ситуации выглядело вполне естественно: начал задавать вопросы о порядке подготовки слушателей-космонавтов к восстановительным вылетам.

И это сработало.

Один из местных капитанов, отвечавший за сопровождение по лётной линии, сначала отмахивался, говорил односложно, но потом всё же начал объяснять подробнее. Видимо, решил, что проще ответить, чем терпеть рядом настырного лейтенанта, который всё равно не отстанет.

Из его слов я понял, что машина ещё проходит обычный предполётный цикл, а окончательное подтверждение готовности будет ближе к вылету. А ещё часть технического состава работала с ней с ночи. И, что особенно интересно, вечером что-то перепроверяли повторно.

Услышав это, я остановился у стола с разложенными листами и будто между прочим спросил:

— Что-то нашли?

Капитан посмотрел на меня с лёгким раздражением.

— Кто?

— Техники.

— А вам зачем?

— Для общего понимания. Если машину ночью гоняли повторно, значит, был повод.

Он поколебался секунду, потом ответил:

— Повода не было, был порядок. После уточнения по одной позиции решили перепроверить. Всё.

— По какой позиции?

Теперь он посмотрел уже жёстче.

— Товарищ Громов, вы сейчас зачем это спрашиваете?

Пришлось тут же отступить на шаг и обезоруживающе улыбнуться:

— Природное любопытство, товарищ капитан. Прошу прощения за назойливость.

Он ещё секунду сверлил меня взглядом, потом всё-таки смягчился.

— По конкретике — не ваше дело. Вам нужно знать лишь то, что по итогу машина допущена. Этого достаточно.

Я кивнул и отошёл. Формально он прав. По сути — ни черта. Где-то здесь был шероховатый участок, который решили не раздувать. Вопрос только — где?

Гагарин нашёл меня минут через десять. Подошёл с таким видом, будто просто случайно оказался рядом, хотя я уже понял: он за мной приглядывает.

— Опять копаешь? — спросил он негромко.

— Разбираюсь.

— В чём именно?

— В том, почему нас сюда дёрнули именно сейчас.

— Потому что приказали.

— Это не ответ.

— А другого может и не быть.

Я промолчал.

Он посмотрел по сторонам, убедился, что рядом никого нет, и сказал уже тише:

— Серёжа, я понимаю, что тебе здесь не по себе. Мне, признаться, тоже эта спешка не нравится. Но если ты сейчас начнёшь слишком явно лезть в техническую часть, тебя быстро осадят. И тогда ты можешь потерять куда больше.

— Я это понимаю, — ответил я, а мысленно добавил, что если не буду лезть, то мы оба потеряем жизнь.

Он мне не поверил. Я это по взгляду понял.

— Ты чего на самом деле боишься? — спросил он у меня после недолгой паузы, во время которой он пытался понять по моему лицу причину моего поведения.

— Того, что всё складывается слишком неудачно сразу по нескольким пунктам, а все делают вид, будто это обычная рутина.

Он медленно кивнул.

— Такое бывает.

— И иногда заканчивается плохо.

— Иногда — да.

Я посмотрел на него и вдруг подумал, что, если бы он знал всю картину целиком, сам бы первым поднял на уши половину Чкаловского.

Больше мы с ним не говорили на эту тему. Уж не знаю, что он подумал обо мне, возможно, его мнение обо мне слегка переменилось и не в лучшую сторону. Но отступить я не мог.

Тогда я предпринял ещё одну попытку, которая была возможна в этой ситуации, — пошёл к старшему по нашей линии и официально попросил разрешения присутствовать при дополнительном ознакомлении с предполётной последовательностью именно как слушателю, восстанавливающему и уточняющему порядок действий перед возможным своим вылетом.

Старший, подполковник с невыспавшейся физиономией и нависшими веками, выслушал меня без видимого восторга.

— Вам зачем это? Ваша очередь сегодня ещё не стоит.

— Чтобы не тратить время потом, товарищ подполковник.

— Все вы очень любите экономить время начальства, а потом почему-то тратите моё.

— Виноват. Но прошу разрешить.

Он постучал карандашом по столу, прикидывая варианты.

— Только без самовольных перемещений. Стоите там, где скажут. Смотрите, слушаете, не мешаете. Ясно?

— Так точно, — просиял я.

— И ещё, товарищ Громов.

— Слушаю.

— Если я услышу, что вы полезли к техникам с умными вопросами не по адресу, отстраню от всего к чёртовой матери. Ясно?

— Так точно, товарищ подполковник.

— Идите.

Вот так я и оказался достаточно близко, чтобы хотя бы видеть издалека, что там происходит.

Серый самолёт стоял на стоянке, привычный и с виду совершенно обыкновенный. Если не знать, что именно он лишит жизни человека, который при жизни стал легендой.

Возле него спокойно работали специалисты. Паники или напряжённых лиц видно не было. Но я всё равно стоял в стороне, где приказали, и смотрел, кто подходит к машине, кто отходит, кто что-то отмечает в бумагах.

Один из техников, плотный мужик лет сорока с измазанными маслом пальцами, дважды возвращался к одному и тому же борту. Сначала с другим специалистом, потом уже один. Во второй раз он пробыл там недолго, но вышел с недовольным лицом. Будто увидел какую-то проблему, которая была не критичной, но неприятной. Из тех, что могут всплыть в самый неподходящий момент, если на них махнуть рукой.

Я запомнил его.

Потом увидел ещё одного — молодого, нервного. Он держался чуть в стороне, но выглядел слишком уж исполнительным.

Его я тоже запомнил. Он показался мне подозрительным.

Вскоре я начал улавливать обрывки фраз:

«…ещё раз проверь».

«…да уже смотрели».

«…по журналу сходится».

«…сходится-то сходится, но…»

Слышно было плохо из-за ветра и шума, но вот это «но» я услышал отчётливо. Жаль, продолжение я не расслышал — ветер унёс остаток фразы.

Подойти и спросить: «Что у вас происходит?» — я, разумеется, не мог. Меня бы просто отправили туда, откуда пришёл, и были бы правы. Поэтому оставалось смотреть и слушать дальше.

Через несколько минут меня окликнули и велели отойти. Ознакомление закончилось. Всё, что могли показать постороннему для этой цепочки человеку, уже показали.

Возвращаясь к корпусу, я мысленно перебирал способы отсрочить вылет или, ещё лучше, отменить. Но в голову ничего не приходило. Похоже, придётся лететь и действовать по ситуации. Так, что я помню из той аварии? Причины, вроде как, до конца так и не установили…

— Громов, — мои размышления прервал знакомый голос.

Я резко поднял голову и зашарил взглядом по лицам прохожих.

— Сзади, — услышал я смешок.

Обернувшись, я увидел Ершова. Не знаю, по какой причине он здесь околачивается, но я чертовски рад его видеть.

— Александр Арнольдович, — не скрывая радости от встречи, я направился к нему. — Рад вас видеть.

Он удивлённо приподнял брови.

— Да ну? Не часто мне доводилось слышать нечто подобное. Обычно всё с точностью да наоборот.

По его тону мне стало понятно, что день у него тоже был не сахар. Настолько, что он даже шутить начал.

— Глупости, Александр Арнольдович, — поддержал шутку я. — Кто может быть вам не рад? Быть такого не может. Вы же душа любой компании.

— На троечку, Громов, — поморщился Ершов. — Ты можешь врать лучше.

Я пожал плечами. Мол, как есть.

— Что у тебя? — спросил он, прикуривая папиросу.

— Не здесь, — покачал головой я.

Он глянул на меня чуть внимательнее и без вопросов кивнул. Отошли за угол корпуса, туда, где меньше людей и ветер глушит голоса.

Ершов сунул руку в карман и требовательно посмотрел на меня.

— Говори. Ты ж не просто так рад видеть меня.

Я пару секунд собирался с мыслями. Тут нельзя было ни недоговорить слишком сильно, ни выдать лишнего.

— Не просто, вы правы. Мне этот приказ не нравится, — сказал я.

— Он никому не нравится. Именно поэтому я здесь.

— Нет. Я не про это. Думаю, это подстава.

Он даже не моргнул, только лицо стало жёстче.

— Объясни.

— Не могу нормально объяснить, — ответил я тихо. — Это… предчувствие, если вам угодно. Слишком много дряни сходится в одном месте. Спешка. Погода. Непонятная перекидка. И самолёт этот мне не нравится тоже.

Ершов сощурился.

— Ты к нему даже не приближался.

— Не приближался. Но видел техников. Видел, как они возле него ходят. Видел лица. И слышал обрывки разговоров. Там что-то есть, Александр Арнольдович. Может, мелочь. Может, уже всё исправили. А может, не до конца.

Он молчал.

Я продолжил быстрее, потому что времени на длинную речь не было:

— Я не паникую на пустом месте. И вы это знаете, как и меня успели изучить неплохо, я в этом уверен. Устроить здесь скандал я тоже не могу. Меня просто заткнут. Но вы можете подобраться ближе, чем я. У вас для этого полномочий хватит. Вы сможете узнать, кто работал с машиной накануне. Что именно перепроверили вечером. Кто подписывал готовность. И не было ли там чего-то такого, что осталось неисправным.

Ершов всё ещё смотрел на меня тяжёлым взглядом, в котором не было и намёка на мягкость.

— Откуда у тебя такой нюх, Сергей?

Очень неудобный вопрос.

— От папы с мамой, — отшутился я.

— Не умничай.

— Я не умничаю. Я серьёзно.

Пауза затянулась.

Потом он вдруг спросил:

— Ты именно за Гагарина сейчас переживаешь?

Я не стал юлить.

— За него тоже.

— А ещё за кого?

— За того, кто с ним полетит. То есть за себя.

Ершов выдохнул дым через нос и отвёл взгляд в сторону.

— Это всё звучит хреново.

— Знаю.

— И голословно.

— Знаю.

— И всё равно ты пришёл ко мне.

— Потому что вы не идиот, умеете докапываться до сути и не отмахнётесь просто так.

Он покосился на меня с мрачной усмешкой.

— Лестью решил взять?

— Отнюдь, озвучил известные мне факты.

Ершов помолчал ещё немного, затем спросил уже совершенно деловым тоном:

— Кого именно ты видел у самолёта?

Вот этого я и добивался.

Я коротко описал обоих техников. Плотного, старшего, с недовольным лицом. И молодого, дёрганого. Сказал, где стояли, как подходили, что слышал. Говорил без лишних фантазий и домыслов. Только факты.

Ершов слушал внимательно, не перебивая.

— Ещё что?

— По метео ещё так себе, окно дрянное. Не критично, но приятного мало. А все как будто решили, что раз не критично, значит, можно не придавать значения.

— Это обычное дело.

— Знаю. Но сейчас мне не нравится именно совокупность всех сложившихся факторов.

Он кивнул.

— Допустим. Что ты от меня конкретно хочешь?

— Проследите за теми, кто занимался самолётом. Очень внимательно. Не в открытую. Просто проследите. Кто что говорит. Кто нервничает. Кто пытается замять тему быстрее, чем надо.

Ершов внимательно посмотрел мне в глаза.

— Ты так говоришь, будто больше не свидимся.

Я снова слегка пожал плечами и криво улыбнулся.

— Есть такая возможность. В нашей работе она всегда не равна нулю. Но, если что-то пойдёт не так, вы знаете, в какую сторону смотреть. Я думаю, это диверсия, а не обычный вылет.

— С чего бы? Ты не настолько масштабная личность, чтобы…

Он умолк и вытаращился на меня. Я улыбнулся и кивнул. Понял, значит.

— Я да, а вот мой напарник — нет. Вы только подумайте, какой урон для страны будет, если с ним что-то случится. В глазах людей он больше, чем просто человек. Он первый, кто побывал за пределами планеты. Его возят по другим странам, как символ могущества нашей страны. Если убрать ключевые фигуры, которые привели нашу страну к победе, это сильно ударит по уверенности и настроению наших людей. И я говорю не только про обычных граждан, но и про учёных, которые работают сейчас изо всех сил не только ради идеи величия страны, но и потому, что у них перед глазами люди таких масштабов, которые своими руками меняют вообще всё, о чём мы знали.

Он задумчиво покачал головой.

— Ты ведь понимаешь, что, если ничего не всплывёт, будешь выглядеть дёрганым паникёром? Слишком широко и глобально ты замахнулся.

— Пусть.

— А если всплывёт?

Я посмотрел в темноту двора, где за корпусами суетились люди, и ответил:

— Тогда будет уже не до того, как я выгляжу.

Ершов отправил в полёт бычок и невесело проговорил:

— Логично.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Ладно, я посмотрю. Тем более меня твой отец и Королёв отправили с тем же заданием.

Я посмотрел на него с возмущением. Вот жук. То есть ему мои объяснения были ни к чему. Он просто воспользовался ситуацией и вытащил всё, что только мог. А потом я улыбнулся. Именно такой Ершов мне и нужен. Он не упустит ничего.

— Спасибо.

— Не благодари раньше времени, — отрезал он. — И вот ещё что, Сергей.

— Слушаю.

— Если ты что-то недоговариваешь, а ты точно что-то недоговариваешь, то подумай дважды. Потому что, если всё действительно настолько серьёзно, как ты предположил, тогда каждая мелочь важна. Это уже преступление не только против одного человека, а против всей страны.

— Понимаю. Но больше я не могу вам ничего сказать.

— Надеюсь, что понимаешь.

Он застегнул плащ до конца и уже собрался уходить, но всё-таки задержался и спросил:

— Гагарину говорил?

— Нет.

— Почему?

— Потому что пока у меня нет ничего, кроме чутья и обрывков.

— Правильно, — сказал Ершов. — Не стоит ему пока знать. Если что, я сам аккуратно скажу.

— Хорошо.

Ершов кивнул и ушёл, быстро растворившись в серой вечерней темноте. А я остался стоять у стены корпуса и вдруг отчётливо понял одну неприятную вещь: до этого момента я всё ещё надеялся, что сумею найти простое решение. Один правильный разговор. Один вовремя заданный вопрос. Один человек, который махнёт рукой и скажет: «Отменить. Перенести. Перепроверить всё заново».

Теперь стало окончательно понятно, что простого решения не будет. Значит, придётся идти сложным путём. То есть лететь.

К нашему корпусу я вернулся затемно. Гагарин сидел за столом и что-то просматривал в бумагах. Когда я вошёл, он поднял голову.

— Где был? — не здороваясь, поинтересовался он.

— Воздухом дышал.

— И как? Полезно?

— Не особенно.

Он внимательно посмотрел на меня, потом отложил бумаги в сторону.

— Завтра будет длинный день.

— Знаю.

— Постарайся хоть немного поспать.

— Постараюсь.

Он помолчал, потом вдруг сказал совершенно спокойно:

— Что бы тебя там ни грызло, не давай этому занять твою голову во время работы. В воздухе за лишние мысли дорого платят.

Я кивнул.

— Понял.

И ведь он, как всегда, был прав. Только вся беда заключалась в том, что именно эти лишние мысли сейчас, возможно, и были тем единственным, что ещё могло нас вытащить из этой задницы.

Глава 11

Когда нас подняли на вылет, я уже был спокоен. Всё, что могло перегореть за ночь, перегорело. Я принял ситуацию такой, какой она была, и откинул лишние мысли — дальше суетиться бессмысленно. Я сделал всё, что мог, теперь остаётся только идти до конца и смотреть в оба.

Сегодняшнее утро ничем не отличалось от сотен подобных, всё как и всегда: подъём, короткий завтрак, проверка, сухие распоряжения. Обычное утро перед вылетом на задание.

Юрий Алексеевич проснулся в хорошем расположении духа и выглядел отлично: отдохнувший, подтянутый, с лёгким, каким-то даже озорным настроением. Он шутил с кем-то из техников, ответил на реплику дежурного, а тот улыбнулся, и вообще, он держался так, будто впереди у нас не мутное задание с кучей странностей, а обычный рабочий вылет.

Мы шли к месту вылета в молчании, каждый из нас входил в своё рабочее состояние, а слова в такие минуты только мешают, отвлекают.

Внезапно меня осенило воспоминанием.

Когда-то давно в прошлой жизни я читал, что в тот роковой день у Гагарина была какая-то заминка с пропуском. Кто-то из очевидцев потом вспоминал, что он его то ли забыл, то ли искал, то ли вообще пришлось возвращаться домой. Деталь мелкая, но сейчас я был готов ухватиться даже за такую мелочь.

Я чуть замедлил шаг. Ситуации у нас не идентичные, но вдруг в этом тоже совпадёт? Поэтому я спросил:

— Юра, а пропуск у тебя с собой?

Он остановился, машинально хлопнул себя по одному карману, потом по другому. Улыбка сползла с его лица. Он нахмурился, полез в нагрудный карман — тоже пусто.

Внутри у меня приподняла голову надежда.

Сейчас окажется, что он забыл его. Придётся возвращаться, выяснять, ждать. Полчаса. Час. Да хоть десять минут. Так что этот вариант может…

Гагарин сунул руку глубже, под отворот, пошарил, нащупал что-то и тут же с облегчением выдохнул.

— На месте, — сказал он и усмехнулся. — Это я его не туда сунул. Задумался, видимо. Напугал ты меня.

Я кивнул и заставил себя улыбнуться в ответ.

— Замечательно. Тогда идём.

Вспыхнувшая было надежда погасла так же быстро, как и появилась. Но, говоря откровенно, я и не ждал чуда всерьёз. Слишком маловероятен был шанс. Да и Гагарина здесь каждый знает в лицо. Могли бы и прикрыть глаза на отсутствующий пропуск.

Дальше всё снова пошло по накатанной, последовала предполётная суета, короткие вопросы, ответы, подписи. Каждый занимался своим делом, и со стороны всё выглядело ровно так, как и должно выглядеть в нормальной рабочей обстановке.

До машины нас довели тоже без проволочек.

МиГ стоял на положенном месте и выглядел совершенно обычным. Я поискал глазами техников, которых запомнил вчера. Плотного увидел сразу. Он стоял чуть в стороне и о чём-то говорил со своим коллегой. На нас не смотрел. Молодого тоже увидел. Он держался немного позади и старательно делал вид, что при деле, но нервозность из него, как и вчера, рвалась наружу.

Мы подошли ближе. Я направился к своему месту, Гагарин — к своему. Но нас окликнули:

— Товарищи, минуту. Перестановка.

Мы оба обернулись.

Один из сопровождающих, держа в руках бумаги, чуть запыхавшись подошёл ближе и сказал:

— В последний момент изменили порядок. Вперёд садится товарищ Громов. Товарищ Гагарин — назад.

На секунду повисла тишина.

Мы с Гагариным переглянулись.

На его лице впервые за всё утро проявилось не веселье, а замешательство. У меня, думаю, выражение было таким же. Потому что это уже выходило за рамки странностей и начинало неприятно попахивать целенаправленной подставой.

По уму так не делали.

Не сажали вперёд того, кто формально уступает в опыте и статусе во время таких вылетов. Да, объяснение всегда можно придумать: мол, восстановительный вылет, проверка, конкретная задача. Но слишком уж странной эта перестановка выглядела, изменили решение в последний момент.

Гагарин первым нарушил паузу:

— Это ещё зачем?

Сопровождающий пожал плечами.

— Таково указание.

— Чьё? — спросил уже я.

— Мне передали порядок действий. Подробностей не знаю.

Очень удобный ответ. Самый раздражающий из всех возможных.

Мы с Гагариным снова переглянулись. Теперь уже без слов поняли друг друга. Это было ненормально. И он это тоже понял. Не только я. Но спорить прямо здесь, у машины, за минуту до вылета — бессмысленно.

— Ладно, — коротко сказал Гагарин. — Работаем.

По этой короткой фразе я понял, что он тоже напрягся. Тон у него изменился, да и хорошее настроение испарилось, не оставив и следа.

Я полез в переднюю кабину.

Но, несмотря на все странности, такое положение дел меня устраивало более чем. Переднее место — это не только больше ответственности, но и больше контроля. Если начнётся дрянь, я увижу её первым, потому что знаю, чего ожидать. И лучше уж так, чем сидеть сзади и понимать, что что-то идёт не так, но реагировать на полсекунды позже.

Устроились. Пошла обычная рутина: ремни, проверка связи, приборов и прочее, что положено проделать перед вылетом.

Голос в наушниках прозвучал сухо, с характерной хрипотцой:

— Борт, как слышите?

— Слышу хорошо, — ответил я.

Из задней кабины сразу отозвался Гагарин:

— Задняя слышит нормально.

Проверили управление. Самолёт ответил как положено. Рули ходили, усилия нормальные, никаких проблем.

Руление прошло штатно. Я вёл машину по полосе, слушал команды, отвечал коротко и по делу. Снаружи висела противная морось, небо выглядело тяжёлым, серым и неприветливым. Вздохнув, я сосредоточился на работе.

На исполнительном мы недолго задержались.

Наконец дали разрешение, и я вывел самолёт, добавил тягу. МиГ побежал по полосе. Всё знакомо и привычно: нарастающий гул, лёгкая дрожь, давление в спину, потом я ощутил знакомый миг, когда машина отрывается от земли и ты уже летишь в воздухе.

Набор высоты шёл ровно.

— Шасси убрал, — доложил я.

— Принял, — спокойно отозвался Гагарин. — Держи аккуратнее. Справа поджимает.

— Вижу.

Первые минуты прошли нормально.

Мы шли по заданию, держали курс, вошли в облачность, вышли из неё, снова вошли. Видимость была рваная, неприятная, но работать можно.

Я был спокоен, но до расслабленности было далеко. В голове то и дело вспыхивала мысль, что, если всё это действительно подстроено, то ударят не там, где это видно на земле, а там, где любой сбой можно потом списать на погоду, ошибку пилотирования, совпадение или несчастный случай.

— Как самочувствие? — вдруг спросил Гагарин.

— Всё в порядке, — отозвался я.

— Это радует.

Я помолчал и спросил:

— У тебя как?

— Отлично, — ответил Юра. Кажется, он вернул прежнее настроение, успокоился и отошёл от замешательства, которое появилось после внезапной рокировки.

Мы продолжили лететь. Я зорко отслеживал обстановку, но и никаких видимых проблем на горизонте не замечал. Нас подбрасывало, но терпимо. Самолёт слушался отлично.

А потом внутри неприятно заворочалась интуиция. Появилось какое-то смутное ощущение опасности.

Машина едва заметно, почти неуловимо, дёрнулась не так, как должна была. Болтанка тут была ни при чём, и мои движения тоже не стали тому причиной. Ощущения были такими, будто кто-то коротко ткнул нас в бок извне.

Я сильнее сжал ручку, но не стал сразу ничего делать, не к чему спешить. Нужно сначала понять, что случилось, а потом уже действовать. Потому что, если это просто турбулентность, лишнее движение только раскачает машину, а если нет — тогда поспешность тем более опасна.

— Почувствовал? — спросил сзади Гагарин.

— Было что-то.

— Болтанка?

— Не похоже.

Он выдержал паузу в секунду.

— Следи.

— Слежу.

Мы прошли ещё немного. Я уже не столько вёл, сколько ждал развития событий, пытался определить характер проблемы.

Внезапно впереди слева, в рваном просвете между облачными клочьями, что-то мелькнуло.

Я прищурился. На самолёт не похоже. На птицу — тоже. Это было что-то светлое, округлое, с длинным хвостом или стропой, а под ним виднелось нечто тёмное.

Увидел я это слишком поздно для спокойного манёвра, но и слишком рано для удара. Мерзкое расстояние. Не люблю такое. До столкновения ещё хватает времени понять опасность, но его уже не хватает, чтобы её с лёгкостью обойти.

Наконец я разглядел, что это. Шар. Какой-то чёртов шар с подвесом.

Метеозонд? Какого хрена он здесь делает? Случайно занесло или нет? Мысли пронеслись за секунду и пропали. Думать об этом сейчас было не к месту.

Шар висел чуть выше и левее по курсу. Если идти прямо, столкновение почти неизбежно. Если рвануть резко, то в такой облачности и на таком расстоянии можно сорвать самолёт в режим, из которого потом уже не вытащим.

— Помеха впереди! — рявкнул я. — Слева!

— Вижу! — сразу отозвался Гагарин. — Вниз и вправо! Резко, но без срыва!

Я начал действовать. Резко — значит быстро изменить траекторию. Без срыва означало не драть нос, не рвать ручку и не валить самолёт через край, после которого поток сорвётся с крыла и машина превратится не в самолёт, а в падающий кусок железа.

Исполнил я всё грамотно. МиГ отозвался мгновенно, но в тот же момент что-то с противным скрежетом полоснуло по фонарю. Самолёт качнуло. Потом нос повалился вниз сильнее, чем нужно было.

Плохо.

Значит, дело не только в манёвре. Мы что-то зацепили. И это что-то либо ударило по оперению, либо это нечто протащило по машине так, что нарушило нормальную аэродинамику.

Управление сразу усложнилось.

— Зацепили! — бросил я.

— Держи! Не рви! Скорость! — голос Гагарина стал жёстким, сухим, командным.

Опасно было не само столкновение, а то, что после него самолёт мог уйти в неуправляемый крен или клевок, а я мог инстинктивно передавить ручку и добить машину окончательно.

Если повреждено хвостовое оперение или по нему что-то волочится, самолёт начинает сбоить. Он либо запаздывает, либо реагирует слишком резко, либо даёт не тот отклик, который ты ждёшь. А на малой высоте и в облачности одно неверное движение — и всё. Никакого второго шанса.

Горизонт поплыл.

В наушниках зашипело.

Самолёт дёрнуло ещё раз — уже сильнее, с мерзким разворотом, который я почувствовал всем телом.

Началось…

Звёздный городок.

Параллельно с разворачивающимися в небе событиями.

В Звёздном городке в это самое время было тихо.

Ну как, не совсем тихо, конечно. За окном прохаживались люди, где-то внизу хлопнула дверь подъезда, в соседней квартире звякнула посуда.

Но на кухне в квартире Громовых царили идиллия и уютная атмосфера.

На столе стояли чайник с чаем, вазочка с печеньем, маслёнка и блюдце с повидлом. Марина сидела возле стены, поправляя платок на плечах, и с любопытством посматривала на Катю. Та сидела боком к окну и то и дело поглядывала в него. В одной руке она держала кружку, а другой машинально поглаживала живот.

С утра у неё тянуло поясницу. Вроде не сильно, не так, чтобы всерьёз испугаться, но неприятно. Она ещё утром подумала, что, наверное, накануне неловко нагнулась или подняла что-то тяжёлое. Да и срок уже был такой, что тело вообще жило своей жизнью: то тянет, то ноет, то ребёнок вдруг так упрётся изнутри, будто сейчас локтями начнёт проделывать выход наружу.

Но пока волноваться рано. Врачи говорили, что всё в порядке, поэтому Катя старалась не накручивать себя.

— Я вот иногда думаю, — проговорила Марина, осторожно обхватывая чашку обеими руками, — как ты вообще это выдерживаешь? Коля, конечно, подолгу пропадает на работе, но он хотя бы рядом. Вечером пришёл, ночью дома. А у тебя Сергей то тут, то там, то вообще месяцами на выезде.

Катя улыбнулась и погладила живот, с нежностью глядя на него.

— Скучаю, конечно, — ответила она. — Куда ж без этого? Но я, если честно, с первого дня поняла, что Серёжа принадлежит небу.

Марина тихо хмыкнула, немного наморщив лоб.

— Умеешь ты красиво завернуть. Но сложно это и переживательно. Я бы места себе не находила, если бы мой Колька собрался вот сейчас лететь туда, — она ткнула пальцем в потолок.

— Так и есть, — сказала Катя и рассмеялась. — Но я ведь сразу видела, что Серёжа без полётов не сможет. Это ведь даже не работа. Это часть его. Характер. Сущность. Его можно, наверное, на земле удержать, уговорить как-то, но счастливым он от этого не станет.

Она замолчала ненадолго, прислушиваясь к себе. Где-то внизу живота снова неприятно потянуло, но быстро отпустило. Катя чуть повела плечом, будто стряхивая с себя это ощущение, и продолжила так же спокойно:

— Я потому и не пыталась никогда переделывать его или что-то навязывать. Полюбила таким, какой есть. А значит, приняла и всё остальное. И полёты. И выезды. И космос. И возможные риски. Тебе тоже стоит принять всё это. Ведь Коля тоже выбрал этот путь, а значит, рано или поздно он тоже окажется там, среди звёзд.

Когда Катя говорила последнюю фразу, у неё на лице появилась совсем другая улыбка — мечтательная, девчоночья.

— Не помню, говорила ли, но я ведь и сама мечтала там побывать, — сказала она. — Не просто рядом постоять и посмотреть, а именно там. Наверху.

Марина посмотрела на неё с удивлением.

— Серьёзно?

— А почему нет? — Катя чуть пожала плечами. — Только здоровье не позволило, вот и конец мечте пришёл. А так… я очень хорошо понимаю эту одержимость. Понимаю, почему они туда рвутся. Потому и на Серёжу злиться за это не умею. Он делает то, о чём мечтает. Разве это плохо?

Марина опустила взгляд в чашку и неопределённо мотнула головой.

— Вам в этом смысле повезло, — проговорила она. — Одинаковые увлечения. А мы с Колей всё-таки разные. Я же понимаю, что я… другая. Он всё на небо смотрит, а я, наверное, больше к земле привязана.

Катя усмехнулась.

— Глупости. Да даже если и так. Ну и что? Вам это не мешает. Вы со стороны выглядите счастливыми.

Марина смутилась. На щеках у неё заиграли ямочки, а глаза заблестели, взгляд потеплел.

Она машинально начала теребить край платка и тихо проговорила:

— Коля замечательный муж. Мне с ним повезло. Тут спорить не буду.

— Это видно, — кивнула Катя и улыбнулась. — Он на тебя смотрит так, будто ты единственная на всём белом свете.

Марина зарделась и хотела что-то сказать, но заметила, что в поведении подруги что-то неуловимо изменилось. Катя осторожно положила чашку на стол и обе руки положила на живот. Замерла.

Вдруг у неё лицо резко изменилось. На лице проступила гримаса боли. Всё случилось так быстро, что Марина напряглась, а потом выпрямилась, готовая вскочить в любую секунду.

Катя побледнела, взгляд ушёл куда-то в сторону. Словно она прислушивалась к чему-то.

— Кать? — осторожно позвала Марина. — Что такое?

Катя нахмурилась и медленно качнула головой.

— Не знаю…

Слова прозвучали тихо, и ответила она не сразу, будто ей пришлось сначала вынырнуть откуда-то изнутри себя.

— Всё в порядке? — уже серьёзнее спросила Марина.

Катя подняла на неё глаза. Марина увидела в них нарастающую, непонятную тревогу.

— Не знаю, — повторила Катя уже отчётливее. — Нехорошо мне как-то.

Она медленно повела ладонью по животу, потом ниже, будто прислушиваясь.

— Что болит? — Марина начала подниматься.

— Да нет… не так… — Катя опять качнула головой. — Просто будто… не по себе. Очень.

Катя встала. Слишком резко. Её повело, она пошатнулась и ухватилась за край стола.

Марина в одно мгновение оказалась рядом.

— Сядь.

— Нет, — выдохнула Катя. — Мне надо позвонить.

— Кому?

— Узнать… где они.

Она сама толком не понимала, что именно собирается услышать в ответ и чем ей это поможет. Но сидеть на месте уже не могла. Эта тревога вдруг стала такой явной, такой физически ощутимой, будто кто-то изнутри медленно сжимал внутренности ледяной рукой.

Катя дошла до телефона, сняла трубку, набрала номер. Ждать пришлось недолго, но ей показалось, что прошла целая вечность.

Когда на другом конце наконец ответили, она сразу спросила про группу, которая уехала с Гагариным, Волыновым и Сергеем. Голос у неё был спокойным только первые секунды. Потом в него всё же вплелась паника.

Ей ответили с заминкой. Сухо сообщили, что товарищи Гагарин и Громов сейчас на задании, связь с ними по понятным причинам невозможна, но никаких внештатных сообщений не поступало. Всё в порядке.

Катя поблагодарила и очень медленно положила трубку на место.

Не успокоилась. Вот ни капли. Наоборот.

Марина подошла к ней почти вплотную, готовая в любой момент подхватить подругу. Выглядела та плохонько, краше в гроб кладут. Это Марину сильно испугало, но она виду старалась не показывать.

— Ну что там?

Катя коротко качнула головой.

— Сказали, всё в порядке. На задании.

Она нахмурилась сильнее.

— Хотя Серёжа говорил, что сегодня уже дома будет…

Последние слова она произнесла почти шёпотом.

А потом лицо её вдруг исказилось от боли. Катя непроизвольно схватилась за низ живота и замерла.

— Кать?

— Подожди…

Она тяжело вдохнула, пережидая. Боль не сразу отпустила. Наоборот, накатила новой тянущей волной, от поясницы вперёд.

Марина придержала её за локоть.

— Что у тебя?

— Не знаю, — выдохнула Катя и тут же сама себе возразила, уже с явным испугом: — Нет… знаю. Кажется…

Ещё одна волна боли пришла сильнее первой.

Катя осела прямо на пол, не удержавшись на ногах.

— Святый боже, — вырвалось у Марины. — Катя!

Та посмотрела на неё снизу вверх потемневшими от боли и страха глазами.

— Что-то не так, — проговорила она сипло. — С малышом… Марин, что-то не так.

— Не говори глупостей, — затараторила Марина, сама уже бледная как снег. — Сейчас, сейчас, я врача позову. Всё будет хорошо.

Катя кусала губы, попыталась сесть ровнее, но тут же вздрогнула и прижала ладонь к животу.

— Рано… слишком рано… — выдохнула она. — Только не сейчас…

Марина нервно барабанила пальцами по стене, глянула на Катю с беспокойством и только тогда заметила, что подол её домашнего платья внизу потемнел.

У неё на секунду перехватило дыхание.

Наконец на звонок ответили, и Марина затараторила, почти крича:

— Алло! Медики! Быстро к нам… пожалуйста! У нас… у нас, кажется, рожают!.. Нет, не в срок… восьмой месяц. Да, срочно!

Катя сидела на полу, белая как мел, одной рукой держась за живот, другой — за ножку стула, будто это могло ей помочь. Она дышала часто, сбивчиво, и всё смотрела куда-то перед собой. Губы её шевелились, будто она что-то говорила. Марина положила трубку и присела возле неё, погладила по плечу, приговаривая:

— Сейчас приедут, моя хорошая. Сейчас помогут. Ты только держись.

Катя посмотрела на неё и слабо кивнула.

Глава 12

Я выругался сквозь зубы, когда разворот закончился.

Первое, что хотелось сделать, — вцепиться в ручку и увести машину силой туда, куда мне нужно. И это было бы ошибкой, потому что именно этого нельзя было делать в подобной ситуации.

Я сцепил зубы, силой воли погасил первый импульс. Сначала нужно понять, что именно у нас случилось.

— Скорость держу, — бросил я. — Управление тугое.

— Не дёргай, — сразу отозвался Гагарин. — Что по крену?

— Уводит влево… нет, уже вправо… чёрт! Есть запаздывание!

Машину снова качнуло, и в наушниках захрипело так, будто кто-то с силой провёл гвоздём по железу.

Я мельком глянул вверх и влево. В облачной рвани что-то ещё болталось рядом с нами, быстро отставая и уходя вниз. Светлая оболочка, смятая, уже не круглая, а изуродованная. Под ней темнел подвес. Значит, не померещилось. Мы действительно зацепили какую-то дрянь в воздухе.

— Кажется, это зонд, — процедил я сквозь зубы. — Видимо, зацепили подвес.

— Вижу, — коротко ответил Гагарин. — Сосредоточься на машине. Работай мягко. Без рывков.

Я инстинктивно кивнул, хотя вряд ли он увидел это.

Если мы зацепили подвес или стропу, а она прошлась по хвосту или по рулевым поверхностям, то самая большая опасность сейчас — погубить самолёт уже своими действиями.

Я удержал скорость и не стал тянуть нос наверх раньше времени. Это было неприятно психологически — земля-то снизу никуда не делась, а мозг всегда хочет сперва остановить падение.

Но если в такой момент резко взять на себя, а руль высоты повреждён или даёт кривой отклик, можно получить срыв потока на крыле. А дальше — штопор. А на той высоте мы просто его не вытянем. Времени не хватит.

— Связь? — коротко спросил Гагарин.

Я нажал передачу.

— Земля, борт… столкновение с воздушной помехой… возврат… проблемы с управлением…

В ответ послышались шипение и рваный обрывок слов.

— Дрянь, — сказал я.

— И чёрт с ней. Сами выйдем, — отрезал Гагарин. Потом добавил уже суше: — Не давай скорости упасть. Опустимся ниже — и сорвёт к чёртовой матери.

Он был прав. Высота таяла быстрее, чем хотелось бы.

— Вижу.

Облака вокруг давили со всех сторон. Снаружи ничего толком не видно.

Связь снова зашипела. Я нажал передачу:

— Земля, борт… — шипение съело половину фразы. — … помеха в воздухе… повреждение… просим возврат.

Ответ пришёл рваный, с помехами, почти неразборчивый. Но я понял главное: нас услышали не полностью, но возвращение приняли.

Я перевёл дыхание и понял, что пальцы уже не просто держат ручку, они буквально в неё вросли.

— Что по хвосту? — спросил я.

— Плохо вижу, — ответил Гагарин после короткой паузы. — Но что-то там болталось. Сейчас вроде ушло. Возможно, кусок подвеса или стропа.

— Значит, не показалось.

— Не показалось.

Самолёт снова дал лёгкий рывок. Уже слабее.

Это хорошо. Всё ещё плохо, но хотя бы хуже не стало.

— Задача одна, — проговорил Гагарин. — Дотянуть и посадить.

— Принял.

— Посадку будем делать длинную. Без выкрутасов. Если что-то по управлению ещё вылезет — уходить не станем, сядем с первого захода.

— Согласен.

Несколько секунд мы молчали, каждый занимаясь своим. Я вёл машину и одновременно с этим прислушивался к ней всем телом. Гагарин сзади контролировал обстановку и высоту.

В просвете между облаками я мельком снова увидел ту дрянь, с которой мы столкнулись. Она уже уходила вниз — смятая, кривая, будто её распотрошило. Шар или оболочка болталась отдельно, а ниже тащился тёмный груз.

— Вижу объект, — услышал я голос Гагарина спустя секунду после того, как сам увидел его. — Уходит вниз. Если повезёт, подберут.

— Хорошо бы, — ответил я.

На самом деле это было бы не просто хорошо. Это было бы чертовски важно. Потому что тогда наше сегодняшнее приключение перестанет быть мутной историей про плохую погоду и превратится в случай, который можно и нужно расследовать.

Но до этого ещё надо было дожить.

Самолёт повёл носом. Я тут же подхватил.

— По тангажу гуляет, — озвучил я.

— Триммируй понемногу. Не сразу.

Я дал поправку. Стало чуть лучше. Совсем чуть-чуть, но в нашей ситуации и это было роскошью.

К полосе мы выходили долго. Нам дали приоритет, а дальше уже всё зависело от того, сумеем ли мы довести машину до земли.

— Земля, борт… посадка с особенностями управления, — снова попытался передать я. На этот раз связь оказалась получше. — Повреждение после столкновения с воздушной помехой. Просим полосу и аварийные службы.

Теперь нас услышали чётче. Ответ пришёл сухой, быстрый, без лишней болтовни.

До полосы оставались считанные минуты, когда самолёт вдруг снова нехорошо качнуло. Не сильно, но достаточно, чтобы я ощутил, как по позвоночнику прошёл холодок.

— Что ещё? — тут же спросил Гагарин.

— Не знаю… — выдохнул я. — Будто отклик по рулю высоты плавает.

— Хуже?

— Пока нет. Но чище не стало.

Он помолчал долю секунды и принял решение:

— Тогда не тянем. Садимся как есть. Без выравнивания. Почувствуешь, что теряет отклик, — прижми и ставь.

— Принял.

Я уже видел полосу. Серую, мокрую на вид, слишком далёкую и вместе с этим слишком близкую.

На таких заходах время перестаёт ощущаться нормально. Всё делится не на минуты и секунды, а на отдельные действия: убрал, довернул, удержал, сдюжил.

— Чуть правее, — поправил Гагарин.

— Вижу.

— Не спеши.

— Не спешу.

— Держи скорость. Не зажимай.

Полоса пошла навстречу. Я начал посадку. Вёл машину с запасом.

— Сейчас будет касание, — сказал я.

— Работай, — коротко ответил Гагарин.

И в этот момент ручка снова потяжелела.

Резко.

Словно самолёт в последний раз решил проверить, имеем ли мы право сегодня уйти живыми.

Звёздный городок.

Параллельно с разворачивающимися в небе событиями.

Катя пришла в себя уже под ярким белым светом.

Сначала она даже не поняла, где находится. Всё было слишком резким, чужим, раздробленным на отдельные куски. Лампа над головой. Склонённые лица. Белые рукава. Металлический блеск инструментов где-то сбоку. Запах лекарств, мокрых простыней и чего-то тяжёлого, больничного, от чего внутри сразу поднималась дурнота.

Потом вернулась боль.

Не та, что прежде, которую она ещё пыталась списать на усталость и могла терпеть. Эта была другой. Более глубокой и сильной. Она шла волной от поясницы вперёд, схватывала низ живота так, что Катя не сразу могла вдохнуть, а потом будто ненадолго отпускала, только чтобы через несколько секунд вернуться снова.

— Давление? — быстро спросил кто-то над ней.

— Падает.

— Пульс частый.

— Кровопотеря пока умеренная… нет, стойте… ещё раз смотрим.

— Срок?

— Восьмой месяц.

— Схватки пошли давно?

— По словам её подруги — нет. Началось резко.

Катя хотела спросить про ребёнка, но язык будто стал тяжёлым и неповоротливым. Она только повернула голову, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд.

Поймала женский — сосредоточенный, суровый, но не безразличный.

— Слышите меня? — спросила врач.

Катя кивнула.

— Не разговаривайте пока. Дышите ровнее. Вот так. Ещё.

Легко сказать, а вот сделать сложнее.

Боль накатывала, отпускала, возвращалась снова. Внизу живота тянуло, а спину ломило так, будто тело пыталось разорваться пополам. А самое худшее заключалось в том, что Катя понимала: что-то идёт не так.

Рядом никто не говорил лишнего, не успокаивал, не сюсюкал. Врачи не произносили обычных фраз, которые говорят, когда всё под контролем.

— Сердцебиение? — резко спросил кто-то.

Небольшая пауза показалась Кате вечностью.

— Есть… но слабое.

У неё внутри всё похолодело, и Катя прикрыла глаза на секунду.

Слабое.

Это слово хлестнуло сильнее любой боли.

— Ребёнок?.. — всё-таки выдохнула она, найдя в себе силы.

— Мы делаем всё необходимое, — ответили ей скупо, ничего не объясняя.

Это был самый страшный ответ из возможных. Так не говорят, когда всё хорошо.

Новая волна боли пришла так резко, что Катя невольно вскрикнула и тут же стиснула зубы. Она не хотела тратить на крик ни дыхание, ни силы. Ей вдруг стало кристально ясно: силы ещё понадобятся.

— Молодец, — быстро проговорила та же врач. — Не зажимайтесь. Дышите. Ещё. Вот так.

Катя пыталась.

Но между болью и страхом всё труднее становилось держаться хоть за какую-то ясную мысль. В голове вспыхивали отдельные обрывки. Серёжа. Он должен был вернуться сегодня. Он не знает… Нельзя сейчас… Слишком рано…

— Готовьте, — прозвучало рядом. — Быстрее.

— Кровь вызвали?

— Да.

— Ещё раз послушайте.

— Тонус держится.

Катя не понимала половины слов. Но общий смысл и не нуждался в переводе. Кажется, она поняла, что всё плохо и никто здесь не знает, чем это закончится.

Она попыталась шевельнуть рукой, хотела положить ладонь на живот, будто могла этим как-то защитить сына, удержать его, уговорить не торопиться. Но руку тут же мягко перехватили и уложили обратно.

— Не надо. Берегите силы.

Катя закрыла глаза.

Из-под век всё равно пробивался белый свет. В ушах стояли чужие голоса, звон металла, быстрые шаги, шуршание одежды и собственное сбивчивое дыхание.

— Катерина, слышите меня? — снова донёсся голос врача, уже ближе.

Она с трудом разлепила веки.

— Сейчас нужно будет собраться. Вы меня понимаете?

Она кивнула.

— Хорошо. Очень хорошо. Только не уходите. Слышите? Не уходите.

Катя снова слабо кивнула.

Она хотела быть сильной. Очень хотела. Для себя. Для Серёжи. Для ребёнка.

Но очередная схватка накрыла её с такой силой, что она закричала, а из глаз сами собой брызнули слёзы.

Марину дальше приёмного коридора не пустили.

Она ждала у стены возле сестринского поста, то сцепляя пальцы в замок, то снова разжимая их. Сесть не получалось. Стоило только опуститься на жёсткую скамью у стены, как тут же хотелось вскочить обратно. Казалось, если замереть хоть на минуту, то тревога навалится вся разом и уже не даст подняться.

Мимо неё то и дело проходили медсёстры. Одна несла металлический лоток, прикрытый белой салфеткой. Другая быстрым шагом свернула вглубь коридора, на ходу поправляя маску. Потом где-то дальше хлопнула дверь, и сразу вслед за этим кто-то позвал ещё кого-то — коротко, без крика, но так, что у Марины внутри всё сжалось.

Она не знала, относилось это к Кате или нет, и от этой неизвестности было только хуже.

Когда в дальнем конце коридора появился Коля, она сначала узнала не его лицо, а шаг. Слишком торопливый для его обычного хода. Муж всегда так ходил, когда нервничал. Он почти влетел в коридор, огляделся и сразу увидел её.

— Мариша!

Она всхлипнула и тут же бросилась к нему.

— Коля…

Голос сорвался. Она вцепилась в него обеими руками.

— Что случилось? — спросил он, обнимая её. — Я ничего не понял из твоего звонка. Что с Катей?

— Мы сидели… просто сидели… всё было хорошо… а потом она побледнела, сказала, что тревожно ей… потом боль… потом её увезли… — слова у Марины путались, речь сбивалась. Она всхлипнула, подняла к нему лицо, мокрое от слёз. — Там худо всё, Коль. Они ничего толком не говорят. Но я же чую. Все бегают туда-сюда, как куры безголовые. Какие-то врачи прибежали, потом ещё кого-то позвали…

Договорить она не смогла.

Коля крепче прижал её к себе, ладонью накрыл затылок и несколько секунд просто держал. Сам он тоже побледнел, и в глазах у него не было того спокойствия, которое он пытался изобразить голосом.

— Тише, — проговорил он глухо. — Не причитай раньше времени. Катя крепкая баба. Серёга тоже крепкий мужик. Значит, и пацан у них крепкий. Всё будет хорошо.

Он говорил, а сам смотрел мимо плеча Марины. Туда, где в глубине коридора снова распахнулась дверь и две медсестры почти бегом проскочили внутрь с какими-то свёртками и стеклянными флаконами на подносе.

Марина тоже это увидела. И судорожно вцепилась в лацкан его кителя.

— Коля…

Он ничего не ответил. Только сильнее прижал её к себе.

Где-то дальше, за ещё одной дверью, послышался короткий окрик. Потом звон металла. Потом снова торопливые шаги.

По коридору снова кто-то быстро прошёл. На этот раз даже дежурная сестра у поста поднялась со стула и, ничего не объясняя, торопливо направилась в ту же сторону.

Марина проводила её взглядом и почувствовала, как всё внутри медленно холодеет.

А Коля неподвижно стоял рядом и только сильнее стискивал зубы, думая, что надо бы выйти на улицу, а то здесь даже он начинает себя накручивать, что уж говорить о дурной бабе, которая того и гляди хлопнется в обморок, настолько себя накрутила.

Я не стал дожимать ручку.

Именно это нас, возможно, и спасло.

Благодаря всему своему накопленному опыту я не стал бороться с машиной лоб в лоб. Вместо этого отпустил усилие ровно настолько, чтобы не ухудшить наше положение, подхватил ногами, добавил то минимальное усилие и посадил машину.

Посадка вышла грубой. Колёса жёстко коснулись земли. Тряхнуло знатно. Самолёт подпрыгнул, пошёл дальше.

— Держи! Не бросай! — вмешался Гагарин.

— Держу!

Машину повело, но я удержал, не дал разболтаться и уйти в сторону. Наконец МиГ побежал по полосе как положено, хоть и тяжело, словно неохотно.

Скорость начала падать.

Ещё.

Ещё.

И только когда стало окончательно ясно, что мы не перевернёмся, не сорвёмся с полосы и не подпрыгнем снова в каком-нибудь последнем издевательском выверте, я понял, что всё — сели.

Живы.

Я выдохнул так резко, будто всё это время вообще не дышал.

— Земля, борт сел, — сказал Гагарин в эфир. Голос у него был хрипловатый, но в целом спокойный. — После столкновения с воздушной помехой. Требуем осмотр машины и аварийную группу.

На этот раз нам ответили быстро.

Нас довели до конца пробега, свернули с полосы и остановили на рулёжке в стороне. Велели не покидать машину до подхода специалистов. Аварийная команда уже выдвинулась. За ними подтягивались технари и кто-то из начальства по лётной части.

Я выключал всё почти машинально. Руки работали, а мозг только сейчас догнал, что всё прошло, что всё позади.

Когда открыли фонарь и в кабину ворвался сырой воздух, мне захотелось поскорее выбраться, просто сесть на бетон и никуда больше не двигаться.

Но, разумеется, никто нам такой возможности не дал.

Выбирались мы сами, без посторонней помощи. На земле ноги сразу налились свинцом. Я отошёл от самолёта на пару шагов и обернулся.

Теперь следы были хорошо видны. По правой стороне, ближе к хвостовому оперению, тянулась рваная протяжка. Краску содрало. А ближе к кромке за что-то всё ещё цеплялся обрывок то ли стропы, то ли тонкий трос.

— Покурить бы сейчас, — бросил я хрипло, отворачиваясь от самолёта.

Гагарин удивлённо посмотрел на меня и даже бровь чуть поднял.

— Ты ж не куришь.

Я кивнул.

— Не курю. И запаха не терплю. Но сейчас остро захотелось.

Он хмыкнул.

— Понимаю.

Постояли молча.

Потом посмотрели друг на друга и вдруг оба нервно рассмеялись. Напряжение выходило из нас вот таким образом. Смех был неуместным и быстро сошёл на нет, но после него стало легче дышать.

Гагарин посерьёзнел.

— А ведь ты был прав.

Он кивнул на самолёт.

— С самого начала чуял, что что-то не так.

Я пожал плечами.

— Повезло, что обошлось всё.

— Это было не везение, — отрезал он и покачал головой. — Ты первым увидел помеху. Верно оценил ситуацию, правильно среагировал. Так что не скромничай.

Я отвёл взгляд.

— Что это, по-твоему? — перевёл я тему.

— Похоже на метеозонд. Или на что-то очень похожее. Шар, подвес, стропа. Но слишком уж удачно он у нас на пути оказался.

Он помолчал секунду, потом сказал тише:

— И мне показалось, что нас хотели уронить.

Я кивнул.

— Очень похоже на то.

— Ну, теперь разберутся, — уверенно проговорил он. — Мы живы. Машина цела. Следы есть. Если ещё и ту дрянь найдут на земле, совсем хорошо будет.

Я провёл ладонью по лицу.

— Чёрт бы их побрал.

— Кого? — посмотрел на меня Гагарин.

— Всех причастных, — ответил я, пожав плечами.

Дальше нас повели по обычному, необходимому после такого случая маршруту. Сначала был короткий опрос прямо на месте. Спрашивали, кто что видел, в какой момент заметили помеху, как вела себя машина после контакта, что было со связью.

Потом нас утащили медики. Проверили давление, пульс, зрачки и общее состояние.

После медиков мы отправились на разбор уже в помещении. Опрашивали нас по отдельности друг от друга, без техников и начальства. В общем, делали всё по уму. В таких случаях нужно сначала собрать сырые показания, пока память ещё свежа и не изменилась под влиянием чужих слов.

Потом был ещё один осмотр машины. Её наверняка обступили специалисты, сфотографировали повреждения, кто-то из техников, должно быть, полез к хвосту. Меня туда, разумеется, не пустили. Там теперь начиналась не наша, а их работа. Но сам регламент я знал.

После этого стало ясно, что сегодня нас уже никуда больше не погонят, потому что вылет сорван, а машина повреждена.

Случай нештатный, значит, дальше нас ждут доклады, оформление и отправка домой.

К тому моменту, когда мы наконец оказались в Звёздном, я чувствовал себя так, будто меня перемололи и выплюнули. Уж лучше целый день тренировки, чем пару часов возни с бумагами.

В административном корпусе пришлось задержаться ещё раз. Написать объяснение. Подтвердить предварительные показания. Пройтись десятым кругом по хронологии. Нудно, но необходимо.

Всё это время я понимал, что с Ершовым нужно поговорить обязательно. И как можно скорее. Рассказать всё, что видел сам, и выяснить, что удалось узнать ему.

Но всё это — потом.

Сейчас у нас наконец-то наступили обещанные выходные. Хоть и через такую задницу, но наступили. Я шёл к выходу и думал только о доме. Вот сейчас приду, обниму Катю, вдохну её запах, положу руку на её живот и впервые за долгое время выдохну.

Соскучился по ним страшно.

Настроение резко улучшилось от представленной картины. Наверное, поэтому, когда я вышел из административного корпуса и в меня буквально врезался Коля, я сначала только усмехнулся и машинально придержал его за плечо, чтобы он меня не снёс окончательно.

— Оу, оу, не гони коней. Куда мчишь?

Другу я был рад. После всего случившегося вообще хотелось всё время улыбаться и дышать полной грудью. Потому что жизнь продолжается.

Но потом я увидел его глаза, и улыбка сползла с моего лица.

Он был бледный, запыхавшийся и весь какой-то взъерошенный. Коля волнуется? Это что-то новое. Он мог балагурить, много шутить, быть громким. Но волнующимся я его ещё не видел.

— Случилось чего? — спросил я с подозрением.

— Серёга… — выдохнул он. — Катя… Они с Мариной сидели, потом…

Мне кажется, я мигом весь будто бы окаменел. В груди заворочалось неприятное чувство, как тогда, перед полётом. Я шагнул к Коле так резко, что он осёкся на полуслове.

— Где она?

Коля дёрнул подбородком себе за спину.

— В родильном отделении. Там…

Дальше я уже не слушал. Отодвинул его с дороги и побежал.

Кажется, Коля что-то крикнул мне вслед, но я не расслышал. Все слова сейчас не имели для меня никакого значения. Волновало меня только одно: что с моей семьёй?

Глава 13

Москва.

Комплекс зданий на 1-й Останкинской улице.

ЕККП. Март 1968 года.

Александр Арнольдович Ершов вошёл в кабинет Керимова последним.

У дверей он на секунду притормозил и бегло окинул помещение взглядом. За окнами сгустились сумерки, и люди, которые собрались сегодня на совещании, выглядели слегка на взводе из-за этого. В кабинете было жарко, можно сказать, душно, что, естественно, не прибавляло настроения собравшимся.

Ершов, понимая причину их недовольства, усмехнулся про себя и прошёл к своему месту. Откинув полы своего плаща, он сел за стол и положил перед собой папку с докладом.

Сам Керим Аббас-Алиевич сидел во главе длинного стола и, сцепив пальцы, молча смотрел на своих подчинённых. По правую руку от него сидел Королёв, рядом с ним — Василий Игнатьевич Громов. Чуть дальше расположились двое представителей разных КБ и один из людей, отвечавших за баллистику и график работ по лунному направлению.

Наконец разговоры смолкли, и все повернули головы к Ершову, который ответил на вопросительные взгляды полуулыбкой.

— Докладывайте, — коротко сказал Керимов.

Ершов встал и раскрыл папку. Вид у него был усталый, но смотрел он по своему обыкновению цепко. Отчего некоторые из присутствующих поёжились. Им уже доводилось на себе ощутить, насколько дотошным бывает этот человек.

Кашлянув, Ершов глянул на записи перед собой, но читать не стал и сразу перешёл к сути:

— Факт попытки вредительства установлен, — произнёс он ровным тоном. — По итогам первичной проверки и последующих мероприятий был задержан ряд лиц, в том числе занимающих достаточно высокое положение. Имена я сейчас называть не буду, они будут представлены в письменном виде. На это есть ряд причин. Основная из них — то, что работа ещё не завершена. Нам потребуется некоторое время, чтобы убедиться, причастны те или иные лица к преступному сговору или нет. А лишняя шумиха может навредить расследованию.

Вот теперь в кабинете стало по-настоящему тихо. Слова Ершова можно было толковать по-разному. Пойди разбери, что он имел в виду: то ли он считает кого-то из присутствующих виновным, то ли пособником, то ли просто тень на плетень наводит. Таким он тоже иногда баловался, когда изволил блефовать. И, надо сказать, это приносило свои плоды.

Громов-старший застыл соляным столбом, только желваки на скулах проступили резче. Королёв после услышанного чуть сдвинул брови, но более никак не выдал своего отношения к словам Ершова. Каманин откинулся на спинку стула и медленно, с шумом выдохнул сквозь нос. И только Керимов никак не изменился в лице.

— Продолжайте, — проговорил он.

— Если говорить по существу, — Ершов перевёл взгляд с одного лица на другое по очереди, — перед нами не отдельный эпизод и не жалкая попытка чьей-то мелкой мести. Картина складывается объёмная и более неприятная. Подрывная деятельность велась не ради одной машины и не ради одного вылета. Целью было затормозить развитие космической отрасли СССР, а в идеале — дезорганизовать её и вернуть в состояние внутренней грызни, взаимного недоверия и распыления сил. И началось всё ещё не вчера и даже не в прошлом году. По моим прикидкам, активная фаза наступила в 1964 году. Если кто-то помнит неудачное покушение на Леонида Ильича седьмого ноября того года, тогда вы понимаете масштаб. Но, думаю, всё началось гораздо раньше.

Он сделал короткую паузу, чтобы глотнуть воды, и продолжил:

— Если бы у них получилось, мы бы сейчас имели куда более плачевное положение. Не было бы проделано и половины той работы, которая уже проделана. Да взять хотя бы ту же ракету Н-1. Она так бы и осталась сырой до сих пор. Мы бы и дальше распыляли бюджет, людей, производственные мощности и внимание руководства по множеству проектов сразу. Проектов интересных, должен сказать, местами перспективных и даже блестящих. Но в тех реалиях охватить всё разом было попросту невозможно, что здорово тормозило прогресс. Да и сейчас, если снова вернуть всё в прежнее русло, не получится.

Королёв медленно поднял голову.

— Александр Арнольдович, можно, пожалуйста, чуть предметнее? — попросил он негромко.

Ершов кивнул.

— Если хотите конкретнее, то противник бил по системе управления и по её символам, назовём это так, одновременно. По системе — чтобы сорвать темп, посеять недоверие, вернуть старые склоки, обиды и разброд. По символам — чтобы ударить по вере людей в государство и общее дело. И в этом смысле вчерашний эпизод следует рассматривать именно как часть общей картины, а не как случайную аварию с удачным для врага исходом.

Каманин мрачно усмехнулся.

— Говорите прямо, Александр Арнольдович. Не на политзанятии.

— Говорю прямо, — кивнул Ершов. — Заговорщики, то есть предатели — будем называть всё своими именами — хотели отобрать у нас символ.

Он впервые за весь доклад чуть повысил голос.

— Гагарин — это не просто космонавт. И даже не просто первый человек в космосе. Он — олицетворение мечты и идеи для миллионов людей. Не только у нас, но и во всём мире. Именно им вдохновляются. Именно на него смотрят как на живое доказательство того, что Советский Союз способен сделать невозможное. Он как кость в горле у наших недоброжелателей. Потому что, как ни крути, а он одним своим существованием напоминает о силе нашей страны.

Василий Игнатьевич провёл ладонью по лицу и тихо ругнулся сквозь зубы.

Ершов продолжил уже спокойнее:

— Разумеется, без одного человека всё тут же не развалилось бы. Держится всё не на одном Гагарине. Но сильный образ страны изрядно бы пошатнулся с его гибелью. Он не заменяет собой весь фундамент отечественной космонавтики, который состоит из множества разнообразных кирпичиков. Но Гагарин — один из самых заметных. Убери его, и многие у нас в стране получили бы дизмораль. А недруги получили бы повод уцепиться за это событие и раскрутить историю в том русле, какое им будет выгодно.

В кабинете послышался шорох одежды. Люди согласно кивнули, по лицам некоторых было видно, что они ни капли не удивлены, а вот часть присутствующих выглядела ошарашенной после всего услышанного.

На этот раз слово взял Керимов:

— Иными словами, — произнёс он, глядя на Ершова в упор, — вы считаете, что это была не банальная попытка устроить аварию, а удар по политическому и моральному аспекту нашей космической программы.

— Именно так, — подтвердил Ершов. — Причём удар, замаскированный под обычный рабочий эпизод, каких в авиации и без того хватает. Очень удобная форма. Если бы всё прошло как было задумано, мы бы сейчас обсуждали не вредительство, а ошибку пилотирования, погоду и человеческий фактор.

Королёв забарабанил пальцами по столу.

— Не вышло, — сказал он сухо.

— Не вышло, — согласился Ершов. — Во многом потому, что экипаж на вылете сработал как надо. И ещё потому, что один не в меру ретивый молодой человек стал невольным катализатором происходящего. Своими действиями он заставил заговорщиков действовать более необдуманно и допустить ряд мелких и не очень ошибок, которые позволили нам вскрыть этот нарыв вовремя.

Василий Игнатьевич ничего не сказал, хоть и понял, о ком речь. Но Керимов уловил, как он коротко повёл подбородком.

Сам Керим Аббас-Алиевич некоторое время молчал, глядя на стол перед собой. Потом откинулся на спинку стула и проговорил:

— Ладно. С этой частью понятно. С остальным ознакомлюсь позже. Благодарю, Александр Арнольдович. Работу по фигурантам продолжайте.

— Работаем, — кивнул Ершов и опустился на стул.

Керимов перевёл взгляд на остальных.

— Теперь перейдём к следующему вопросу. Что у нас по лунному направлению?

С места поднялся сухопарый человек в очках, сидевший на противоположном конце стола. Поправив очки, он негромко заговорил. Да так, что его с трудом могли расслышать соседи. Он сам себя остановил, извинился и, отпив воды, начал говорить снова, громче и чётче:

— По баллистике и по последним расчётам для автоматического аппарата серьёзных возражений на данный момент нет. Окно на осень сохраняется. При условии, что промышленники и стартовики не провалят оставшиеся сроки.

Он посмотрел на Громова, и тот медленно кивнул. Повернувшись к Керимову, он продолжил:

— По беспилотному аппарату в целом картина благоприятная. Накладки были, но не критические. По основным узлам замечания устранены. Если не случится ничего внештатного, можно выходить на запуск. Последние проверки дают основания считать, что уже сейчас можно назначать точную и окончательную дату запуска.

После этого он кратко перечислил несколько последних технических пунктов, которые должны быть закрыты до старта. Говорил он сухо, без напускной самоуверенности, и по тону было понятно, что внутренне он и вправду считает, что аппарат должен справиться.

— «Можно» — это хорошо, — сухо заметил Керимов. — А «нужно» когда?

— В сентябре, — вмешался в разговор Королёв. — Если без лишней лирики, то оптимально будет запустить его в первой половине сентября.

Один из присутствующих сразу вставил:

— Первая половина сентября? Не слишком ли спешим, товарищи?

Королёв повернулся к нему всем корпусом.

— Не слишком, — отрезал он. — Мы и так затягиваем. Сейчас я уверен, что у нас всё готово и старт будет успешен, как и прилунение, — добавил он, видя, что его оппонент открыл рот, чтобы возразить.

Василий Игнатьевич вновь взял слово, поддержав своего друга:

— Подтверждаю, что всё будет готово к сентябрю. И лучше сейчас назначить дату окончательную, а не сдвигать раз за разом, как у нас нередко бывает. Иначе опять начнётся старая песня: давайте ещё чуть-чуть подождём, давайте перепроверим, давайте перенесём. А потом, глядишь, а наши конкуренты уже по Луне гуляют, как у себя дома.

— Верно, — поддержал его Каманин. — Но всё же не стоит излишне спешить, если в действительности у нас сырой аппарат.

Королёв вспыхнул, хотел возразить и даже слегка приподнялся со своего места, но Керимов положил ладонь на стол, пресекая дальнейшие препирательства.

— Я вас услышал, товарищи, и сделал свои выводы. Называйте дату.

После короткого обмена репликами сошлись на том, что старт автоматического аппарата назначат на 10 сентября 1968 года.

Когда с этим закончили, Керимов взял небольшую паузу, что-то прикидывая в уме, а потом с некоторой осторожностью заметил:

— Если аппарат сядет как надо, разговор о пилотируемом полёте перестанет быть умозрительным. Можно будет определиться с датой полёта.

— Именно, — подтвердил Королёв. — После успешного прилунения можно будет переходить от общей готовности к конкретной дате.

Один из присутствующих представителей КБ, до этого молчавший, негромко заметил:

— Есть один момент, о котором хотелось бы поговорить.

Все взгляды скрестились на нём. Керимов жестом предложил ему продолжить.

— Мы слишком долго молчим. У нас давно не было громких запусков, о которых говорили бы открыто. А конкуренты свои успехи раздувают на весь мир, через прессу, радио и чёрт знает что ещё. Со стороны складывается впечатление, будто мы уже проиграли гонку.

Керимов посмотрел на него без выражения, хотя внимательный наблюдатель, коим был Ершов, заметил, что на самом деле вопрос ему пришёлся по душе.

— Вы предлагаете ослабить режим секретности? — предположил он.

— Частично, — ответил тот. — Не во всём, конечно. Но хотя бы в том объёме, который позволил бы показать всем, что работа идёт, и идёт она не абы как. Иначе мы сами отдаём инициативу в чужие руки.

— А потом что? — сухо спросил Каманин. — Начнём радостно выкладывать всё, что делаем? Чтобы завтра это читали не только обычные люди, но и те, кому это читать совсем не положено?

— Речь идёт не о том, чтобы выкладывать всё, — возразил собеседник. — Речь о том, чтобы не создавать у людей ощущения пустоты. Когда у нас тишина, а у них каждый шаг освещён и раскручен, это работает не в нашу пользу.

— Зато когда у нас тишина, у нас и утечек меньше, — заметил второй представитель КБ.

— И слухов больше, — отрезал первый.

Керимов слушал молча, пока разговор не набрал силу. Спор пошёл предсказуемый, он такие каждый раз слышит в этом кабинете. Такие уж тут люди собираются — хлебом не корми, а поспорить дай. Одни начали говорить о важности политического и психологического эффекта, другие завели речь о рисках разглашения, о цене лишней публичности и о том, что космическая программа не театральная афиша.

Королёв в какой-то момент устало сдвинул бумаги в сторону и проговорил:

— Обе стороны по-своему правы. Полностью распахивать двери и показывать внутрянку нельзя. Но и делать вид, будто ничего не происходит, — тоже ошибка. Если мы работаем на благо страны, то страна должна видеть хотя бы результат этой работы.

Каманин посмотрел на него и нехотя кивнул.

— В разумных пределах, — сказал он. — Ключевые слова именно эти.

Керимов сцепил пальцы и подвёл итог:

— Хорошо. Вопрос о допустимом ослаблении режима секретности и новой подаче информации наверх донесём. Решать это не нам, но аргументы подготовим. С плюсами, минусами и границами допустимого.

Он постучал ногтем по столу и тут же вернул разговор к главной теме.

— С датой мы разобрались, — сказал Керимов. — Что по экипажам?

Сергей Павлович смахнул с рукава невидимую пылинку.

— Кандидаты есть, — проговорил он. — По основному составу и дублёрам мы практически определились. Остаётся проверить ещё несколько нюансов: сработанность, окончательную компоновку, медицину и отдельные технические моменты. После этого можно будет переходить к более предметной работе уже с основным экипажем и дублёрами.

Керимов внимательно посмотрел на него, затем на Каманина, потом на Громова-старшего. Не найдя на их лицах желания возразить, он радостно хлопнул в ладони.

— На этом и решим, — сказал он. — Дату запуска беспилотного аппарата утверждаем. Вопрос по допустимому ослаблению секретности наверх выносим. По экипажам не тянем. Аппарат должен сесть. Если сядет без накладок — после этого назначим дату полёта на Луну.

Он обвёл всех взглядом.

— Всё. Работайте, товарищи.

На этот раз никто не стал спорить. Все и так понимали важность грядущих событий. Если до этого время и так неслось быстро, то сейчас всё должно ускориться вдвое, если не больше. А значит, время на пустую болтовню и сомнения прошло.

Я вышел из родильного отделения с ощущением, будто у меня гору с плеч сняли.

Катя жива. Ребёнок тоже. И пусть меня к ним по правилам не пустили, но этого было достаточно, чтобы мир перестал шататься под ногами.

Домой я сразу всё же не пошёл, решил прогуляться. После всего произошедшего в голове было тесно от мыслей, и мне необходимо было некоторое время побыть на свежем воздухе, чтобы дать организму прийти в себя.

К тому моменту, когда я всё-таки добрался до квартиры, в окнах уже везде горел свет.

Дом встретил меня непривычной тишиной. Не так я себе представлял возвращение. Сейчас остро ощущалось отсутствие Кати. Не хватало её голоса, шагов, книг на столе, её привычки оставлять кружку где попало.

Я постоял посреди комнаты, не снимая куртки, и вдруг поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Мальчик. У меня родился сын. Вроде и ждали, и готовились, а всё равно не верится.

В ту ночь я почти не спал.

И вовсе не из-за отсутствия сна. Наоборот, вырубиться должен был ещё на пути к кровати. Просто слишком много всего произошло, и мозг упрямо не хотел отпускать меня в страну снов.

Наутро я был в роддоме одним из первых.

Меня, разумеется, никуда дальше приёмного коридора не пустили. И Катю с ребёнком ко мне, конечно, не вывели.

Зато через сестру передали, что ночь прошла спокойно, температура у Кати нормальная, давление держится в пределах, а мальчика продолжают наблюдать особенно внимательно, но состояние у него уже лучше, чем сразу после родов.

Я выдохнул и только тогда понял, что всё это время стоял, будто на докладе у начальства: спина прямая, пальцы в кулак, челюсть сведена.

— Передачу будете оставлять? — спросила сестра.

Я кивнул и передал сумку, которую приготовил с вечера.

С этого момента жизнь распалась на две половины.

В одной половине был роддом. Я приходил туда утром и вечером после тренировок, тащил что-нибудь нужное и вылавливал кого-нибудь из персонала, чтобы услышать пару свежих новостей о состоянии моих.

Во второй половине была подготовка.

Её никто не собирался ставить на паузу из-за того, что у лейтенанта Громова в личной жизни наконец случилось нечто важнее тренажёров. Нас гоняли по-прежнему плотно, а местами даже плотнее. И я, честно говоря, был за это благодарен. Работа не оставляла слишком много места для лишних мыслей, и время не тянулось долго.

Через несколько дней Катю я всё-таки увидел.

Одна из сестёр, видимо сжалившись, кивнула мне на окно бокового коридора и сказала:

— Стойте здесь.

Я и стоял.

Через пару минут в глубине окна показалась Катя. Бледная, похудевшая, в больничном халате, с косынкой, повязанной кое-как. Но она улыбалась.

Она подошла ближе, хотя стекло и расстояние всё равно оставляли между нами целую пропасть. Рядом с ней мелькнула медсестра, что-то сказала, и Катя подняла руку и приложила ладонь к стеклу.

Я повторил тот же жест со своей стороны.

Глупо, наверное.

Но в тот момент это было единственное, что вообще можно было сделать.

Сына мне тогда не показали, но Катя знаками показала, что с ребёнком всё хорошо. Я кивнул. Потом она что-то спросила. Я не услышал, поэтому она повторила медленнее, и я прочёл по губам: «Ты ел?» Я даже рассмеялся.

Вот ведь. Чуть с того света не вернулась, а всё туда же.

Показал ей большой палец. Она покачала головой, будто всё равно не поверила. Потом медсестра тронула её за локоть, и Катя ушла.

Я ещё немного постоял у окна, а потом отправился домой.

Прошло ещё двое суток, я успел войти в привычный режим и уже перестал вспоминать о случившемся, но оно напомнило о себе само.

Ершов нашёл меня сам.

Был уже вечер, когда он появился. Я вышел из корпуса, думая только о том, успею ли заскочить к Кате до отбоя, когда услышал сзади знакомое:

— Товарищ молодой отец.

Я обернулся.

Он стоял в плаще, чуть сутулясь, с кривым намёком на улыбку, который у него заменял полноценную доброжелательность.

— Александр Арнольдович, — сказал я. — Какими судьбами?

— Теми самыми, — ответил он. — Есть пять минут?

— Для вас — да.

— Не ври, — поморщился он. — У тебя сейчас пять минут для всех одинаковые.

Я хмыкнул.

Отошли мы, как и в прошлый раз, туда, где меньше людей и меньше шансов, что чьи-нибудь уши внезапно окажутся длиннее положенного.

Против обыкновения Ершов закурил не сразу. Сначала просто посмотрел на меня внимательно, будто проверяя, насколько я вообще сейчас в состоянии воспринимать что-то кроме слова «роддом».

— Ну как они? — спросил он.

— Живы. Полежат ещё. Но уже лучше.

Он кивнул.

— Это хорошо. Поздравляю тебя.

— Благодарю.

На этом обмен любезностями закончился, и он перешёл к настоящей причине, по которой решил пожаловать в Звёздный. Он сделал первую затяжку, выдохнул дым в сторону и заговорил:

— Подтвердилось. Версия с вредительством уже не версия. Подробности тебе знать пока не положено. И не потому, что я вредный. Просто там слишком много гнили полезло наружу. В том числе на высоких уровнях.

Я медленно выдохнул.

— Понял.

— Ничего ты ещё не понял, — покачал головой Ершов. — Но это и не требуется. От тебя сейчас нужно другое.

— Что именно?

— Ничего не болтать. Ни друзьям, ни жене, ни тем более в курилке после тренажёра.

— Я не курю.

— Не суть, ты понял, о чём я.

Я кивнул, а он снова затянулся.

— И ещё. То, что вы с Гагариным тогда сели, очень многим испортило настроение. Так что я бы на твоём месте пока не расслаблялся.

Я усмехнулся без веселья.

— Расслабишься тут.

— Тоже верно.

Мимо нас прошла группа людей, поэтому пришлось прервать нашу беседу.

— Что дальше? — спросил я, когда мы снова оказались одни.

— Дальше мы работаем, — сказал Ершов. — А ты тренируешься, ездишь в роддом и изображаешь из себя человека, которого волнуют только две вещи: жена с ребёнком и график подготовки.

— А меня, по-вашему, волнует что-то ещё?

Он покосился на меня.

— Тебя сейчас волнует слишком многое. И это видно.

Мы помолчали.

Потом он вдруг спросил:

— Имя выбрали?

Я аж не сразу понял, о чём он.

— Ещё не оформили.

— Я не про бумажку, — махнул он рукой. — Я про имя.

— Дмитрий, — ответил я после короткой паузы. — Скорее всего, Дмитрий.

Ершов с притворством вздохнул и покачал головой с видом великой скорби.

— Эх, а я надеялся на Александра.

Он отбросил окурок, растёр носком ботинка и уже совсем другим, деловым тоном сказал:

— Всё. Беги в свой роддом. А мне ещё есть чем заняться.

Я кивнул.

— Благодарю за новости.

— Рано благодарить пока, — пожал плечами Ершов. Потом помолчал и добавил: — Но за пацана рад. И за вас с женой. Будьте здоровы.

Сказав это, он ушёл, как уходил всегда: быстро, без прощальных жестов и без желания продолжать разговор дольше необходимого.

На выписку я пришёл раньше времени. С цветами, всё как положено. У входа толпились такие же мужья, как и я, которые ждали своих.

Когда Катю наконец вывели, я сначала увидел не её, а свёрток у неё на руках.

Белый. Слишком маленький.

Настолько маленький, что у меня внутри всё сжалось. Только потом уже разглядел саму Катю.

Она подошла ко мне и тихо сказала:

— Ну вот. Принимай.

И протянула мне сына.

Я подхватил его неуклюже, слишком осторожно, будто впервые. Сердце радостно застучало в ускоренном темпе.

Катя, конечно, сразу это заметила.

— Не бойся, — сказала она с еле заметной улыбкой. — Он не хрустальный.

— Я и не боюсь, — я оторвал взгляд от сына и посмотрел на неё. — Просто он такой кроха.

Она тихо рассмеялась.

Я снова посмотрел на свёрток в своих руках.

Из-под края одеяла торчал крошечный нос и сжатый кулачок. Всё остальное пока терялось в ткани, лентах и моём собственном ошалевшем состоянии.

— Привет, Димка, — сказал я едва слышно.

Формально на бумаге он ещё не был Дмитрием. До ЗАГСа мы доберёмся позже. Но в этот момент мне стало совершенно ясно, что передо мной именно Дмитрий Сергеевич и никак иначе.

Катя услышала, как я его назвал, и ничего не возразила. Ну да, это был один из первых вариантов, на которых мы с ней останавливались.

С появлением в доме Кати и Димки всё сразу стало другим. Квартира наполнилась жизнью и перестала быть квартирой двух взрослых людей. В нашу жизнь вошли осторожные шаги и шёпот, чтобы не разбудить сына, которого с трудом уложили спать.

Появилось больше вещей, которые нужно было помнить. Например, где кипячёная вода, где пелёнки, что уже выстирано, что ещё нет, когда кормили, когда спал, почему сейчас молчит и не слишком ли долго молчит.

Катя держалась хорошо, но я видел, как ей тяжело. Она ещё не успела толком оправиться, а уже жила в ритме ребёнка, который не интересуется ни временем суток, ни тем, сколько ты спала прошлой ночью.

Я старался помогать, насколько мог. И очень быстро понял, насколько смешно звучит эта фраза. Потому что «насколько мог» в моём случае означало: урывками, между подготовкой, выездами и занятиями. Если вообще бывал дома.

Но даже так я старался максимально включаться в домашние дела с каким-то жадным упрямством. После того разговора с Гагариным про наш профессиональный эгоизм, как я его про себя обозвал, я решил, что не хочу в этой жизни повторять ошибки прошлой. Поэтому вовлекался, как только мог.

Если была возможность — брал сына на руки или укачивал, чтобы Катя поспала хотя бы лишние полчаса. Или просто сидел рядом и смотрел, как Димка морщит нос во сне, будто уже сейчас чем-то недоволен.

И каждый раз, когда приходилось снова уходить, внутри неприятно тянуло. Не хотелось упустить что-то важное в его жизни. Каюсь, с дочкой я многое упустил и ещё больше не успел сделать, к сожалению.

Раньше дом был для меня местом, куда хотелось возвращаться. Теперь он стал ещё и местом, из которого тяжело уходить.

Весна и начало лета пролетели так быстро, что я не успел бы их толком разложить по неделям, даже если бы очень захотел.

Подготовка шла без поблажек. Дома подрастал потихоньку Димка. Катя к этому времени уже окрепла после родов и пришла в свою прежнюю форму. И где-то рядом со всем этим шла подготовка к запуску беспилотного аппарата на Луну.

Это был важный для нашего дела шаг. О нём говорили буквально везде: в коридорах, шептались на выездах, упоминали вполголоса, когда думали, что рядом нет лишних ушей. Как обычно это и бывало, шила в мешке не утаишь, особенно когда шило такого масштаба.

На изломе лета в Звёздный приехал отец. Выглядел он довольным, и я бы даже сказал, что он был взбудоражен и возбуждён. Его поведение сильно отличалось от привычного мне.

Поиграв с Димкой и побеседовав с Катей, он отозвал меня в сторону и хлопнул по плечу с загадочным видом:

— Собирайся.

Я непонимающе уставился на него. Дел никаких на сегодня не предвиделось, у нас был выходной. Да и отец одет был так, что вряд ли он на прогулку собрался.

— Куда? — всё же спросил я.

— В Москву, — ответил отец и повернулся к Кате, которая вышла из комнаты с Димкой на руках.

Он склонился над Димкой и стал приговаривать: «Идёт коза рогатая…» — и строить рожицы, а тот в ответ заливисто смеялся. Я же стоял на месте, не понимая, что происходит. Мне нужны были ответы.

— Ты ещё здесь? — обернулся отец, взяв Димку на руки. — Иди одевайся, у нас времени мало.

— Но… — начал было я, но отец не дал мне продолжить.

— И оденься соответствующим образом. Всё-таки первый раз в ЕККП к Керимову пойдёшь. Нужно выглядеть достойно.

Я ошалело развернулся и пошёл к комнате, прокручивая в голове сказанное отцом. Зачем мне в ЕККП ехать, да ещё и в выходной?

— Сергей, — окликнул меня отец, когда я был в дверях. — И награды свои не забудь надеть. И ту первую тоже.

Глава 14

Переоделся я быстро. Если уж отец отдельно намекнул про форму, награды и внешний вид, значит, дело действительно серьёзное.

Когда вернулся в гостиную, он стоял у окна и покачивал на руках Димку. Тот, на удивление, не капризничал. Лопотал что-то на своём, раздувая щёки и таращась на деда.

Катя заметила меня первой. Оглядела с ног до головы и одобрительно кивнула.

Я подошёл ближе, поправил край пелёнки сына и осторожно коснулся пальцем его кулачка. Он в ту же секунду сжал мой палец с удивительной для такого крошечного создания силой.

Отец передал Кате Димку, подхватил портфель и бросил мне на ходу:

— Всё, поехали. Не будем заставлять людей ждать.

Я быстро попрощался с Катей, и через несколько минут мы уже ехали в Москву.

Некоторое время я молчал. Смотрел в окно, на дорогу, на редкие машины и пытался понять, что именно меня ждёт впереди.

Отец сидел рядом, листал газету и делал вид, будто полностью занят чтением. Вид у него был такой сосредоточенный, что я бы, может, и поверил, если бы не знал его.

— Ты хоть намекни, — сказал я наконец. — Чтобы я там, в ЕККП, не сел в лужу.

Он перевернул страницу и невозмутимо ответил:

— Не сядешь. Ты и без намёков справишься.

Я покосился на него, раздумывая, с чем придётся справляться. Он, кажется, это почувствовал, потому что всё-таки отложил газету и посмотрел на меня поверх очков.

— Сергей, — сказал он уже серьёзнее. — Всё, что тебе сейчас нужно, — это держать голову холодной и не суетиться. Остальное услышишь на месте.

— Значит, всё-таки что-то серьёзное.

— А я, по-твоему, в выходной день из Звёздного ради прогулки тебя в Москву везу?

— Вдруг соскучился.

— Я по тебе соскучиться не успеваю. Ты всё время так или иначе рядом, — проговорил он, скорчив при этом забавное выражение, мол, куда ни глянь, тебя увидишь или о тебе услышишь. Сказал он это немного суховато, но, судя по приподнятым уголкам губ, всё же шутил.

Я усмехнулся и отвернулся к окну.

Когда машина наконец свернула туда, где располагалось здание ЕККП, я подался к окну, чтобы получше рассмотреть всё.

До этого я знал об этом месте только по рассказам. В моей прошлой жизни его не было. Поэтому мне было любопытно увидеть, что получилось в итоге.

Само здание было большим, из светлого камня, с большими окнами. Издали я разглядел высокий центральный вход и широкие ступени с колоннами по бокам.

У подъезда уже стояли несколько машин. Водители курили в стороне, разговаривая вполголоса. По ступеням деловито поднимались и спускались люди с портфелями, в форме и в штатском, и у каждого на лице было крайне серьёзное выражение. Всё так и кричало: здесь вам не там и не до шуток.

Я вышел из машины, одёрнул китель и прошёлся взглядом по фасаду здания ещё раз.

— Впечатляет? — спросил отец, заметив это.

— Масштабно, — признался я.

— И это ты ещё внутри не был.

Мы поднялись по ступеням. У входа стояли двое дежурных. Один из них сразу узнал отца и вытянулся, второй глянул на список, сверил что-то и кивнул мне.

Внутреннее убранство не подкачало. Именно так я и представлял себе всё. Просторный вестибюль, высокий потолок, полированная плитка под ногами, от которой при шаге рождалось эхо. Вдоль стен в рядок стояли кресла и лавки, гардероб при входе, дежурный стол, несколько телефонов. Чуть дальше начинались длинные, светлые коридоры с ковровыми дорожками и с массивными дверями.

Я шёл рядом с отцом и ловил на себе заинтересованные взгляды. Не то чтобы меня разглядывали в открытую, но любопытства хватало. Отец же не обращал ни на кого внимания и уверенно вёл меня наверх. По дороге он здоровался со всеми, кому-то кивал, пару раз обменялся короткими репликами.

На втором этаже нас ждали. Секретарь поднялась навстречу, поздоровалась, сверилась с бумагой и сказала:

— Товарищи уже собираются. Прошу сюда.

Отец поблагодарил её, и через несколько секунд мы вошли не в кабинет Керимова, как я предполагал поначалу, а в одну из больших совещательных комнат.

Только сейчас до меня дошло, зачем мы прибыли.

В комнате находилась наша команда в полном составе. И не только она.

У окна стоял Леонов. Руки сцеплены за спиной, поза спокойная, взгляд устремлён вдаль. Когда мы вошли, он обернулся через плечо и коротко поздоровался. Чуть поодаль расположились Быковский и Хрунов.

С другой стороны зала сидели Гагарин и Волынов.

Юрий Алексеевич обернулся на звук открывшейся двери первым. Увидел меня, улыбнулся одними губами и кивнул, приветствуя нас. Волынов тоже поздоровался.

Разговоров было мало. Так, обмен несколькими короткими фразами, не более. В основном всех волновал один вопрос: не в курсе ли кто-нибудь, зачем именно нас собрали всех разом? Но всё это больше для виду, как мне кажется. Потому что несложно догадаться, зачем мы здесь в таком составе. Будут выбирать основной экипаж и дублёров.

Через пару минут вошли Керимов, Королёв и Каманин.

— Прошу, товарищи, — сказал Керимов, указывая на места.

Мы сели. Я сел между Гагариным и Волыновым. Напротив расположилась тройка Леонова. Сбоку сидели несколько человек, которых я мельком видел во время тренировок в Звёздном, но лично не был знаком.

Керимов оглядел нас всех и перешёл к сути собрания без долгого вступления:

— Товарищи космонавты, вы здесь потому, что мы наконец приближаемся к финишной прямой. Вскоре пройдёт запуск автоматического аппарата «Луна-15». После его успешного запуска и успешного прилунения мы перейдём к следующей фазе. Соответственно, все ключевые решения по экипажам тянуть дальше нецелесообразно.

Он сделал паузу. Мы молчали, внимательно слушали его и ждали развязки.

— По итогам подготовки, медицинских обследований и по совокупности рабочих показателей, — продолжил Керимов, — принято следующее решение: в основной экипаж войдут товарищ Гагарин в качестве командира, товарищ Волынов и товарищ Громов.

Я едва сдержал довольную улыбку. Я ждал этого слишком долго, чтобы сейчас позволить себе хоть какое-то внешнее движение. Поэтому всё так же сидел прямо и смотрел на Керимова, будто он ещё не закончил говорить, будто всё самое важное впереди.

— Дублирующий экипаж, — тем временем продолжил он, — товарищ Леонов — командир, товарищ Быковский и товарищ Хрунов.

Я перевёл взгляд на Леонова. Он сидел спокойно. Лицо каменное, только в глазах что-то на секунду мелькнуло и тут же исчезло. Кажется, понимаю его чувства. Всё равно как если бы человека подвели к двери и сказали что-то в стиле: постой пока снаружи, если у тех не получится — зайдёшь первым. Наверное, не очень приятные ощущения.

Неожиданно для всех заговорил один из сидевших сбоку мужчин, до этого молчавший. Я не знал его имени, да и видел впервые.

— Разрешите уточнить, — начал он осторожно, но с неприятным нажимом, который выдаёт не столько интерес, сколько сомнение, уже готовое стать возражением. — Правильно ли я понимаю, что товарищ Громов сразу вводится именно в основной состав?

Керимов повернул к нему голову.

— Правильно понимаете.

Тот выдержал короткую паузу и продолжил:

— Не рановато ли? Всё-таки решение очень ответственное. Товарищ Громов, безусловно, проявил себя хорошо, но…

Он не договорил.

Керимов даже не повысил голос. Просто оборвал его на полуслове, причём так, что дальше можно было уже не продолжать.

— А вы придумали, как посадить в лунный модуль второго человека? — спросил он.

Вопрос прозвучал так неожиданно и буднично, что в первую секунду мужчина даже моргнул.

— Нет, — ответил он после паузы.

— А этот молодой человек придумал, — сказал Керимов, кивнув в мою сторону. — И не только придумал, но и сумел изложить мысль таким образом, что она стала рабочим вариантом. На этом вопрос считаю закрытым.

В помещении повисла неловкая пауза. Все понимали того, кто задал вопрос, но также они принимали моё право находиться здесь.

Я же просто сидел и молчал. Правда, спину непроизвольно ровнее сделал и плечи ещё больше развернул. Ну а что? Стесняться и скромничать абсолютно не вижу смысла и нужды.

Тот неизвестный мне мужчина тоже больше тему не развивал. Только коротко кивнул, показывая, что принял отповедь и понял намёк.

Каманин слегка кашлянул в кулак и, не глядя ни на кого конкретно, проговорил:

— Вот и хорошо. Значит, дальше речь пойдёт уже не про списки, а про работу.

Разговор немедленно вернулся в рабочую плоскость.

Слово взял Королёв.

Он говорил без шпаргалок, по памяти, короткими, рублеными фразами, но за каждым словом чувствовалось, сколько всего внутри него просчитано, пережёвано и отработано.

— Теперь пройдёмся по общему профилю, — сказал он. — До успешного запуска автоматической станции никакой окончательной даты пилотируемого полёта не будет. Станция должна не просто стартовать, а сесть без накладок. После этого уже можно будет фиксировать точные сроки по экипажу.

— Станция идёт под наименованием «Луна-15», — добавил кто-то из сидевших справа, видимо, по линии аппарата. — Стартовое окно — десятое сентября.

При этих словах я заметил, как Быковский чуть сдвинулся на стуле, а Хрунов машинально взялся за карандаш.

— После «Луны-15», — продолжил Королёв, — время для нас всех побежит совсем иначе. И надо это понимать уже сейчас, а не потом.

— Тем более, — вставил один из неизвестных мне мужчин, кажется, из числа тех, кто занимается аналитикой, — что конкуренты в последнее время тоже перестали топтаться на месте.

Керимов посмотрел на него.

— Да. Об этом тоже хотел сказать. Продолжайте.

— По нашим данным, американцы после своих летних решений по «Аполлону» готовы пойти на более смелый шаг, чем предполагалось ещё весной, — сказал тот. — Если не споткнутся на своём железе, могут рвануть к Луне с людьми уже в этом году.

В кабинете не принялись ахать, охать, вскакивать с криками возмущения. Все сохраняли спокойствие. Но по их лицам стало понятно, что новость не из приятных.

Королёв недовольно подвигал челюстью.

— Это было ожидаемо, — проворчал он. — Потому мы и ускоряемся.

— Всё верно, — сухо добавил Каманин, — права на расслабленную работу у нас больше нет. Если кто-то ещё не понял, то гонка перестала быть только красивой фигурой речи.

— Тут вы, Николай Петрович, немного не правы, — заметил мой отец. — Гонка и раньше не была увеселительной прогулкой. Просто теперь дистанция сократилась до предела.

После недолгого обсуждения новости мы заговорили уже предметнее о самой экспедиции и о сроках.

Если кратко, то нас ждали трое суток туда, работа на орбите по обстановке, посадка, выход, развёртывание оборудования, фотосъёмка, сбор грунта, краткий маршрут по району, оценка рельефа и пыли, изучение поведения техники и скафандров, затем взлёт, стыковка и домой.

Получалось, что на поверхности Луны мы пробудем меньше суток. Никто не собирался устраивать на Луне долговременную экспедицию с чаепитием. Первый раз должен был быть коротким, быстрым и предельно насыщенным по задачам.

— Основные задачи первой высадки, — сказал Королёв, постукивая карандашом по столу, — не в геройстве и не в красивой картинке. Это пусть журналисты потом придумывают. Наша задача сейчас — доказать, что мы можем прийти, отработать и вернуться. Всё остальное — уже поверх этого.

— Отбор грунта, — вставил тот же сухой человек в очках, что говорил про автоматическую станцию. — Обязателен. Не символический, а нормальный. С фиксацией района.

— Панорамная и прицельная съёмка, — добавил кто-то из научной линии.

— Развёртывание приборов, — сказал Королёв. — Минимальный комплект. Без балагана. Всё только то, что оправдано по массе и задаче.

— И пыль, — не удержался я.

Все повернули головы в мою сторону.

Я мысленно выругался. Не потому, что сказал что-то лишнее, а потому, что влез раньше, чем следовало. Привычка, чтоб её.

Но отступать было поздно, поэтому я спокойно продолжил:

— Лунную пыль тоже нужно брать отдельным пунктом. И желательно сразу фиксировать, насколько она цепкая и как ведёт себя при работе.

Королёв посмотрел на меня внимательно, потом коротко кивнул:

— Верно. Записывайте.

Я чуть выдохнул.

Постепенно начали проступать и роли, которые нам предстояло осваивать. Хотя в открытую это пока называли не распределением мест, а предварительным функциональным делением.

Командир — Гагарин. Это не обсуждалось.

Один человек остаётся на орбите, держит ЛОК, ведёт подготовку к стыковке и возвращению. По этой части естественным образом всё сходилось на Волынове.

Двое — вниз. То есть Гагарин и я.

Керимов дослушал всех до конца и проговорил:

— На этом первая часть разговора закончена.

А вот для меня, похоже, будет продолжение, потому что, когда люди начали собираться на выход, переглядываться и собирать свои записи, Керимов вдруг поднял взгляд от стола и сказал:

— Товарищ Громов, а вы задержитесь.

Я кивнул и опустился на место.

Когда за последним человеком закрылась дверь, в помещении сразу стало заметно просторнее и тише.

Я сидел прямо, положив фуражку на колени, и ждал. Старался не гадать, что меня ждёт дальше. После всех последних месяцев я уже успел убедиться, что реальность обычно оказывается не совсем такой, какой её представляешь.

Керимов не торопился. Собрал несколько листов в ровную стопку, отложил в сторону, потом посмотрел на меня.

— Ну что, товарищ Громов, — сказал он. — Догадываетесь, зачем вы остались здесь?

Вопрос был вроде бы простой, но отвечать на него сходу не хотелось. Потому что можно было сказать «так точно» — и это прозвучало бы дежурно. Можно было начать рассуждать о том о сём — и это уже отдавало бы лишней эмоциональностью.

Поэтому я выбрал середину.

— Понимаю, что работы станет больше, — ответил я. — И что спрос теперь будет другой. А о причинах, по которым я остался здесь, не догадываюсь.

Керимов чуть приподнял брови.

— Правдиво, — заметил он. — Хотя, признаться, я ожидал от вас чего-то более смелого и самоуверенного.

Я пожал плечами. А что тут скажешь? Ответил, как есть.

Уголок рта Керимова дрогнул в улыбке. Каманин коротко хмыкнул, а отец, сидевший чуть в стороне, отвёл взгляд, но я понял, что он с трудом удержался, чтобы не улыбнуться.

— Ладно, — сказал Керимов. — Перейдём к формальностям.

Он кивнул кому-то у двери. Та почти сразу приоткрылась, и секретарь внесла небольшую бархатную коробочку и ещё одну папку. Положила всё перед ним и без лишних слов вышла.

Керимов открыл папку, пробежал глазами по тексту и заговорил официальным тоном, каким читают документы, где каждое слово выверено до идеала:

— За мужество, самообладание и грамотные действия, проявленные в нештатной ситуации во время выполнения специального лётного задания, за спасение экипажа и сохранение самолёта… — он поднял на меня глаза, будто проверяя, слышу ли я вообще хоть что-то, кроме собственного сердцебиения, — наградить лейтенанта Громова Сергея Васильевича орденом Красной Звезды.

На последних словах он раскрыл коробочку.

Я смотрел на орден и какое-то время не мог сообразить, что именно меня зацепило сильнее: сама награда или то, что это была вторая Красная Звезда.

— Отдельно замечу, — уже не по бумаге, а от себя добавил Керимов, — что на награждении настаивал товарищ Гагарин. Причём в достаточно недвусмысленных выражениях.

Каманин поддержал:

— Он настаивает, что без вас, товарищ Громов, вы бы не сели. А если бы и сели, то совсем не так благополучно.

Я медленно выдохнул. Не ожидал.

— Благодарю, товарищ генерал-полковник, — сказал я. К счастью, голос не подвёл и мне удалось проговорить всё без волнения.

— Поблагодаришь как следует делом, — отрезал Каманин.

Керимов встал.

Я тоже поднялся, и только теперь понял, что ладони у меня слегка вспотели. Вот ведь. После аварийной посадки не трясло, а тут на тебе.

Он подошёл ко мне сам. Не спеша. Вынул орден из коробочки, и я почувствовал, как он цепляет награду к кителю рядом с первой Красной Звездой.

— Поздравляю, — сказал Керимов, отступая на шаг.

— Служу Советскому Союзу, — ответил я на автомате.

— Пока ещё служишь в прежнем звании, — заметил он. — Но это мы тоже сейчас исправим.

Он вернулся к столу, взял второй документ и раскрыл его.

— Приказом… — начал он, и дальше уже пошёл текст, который я слышал как будто сквозь воду.

Смысл, впрочем, дошёл сразу. Мне присваивали звание капитана раньше срока, в порядке исключения. Мол, негоже лейтенанту на Луну лететь. Не по статусу это.

И на этот раз мне потребовалась не одна секунда, чтобы переварить всё. Одно дело — ждать большой перемены. Другое — получить её вот так, почти пакетом: основной экипаж, вторая Красная Звезда и капитан.

Если бы кто-то ещё год назад, да что там — даже полгода назад, попробовал мне это вслух предсказать, я бы, наверное, сам покрутил пальцем у виска.

— Возражения будут? — сухо спросил Керимов, дочитав.

Это он, конечно, не всерьёз. Просто настроение у него, видимо, сегодня было шутливое.

— Никак нет, — ответил я.

— И правильно, — сказал он. — Возражения здесь всё равно не принимаются.

Отец на этом моменте всё-таки не удержался и коротко усмехнулся в сторону.

Королёв, до того молчавший, поднялся со своего места. Подошёл ближе, окинул меня внимательным взглядом — с ног до головы, как будто не только форму оценивал, но и всё то, что за ней теперь стояло.

— Ну что, капитан, — сказал он негромко. — Теперь у тебя и звание подходящее. Осталось только соответствовать.

— Постараюсь, Сергей Павлович.

Он качнул головой.

— Не постараешься. Будешь соответствовать. Иначе зачем мы тут все вообще время тратим?

Я только кивнул в ответ, потому что, если бы попробовал сейчас выдать что-то другое, могло бы получиться уже не по уставу.

Керимов между тем снова сел и сказал будничным тоном, будто только что не произошло что-то из ряда вон:

— Всё. На сегодня свободны. График получите отдельно.

На этом разговор закончился. Я взял фуражку, кивнул всем по очереди и вышел в коридор.

Я дошёл до окна и остановился.

За стеклом жила своей обычной жизнью Москва. Машины, люди, троллейбус на повороте, какая-то женщина в светлом плаще, двое военных у входа, мокрый асфальт. Обычный день. Обычный город.

Я стоял и смотрел вниз, пока рядом не остановился отец.

Некоторое время мы молчали.

— Ну? — спросил он наконец.

— Пока ещё пытаюсь понять, — честно ответил я.

— И что понял?

Я усмехнулся.

— Что ты не зря велел все награды надеть.

— Конечно не зря, — хмыкнул он. — Такое надо встречать при полном параде. Чтобы потом не жалеть.

Мы снова помолчали.

Потом он сказал уже серьёзнее:

— Ты молодец, Сергей. Правда. Но вот теперь начнётся самое поганое.

— Почему поганое?

— Потому что до этого ты всё время шёл вверх, — ответил он. — А теперь удержаться будет сложнее, чем подняться. Намного.

На это я только кивнул.

Он был прав. Как и почти всегда в тех случаях, когда говорил без прикрас и без попытки меня подбодрить.

— Домой? — спросил он.

Я оторвался от окна и впервые за весь день по-настоящему улыбнулся.

— Домой.

Глава 15

Дорога в Звёздный пролетела быстрее, чем в Москву. Или мне так только показалось. Когда едешь в неизвестность, время тянется, а когда возвращаешься с новостью, которую сам ещё толком не уложил в голове, оно, наоборот, как будто бы мимо проходит.

Отец почти не говорил, да и я тоже. Сначала мне казалось, что нужно бы обсудить с ним произошедшее, но потом понял, что не хочу. Не сейчас. Для разговора нужны более конкретные слова, а у меня сейчас внутри была каша из эмоций, планов, целей и прочего такого. Нужно было время, чтобы всё разложить по полочкам.

Когда мы остановились у нашего подъезда, я вышел из машины. Нагнулся к окну, чтобы что-то сказать отцу, но он понимающе посмотрел на меня и кивнул в сторону дома.

— Иди, тебя ждут. Порадуй Катю.

Я выпрямился, сделал пару шагов в направлении дома, но потом всё же остановился и вернулся к машине.

— Спасибо, — проговорил я, когда отец опустил стекло.

Он покачал головой.

— Это не мне спасибо говорить надо, — ответил он. — Ты сам всё сделал. Если с моей стороны и была помощь, то минимальная.

И всё. На том и разошлись.

Я поднялся по лестнице и зашёл в квартиру. Не успел я раздеться, как из комнаты вышла Катя, тихонько прикрыв за собой дверь.

Кажется, она только уложила Димку и вместе с ним сама задремала, потому что волосы были собраны кое-как, на плечи наспех накинута домашняя кофта. На лице проступала усталость, которая за последние месяцы стала её обычным состоянием. Но стоило ей увидеть меня, как глаза сразу оживились.

— Ну? Как съездили? — спросила она тихо, чтобы не разбудить ребёнка.

Я шагнул к ней, повесив куртку, и только сейчас заметил, что она смотрит не мне в лицо, а ниже — на грудь. Туда, где рядом с первой висела вторая Красная Звезда. Хотя она и о первой не знала.

Потом её взгляд скользнул к погонам.

Она медленно подняла глаза к моему лицу.

— Ого, — только и сумела выговорить Катя.

Я улыбнулся.

— Вот и у меня всю дорогу до дома реакция «о. го» была. Самому не верится.

— Охотно верю, — проговорила она, заправляя прядь волос за ухо. — Не верится… так быстро… — Она ещё раз посмотрела на орден, потом снова на погоны. — Пойдём на кухню. Расскажешь мне всё в мельчайших подробностях. Жуть как интересно, что там произошло. И где это там было.

— В ЕККП, — ответил я.

Катя посторонилась, пропуская меня вперёд.

По пути я заглянул в комнату. Димка спал в кроватке. Лицо у него было до смешного серьёзное.

— В основной экипаж определили, — сказал я, когда мы уселись за стол.

Катя молча ждала продолжения.

— Юрий Алексеевич наш командир. Помимо меня в экипаж вошёл ещё и Борис Валентинович Волынов.

Катя на секунду опустила взгляд, потом снова посмотрела на меня и очень мягко улыбнулась.

— Я знала, — проговорила она.

— Что ты знала?

— Что выберут вас, — она качнула головой. — Не то чтобы прямо знала-знала. Но… — Катя коротко пожала плечами. — Чувствовала, что именно так и будет.

Я пододвинул стул и сел поближе к ней.

— И что ты сейчас чувствуешь?

Она вздохнула.

— Что я за тебя очень рада, — ответила Катя. — И что мне страшно.

— Мне тоже… немного, — доверительно шепнул я, наклонившись к ней.

Она удивлённо приподняла брови и забавно захлопала ресницами.

— Тебе?

— Ну да. Совсем чуть-чуть, — я показал пальцами, насколько именно. — Самую малость. Я что, не человек, что ли?

Катя фыркнула, заметив мои попытки придержать рвущийся наружу смешок.

— Громов! — Она легонько стукнула кулачком меня по груди. — Вот за это я тебя иногда придушить готова.

— За что именно?

— За то, что ты в самые серьёзные моменты умудряешься делать вид, будто всё это почти шутка.

— Это не шутка, — сказал я и, уже без усмешки, добавил: — Но если я начну относиться ко всему слишком серьёзно, то долго не протяну.

После этого я пересказал ей во всех подробностях всё, что случилось в ЕККП. И про первый орден тоже рассказать пришлось, раз уж теперь можно. Катя слушала внимательно, не перебивала. Пару раз кивнула, будто бы что-то такое и сама предполагала, а я лишь подтвердил её мысли.

Закончив, я обнял её за плечи и притянул к себе. Она ткнулась лбом мне в грудь и на пару секунд замерла. Вот так, молча, без слов мы и просидели минут десять. Мы вообще любили такие моменты. Нечасто встретишь человека, с которым молчать так же приятно, как и говорить.

— Когда полёт? — наконец спросила Катя.

— Точной даты пока нет. Сначала должен состояться запуск «Луны-15», о котором я тебе рассказал. Если сядет как надо, тогда и с нами определятся.

Катя задумчиво начала перебирать прядь волос.

— Думаю, вы полетите где-то через год?

Я чуть помедлил с ответом.

— Есть такая вероятность. Если, конечно, ничего неожиданного не произойдёт.

— Знаешь, — проговорила Катя, по-прежнему пребывая где-то в своих мыслях, — я слышала, что жёны астронавтов имеют возможность слушать, что происходит во время полёта. Они там даже по телевизору что-то такое показывают. Не уверена, насколько это правда. Но… — она вздохнула, — я бы тоже хотела слышать тебя, когда ты полетишь.

В этот момент из комнаты послышалось недовольное кряхтение, переходящее в хныканье.

Катя сразу отстранилась.

— Всё, — прошептала она. — Наш главный командир проснулся.

— Я возьму, — проговорил я, усаживая её обратно на стул.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

— Уверен? Тебе тоже отдохнуть бы…

— Уверен. Я и так отдыхаю.

Больше спорить она не стала, и я пошёл к кроватке.

— Что за крик, а драки нет? — спросил я, подхватывая Димку из кроватки.

Он сначала надулся ещё сильнее, явно собираясь продолжить возмущение, но потом открыл глаза, увидел меня и задумался. Видимо, пытался понять, стоит ли плакать дальше или можно ограничиться укоризненным взглядом.

— Вот, — сказал я ему вполголоса. — Это правильный подход. Сначала разберись, потом возмущайся.

В комнату заглянула Катя с чашкой в руках и поинтересовалась, что случилось и почему Димка проснулся.

— Кажется, у нас тут небольшая авария, — проговорил я, принюхавшись.

Потом подошёл к пеленальному столу и уложил Димку на расстеленную клеёнку. Тот тут же недовольно закряхтел, зашевелил ногами и недовольно посмотрел на меня, будто я лично устроил ему все жизненные неудобства разом.

— Так, — проговорил я вполголоса, разворачивая верхнюю пелёнку. — Сейчас разберёмся, что у нас тут за происшествие.

Под ней быстро обнаружился мокрый марлевый подгузник, а заодно и ещё один неприятный сюрприз. Катя, прислонившись плечом к косяку, молча наблюдала за мной поверх края чашки.

Я аккуратно убрал мокрую пелёнку, отложил её в сторону, потом взял чистую марлю. Опыт у меня имелся, поэтому проблем не возникло.

Осторожно протёр, потом взял новый марлевый подгузник, сложенный заранее. Подвёл его под спину, расправил, подтянул края. Далее последовала очередь сухой пелёнки. Затем уже всё остальное: подвернуть, расправить, подоткнуть так, чтобы держалось, но не жало.

Димка при этом пару раз возмущённо дрыгнул ногой, один раз выдал недовольное кряхтение и под конец решил, что в целом происходящее ему не нравится, но истерики пока не заслуживает.

— Вот и всё, — проговорил я, добавляя последний штрих. — А ты шум поднял.

Я взял его на руки и легко качнул, проверяя, не давит ли где и не сбилось ли чего. Димка, к моему глубокому удовлетворению, почти сразу притих и уткнулся щекой мне в грудь.

Катя поставила чашку на стол и подошла ближе. Посмотрела сначала на ребёнка, потом на меня.

— Как у тебя здорово получается, — сказала она негромко. — Я вот до сих пор никак не могу приноровиться. Вроде всё просто, а начинаю — и то складка не там, то слишком туго, то он вертится, и я теряюсь.

Она замолчала, опустила взгляд и добавила уже совсем тихо:

— Наверное, я плохая мать, раз даже с этим толком справиться не могу.

Я посмотрел на неё и свободной рукой притянул к себе. Чмокнул в висок.

— Глупости, — сказал я. — Ты чудесная мать.

Катя только качнула головой, но я не дал ей сказать очередную ерунду в этом же духе.

— Это первый ребёнок, Кать. Первый. Конечно, мы оба будем ошибаться. И путаться будем. И уставать. И злиться иногда тоже. Это нормально.

Она молчала, а я продолжил уже мягче:

— А у меня так ловко выходит не потому, что я какой-то особенный. Просто в детстве рядом было много девчонок, которые в дочки-матери играли без конца. Я насмотрелся.

Это была, в общем-то, правда. В приюте, в котором я рос, девочки, считай, только в это и играли. Только уточнять это я, по понятным причинам, не буду.

— Мне с тобой очень повезло, — сказала Катя и посмотрела на сына. — Я точно знаю, что, если что-то случится, ты всё решишь. Даже вот такое, — она взглядом указала на пелёнку.

— Даже не сомневайся, — проговорил я и улыбнулся. — У нас есть кому бухтеть и возмущаться. И то, ему по возрасту положено.

Я глянул на Димку. Тот уже снова начал засыпать, будто и не было никакой катастрофы с мокрыми пелёнками минуту назад.

Катя осторожно погладила его по щеке.

— Давай его мне. Покормлю и уложу, а ты иди отдыхай.

Я передал ей сына и ещё несколько секунд смотрел, как она устраивается с ним в кресле, и думал о том, что эти мгновения — роскошь. Потому что дальше таких вечеров будет мало.

И действительно, через несколько дней после поездки в ЕККП нашу тройку увезли на выезд без конкретных объяснений. Сказали, что будем работать по новой схеме стыковки, которую только-только собрали под полёт на Луну. Уже по одной этой формулировке стало понятно, что дело будет непростое.

На месте нас повели не в класс и не на обычный стенд, а в длинный ангар, где в полумраке стояла кабина тренажёра. С виду ничего особенного, на такие я уже насмотрелся. Но внутри всё оказалось несколько иначе.

— Схема такая, — проговорил инженер, который встретил нас, постучав карандашом по планшету. — Автоматика доводит вас до зоны сближения. Дальше мы её убираем, и остаётся ручная работа. Вводные будем давать с задержкой. Картинка тоже будет не идеальная. Посмотрим, как вы приноровитесь.

Он ещё что-то говорил про временные окна, про согласование движений, про новый режим индикации, но суть я уловил практически сразу. И это была полезная тренировка, потому что в реальном полёте никто не поднесёт корабль к стыковочному узлу на блюдечке. Последние метры всё равно придётся проделать руками.

Мы расселись по местам. Юрий — на командирском. Я рядом. Волынов — на контроле параметров и дубле. Задача была простой только на словах. Нам нужно было вывести корабль к цели, выровнять его относительно оси, погасить лишнюю относительную скорость и подвести так, чтобы узлы сошлись без удара и перекоса.

И хоть я проделывал подобное не первый раз, но стыковка — это не просто «встретились и щёлк», а длинная, нервная работа на очень коротких расстояниях.

Пока автоматика ведёт, ещё жить можно. Она считает быстрее человека, не нервничает и не спешит. Но как только её убирают, всё сразу становится куда сложнее. Перед тобой оказывается не «корабль» в полном смысле слова, а огни, тёмный силуэт и собственные ощущения, которые на короткой дистанции обманывают сильнее, чем хотелось бы.

Цель может казаться почти неподвижной, а на деле вы в этот момент уже ползёте друг к другу со скоростью, которой достаточно, чтобы вместо стыковки получить хороший, сочный удар в узел. А там уже никто не даст гарантии, что не поведёт корпус, не заклинит механизм, не уйдёт герметичность и не придётся потом болтаться рядом с нужным тебе кораблём, не имея возможности к нему пристыковаться.

Первый прогон вышел дрянной.

Автоматика довела нас как положено. Потом инструктор врубил вводную и снял её раньше срока. Картинка на экране была тусклой, цель висела чуть с перекосом, а данные по каналу шли так, будто кто-то их жевал по дороге.

— Ручной, — коротко скомандовал инженер.

Юрий взял управление на себя.

Я смотрел на цель и докладывал то, что видел. Волынов озвучивал свои параметры. Поначалу всё шло терпимо. Потом полезла боковая ошибка. Небольшая, но, если прозевать её, то ближе к узлу она станет настоящей проблемой. Потому что на короткой дистанции любое поперечное смещение приходится гасить очень мягко. Рывком его не уберёшь. Рывком ты только раскачаешь корабль, и тогда вместо аккуратного сближения начнётся возня: нос пошёл не туда, ось поползла, относительная скорость пляшет, а времени всё меньше.

— Боковое растёт, — сказал я.

— Вижу, — ответил Юрий.

Он начал убирать смещение, но картинка на экране вела себя скверно. Цель вроде бы шла обратно в ось, а потом снова уходила. Так бывает, когда глаз уже не успевает толком оценивать расстояние и начинает обманывать.

— Скорость великовата, — сухо добавил Волынов.

Юрий чуть прибрал ход, и мы потеряли темп.

Цель как будто подвисла. Мы начали её «ловить», а это уже плохой признак. Корабль на ручном управлении не ловят, его ведут. Пока ты его ведёшь — всё под контролем. Как только начинаешь ловить, значит, уже запоздал.

Инженер снял прогон раньше стыковки.

— Стоп, — сказал он, и мы остановились.

Разбор был короткий, но неприятный.

— Вы на неё навалились, — принялся объяснять нам инженер, не повышая голоса. — Командир начал исправлять смещение с опозданием, остальные не дали ему нормального ритма. Один торопится с докладом, второй слишком поздно поджимает скорость. В итоге корабль уже не шёл, а дёргался. На настоящей стыковке это чем кончится? Правильно. Либо ударом в узел, либо уходом в сторону с перерасходом топлива на повторный заход. А в нашем случае повторный заход — это плохо, потому что неизвестно, хватит ли вам потом запаса вернуться.

Возражений у нас не нашлось, говорил он всё правильно. Во время миссии любая ошибка при стыковке — это не просто стыд и разбор в кабинете. Если ЛК вернётся с поверхности, а к ЛОК нормально не пристыкуешься, то дальше вариантов немного. На Земле можно перенести задачу, дать второй сеанс, пересчитать. Там — нет.

После разбора нас снова загнали в кабину.

На втором прогоне мы учли ошибки первого. Юрий больше не ждал явного перекоса и начинал гасить смещение при первых признаках — едва уловимом дрожании цели на экране.

Я стал передавать данные короче и чётче. Например, говорил что-то вроде: «Боковое +0,3, растёт», «Скорость 0,8, стабильна». В общем, следил за тем, чтобы мои доклады не накладывались на команды командира.

Волынов, уловив новый темп, заранее готовил параметры для следующего этапа и подавал их в паузах между моими сообщениями.

Но картинка на экране всё ещё подводила: цель мерцала, данные скакали, словно кто-то нарочно вводил помехи. Мы справились, но с трудом — инструктор отметил задержку в реакции на финальном сближении и велел «убрать паузы в цепочке управления».

К третьему прогону мы выработали систему сигналов. Короткий кивок Юрия означал «вижу, работаю», мой жест рукой подразумевал «контроль оси», фраза Волынова «параметры в норме» давала зелёный свет для следующего шага.

Это сработало. Корабль подошёл к цели без рывков, а касание вышло почти незаметным. На этот раз был лишь лёгкий толчок, зафиксированный датчиками.

— Ну вот, уже похоже на работу экипажа, — бросил инженер, впервые за день улыбнувшись. — Так держать. Осталось отработать финальный участок — и будет приемлемо.

На четвёртом заходе всё сложилось как надо.

Автоматика снова довела нас до участка. Её снова сняли в не самый приятный момент. Цель висела впереди — огни, тень, ось. Юрий вёл мягко, без рывков, без спешки. А именно она на последних метрах всё портит, потому что кажется, будто корабль стоит на месте, и хочется добавить ещё чуть-чуть. Но это «чуть-чуть» потом превращается в лишнюю скорость во время контакта. А это означает удар. Не обязательно сильный, но вполне достаточный, чтобы сорвать сцепку, закусить механику или отбросить корабли друг от друга.

— Ось держится, — сказал я.

— Скорость в норме, — отозвался Волынов.

Юрий молчал и работал.

Цель приближалась очень медленно, но именно так и должно было быть.

— Есть касание, — сказал Волынов.

Я и сам это видел.

Юрий ещё секунду понаблюдал, не торопясь переключать внимание раньше времени. Потом выдохнул:

— Есть.

Вот теперь у нас всё получилось. Хоть и не идеально, конечно. Инструктор потом всё равно нашёл, к чему придраться.

На следующий день мы продолжили, а после потянулись однообразные в каком-то смысле дни, в которых место было только для тренировок и учёбы. Выдохнуть получилось только в сентябре, когда пришло время запускать «Луну-15». День, который должен был окончательно расставить всё по своим местам. Либо мы выйдем на финишную прямую в прямом смысле слова, либо придётся ждать повторный запуск беспилотного аппарата, а значит, дата вылета снова подвиснет в туманной неизвестности.

Глава 16

Нас вернули в ЦПК за несколько дней до запуска «Луны-15».

Конечно же, отдыхом здесь и не пахло, мы продолжали плотно работать. Просто так было удобнее. Нам было сказано, что, если автоматическая станция сядет как надо, тогда мы должны будем прибыть в ЕККП, чтобы получить уже подробный план по миссии.

В оставшиеся до запуска дни нас посадили за парты. Для стороннего наблюдателя это, возможно, выглядело бы скукой смертной, но на деле мы разбирали вполне конкретные проблемы, каждая из которых в теории может нас прикончить там, на Луне.

В одном из классов, куда нас загнали с утра, на стене висели увеличенные снимки одного из предполагаемых районов посадки. Был изображён один и тот же участок поверхности Луны с разных углов, при разном освещении, с разными сетками и отметками. На столах лежали прозрачные плёнки с нанесённой координатной сеткой, карандаши, линейки, расчёты. Проектор без устали стрекотал в углу.

Вёл занятие один из баллистиков. Высокий, с непропорционально длинными руками человек, который то и дело сутулился. Говорил он так тихо, что нам приходилось прикладывать усилия, чтобы разобрать, о чём он говорит. А он этим, похоже, пользовался на всю катушку и намеренно не повышал тон.

Он несколько раз ткнул указкой в светлое пятно на снимке.

— Вот это место, товарищи, сверху выглядит вполне прилично, — проговорил он. — Ровная площадка, без явных крупных валунов. На первом проходе многие из вас выбрали бы именно её.

Щёлкнул переключателем. Картинка сменилась.

Показался тот же участок, но уже при низком солнце, когда тени вытягиваются и начинают показывать то, чего не видно на плоской картинке. И сразу выяснилось, что «ровная площадка» вовсе не такая уж и ровная. По краю тянулся невысокий вал, за которым шёл неприятный уклон.

— А теперь посмотрим ещё раз, — сказал он и наложил сетку. — Вот здесь у вас будет иллюзия глубины. Вот здесь покажется, что до кромки есть запас. А вот здесь, если запоздать с решением хотя бы на несколько секунд, модуль пойдёт туда, куда не нужно.

Он обвёл участок указкой и добавил, глядя на нас:

— На Земле ошибка выбора площадки часто заканчивается выговором, комиссией, иногда — катапультированием. На Луне такой роскоши не будет. Сядете с перекосом, и потом люк может открыться уже не так бодро, как вам бы хотелось. А ещё веселее станет, если на взлёте нагрузка пойдёт не туда, куда должна пойти. Так что с выбором места посадки нужно быть аккуратнее и внимательнее.

Мы сидели, подавшись вперёд, и внимательно разглядывали оба снимка. Сейчас был один из тех моментов, когда опыт моей прошлой жизни не особо помогал мне. Да, я видел много разных снимков Луны, но у меня никогда не было настолько узкой подготовки. Всё же нас готовили для совершенно иных миссий. Так что в какой-то степени я в этот момент был в равных условиях со всеми остальными участниками программы.

После работы с картами нас перевели в соседнее помещение. Там стоял макет внутреннего объёма ЛК-2М. Ему было далеко до полноценного тренажёра, просто рабочая железка для отработки порядка действий. Внутри было тесно настолько, что двое взрослых мужчин с трудом умещались там.

Сегодня нас должны были гонять по одному конкретному куску программы: цикл действий после посадки до первого выхода.

Это только в фильмах космонавты или астронавты сели, толкнули пафосную речь, которая останется в веках, а потом вышли на прогулку, и всё это под напряжённую музыку или запись дыхания главного героя в скафандре.

На деле это довольно монотонный алгоритм действий, который должен быть намертво вшит в подкорку и доведён практически до рефлексов. Сели, убедились, что стоим ровно и не заваливаемся, проверили, не сорвало ли что-нибудь при касании, и сразу же должны посмотреть, не сожрало ли при посадке слишком много топлива. И только потом начинаем думать о люке.

Юрий Алексеевич сидел на месте командира лунного корабля. Я работал вторым номером. Волынов шёл по своей линии, но командиры из ЕККП и тут не давали никому расслабляться, потому что орбитальный пилот обязан понимать, что делают двое внизу, а лунная пара — что потом будет происходить на орбите. Никаких «это не мой участок» здесь не допускалось.

На втором прогоне нас остановили в момент, когда мы почти перешли к разгерметизации.

— Стоп, — сказал он.

Мы остановили работу.

— Что будет, если вы после посадки полезете в люк раньше времени?

— Можно пропустить перекос или не заметить неприятную осадку по опоре, — проговорил Гагарин после небольшой паузы.

— Сорвём весь дальнейший график уже на первом этапе, — добавил я.

Инженер удовлетворённо кивнул.

— Именно. А то некоторые до сих пор думают, что после посадки самое трудное позади. После посадки, товарищи, всё только начинается. На Луне вам сначала надо убедиться, что корабль жив, вы сами живы и что взлётный модуль потом не подложит вам свинью. И только после этого можно приступать к выполнению заданий.

После этого прогон пошёл без лишних слов и вопросов.

К обеду мы наконец вылезли из макета с квадратными спинами и тяжёлой головой. Работы вроде бы было немного. Подумаешь, раз за разом гоняешь одну и ту же последовательность. Это же не центрифуга, не бежать по десять кругов. Но подобная монотонная, напряжённая работа выматывает сильнее всего, потому что концентрация наивысшая.

А потом наступил день запуска.

Никакого шума и всенародных гуляний не было и не предвиделось. По крайней мере, в ближайшем будущем. Наоборот, это был до противного обычный день. Всё вокруг как будто усиленно делало вид, что ничего особенного не происходит.

Правда, нервозность и суета проглядывали в мелочах. Например, чаще слышны были звонки телефонов, а люди передвигались быстрее и курили больше. Переговаривались коротко и вполголоса.

С самого утра нас, тех, кто имел непосредственное отношение к происходящему, собрали в одной из служебных комнат. Помещение было не слишком большое — всего несколько столов со стульями, карта района посадки, телефоны и графины с водой.

Помимо нас троих и экипажа дублёров, в комнате находились двое связистов, которые должны были передать нам положение дел, представитель медиков и ещё несколько специалистов, которых я знал в лицо, но не по именам. Чуть позже заглянул Каманин, переговорил с кем-то в коридоре и так же быстро исчез.

— Ну что? — негромко поинтересовался у меня Юрий Алексеевич, когда я сел рядом.

— А что тут скажешь? — пожал я плечами.

Он усмехнулся.

— Тоже верно.

Волынов, заложив руки за спину, стоял у карты и смотрел на район Синуса Медии.

Первый звонок прозвучал ближе к полудню.

Трубку взял один из связистов, выслушал, сказал короткое «Принял» и сразу передал информацию старшему.

Тот повернулся к нам.

— Старт прошёл штатно, — сообщил он. — Выведение без замечаний.

И всё. Больше ничего не сказал, но и этого было достаточно, чтобы мы совсем немного перевели дух.

Первые новости были оптимистичные: носитель отработал как положено, разгонный участок прошёл штатно, связь со станцией держалась уверенно. Напряжение, связанное со стартом, немного отпустило, но никто особенно не расслабился. Все понимали, что радоваться пока рано. Машина только ушла с Земли, а вся самая нервная часть была впереди.

Некоторое время мы всё равно проторчали там же в ожидании, не появятся ли плохие новости.

Когда стало понятно, что на данном этапе всё в порядке, мы разошлись по своим делам и продолжили ждать.

Потянулись томительные дни ожидания. Мы работали, как и раньше, никто не делал скидки ни по каким поводам. Но теперь всё это шло на фоне лёгкого раздражения.

Люди, для которых этот полёт что-то значил, заметно нервничали. Конечно, никто этого вслух не признавал. Все старались сохранить лицо и делали вид, что полностью заняты делом и ни о чём постороннем не думают. И я не был исключением.

Но всё равно раздражение пробивалось наружу. Где-то кто-то ответил резче, чем стоило, где-то спор вспыхнул из-за ерунды и так же быстро погас. Это были даже не ссоры, а скорее способ выпустить пар, чтобы не лопнуть от внутреннего напряжения.

Комнату ту не упразднили, она продолжала функционировать. Там посменно сидели связисты, кто-то из расчётчиков, и мы время от времени заглядывали туда, чтобы узнать новости.

Пока что всё шло хорошо. Пару раз возникали отклонения от нормы, но не такие, чтобы хвататься за голову с криками: «Шеф, всё пропало!» Всё проходило в пределах допуска, и это было главным.

В тот день, когда аппарат должен был садиться, нас снова собрали в том же кабинете.

Мы расселись по местам и буквально сверлили взглядами телефоны. Ладно, не все этим занимались. Но я был в их числе.

Когда ждать было уже совсем невмоготу, зазвонил телефон. В тишине, которая образовалась к этому времени, он показался оглушительным. Дежурный связист устало протёр глаза и снял трубку. Несколько секунд он слушал молча. Потом задал один вопрос. Потом второй. Потом снова замолчал.

Все взгляды были обращены к нему, а наша тройка и вовсе вперёд подалась с немым вопросом «Ну?» на лицах.

Наконец он положил трубку и медленно обвёл взглядом наши лица. С ответом он не торопился, зараза такой, и даже в лице не изменился. А потом он улыбнулся и сказал:

— Есть посадка.

Вот и всё. Я провёл ладонью по лицу и выдохнул. Ну всё, Громов, ты в танцах, как сказали бы у нас в будущем в одном шоу.

Дальнейшие слова, которые передал нам связист, прослушал вполуха. Уловил лишь суть: завтра с утра явиться в ЕККП для дальнейших инструкций. Остальное же меня сейчас волновало мало. Всё равно все нюансы нам потом расскажут — это нужно будет для подготовки. А сейчас я внутренне расслабился: откинулся на спинку стула и позволил себе порадоваться.

В здании ЕККП царил самый настоящий рабочий бум. В прошлый мой визит здесь тоже было людно и без дела не сидели. Но сегодня всё было иначе, будто до этого была немного замедленная скорость, а потом кто-то нажал ускоренную перемотку, и всё завертелось, завращалось, забегало.

Когда мы поднялись в совещательную комнату, где нас собирали в прошлый раз, я подметил некоторые изменения. Например, теперь на длинном столе лежали подробные, насколько позволяло время, снимки Луны, а на стенах висели увеличенные снимки лунной поверхности.

В углу комнаты стояли два маленьких макета ЛОК и ЛК, к которому добавилась приписка: 2М. Позже я узнал, что её только недавно добавили в связи с внесёнными изменениями, где два — это количество человек, которые выйдут на поверхность Луны, а М — это модернизированный.

Один из снимков был мне знаком по последним занятиям: район посадки, сетка, отметки, подписи. Только теперь к ним добавились свежие данные от «Луны-15». На одном из планшетов прямо поверх фотографий были нанесены траектория, расчётная точка и кружок, обведённый красным карандашом.

За столом уже сидели Керимов, Королёв, Каманин, отец, Глушко, несколько баллистиков, двое геологов и ещё какие-то люди, которых я по фамилиям не знал и их принадлежность к какому-то конкретному направлению сходу не смог определить.

Наш экипаж и дублирующий прошли к своим местам, и Керимов, дождавшись, когда все рассядутся, заговорил:

— Товарищи, прежде всего хочу поздравить нас всех с тем, что «Луна-15» благополучно села. Да, это не сравнится с масштабом высадки человека на Луне, но для нас это большое и важное дело. Теперь перейду к сути, чтобы не затягивать. У нас и без того работы сегодня предостаточно. Пара слов о самом аппарате. Телеметрия подтверждает устойчивое положение на поверхности. Основной объём задач аппарат уже выполнил. Это означает, что в скором времени пилотируемая высадка обзаведётся конкретными сроками.

Он сделал короткую паузу, давая всем переварить сказанное. Потом кивнул в сторону снимков.

— Теперь можно переходить к предметной работе по экспедиции. Прошу вас, Сергей Павлович.

Со своего места поднялся Королёв и медленно пошёл к стенду. Выглядел он сегодня неважно. Болезнь никуда не делась и давала о себе знать, а последние нервные деньки не добавили Сергею Павловичу здоровья. Тем временем он дошёл и остановился рядом со снимком района посадки.

— Садиться будем здесь, — сказал он, ткнув в светлый участок на фотографии. — Район Синуса Медии. Площадка уже подтверждена автоматикой. Связь с Землёй на этом участке устойчивая, рельеф для первой высадки приемлемый. Из всех вариантов этот сейчас самый лучший. Андрей Васильевич, — обратился Сергей Павлович к одному из баллистиков, — будьте добры, расскажите нам про перелёт.

Он поднялся, поправил одежду и подошёл к Королёву.

— Перелёт до Луны займёт около трёх суток, — начал говорить Андрей Васильевич. — Потом будет выход на окололунную орбиту. После этого последует разделение: ЛОК остаётся наверху, а ЛК-2М начнёт спуск. Время пребывания на поверхности по текущему расчёту займёт двадцать один час сорок минут. Плюс-минус небольшой резерв, если не будет нештатных задержек.

Поблагодарив Андрея Васильевича, Сергей Павлович продолжил:

— Схема следующая. ЛОК ведёт Борис Валентинович. Именно он, как вы давно поняли, остаётся на орбите, держит корабль, контролирует ожидание, принимает лунный модуль после взлёта и тащит всех домой. На поверхность идут Гагарин и Громов. Это уже было обговорено, но на словах. Теперь же это подтверждено официально.

После этого он постучал пальцем по соседнему плакату, где были размечены основные этапы миссии.

— На Луне вас ждёт два выхода. Первый — короткий, но принципиально важный. Второй — основной, рабочий. Между ними — внутренний цикл, отдых, проверка систем и подготовка ко взлёту.

Я слушал, а часть меня всё ещё не могла до конца поверить в происходящее и пребывала в каком-то азартном возбуждении. Даже после включения в основной экипаж и всех тренировок Луна всё равно оставалась чем-то большим и далёким. И вот теперь передо мной висит расписание нашей миссии, где всё расписано буквально по минутам.

Обсуждение затянулось на час, а может, и больше. В какой-то момент все начали говорить не по очереди, а перебивая друг друга. Баллистики спорили о времени. Учёные — о программе. Каманин резал всё, что пахло лишним риском.

Постепенно мы перешли к обсуждению работы на поверхности: маршрут, важные точки, необходимые приборы и порядок действий. Каждому специалисту хотелось, чтобы мы провели побольше экспериментов, связанных с их профилем, но Сергей Павлович постоянно вмешивался и напоминал всем, что это первая высадка, а значит, время на Луне ограничено.

Ожидаемо, первым должен будет выйти командир. То есть Юрий Алексеевич. Он должен будет проверить поверхность под опорой и в целом обстановку. Вторым выйдет бортинженер, то есть я. Дальше уже будем работать парой.

Отдельно на карте были отмечены две точки, до которых мы должны будем добраться. Одна — обязательная, вторая — по ситуации. Если станет понятно, что выбиваемся из графика, то ряд задач нам обрежут.

Правда, о важности точек тоже поспорили. Мол, материал там может быть разный, и что, если первую точку посетим, а вторую — нет, но там окажется материал куда интереснее, чем в первой.

Все споры снова пресёк Королёв, стукнув тростью о пол.

— Может быть, а может, и нет. Зато если они полезут за интересным материалом в ущерб времени, то мы потом получим героический отчёт о том, как два космонавта не успели ко времени и погибли. Мне такой науки не надо.

Геолог хотел было что-то добавить, но Королёв жестом оборвал его.

— Будет время — возьмут. Не будет — обойдётесь тем, что привезут. Нам сейчас нужна первая экспедиция, а не академический съезд на Луне. После первого полёта будет второй, затем третий или вообще лунную базу построим. Вот и переселитесь туда жить. Посетите все точки, соберёте все интересные материалы лично.

Сказав это, он вытер платком лоб. Видно было, что даже эта короткая речь далась ему нелегко. Каманин тут же подсунул ему стакан воды, но Сергей Павлович лишь отмахнулся.

На этом разговор на эту тему быстро угас. Ненадолго образовалась пауза, и именно в этой тишине Керимов кашлянул и проговорил:

— А почему никто из вас ни слова не говорит о конференции?

Я непонимающе посмотрел на него. В списке задач не было об этом ни слова.

— Мы всё же считаем, что открытый сеанс на первом выходе — рискованное решение, — высказался первым один из технарей. — У нас и без того плотная программа. А тут ещё журналисты.

— Не просто журналисты, а короткий сеанс связи с журналистским блоком вопросов, — поправил его Керимов. — Разница есть.

— Для техники разницы немного, — упрямо продолжил технарь. — Если связь поплывёт, вся эта затея может выйти нам боком. По нашим подсчётам, задержка сигнала равна примерно 1,3 секунды в одну сторону. Если связь прервётся, мы потеряем контакт на несколько минут. А если в этот момент космонавт будет у края кратера?

Керимов посмотрел на него холодно, но ответил не он, а мой отец:

— Если говорить начистоту, то полёт на Луну — не самая безрисковая затея из всех возможных. Однако это нас почему-то не остановило.

По помещению прошёл короткий смешок.

— Конференция нужна, — сказал Керимов уже жёстче. — Мир должен увидеть не скупые строчки ТАСС, не чужие домыслы и не сухой доклад. Мир должен услышать живых советских людей на Луне. Это часть задачи. Вы же убеждали, что стране нужно выходить из режима тотальной секретности. Вот, считайте, что вас услышали.

Я же ещё раз прошёлся по списку задач и увидел окно примерно в пятнадцать минут, которое не было никак подписано. Видимо, это и было заложенное под конференцию время.

Пока остальные продолжили обсуждение, я задумался, насколько технически это возможно уже сейчас, и пришёл к выводу, что, в принципе, всё осуществимо, если выбрать подходящую точку с прямой видимостью Земли, резервированием времени на случай задержек сигнала и дублированием каналов связи.

Возможно, получится даже снимки отправить. Само собой, даже с учётом всего вышеперечисленного, будут задержки, но, как по мне, ход блестящий и разом снимет многие споры на тему: а был ли советский человек на Луне или это Мосфильм постарался?

Наконец Керимов хлопнул ладонью по столу, обрывая очередных спорщиков и привлекая к себе внимание.

— Всё, хватит. Основное мы обсудили и услышали. Детали по блокам доработаете уже со своими людьми по ходу дела. Экипажам — готовиться.

Он перевёл взгляд на нашу тройку.

— Особенно это касается вас. Всё, товарищи, работаем! Луна нас заждалась.

Глава 17

Одними картами, фотографиями, разбором района посадки и тренировками на тренажёрах дело, конечно же, не ограничилось.

Спустя некоторое время после того, как нас познакомили с подробным планом миссии, нас начали знакомить со скафандром.

По опыту прошлой жизни я знал, что это такое, и не раз выходил работать в открытый космос. Потому я прекрасно понимал, что это не «костюм космонавта» для красоты, как любят представлять некоторые люди со стороны. Это автономная система жизнеобеспечения, которую ты несёшь на себе. Грубо говоря, мини-космический корабль, который поможет тебе прожить некоторое время.

Но всё же работал я с более поздними моделями, а с «Кречетом» мне не доводилось работать так же плотно, как это происходило сейчас.

Сам скафандр меня интересовал давно, как в этой жизни, так и в прошлой. «Кречет» — вещь серьёзная: полужёсткий, с грудной секцией из алюминиевого сплава вместо мягкого верха, с жёстко посаженным шлемом, с задним входом через люк-ранец — интегрированную часть корпуса с герметичным люком — и складным нагрудным пультом.

Система сама по себе толковая, а для выхода на Луну — очень даже. Не нужно возиться с длинной шнуровкой, лишними молниями и внешними коммуникациями, которые только и ждут случая за что-нибудь зацепиться.

В ранце за спиной уместили всю систему жизнеобеспечения: кислород, вентиляцию, связь, автоматику по давлению. В общем, всё то, без чего скафандр остаётся просто дорогой и бесполезной оболочкой.

Облачение началось с костюма водяного охлаждения и вентиляции. Это такая тонкая поддёвка с сетью трубок, чтобы человек не сварился в буквальном смысле во время работы. В дальнейшем он должен будет снимать избыточное тепло и отводить пот, пока ты сидишь в герметичной оболочке.

У нас они были белого цвета, но в будущем широкой общественности будут привычны глазу синие.

Сам по себе костюм водяного охлаждения выглядел не слишком внушительно: светлая плотно облегающая ткань, поверх которой шла сетка тонких трубок. Трубки слегка холодили кожу, но через минуту температура выровнялась — система вышла на рабочий режим. На теле он ощущался как… словно надел второй, технологичный слой кожи. Надел — и сразу понимаешь, что штука эта уже сейчас работает. Спина, грудь, бёдра, подмышки, поясница — всё плотно облеплено, всё чувствуется.

Первым ко мне подошёл техник по скафандровому оборудованию из девятьсот восемнадцатого завода. Представился он Андреем Фёдоровичем. Невысокий, крепкий с виду мужчина, с быстрыми, сноровистыми руками. Видно было, что на своём месте он давно и уже не раз помогал космонавтам одеваться. Он должен был помочь с поддёвкой, гермокольцами, замками, проверить перчаточные узлы и стыковку шлангов. В общем, проследить, чтобы нигде ничего не перекосило и не встало не на своё место. Важный и нужный этап.

Чуть в стороне стоял Валентин Степанович — инженер-испытатель. Это человек, который следит за диапазоном движений, за тем, как человек дотягивается до нужного объекта, где теряет усилие, где упирается в конструкцию, где начинается лишняя работа корпусом вместо руки.

По сути, он не лезет каждую секунду с советами, а просто смотрит, как техника работает и где возникают, скажем так, конфликты с человеком. И только после анализа они решают, что нужно переделать, изменить или подогнать.

Рядом держался Анатолий Вольфович — наш врач-физиолог из ЦПК. А вот его уже мало интересовали трубочки, соединения и работа техники в целом. Он наблюдал за мной: пульс, дыхание, перегрев, как быстро начнёт расти мышечная усталость, как повлияют на плечи и кисти рук десять, двадцать, сорок минут работы. В космосе вообще очень много вещей пытаются убить человека незаметно и без шума. Врач-физиолог как раз и нужен для того, чтобы не пропустить момент, когда «терпимо» начнёт переходить в «дальше будет хуже».

Когда закончили с поддёвкой, перешли к следующему этапу. Техник шагнул к «Кречету», раскрыл люк-ранец и жестом дал понять, что я могу заходить.

Да, именно заходить. Потому что в него залезаешь не как в обычный комбинезон. Внутреннее пространство похоже на рабочую камеру. Очень тесную и маленькую рабочую камеру.

Я встал спиной к раскрытому люку, нащупал ногами нижнюю часть, осторожно осел в жёсткий корпус и только потом по одной вывел руки в рукава.

Андрей Фёдорович направил локоть, поправил плечо, коротко сказал не торопиться с правой рукой, потому что там чаще всего стараются приложить силу и только мешают делу.

Командовал он уверенно, со знанием дела, что лишний раз подтверждало: процесс входа в скафандр для них давно такая же обыденная операция, как, например, пристыковать шланг или проверить клапан.

Это радовало и внушало уверенность. Всегда уважал профессионалов, потому что, чем сложнее техника, тем ценнее рядом тот, кто с ней «на ты».

Когда люк за спиной закрыли, некоторое время я не шевелился. Просто замер, прислушиваясь к окружающей обстановке, к себе. Привыкал к новой среде. Ну или вспоминал, если на то пошло.

Воздух внутри был сухой, подавался ровно. Внутри нет никакого ощутимого потока в лицо, как от вентилятора или кондиционера, есть лишь ощущение постоянной циркуляции воздуха. Значит, вентиляционный контур работает как надо.

Шум хоть и негромкий, но сразу как будто отделяет тебя от общего пространства, отгораживает от всех прочих звуков. Поначалу на него обращаешь внимание, но вскоре он становится частью собственного дыхания.

Кстати, лично меня он даже успокаивает. Если я его слышу и он ровный, размеренный, значит, всё идёт хорошо. А вот если где-то что-то сбивается, тогда есть повод напрячься. Думаю, это одна из первых профессиональных привычек, которые я приобрёл, когда стал готовиться к полётам в космос.

Я повернул голову, насколько это позволяло внутреннее пространство шлема, и отметил то, что и ожидал увидеть. Шлем — это не отдельный элемент скафандра на голове, он часть жёсткого корпуса. То есть голова у тебя внутри, и ты ею можешь вертеть — шея никуда не делась, но привычной свободы уже нет. Смотреть вниз и по сторонам придётся не столько шеей, как мы привыкли, сколько плечами и всем верхом корпуса.

Для орбитального выхода это одно, а вот при работе у лунного люка и с грунтом, думаю, придётся потратить чуть больше сил и времени. Хотя такое мы должны отработать ещё на земле. На то и существуют всевозможные стенды и тренировки.

Я опустил взгляд на грудь.

Нагрудный пульт, небольшой прямоугольный блок из магниевого сплава с органами управления и контроля, был в сложенном виде. На его поверхности — тактильные метки: выпуклые точки для включения вентиляции, рифлёная полоса для регулировки подачи кислорода. При необходимости его можно откинуть для работы, а затем прижать обратно, чтобы не торчал, мешая работе. Рядом с пультом шли узлы стыковки внутренних систем с ранцем.

— Начнём с рук, — проговорил Валентин Степанович.

Я постарался по привычке кивнуть, но получилось лишь слабо наклонить голову.

Началась работа. Облачиться — это цветочки, ягодки пошли сейчас.

Перчатки у «Кречета» были толстые, герметичные, с жёсткими кольцами на запястьях. Пальцы должны были двигаться, но каждое движение давалось с трудом, отчего руки могли быстро устать, если не тренировать их.

Андрей Фёдорович застегнул кольца, проверил фиксацию и отступил в сторону, а Валентин Степанович подал мне сначала простую цилиндрическую рукоятку, затем Т-образную, следом — узкую защёлку, похожую на те, что используют при работе голыми руками, а не в скафандре.

Я попробовал одно, второе, третье.

Проблемы проявились почти сразу. По датчикам на предплечьях фиксировалось усилие на сгибание пальца в 2,5–3 кг — на 30 % выше комфортного уровня. Ладонь после сжатия не оставалась в удобном рабочем положении, а стремилась частично распружиниться обратно. То есть кисть всё время тратила лишний ресурс на удержание. Хронометраж показал, что после пятнадцати минут непрерывной работы скорость манипуляций падала на 15–20 %, а пульс поднимался до 90–95 уд/мин.

На Земле ещё куда ни шло, но на Луне, где мелкая работа руками будет проходить на фоне общей усталости, давления и ограниченного обзора, это начнёт ощутимо нагружать предплечья.

Я попросил проверить не только хват, а дать мне последовательность действий. Например: открыть пульт, взяться за замок, повернуть, удержать, снова закрыть.

После нескольких повторов я обратился к ведущему конструктору по скафандровой арматуре, который до этого молча наблюдал за моими действиями:

— Кисть не проваливается, но силы постоянно расходуются на удержание. Если нагрузить мелкой работой, то мы устанем раньше.

Он не спорил. Наоборот, внимательно выслушал и подошёл ближе. Затем попросил повторить порядок действий. Я выполнил его просьбу. Он так же внимательно проследил, как я ещё раз повторяю движение, а после попросил техника подать другой макет рукоятки и сказал:

— Давайте по порядку. Что именно раздражает руку: первый дожим, удержание или обратный ход?

Правильная формулировка задачи, несомненно, помогла облечь мои ощущения и мысли в более понятную форму.

— Удержание, — ответил я. — Первый дожим ещё терпим. А дальше кисть всё время удерживает лишнее.

Он кивнул, что-то отметил у себя и велел продолжать цикл. На этом разговор с ним закончился, как и первая примерка. Но спустя некоторое время мне дали новый комплект перчаток и новые макеты рукояток.

Чуда и революции в технологиях не случилось. Это была всё та же перчатка, только доработанная. Разница заметна была невооружённым взглядом. На этот раз было более естественное исходное положение кисти, чуть более спокойный полусогнутый хват, выступы на защёлках и флажках крупнее.

Я попробовал и с ходу почувствовал разницу. Перчатки сидели как влитые: естественное положение кисти, чуть более спокойный полусогнутый хват. Силы по-прежнему уходили, куда без этого, но теперь не приходилось тратить усилия на лишние движения. Пальцы больше не «пружинили» обратно, а удерживали форму без напряжения.

— Так уже гораздо лучше, — сказал я. — Как будто сжимаешь упругую губку, а не резиновую грушу, которая всё время норовит выскользнуть.

— Прежних проблем не наблюдается? — уточнил ведущий конструктор.

— Прежних — нет.

Он коротко усмехнулся и что-то отметил на своём планшете.

Анатолий Вольфович дождался, когда в сторону отойдут техники, и приблизился ко мне, засыпав вопросами про плечи, кисти, перегрев, давал короткие команды повторить движение ещё раз или, наоборот, остановиться, когда видел, что я начинаю компенсировать технику упрямством.

При последующих тренировках вылезла ещё одна неприятная вещь — обзор и нижняя зона работы.

Когда меня подвели к макету объёма ЛК-2М, всё стало понятно без лишних объяснений с моей стороны. В жёстком корпусе, с шлемом, который часть его самого, человек иначе обозревает пространство вокруг себя.

Прямо перед собой — нормально. На уровне груди — терпимо. Ниже — уже хуже. Общая картинка собирается кусками и сильно зависит от движений всем телом: чуть подал плечо в сторону, довернул корпус, опустил взгляд, поймал край ступеньки, метку, поручень. А ещё нужно держать равновесие и не зацепить ничего вокруг. При таком раскладе уходили драгоценные минуты.

Я дважды ловил себя на одной и той же проблеме. Например, чтобы что-то найти взглядом, я тратил больше времени, чем предполагалось. Нижний поручень тоже замечал не сразу. Контейнер у колен брал порой со второй попытки. Сами по себе вещи пустяковые, но в сумме — проблема. Особенно если всё умножить на усталость, пыль, связь и время работы.

Валентин Степанович это видел и без моих слов, но я всё равно проговорил, потому что так быстрее и я буду уверен, что меня услышали.

— Вы предлагаете скафандр переделывать? — недовольно проворчал Валентин Степанович, когда я озвучил свои наблюдения. Его настроение можно было понять. Времени и ресурсов на переделку уйдёт не просто много, а очень много.

— Вовсе нет, — спокойно проговорил я и решил предложить небольшое изменение, которое, на мой взгляд, может помочь нам в дальнейшем. — Я предлагаю немного подправить среду, в которой придётся работать. Если человек в жёстком корпусе плохо видит нижнюю зону взглядом, важные вещи у люка и на лестнице должны считываться рукой и отличаться по форме.

— Что именно? — он подошёл вплотную и посмотрел туда же, куда смотрел и я.

— Например, концы поручней, защёлки или нижние крепления. Всё, за что человек хватается не в идеальных условиях.

Анатолий Вольфович, до этого молча наблюдавший, вмешался:

— Пульс вырос на 15 %, давление стабильное, — отметил он, — но внимание рассеивается: на третий поиск поручня он потратил в два раза больше времени.

Валентин Степанович кивнул.

— Значит, тактильные метки работают, — кивнул он. — Но нужно добавить звуковые сигналы для критических точек. Чтобы не тратить силы на поиск.

К следующему разу эту недоработку уже устранили. Концы поручней сделали разными по форме. Где-то добавили кольцевую насечку, где-то плоский срез, где-то «грибок». На нескольких замках изменили форму флажков. На нижних креплениях появились рельефные ориентиры. То есть теперь не нужно было каждый раз искать глазами необходимый элемент, можно было выполнить часть работ, опираясь на память.

Когда основные проблемы были устранены, осталась лишь одна, с которой до сих пор ничего не могли поделать, — лунная пыль.

Кстати, вот здесь выяснилось, что мой доклад о лунной пыли не остался незамеченным. Специально под это дело оборудовали площадку, куда свезли пыль из шахт, максимально похожую на лунную.

Испытания проводились в течение четырёх-шести часов — типичная длительность выхода на поверхность. Мы знали уже, куда смотреть, поэтому обращали внимание на конкретные зоны риска. Такие, как ботинки, нижние сочленения, гофры, кромки. В общем, на всё, что первым собирает на себя пыль, которую мы потом потащим внутрь.

После первых прогонов стало видно то, чего я, в общем, и ждал: сухая мелкая дрянь цеплялась ко всему подряд. Если не знать нюансов, то может показаться, что это ерунда, но на деле пыль лезет в уплотнения, в механизмы, в помещение, в лицо человеку. Да куда угодно.

Я знал, что на «Аполлоне» лунная пыль именно так и вела себя. Она оседала на тканях, царапала визоры и уплотнения, забивала механизмы, лезла в кабину и раздражала глаза и дыхательные пути астронавтов.

Простое очищение щёткой по чувствительным зонам не принесёт результатов, потому что такую пыль можно только размазать по уплотнению или стеклу.

Я присел у нижней части скафандра, провёл пальцем по осевшему налёту и позвал Валентина Степановича и Андрея Фёдоровича. Один должен был понять то, о чём я собираюсь сказать, а второй — увидеть, где это будет мешать в реальной сборке и обслуживании.

— Нужно сделать съёмные части вот здесь и здесь, — сказал я, показывая на ботинок и голень. — Не части скафандра, а заранее выделить зоны, которые примут удар на себя. Что-то вроде пыльников или наружных чехлов. Накладки на нижние гофры. А ещё неплохо бы придумать очистку у люка.

Как и ожидалось, Валентин Степанович сразу понял, о чём речь.

— Чтобы человек не тащился с этим добром прямо в кабину?

— Именно. И по уплотнениям щёткой, чтобы не возить. Нужно что-то такое, чтобы сбивать пыль вниз и в сторону, на расходные поверхности, а не по кольцам и стеклу.

Он немного помолчал, а потом уточнил:

— У люка экран нужен?

— Думаю, да. Хотя бы самый простой. Чтобы пыль не летела обратно под ноги и внутрь.

Пыльники изготовили за двое суток в экспериментальной мастерской ЦПК. Через несколько дней они доставили первый комплект доработок. Съёмные пыльники на ботинки и голени с быстросъёмными замками типа «карабин», наружные чехлы на гофры и нижние сочленения скафандра, выполненные из ткани с водоотталкивающим и пылеотталкивающим покрытием, жёсткую щётку и простой брезентовый экран-рукав в зоне входа, чтобы сбиваемая пыль оседала в выделенном секторе.

По сути это ещё не был порт стыковки скафандра к корпусу или отдельная камера, но что-то отдалённо похожее. Именно такую задневходную схему НАСА позже и будет рассматривать как способ борьбы с лунной пылью.

Смысл стыковочного порта для скафандра, который будет встроен в корпус корабля, ровера или лунного модуля, заключался в том, что сам скафандр останется закреплён снаружи гермообъёма, а человек изнутри корабля сможет открыть задний люк скафандра, залезть в него, закрыть люк и уже потом отстыковаться наружу.

Проще говоря, сам скафандр не заносят в кабину. Человек будет входить в скафандр прямо через стенку корабля. Позже НАСА опишет стыковочный порт для скафандра как систему, при которой он пристыкован к транспортному средству и остаётся снаружи, а экипаж получает доступ к нему изнутри.

Доработанные скафандры прошли полный цикл испытаний на макете ЛК-2М, включая имитацию лунной гравитации — одной шестой от земного ускорения свободного падения. Экипаж провёл три тренировки подряд в новых условиях, и все проблемы были устранены или минимизированы.

Само испытание проходило следующим образом. Нас одели в «Кречеты», проверили герметичность, подключили к системе мониторинга. Подвесная система с противовесами компенсировала пять шестых веса скафандра и тела — так достигалась имитация лунной гравитации. В зале приглушили свет, включили имитатор лунного освещения: холодный, резкий свет без теней, чтобы проверить видимость в шлеме.

Мы вышли на площадку, покрытую серым сыпучим материалом — той самой «лунной пылью» из шахт. Под ногами она хрустела и поднималась мелкими облаками при каждом шаге.

— Старт хронометража, — раздался голос Валентина Степановича в наушниках. — Время работы: 4 часа 20 минут. Задача: отработать цикл выхода, сбора образцов, установки научного оборудования и возвращения в модуль.

Я сделал первый шаг. Ощущение было непривычным. Вес скафандра почти не изменился, но из-за имитации лунной гравитации я словно плыл над поверхностью. Шаг стал шире, а движения — плавнее.

Первым делом проверил тактильные ориентиры. Поручень у люка рельефный, с кольцевой насечкой. На ощупь нашёл его сразу, без поиска глазами. Защёлка на контейнере в виде «грибка». Пальцы сами легли в выемку, поворот — и крышка открылась. Нижние крепления с плоским срезом легко нащупались, даже когда я смотрел в сторону.

Юрий Алексеевич тем временем отрабатывал сбор образцов. Он наклонился, взял совком с длинной ручкой и фиксирующим замком грунт, пересыпал в герметичный контейнер с защёлкой-грибком.

Я вместе с остальными проследил за его движениями. Корпус поворачивался плавно, без рывков, а кисти работали уверенно, следовательно, перчатки больше не «пружинили».

Через два часа мы перешли к работе с оборудованием. Нужно было установить сейсмодатчик и развернуть антенну.

Сейсмодатчик крепился на трёх ножках. Каждая имела свой профиль: одна — с насечкой, другая — плоская, третья — с выступом. Даже в перчатках я безошибочно находил нужную точку крепления.

Антенна раскладывалась в несколько этапов. На каждом флажке был установлен тактильный маркер. Поворот, щелчок, фиксация. Всё делалось на ощупь, без визуального контроля.

Анатолий Вольфович следил за показателями через датчики, встроенные в костюм водяного охлаждения и закреплённые на предплечьях, и время от времени комментировал:

— Пульс держится в пределах 85–90 уд/мин — на 15 % ниже, чем на предыдущих тестах. Температура тела не выходит за пределы нормы. Датчики фиксируют стабильную работу сердечно-сосудистой системы, без признаков перегрузки.

Из того, что я лично заметил, время на выполнение операций сократилось на 20–25 %.

В конце испытания мы вернулись к модулю. Юрий Алексеевич первым подошёл к люку. Он провёл щёткой по гофрам, сбил пыль в рукав экрана, затем аккуратно зашёл внутрь. Я повторил его действия.

— Герметизация, — доложил я.

— Давление в норме, — подтвердил техник.

Валентин Степанович подошёл к нам, когда мы уже сняли шлемы.

— Ну что, — улыбнулся он, — с этим можно работать. Считай, готово всё.

Я кивнул. Полностью от пыли мы не избавились, но её стало в разы меньше. А это, я считаю, уже победа, потому что у люка не было прежней серой каши, и на соединениях и креплениях её тоже было меньше, а на тыльной стороне перчаток оставалось лишь лёгкое напыление, без липкого слоя, как раньше.

— Следующий этап — испытания в барокамере, — сказал Королёв, вошедший в зал в конце тренировки. Он остановился, окинул нас взглядом и добавил: — Молодцы. С таким результатом можно идти дальше. Нужно проверить работу систем при перепадах давления и имитации вакуума. Главное — не сбавлять темп. До старта осталось мало времени.

Мы с Юрием Алексеевичем переглянулись и незаметно для остальных вздохнули. Впереди было ещё много работы.

Домой я возвращался поздно. Спасибо Кате, она хорошо чувствовала моё состояние без всяких объяснений. Поначалу она ещё пыталась с порога угадывать по лицу, как прошёл день, потом перестала и выработала эффективную модель поведения. Сначала она накрывала на стол, потом давала мне время немного отмолчаться и переключиться, а уже после приступала к расспросам.

Димка за это время подрос. Уже увереннее держал голову, смотрел осмысленнее с каждым днём, тянулся руками к лицу и улыбался. Когда я брал его после очередного тяжёлого дня, это ощущалось особенно остро.

Наверное, именно в эти дни я окончательно перестал воспринимать всю подготовку как что-то отвлечённое. До этого была просто программа и цель. Работа, одним словом. И возможная цена, которую я заплачу за это, меня хоть и волновала, но не в первую очередь.

Теперь же я понял, что не хочу, чтобы финал моей прошлой жизни повторился. Мне мало просто долететь до Луны. Мне нужно оттуда вернуться во что бы то ни стало.

Глава 18

Остаток осени и зима пролетели практически незаметно. Если бы не Катя и Димка, я бы и вовсе перестал замечать смену месяцев, потому что в какой-то момент начал считать жизнь не неделями, а циклами подготовки. Просто ещё один день до Луны. Потом ещё один. И ещё.

Весной нас снова пригласили в ЕККП.

Сначала я воспринял это как очередное совещание, чтобы сверить графики, очередной этап, после которого должно стать яснее, что нужно подтянуть или заменить до старта. Но уже на месте я понял, что дело не в рядовом совещании.

Народу в здании оказалось больше обычного. Какого-то хаоса или беспорядка не было, люди в основном занимались привычным делом, но сегодня по какой-то непонятной мне причине в помещении встречалось больше незнакомых лиц.

Странно было и то, что их можно было встретить не только в вестибюле при входе, но и в коридорах, где обычно ходили только сотрудники ЕККП. И вели они себя не так, как полагалось бы обычным посетителям. А в одном из залов незнакомцы и вовсе переставляли стулья и выставляли свет, как для съёмок.

При виде всего этого у меня мелькнула мысль, что происходит что-то довольно серьёзное, из-за чего в ЕККП начали пускать посторонних людей.

Когда мы прибыли в зал для совещаний, я убедился, что мои предположения верны.

На этот раз совещание вёл Королёв, а не Керимов. Сам Керим Аббас-Алиевич отсутствовал по каким-то важным и неотложным делам, как нам объяснили.

Вдобавок ко всем перечисленным странностям я обнаружил, что помимо привычного перечня лиц здесь присутствовали и несколько знакомых лиц из пресс-службы, пара кинокомитетских и кто-то с «Мосфильма».

Последнее само по себе удивительно, потому что обычно мы обсуждаем вещи, которые должны будут остаться в довольно узком кругу лиц, а здесь такая разношёрстная публика. Судя по вопросительным взглядам, которыми обменивались остальные члены экипажа, я был не единственным человеком в этой комнате, кто не понимал, что здесь происходит.

Вскоре нам объявили, что по итогам последних испытаний и проверок программа входит в финальную фазу. Ориентир по срокам тоже был уже определён. Но прежде чем перейти к частностям, Сергей Павлович озвучил новость, после которой в зале на секунду как будто время замедлилось вместе с нами.

— Руководство страны приняло решение ослабить режим секретности, — сказал он и прошёлся взглядом по присутствующим, ненадолго задержавшись на наших гостях из прессы.

Из дальнейших его объяснений стало понятно, что секретность сняли не полностью, конечно же. До такого в Советском Союзе никто не дошёл бы даже в состоянии коллективного помутнения. И тем не менее послабления были достаточно внушительными для того, чтобы в газетах заранее появилась информация о том, что Советский Союз готовит пилотируемый полёт к Луне.

На этом моменте мы с Гагариным и Волыновым переглянулись. Сама по себе идея не выглядела безумной, скорее неожиданной. Всё это время мы жили с пониманием, что, чем меньше людей посвящены в детали дела, тем спокойнее работа. И вдруг такой разворот.

Впрочем, причину нам объяснили тут же. Дело в том, что США после аварии в 1967 году хоть и притихли на время, но теперь снова принялись гнуть уверенную линию о победе. Они трубили в СМИ, что программа восстановлена, работы идут по плану, Луну они не сдают и до конца десятилетия туда всё равно полетят.

Насколько это было правдой, сказать сейчас никто не мог. После аварии у них прошли массовые чистки в рядах сотрудников, поэтому наши информаторы ушли в тень.

Как бы там ни было, наши на этот раз не захотели отсиживаться молча, пока конкуренты формируют повестку. Поэтому наверху решили, что и нам пора выходить из тени, чтобы ответить США той же монетой.

Точную дату в открытую называть не собирались, как я понял. По крайней мере, пока. Но само обещание должно было прозвучать чётко и понятно: советский пилотируемый полёт к Луне состоится. И состоится скоро.

Но и это ещё не всё. Дальше нам рассказали о некоторых переменах, которые в большей степени затронут наш экипаж и в меньшей — дублёров. И от всего сказанного мне становилось ещё «веселее», стоило только представить всё то, что ждёт нас впереди.

Было решено пустить в ЕККП журналистов. Конечно же, их число будет ограничено и все они будут из числа проверенных. Шастать где попало они тоже не будут, все их визиты пройдут под контролем. Задавать лишние вопросы кому попало они тоже не имеют права. Всё строго регламентировано. И тем не менее для советского общества это внушительный шаг в сторону открытости.

Для газет собрались сделать официальные фотографии экипажа на фоне флага и специально оборудованной площадки, которая имитирует поверхность Луны. Параллельно с этим «Мосфильм» должен будет начать собирать материал для будущего фильма о лунной экспедиции. То есть нам придётся помимо тренировок, интервью и посещений всякого рода мероприятий консультировать ещё и актёров, которые впоследствии будут нас играть.

Вот на этом моменте я мысленно выругался. Глянул на Гагарина и понял по его лицу, что отчасти он разделяет мои чувства. Да, он привычен к интервью, мероприятиям и вниманию общественности в целом. Но мы с ним за период подготовки много общались, и он не раз говорил, что устал немного от этого, хочет летать и заниматься любимым делом. А тут это…

Что ж, партия сказала надо — комсомол ответил есть.

В принципе я понимал необходимость таких действий, несмотря на то, что конкретно нам работы сильно прибавится. Это не только работа с населением страны, но и политика. К тому же от идеи прямого включения с Луны никто не отказался. Полагаю, руководство страны хочет привлечь внимание не только местной прессы, которую собрать будет не так уж сложно даже за час до события, но и заграничной.

Но что-то мне подсказывало, что помимо вполне очевидных причин было ещё что-то, менее очевидное. Поэтому после совещания я пошёл искать Ершова. Кто, как не он, может быть в курсе нюансов такого рода? Отец и Сергей Павлович, возможно. Но не факт.

Александр Арнольдович стоял в коридоре у окна, курил и смотрел на двор так, будто там происходило что-то куда более интересное, чем только что закончившееся совещание. На самом деле это означало, что он кого-то ждал. И, судя по его реакции, когда я подошёл, этим кем-то был я.

— Это всё, конечно, очень неожиданно, — сказал я, остановившись рядом. — Но что-то мне подсказывает, что где-то здесь зарыта собака, которая пованивает.

Он покосился на меня и усмехнулся.

— А ты, я смотрю, не разучился быстро соображать.

— Это закономерный вывод, — пожал я плечами, — если хоть немного в курсе событий.

Ершов докурил, затушил окурок в тяжёлой стеклянной пепельнице и только после этого ответил:

— Не всё так просто. Ты прав. Нам нужно, чтобы кое-кто снова зашевелился.

— Заговорщики?

— Они самые.

Сказано это было сухо, но я давно уже не обманывался показной безэмоциональностью Ершова. По нему фильм снять можно с названием «50 оттенков сухости Ершова», господи прости за двусмысленность. Надо будет, кстати, деятелям из «Мосфильма» подкинуть идейку. Чую, у бывшего капитана КГБ достаточно интересная жизнь, чтобы снять по её мотивам не одну картину.

Но я отвлёкся. То, что заговорщики ушли в тень, беспокоило Ершова. Полагаю, он ощущал это как затишье перед бурей. И я был с ним солидарен в этих ощущениях.

В последнее время мы с ним перестали играть в осторожные недомолвки, когда речь заходила о действительно важных вещах, поэтому он продолжил:

— После истории с неудавшимся крушением вашего самолёта и кое-чего ещё они залегли на дно. Сидят тихо и не отсвечивают. А нам нужно, чтобы они решили, будто времени осталось мало и пора действовать. Иначе можем упустить момент. Как ты понимаешь, последствия могут быть непредсказуемыми и очень болезненными для страны.

Я помолчал, глядя в окно. Потом сказал:

— Тогда с интервью нужно немного повременить. Выпустить их ближе к старту. Ну или назвать не ту дату старта.

— Предлагаешь соврать на весь мир?

Ершов встретился со мной взглядом, хмыкнул и снова потянулся к пачке.

— Ну да, о чём это я?..

— Считаю, второй вариант будет более выигрышным. Если США не блефуют и они действительно оправились после аварии быстрее, чем предполагалось, то их цель — конец июня — середина июля. Они об этом заявляли ранее. Если мы назовём срок более поздний, это даст ложное ощущение победы. А человек, который уверен в своей победе, становится менее осторожен.

Пока говорил, вспомнил десятки видеороликов со спортсменами, которые расслаблялись на финише и их обгоняли конкуренты буквально за шаг до заветной ленточки.

— Либо они всё же блефуют и проделали тот же трюк, который мы сейчас обсуждаем. Чтобы мы начали спешить и допускать ошибки.

Ершов чуть склонил голову набок.

— Но нам нужен обратный эффект. Нужно, чтобы они действовали, а не продолжали сидеть тихо и молча наблюдать за развитием событий.

— О, думаю, они и так будут действовать. Более того, я уверен, что нам подложат свинью в самое ближайшее время. Только не знаю, каким образом. Навредить технике и сорвать сам запуск? Возможно, но это сложно, так как у нас к охране сейчас относятся серьёзнее, чем когда бы то ни было. Думаю, зайдут с другой стороны, менее очевидной и непредсказуемой.

Ершов кивнул. Видимо, я озвучил его же мысли.

— Думаешь, удар нанесут по вам? Очередное покушение?

Я покачал головой.

— Нет, Александр Арнольдович. Это вряд ли. Они пытались, но промахнулись. Знают, что за нами приглядывают.

Он внимательно посмотрел на меня.

— У тебя основания есть, или ты сейчас красивую теорию строишь?

Немного подумав, я ответил:

— Думаю, есть. Помните один из последних семинаров, на котором я выступал? Ой, прошу вас, не нужно делать удивлённое лицо. Я знаю, что вы за мной приглядываете с тех самых пор, как я поступил в ДОСААФ. Так вот, тогда шептались, что семинар посетят люди из очень высоких кабинетов. Имён я не знаю, сразу говорю. Но думаю, вы и без этого понимаете, о ком я.

— Понимаю. Мы их проверили. Ничего подозрительного не обнаружили. Репутация у них отличная. Похоже, это личная неприязнь. И, судя по всему, — он покосился на меня и прищурился, — взаимная.

— Возможно, — не стал отпираться я. — В конце концов, я космонавт, а не сыскарь. Но я бы всё равно проследил за ними.

Ершов прищурился и задумчиво посмотрел в окно. Это обычно означало, что он начал обдумывать информацию и разговор на этом окончен.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим, что можно будет с этим сделать.

На этот раз он усмехнулся уже открыто.

— Иди работай, товарищ Громов. Пока тебя не нагнали журналисты.

Я кисло поморщился и, попрощавшись, ушёл. А журналисты меня всё же настигли. И не раз.

Весна в этом году была ранняя и бурная. Солнце щедро делилось своим теплом, и буквально за несколько дней Звёздный поплыл, закапал, зашуршал, а на деревьях вскоре показалась первая молодая зелень.

С «Мосфильма» к нам прислали не абы кого, а Даниила Храбровицкого, который в это время был на волне популярности. Говорил он спокойно, не напирал, слушал вдумчиво, вникал в самую суть и не пытался всех вокруг немедленно превратить в персонажей. За это ему отдельное спасибо.

— Мне не нужна одна лишь красивая картинка, — сказал он нам при первом знакомстве. — Её и без нас наснимают. Нам нужна правда. В пределах того, что нам разрешат показать, конечно.

После этого он больше наблюдал за нашей работой и лишь изредка задавал уточняющие вопросы. Да и те были больше неожиданными, чем касались какого-то определённого тренажёра или набившего оскомину: не страшно ли вам лететь на Луну?

В общем, к моему неожиданному удовольствию и тихой радости с ним было довольно легко работать. Чего не скажешь о журналистах и фотографах, которые терзали нас на всю катушку, как только мы попадали в их загребущие лапки.

Первая фотосъёмка для газет по ощущениям была более изматывающей, чем центрифуга. Я ещё с прошлой жизни не любил вот это вот всё: вспышки фотокамер, повторяющиеся вопросы по десятому кругу, бесконечные «встаньте так, улыбнитесь эдак».

Вот и тогда нас заперли в одном из залов ЕККП, где заранее натянули нейтральный задник с флагом, развесили свет и поставили рядом пару узнаваемых космических атрибутов, чтобы любой читатель потом понял, что речь идёт не о шахматном турнире и не о съезде геологов.

Фотографов было несколько. Все, как водится, знали, что именно нам нужно делать.

— Чуть левее, — командовал один.

— Не так строго, — говорил второй.

— Теперь, наоборот, строже, — вносил свою лепту первый.

— Смотрите не в объектив, а поверх него.

— Товарищ Громов, подбородок чуть выше.

— Нет, не настолько.

Рядом щёлкали затворы, кто-то менял лампы, кто-то подсовывал нам шлем, чтобы подержать «для кадра».

И всё в таком духе. К концу съёмки хотелось рычать и умчаться на Луну прям так, пешком. Но приходилось терпеливо выполнять команды и улыбаться. Ну или не улыбаться. Работа есть работа.

Где-то спустя неделю нас собрали в ЕККП, где мы дали первое интервью для телевидения. Вопросы были предсказуемы до обидного: что вы чувствуете перед полётом? Не страшно ли вам? О чём думает советский человек на пороге такого события? Что вы скажете молодёжи? Как относятся к этому ваши близкие?

Эти вопросы я слышал к этому моменту уже много раз, но всё равно отвечал, как в первый раз, сохраняя осторожность. Скажешь что-то лишнее — и газетчики тут же перевернут твои слова и придадут им совершенно иной смысл. Знаем, плавали, и подобного сценария хотелось избежать.

— Ощущения перед полётом? — переспросил я одного особенно бойкого журналиста. — Обычные рабочие. Мы не на прогулку собираемся.

Он немного растерялся, но быстро взял себя в руки.

— И всё же?

— И всё же я в первую очередь думаю о том, чтобы сделать свою работу как следует.

К счастью, этот ответ всех устроил, и от меня отстали, переключив внимание на Юрия Алексеевича, который был более благодушно настроен к журналистам. Да и командир экипажа он.

Храбровицкий в это время стоял чуть в стороне и смотрел, как мы даём интервью. С вопросом он подошёл позже, когда журналистов от нас аккуратно оттеснили.

— Можно один неофициальный вопрос? — спросил он.

— Попробуйте.

— Как думаете, что сложнее: полететь на Луну или остаться здесь и ждать вашего возвращения?

Интересный вопрос, не похожий на все прочие. Да, он спросил, скорее всего, тоже о близких, но сама формулировка мне понравилась. Сначала хотел ответить дежурно. Потом передумал.

— Думаю, это одинаково непросто. Всё зависит от человека. Если говорить только за себя, то мне гораздо проще рисковать собой, чем кем-то. Особенно когда нет возможности повлиять на благополучный исход. Поэтому я занимаюсь тем, чем занимаюсь.

Он кивнул, будто именно это и хотел услышать, и больше ничего не спросил.

К июню фото и видео ушли в редакции, а вскоре появились первые публикации. Люди в ЕККП и на улице стали чаще задерживать на нас взгляд. Моя жизнь в очередной раз совершила кульбит и резко изменилась с приходом популярности. При этом сама работа никуда не делась.

К началу июля жизнь как будто выровнялась.

Работа шла. Пресса крутилась где-то на периферии. Храбровицкий время от времени появлялся, смотрел, слушал, что-то записывал. Ершова тоже не было видно, значит, он занят делом.

Дома Катя научилась безошибочно угадывать, когда меня лучше не трогать с порога, а когда можно сразу вручить мне Димку на руки, понимая, что это будет лучшим лекарством после тяжёлого дня.

Ещё одним приятным и неожиданным сюрпризом июля стал звонок Кольцова, с которым мы не общались, наверное, месяца три из-за моей большой загруженности. После выпуска из Качи я поддерживал с парнями связь: когда письмами обменивались, когда созванивались. Но вот вырваться к ним я не мог. Собственно, как и они ко мне.

Я только пришёл домой, поэтому трубку снял сам. Зашипело, затрещало, и кто-то на заднем плане громко сказал: «Дай сюда, ирод!» Я улыбнулся, узнав голос.

— Громов? — Кольцов наконец отвоевал трубку у Зотова. — Жук ты, Громов! Ты чего не сказал, что на Луну собрался? А ещё другом зовёшься.

— Вообще-то я с самого первого дня нашего знакомства говорил, что в космос полечу, в том числе и на Луну, — ответил я с улыбкой. — Рад слышать тебя. Как поживаешь?

— Тю-ю, — протянул он. — То когда было? Да и ты так шутишь, что непонятно, где серьёзно, а где нет. Я нормально поживаю. И не только я. Тут, между прочим, полкомнаты возле телефона собрались. Все хотят убедиться, что ты не зазвездился после всех этих газет и передач.

— Пусть будут спокойны. К звёздам я ещё не полетел. Вот слетаю, тогда поговорим о звёздах.

На заднем плане кто-то что-то заорал, потом послышалась возня, ещё один голос рявкнул, чтобы Кольцов не жадничал, потом все дружно рассмеялись.

И я вместе с ними.

— Передают тебе привет, — сказал Кольцов уже чуть тише. — От всех наших. Даже от тех, кто тебя раньше терпеть не мог. Теперь, видишь ли, гордятся, будто сами тебя в Каче на крыло ставили.

— Передай им, что без них я бы точно не справился.

— Угу, обязательно.

Мы поговорили недолго, но после этого разговора у меня на душе стало заметно светлей. Есть вещи, которые возвращают человеку силы, даже если они продлятся всего минуту. Старый товарищеский гвалт в телефонной трубке — одна из них.

Положив трубку после завершения разговора, я сделал несколько шагов в направлении комнаты, как телефон снова зазвонил.

— Да что ж такое, — буркнул я себе под нос и вернулся к аппарату. — Смольный на проводе, — проговорил я, взяв трубку.

— Ты дома? — прозвучал вопрос.

Звонил отец, и то, как он говорил, заставило меня подобраться и немного напрячься. Что-то в его голосе звучало не так, как обычно. От его тона повеяло проблемами.

— Да, — откинув шутовство, проговорил я.

— Хорошо. Слушай внимательно. У нас возникла одна проблема. Серьёзная.

— Отец, что случилось?

Пауза в трубке была короткой и очень не понравилась мне.

— Не по телефону. Приезжай в ЕККП, здесь всё и узнаешь. Остальные уже должны были выехать сюда. Вызывают всех членов экипажа. Собирайся. И не тяни.

Медленно положив трубку, посмотрел на Катю, которая стояла в дверях кухни и держала в руках стакан со следами муки, затем снова на телефон.

— Серёжа, случилось что-то? — спросила она тихо.

Я посмотрел на неё, потом на приоткрытую дверь комнаты, откуда доносилось сонное детское сопение, и только после этого ответил:

— Похоже, да. Извини, но пельмени попробую позже. Сейчас мне нужно в Москву.

Катя ничего не ответила. Она уже привыкла к внезапно меняющимся планам. Я же вышел из квартиры и почти бегом спустился по лестнице. В голове рождались догадки одна за другой: что-то с ракетой? С техникой? Сергей Павлович, здоровье которого в последнее время всё чаще подводило? Или ещё что?

С этими мыслями я и добрался до места, где мы обычно встречались с Гагариным и Волыновым, если нас срочно вызывали в Москву.

— Привет, — я подошёл к ним и пожал по очереди руки. Выглядел Юрий Алексеевич мрачнее тучи. — Есть какие-то подробности? — спросил я у него, и он кивнул.

— Деталей не знаю, но мне намекнули, что есть вероятность, что нас отстранят от полёта. Поехали, — проговорил он, кивнув на машину.

Приплыли. Меня будто пыльным мешком по голове огрели. Причины для отстранения должны быть крайне весомыми, но сколько бы я ни напрягал свою память, не находил таковых.

Загудел мотор, машина тихонько рыкнула, и мы помчались в Москву, навстречу тревожным новостям.

Глава 19

Ни по дороге, ни в самом ЕККП подробностей мы по-прежнему не дождались. Нас сопроводили на нужный этаж, велели подождать и исчезли за дверями кабинета так же стремительно, как и появились.

Комната, в которой мы оказались, была самой обычной, с минимумом мебели. Здесь был стол, несколько стульев, графин с водой и рядом с ним три гранёных стакана. Вот и всё роскошество.

На подоконнике стояла тяжёлая стеклянная пепельница, от которой разило застарелым табаком и гарью, хотя она была пуста.

За окном к этому моменту уже стемнело, и в нём отражались мы сами — трое мужчин с напряжёнными лицами, которых дёрнули на ночь глядя в Москву и до сих пор не удосужились толком посвятить в происходящее.

Мы расселись за столом и принялись ждать. Юрий Алексеевич сел с краю, сцепив руки в замок. По его лицу было видно, что он приготовился к плохим новостям. Правда, пока сам не понимает, к каким именно.

Да и нас с Борисом Валентиновичем нельзя было назвать расслабленными. Волынов сначала постоял у двери, потом прошёлся по комнате, остановился у окна и снова вернулся к двери.

Я же сел за стол, опёрся локтями о колени и начал думать. Получалось не очень.

В голове один за другим крутились различные варианты происходящего. Но, чем дольше тянулось ожидание, тем более невероятные и абсурдные теории рождало моё воображение.

— Есть мысли? — спросил я у Гагарина, когда мой собственный мозг завёл меня в такие дебри, что ну его нафиг.

Он поднял на меня взгляд.

— Есть, — кивнул он. — Но пользы от них пока никакой.

— Аналогично, — проговорил я, наблюдая за Волыновым, который что-то высматривал в приоткрытую дверь.

— Если нас троих выдернули сюда вечером и держат в отдельном кабинете, ничего не объясняя, значит, дело серьёзное, — продолжил Гагарин. — Остальное сейчас…

Волынов, стоявший у двери, негромко проговорил, перебив Юрия Алексеевича:

— По коридору врачи ходят.

Я повернул к нему голову.

— Много?

— Ага. Уже третий раз прошли. И лица у всех серьёзные.

От этих слов на душе стало муторно.

Нет, врачи в нашей жизни давно были неотъемлемой частью. Но обычно всё шло по плану. Мы знали, что нас ждут осмотры, контроль, анализы, комиссия. Но об этом нам сообщалось заранее. Здесь же всё было иначе.

Минут через десять ожидания дверь наконец открылась, и внутрь вошёл мой отец. И по одному его виду я понял, что дело дрянь.

Он был собран, как обычно. Это меня не удивляло. Но вот его попытки держать лицо слишком уж безэмоциональным и отстранённым наводили на неприятные мысли. Он вёл себя так, как ведёт себя обычно человек, который всеми силами пытается что-то скрыть, но из-за сильного внутреннего волнения не справляется с этим.

— Пойдёмте, — коротко сказал он нам. — Вас ждут.

Мы поднялись без слов и вышли в коридор.

Идти было недалеко. Но и этой короткой прогулки хватило, чтобы окончательно убедиться, что нас ждут очень неприятные новости, о которых уже известно, кажется, всем, кроме нас.

В коридоре было тихо. Несколько человек, мимо которых мы прошли, замолкали при нашем приближении или слишком уж старательно делали вид, что заняты своими делами или разговорами. Один знакомый медик, с которым я ещё утром здоровался и нормально общался, сейчас предпочёл смотреть куда угодно, но только не на нас.

Отец открыл дверь в одну из закрытых комнат для совещаний.

Когда мы вошли, я быстро окинул взглядом тех, кто сидел за столом. Ага. Королёв, Анатолий Вольфович и ещё двое врачей, один из которых был мне знаком по прошлым комиссиям.

Ещё здесь присутствовал подтянутый человек в летах и в очках с погонами полковника медицинской службы.

Свободных стульев напротив их стола стояло три. Видимо, для нас.

— Присаживайтесь, товарищи, — проговорил полковник.

Мы сели.

Несколько секунд в комнате молчали. Королёв смотрел в стол. Отец обошёл стол и занял своё место. В отличие от остальных, он смотрел только на меня.

Анатолий Вольфович нервно переложил ручку с одного края блокнота на другой и снова взял её в руку.

— Товарищи, — начал полковник медицинской службы, глядя в бумаги перед собой, — по результатам последнего цикла медицинских исследований получены данные, которые ставят под серьёзное сомнение допуск одного из членов основного экипажа к дальнейшей подготовке и полёту.

По глазам отца я уже понял, о ком речь. Да и немного извиняющийся взгляд Анатолия Вольфовича, которым он одарил меня, подтвердил мои догадки.

— Речь идёт о капитане Громове, — продолжил полковник и посмотрел на меня.

Юрий Алексеевич чуть повернул голову в мою сторону. Борис Валентинович не шелохнулся, но сжал в кулак ладонь, которая до этого расслабленно лежала на колене.

А вот я не дёрнулся и даже удивления не изобразил. К чему-то такому я подсознательно был готов. Слишком уж спокойно всё было в последние месяцы. Да и наш последний разговор с Ершовым не выветрился из памяти. А ещё пока ждал, этот вариант тоже приходил мне в голову. Поэтому сейчас я просто сидел и ждал, что скажут дальше.

— В последних анализах крови, — продолжил полковник, — выявлена картина, характерная для острого воспалительного процесса. Выраженный лейкоцитоз, ускоренная РОЭ, изменения лейкоцитарной формулы. В сочетании это может говорить о скрытом инфекционном очаге или ином состоянии, несовместимом с полётом в космос и уж тем паче на Луну.

Значит, вот как они решили действовать? Зашли со стороны медицины и пытаются срезать меня или весь экипаж под таким предлогом? Почему-то я ни капли не сомневался, что эта внезапная история с якобы болезнью — дело рук тех, за кем охотится Ершов.

— Товарищ полковник медицинской службы, разрешите обратиться? — сказал я, не желая молча уступать своё место и отказываться от мечты.

Он поднял на меня глаза и кивнул.

— Говорите.

— С выводом не согласен.

Слева от меня коротко выдохнул Гагарин.

— На каком основании? — спросил полковник.

— На том основании, что у нас здесь не курорт и не вольница, — ответил я. — Нас постоянно проверяют. В том числе и кровь берут на анализы. Повторяю, регулярно. Если бы у меня шёл острый воспалительный процесс, это должны были выявить раньше. В позавчерашнем анализе перед контрольным блоком всё было в норме. А теперь вдруг такие показатели? Как-то это слишком внезапно, не находите? И ещё: кто проводил исследование? По какой методике?

Второй врач, подполковник медицинской службы, крякнул и чуть подался вперёд. Он снял очки, неспешно протёр их и вернул на нос.

— Не обязательно. Некоторые очаги могут протекать скрыто.

Говорил он размеренно, неторопливо, едва заметно пожав плечами. Так, будто сам не сильно верит своим словам.

Полковник чуть нахмурился.

— Капитан Громов, — вновь заговорил он, — это не предмет для эмоциональной дискуссии. Речь идёт о медицинских показателях.

— Виноват, товарищ полковник, но и я говорю не про эмоции. Я говорю про сам вывод. С ним я не согласен. Я знаю свой организм, — спокойно продолжил я, не повышая голоса, — и с ним сейчас всё в порядке. У меня нет ни температуры, ни слабости, ни чего-либо ещё. Более того, никогда прежде я себя настолько хорошо не чувствовал. Проще говоря, если бы у меня шёл острый воспалительный процесс, я бы это заметил.

В комнате повисла напряжённая тишина. Я видел по лицам присутствующих, что и они сомневаются, но протоколы и свод правил, которым нужно следовать, предписывают иное. Вот и получается то, что получается.

Юрий Алексеевич первым нарушил молчание.

— Что вы предлагаете? — спросил он, жестом показывая мне, чтобы я не вмешивался. — Повторную проверку или немедленное отстранение?

Полковник с некоторым облегчением выдохнул и перелистнул лист.

— С такими показателями мы не имеем права закрыть глаза на риск. Сейчас вопрос стоит лишь о временном приостановлении допуска до выяснения причин.

— Временном? — переспросил Юрий Алексеевич. — И как долго?

Сказал он это тихо, без ярко выраженной интонации, но по комнате будто сквозняк прошёлся.

— Да, — подтвердил полковник. — До повторного обследования.

— А если всё подтвердится? — уточнил Волынов.

Полковник помолчал, а потом посмотрел уже не на Бориса Валентиновича, а почему-то на отца. Потом опустил взгляд на бумаги.

— Тогда придётся принимать кадровое решение.

Смысл сказанного дошёл не сразу. Но потом…

Если всё получится, то меня снимут не на пару дней, якобы долечиваться. Это может сильно затянуться. И тогда посыплется всё: график, экипаж, старт. Всё, что мы так долго и упорно тащили на себе, отправится псу под хвост.

Отец, видимо, подумал о том же самом. Потому что, когда он заговорил, голос его звучал жёстко и бескомпромиссно.

— Повторные анализы будут взяты немедленно, — сказал он. — В двух лабораториях. Параллельно.

— Это само собой, — с готовностью кивнул полковник.

— И до получения повторных данных, — продолжил отец, — никаких окончательных выводов по экипажу сделано не будет.

Полковник поднял на него глаза.

— Василий Игнатьевич, вопрос допуска решает комиссия, — проговорил полковник, но уже менее уверенно.

Отец выдержал паузу, давая понять, что он ещё не закончил.

— И мы — часть этой комиссии, — твёрдо произнёс он. — Предлагаю оформить запрос на срочную повторную проверку в двух независимых лабораториях. С копией результатов — в мой кабинет и на стол Сергею Павловичу.

Королёв кивнул:

— Поддерживаю. И прошу зафиксировать это решение протоколом. Анатолий Вольфович, подготовьте документ.

Анатолий Вольфович нервно поправил ворот рубашки и впервые за всё это время вмешался в разговор.

— Хочу добавить, что по текущему наблюдению за последние недели в состоянии капитана Громова не выявлено никаких отклонений. Нагрузки переносил штатно. Температурных реакций не было. Жалоб не предъявлял. Думаю, Василий Игнатьевич прав. Не стоит спешить с выводами и принимать поспешных решений. Возможно, это всего лишь ошибка. Такое случается… иногда.

Ну наконец-то хоть кто-то, кроме меня, сказал вслух очевидное. Если бы что-то было, то оно выявилось бы раньше, а не из ниоткуда в последний момент. Особенно когда за нашим здоровьем следят почти ежедневно.

Королёв кивнул и посмотрел на медиков по очереди.

— Значит, решено. К повторной проверке следует приступить немедленно. У нас нет времени на раскачку.

Возражать никто не стал. Да и спорить, кажется, уже было бесполезно. Все прекрасно понимали, что сейчас не стоит вопрос, кто кому верит. И даже не во мне дело. Сейчас важно было сохранить саму миссию и не сорвать график.

Нас попросили выйти и снова подождать.

Мы молча поднялись и вернулись в коридор. Некоторое время никто ничего не говорил. Потом Юрий Алексеевич повернулся ко мне.

— Как ты? — спросил он.

Я провёл ладонью по лицу.

— Нормально. Но если коротко, то мне это очень не нравится.

— Не тебе одному, — отозвался Волынов.

— А если серьёзно, — добавил я, — не верю я, что у меня действительно обнаружили какие-то отклонения от нормы.

Юрий Алексеевич кивнул.

— Я тоже.

— Когда брали кровь в последний раз? — после недолгого раздумья спросил Волынов.

— Позавчера утром. После контрольного блока. До завтрака.

— А кто брал?

— Медсестра из нашей группы. Светленькая с короткой стрижкой… — Я нахмурился, припоминая детали. — Нет, подожди. Брала она, а пробирки потом забрал не наш лаборант. Другой какой-то. Молодой парень. Из новых. Раньше я его не видел.

Юрий Алексеевич посмотрел на меня внимательнее.

— Уверен?

— В том, что видел его впервые, — да. А вот лицо сейчас не вспомню. Тогда и внимания не обратил. И что странно, обычно наши сами забирают образцы. А тут — незнакомец.

— Интересно, — протянул Волынов. — У меня никаких новичков не было. Все наши.

Юрий Алексеевич переглянулся с Волыновым.

— Проверим этот момент, — тихо сказал Гагарин. — Борис Валентинович, уточни у медслужбы, кто был дежурным лаборантом позавчера. И пусть покажут журнал регистрации проб.

Я хотел было ответить, но в этот момент дверь в конце коридора открылась, и мимо нас быстрым, размашистым шагом прошёл Ершов. Только кивнул на ходу, коротко бросив:

— Здравствуйте, товарищи.

Мы молча проводили его взглядом, пока он не скрылся за дверями кабинета, из которого мы недавно вышли.

— Что-то он хмур и невесел, — хмыкнул Волынов.

— Угу, — поддержал его я. — Обычно он останавливается и хотя бы парой фраз обмениваемся.

Юрий Алексеевич промолчал, но согласно кивнул.

Ждать в коридоре пришлось недолго. Вскоре нас по одному начали уводить на повторные анализы. Сначала меня, потом остальных.

Кровь брали в лабораторном блоке при ЕККП, куда в обычные дни нас не водили. Место само по себе было не особенно примечательное. Стандартные светлые стены, запах спирта, какие-то ящики с реактивами, металлические шкафы и сонный персонал в белых халатах, который вызвали на работу так же, как и нас, — неожиданно.

Сама процедура забора крови заняла немного времени. А вот на вопросы времени ушло прилично. Спрашивали всё о том же: каково самочувствие, как обстоят дела с аппетитом, сном. Есть ли слабость, была ли температура, на что жалуюсь.

Потом перешли к более специфическим вопросам: после какой нагрузки впервые заметили дискомфорт? Проводили ли самоконтроль давления в последние дни? Какие медикаменты принимали за последнюю неделю?

Я отвечал на автомате, потому что за последние почти два года всё это проходил десятки раз, если не сотни.

После забора крови домой нас не отпустили. Обратно в кабинет тоже не повели. Сопроводили в другую комнату и велели ждать. Потом снова вызвали. Потом опять оставили в покое.

Так прошло ещё часа два.

Никаких окончательных результатов нам так и не сообщили. Сказали только, что проверка идёт и до утра никаких ответов не будет.

Домой мы вернулись под утро. Я почти не спал, а потом снова поехал работать, потому что отменять тренировки команды не было.

Но на следующий день я поймал странное ощущение, которое позже только усилилось.

Нас вроде бы не сняли с подготовки. Прямым текстом никто не говорил, мол, всё, товарищи, отдыхайте, дальше не ваш профиль.

Наоборот, формально всё оставалось как прежде. Основной экипаж — мы. Дублёры — экипаж Леонова. Интервью, съёмки, согласованные выходы к прессе — тоже шли в прежнем режиме. Всё выглядело так, будто мы всё ещё основной экипаж, который готовят к полёту на Луну.

Но в самой работе что-то неуловимо изменилось.

Сначала я списал это на усталость и нервотрёпку после комиссии. Потом на совпадение. Потом понял, что совпадений слишком много.

Если раньше нас гоняли по основному профилю жёстко и без скидок на какие бы то ни было обстоятельства, то теперь в ряде мест начинали вежливо оттирать в сторону.

То один блок «временно» отдавали дублёрам. То говорили, что сегодня они отрабатывают отдельно, а нам лучше заняться другим участком. То на площадке уже крутился второй состав, и инструкторы явно уделяли им больше внимания, чем положено по обычному распорядку.

На бумаге всё оставалось так, как прежде. Но на деле всё складывалось иным образом, не так однозначно.

Через день стало ещё хуже.

На одном из прогонов я увидел, что Леонов со своим экипажем начал работать по той же программе, которую составили чётко под нас и до этого дня дублёров к ней не допускали. Смутило ещё и то, что наличествовала спешка. Было видно, что все вокруг торопятся, суетятся, будто стараются успеть отработать то, над чем мы трудились почти год.

Позже мы стали подмечать и другие странности, но от начальства по-прежнему никаких новых приказов не поступало. Официально мы числились основным экипажем.

С результатами повторных анализов тоже тянули. Нас не отстраняли по медицине, но и ясности не давали. А параллельно дублёров начинали гонять всё плотнее. И чем дальше, тем сложнее было делать вид, будто я не понимаю, к чему всё идёт.

Юрий Алексеевич это тоже видел. Но до поры до времени молчал. По крайней мере, со мной он это не обсуждал. А спустя ещё несколько дней сам подошёл ко мне после тренировки.

Мы тогда вышли из ангара последними. Народ уже разошёлся, и поблизости никого не было. Гагарин остановился у двери, подождал, пока я подойду ближе, и только после этого заговорил.

— Накануне у меня состоялся разговор с Керимовым, — сказал он без всякого вступления.

Я выжидающе посмотрел на него.

— И?

Юрий Алексеевич чуть помолчал.

— Он дал добро, чтобы внимание временно переключили на дублёров. Вот и всё объяснение странностям, которые происходят в последнее время.

— Временно? — уточнил я, ощущая, как глухое раздражение, которое я сдерживал все эти дни, рвётся наружу.

— Официально — да. Неофициально… — он качнул головой. — Неофициально их начали готовить уже всерьёз. Чтобы не сорвать сроки, если что.

Медленно сцедив воздух, я посмотрел на узкую полоску горизонта.

— Но нас при этом не сняли.

— Нет, — ответил он. — На бумаге всё как было, так и осталось. Для прессы, для телевизионщиков, для всех остальных мы по-прежнему основной экипаж. Но в рабочем порядке начали страховаться.

Слева от нас зашуршал гравий. Я повернулся на звук и некоторое время молчал. Мимо нас прошли два техника, тащивших куда-то ящик с аппаратурой. Один что-то сказал, второй засмеялся. Самая обычная, мирная картинка. И на её фоне всё происходящее особенно бесило.

— Прекрасно, — сказал я наконец. — То есть нас пока ещё не списали официально. Просто начали потихоньку оттирать.

Юрий Алексеевич ответил не сразу. Взял паузу на обдумывание. Потом тихо проговорил:

— Как бы там ни было дальше, но я подумал, что ты должен это знать.

— И правильно сделал. Спасибо, — ответил я. — Волынову тоже нужно сообщить.

Он кивнул.

— Само собой.

На его лице мелькнуло что-то похожее на тень улыбки.

После этого разговора я больше не стал откладывать разговор с отцом. Если уж дело дошло до того, что даже Юрий Алексеевич почти принял тот факт, что мы никуда не полетим, то дело точно пахнет керосином.

Отец в такие часы обычно находился у себя в ЕККП, поэтому туда я и направился. Добрался быстро, на проходной тоже никаких проблем не возникло, поэтому я поспешил сразу к кабинету отца.

Шёл я быстро, отмечая, как с каждым шагом всё сильнее внутри разгорается злость. Дело было не только в том, что все наши старания могут накрыться или уже накрылись медным тазом.

Меня злила сама ситуация. Злило, что с нами обращаются, будто мы не опытные космонавты, а дети малые. Недомолвки, утаивание информации, игры в «вы всё неправильно поняли» — это не методы работы в серьёзной программе. Мы готовимся к полёту на Луну, а не куличики лепим. Тьфу.

Если уж они решили перестраховаться и начали заменять нас дублёрами, то пусть хотя бы объяснят всё как есть. Мы не мальчики, чтобы нас водить хороводами вокруг ёлки и кормить полуправдой, а взрослые люди и готовы к любой правде.

Дверь в кабинет отца я открыл после стука и короткого: «Войдите». Шагнув, я на пару мгновений остановился на пороге. Потому что отец оказался не один в кабинете, как я думал.

Помимо него там собрались Глушко, Королёв, Керимов и Ершов. И выглядели они так, будто кого-то ждали. Так и сидели, выжидающе глядя на дверь.

Ершов, сидевший у края стола, увидел меня первым. И, к моему полному изумлению, широко улыбнулся. По-настоящему, а не уголком рта, как обычно.

Потом он протянул руку ладонью вверх.

Остальные с кислыми лицами положили ему на ладонь по рублю.

— Я же говорил, что придёт разбираться сразу, как только ему сообщат, — проговорил Ершов с явным удовольствием и убрал деньги в карман.

Я перевёл взгляд с него на отца, потом на Королёва, потом снова на Ершова.

— Простите, но что здесь происходит? — спросил я, позабыв от неожиданности и поздороваться, и обращение по уставу.

Ершов оттолкнулся от стола, подошёл ко мне и, продолжая улыбаться, хлопнул по плечу.

— Операция, Сергей, — сказал он. — Идёт операция.

Я молча смотрел на него, не понимая, как реагировать на всё это.

— О деталях которой знает очень узкий круг лиц, — продолжил он. — А точнее, о ней знают только те, кто находится в этом кабинете. И сам Генеральный секретарь. С его одобрения вся эта музыка и играет.

Медленно, всё ещё не до конца осмыслив услышанное, я перевёл взгляд на отца.

— То есть?..

Ответил мне Керимов.

— То и есть, капитан, — сказал он. — Мы сознательно дали дублёрам больше работы и позволили всем остальным поверить, что основной экипаж могут сдвинуть. Нужно было посмотреть, кто и как начнёт шевелиться.

Я нахмурился.

— А почему тогда остальным членам нашего экипажа ничего не сказали?

— Потому что они слишком прямолинейны, — спокойно ответил Керимов. — Они бы не сыграли те эмоции, которые нужны были нам, достаточно правдоподобно. А вот за вас, молодой человек, товарищ подполковник госбезопасности Ершов поручился. Сказал, что вы справитесь и вам можно доверить некоторые нюансы дела.

Вот, значит, как. Я покосился на Ершова. Тот поймал мой взгляд и едва заметно развёл руками, мол, как-то так.

— Более того, — продолжил Керимов, — он сказал, что вы вполне можете оказаться полезны. И помочь нам в нашем деле.

Я выпрямился, вспомнив наконец об уставных взаимоотношениях.

— Рад стараться, товарищ генерал-лейтенант.

Глушко коротко хмыкнул себе под нос. Королёв, кажется, тоже с трудом сдержал улыбку.

А вот Ершов, напротив, не сдерживался. Он потёр ладони, хлопнул в них и энергично прошёлся по кабинету. Это я отметил про себя отдельно. Нетипичное поведение Ершова меня здорово сбивало с толку.

Обычно по нему сложно было понять, что он думает и чувствует. Порой в камне было больше жизни, чем в его лице. А тут он прямо фонтанировал различными эмоциями и энергией.

Наконец он остановился, резко обернулся ко мне и сказал:

— Вот и славненько. Тогда собирайся и будь готов выехать через два дня. Остальным мы тоже сообщим.

Я поборол в себе удивление и осторожно спросил:

— Могу я полюбопытствовать, товарищ подполковник, куда именно?

Но ответил мне Королёв.

— На Байконур, Сергей, — сказал он с улыбкой. — Пора.

Глава 20

Оставшиеся дни перед отъездом пролетели слишком быстро, я их толком и не запомнил. Всё слилось в один сплошной промежуток времени, который был наполнен последними приготовлениями и сборами.

Утро отъезда выдалось тихим, я бы даже сказал — обыденным.

Вещи были собраны уже давно. На столе лежали подготовленные документы, которые нужно было взять с собой. Остался час на всё про всё, и я отбуду на Байконур.

На кухне что-то негромко звякнуло. Катя как ни в чём не бывало накрывала завтрак на стол. Если не знать, какой сегодня день, можно было бы подумать, что я просто собираюсь на работу и вечером вернусь обратно.

Именно так вела себя Катя. Она усиленно делала вид, что сегодня обычный день и я вовсе никуда не собираюсь уезжать.

Наверное, ей было так проще переносить волнение. Я понимал, о чём она думает, понимал, что она будет переживать, и от этого мне было тягостно. Но назад повернуть я бы не смог, и она об этом тоже знала.

— Поешь нормально, — сказала она, заметив, как я бездумно вожу по тарелке вилкой.

— Да ем я.

— Угу. Я вижу.

Я хотел было что-то ответить, но в комнате зашуршало, потом донеслось недовольное кряхтение. Димка проснулся.

— Сиди, — сказал я Кате. — Я сам. Всё-таки мы с ним не скоро увидимся.

Димка стоял в кроватке, держась обеими руками за прутья, и смотрел на меня очень серьёзно, будто и в самом деле понимал, что происходит нечто особенное. Увидев меня, он оживился, протянул навстречу руку и издал звук, который у маленьких детей заменяет и приветствие, и приказ немедленно взять их на руки.

Я взял.

Он здорово подрос. Уже совсем не тот крошечный человечек, которого я когда-то боялся лишний раз неловко повернуть. За последние месяцы он вытянулся, окреп, стал живее, упрямее, смотрел на мир более осмысленно.

Вернувшись с ним на кухню, я уселся за стол, а он тут же полез мне за ворот рубашки, потом заинтересовался пуговицей, потом часами. Такая его активность означала, что он хочет играть, но время поджимало, и я не мог при всём желании удовлетворить этот его запрос.

Машина должна была подойти с минуты на минуту, поэтому я встал. Катя тоже поднялась. Ненадолго мы просто стояли и молча смотрели друг другу в глаза. Говорить что-либо в такие минуты у меня всегда плохо получалось. Да и нужно ли это, «говорить»? Всё главное я уже и так давно сказал.

— Ну, — тихо проговорила Катя, забирая у меня Димку. — Пора, наверное.

— Пора, — ответил я.

Я поцеловал её, затем чмокнул Димку в макушку. Подумал и обнял их. С минуту мы постояли так, не двигаясь. Даже Димка притих, поддавшись атмосфере.

Мы вышли в комнату, где я оставил сумку. Катя опустила Димку на пол и снова подошла ко мне, крепко обняла.

Ещё раз поцеловав её, я взял сумку и шагнул в коридор. Но тут за спиной послышался короткий звук — не то смешок, не то вскрик. Я резко обернулся и обомлел.

Димка стоял сам.

Одной рукой он едва касался края стула. Затем он отпустил его и, покачнувшись, шагнул ко мне. Потом ещё раз. Неловко, широко ставя ноги, неуверенно, как и положено маленькому человеку, который только-только начал осваивать такую сложную штуку, как самостоятельная ходьба.

Я встал столбом на месте, наблюдая за ним. Это были первые шаги моего ребёнка, которые я увидел. Момент с дочкой я упустил — находился тогда на МКС. И это оказалось волнительнее, чем я ожидал.

Катя тоже не шевелилась, зажав рот ладонями, и смотрела во все глаза то на меня, то на сына.

Димка сделал ещё один неловкий шаг, покачнулся, поднял голову и проговорил довольно чётко, протягивая в мою сторону руки:

— Па-па.

Признаюсь, в этот момент у меня внутри всё оборвалось и защемило сердце. Мужики не плачут, да. Но в этот момент я готов был разрыдаться, как девчонка. Несколько раз моргнув, я сглотнул вставший в горле тугой ком.

Димка снова пошатнулся, и я успел подхватить его прежде, чем он плюхнулся на пол. Прижал к себе и только тогда понял, что сам дышу через раз.

— Серёжа, — тихо выдохнула Катя.

Я посмотрел на неё. Она улыбалась, но глаза у неё блестели от слёз. И пойди разбери: от одной лишь радости или там ещё что-то есть.

— Папа скоро вернётся, сын, — проговорил я в макушку Димки. — Заметить не успеешь. А ты давай, пока меня нет, присмотри за мамкой.

Чмокнув его ещё раз, я встал на ноги, подхватил сумку и уже не оглядываясь вышел из комнаты, а затем из квартиры.

Наверное, со стороны это было похоже на бегство. Наверное, оно это и было. Потому что на краткий миг я был готов бросить всё к чёртовой матери и остаться здесь: с сыном и женой.

На улицу я выходил в смешанных чувствах после всего случившегося.

Но рефлексировать долго мне не дали. Я встретился с нашей командой, пошли разговоры о перелёте, как доберёмся, как начнём обживаться. И вскоре мои мысли полностью переключились на рабочий лад.

Дорога до аэродрома, а потом и до Байконура прошла без приключений. И слава богу. После последних недель мне уже начинало казаться, что любая дорога просто обязана закончиться какой-нибудь дрянью. А этим добром я был сыт по горло. Хотелось для разнообразия поменьше приключений и чтобы всё шло так, как задумано.

Степь встретила нас сухими порывами ветра. Воздух здесь был пыльный, горячий, с запахом полыни. Он здесь был совсем не такой, как под Москвой или в ней самой. Пах особенно. Этот запах я помню очень хорошо ещё по прошлой жизни.

Я вышел из автобуса, поправил сумку на плече и посмотрел на высокое небо. Почему-то мне всегда казалось, что в степи небо как будто дальше, чем где бы то ни было.

Опустив взгляд, посмотрел на растрескавшуюся от зноя землю с редкой, выгоревшей на солнце травой. Потом обвёл взглядом бесконечный простор, который поначалу кажется пустынным, но со временем привыкаешь к этому и начинаешь дышать полной грудью.

По опыту знаю, что потом придётся первое время сложно, когда вернусь в Москву. Все эти дома, многоэтажки, шумные улицы будут незримо давить, душить. Появится ощущение, будто ты в тесном, замкнутом пространстве.

В прошлой жизни я уже бывал здесь, но тот Байконур, который я помнил, и этот всё же отличались в мелочах.

Сейчас здесь всё было моложе, что ли. Если так можно выразиться. Меньше привычного мне обжитого лоска.

Байконур, который я вижу прямо сейчас перед собой, напоминал не город или привычную базу, а огромный рабочий комплекс, выросший посреди степи ради одной-единственной задачи.

Сборочные корпуса и служебные постройки вокруг старых площадок, которые существовали ещё с пятидесятых, рядом тянулись жилые зоны и дома для специалистов, но всё это было продолжением космодрома.

Здесь даже местные с домашним скотом ходят. Вот прямо сейчас мужик идёт себе спокойно и гонит двух коров.

Но придаваться ностальгии и любоваться красотами времени не было. Нас быстро ввели в курс дел и показали дом, где мы будем жить всё то время, пока находимся здесь.

Жилые комнаты были без роскоши, но чистые. Кровать, тумбочка, стол, шкаф, умывальник. Кондиционеров, разумеется, никаких ещё нет. Зато окна завешены плотнее обычного, чтобы не так тянуло жаром. Собственно, большего нам и не нужно было, чай не на курорт в Кисловодск приехали.

Но я знал из книг и статей будущего, что в советский период рядом с космонавтским жилым сектором на семнадцатой площадке в действительности держали и гостиницу для высокого начальства и прессы. И условия там были получше, чем у нас. Так что разделение по быту здесь было вполне естественным и понятным.

Первый день на Байконуре прошёл немного скомканно и слишком быстро, чтобы мы успели привыкнуть. В основном нас ждали медики, короткие уточнения, инструкции по передвижениям по территории.

Здесь вообще всё было устроено иначе, чем в Звёздном, который я к этому времени привык уже считать домом. Там при всей строгости оставалось ощущение уюта. Место, где человек живёт и работает.

Здесь же всё вертелось вокруг старта. Байконур не подстраивался под человека. Это человек подстраивался под него.

К вечеру нас повезли в монтажно-испытательный корпус.

Уже на подходе я почувствовал то особое внутреннее состояние, которое словами объяснить трудно. Что-то сродни зрелому восторгу, который приходит, когда ты слишком много знаешь о технике, чтобы смотреть на неё как мальчишка, но ещё не настолько зачерствел, чтобы воспринимать её просто как груду железа.

И вот наконец я увидел то, что должно будет унести нас с Земли на Луну. У меня даже дух перехватило от этого величественного зрелища. Конечно же, я говорю о Н-1. Я стоял и смотрел как заворожённый.

И никакие схемы или макеты в учебных классах не могли передать того впечатления, которое она производила вблизи.

Впечатляла не только высота, хотя и этого хватало с лихвой, чтобы оценить масштаб задумки.

Рядом с ней всё остальное как-то сразу померкло, стало маленьким и незначительным, хотя это было далеко не так.

Люди, леса, прочая техника, тележки — всё это выглядело мелочью, обступившей что-то настолько крупное, что глаз поначалу отказывался умещать картинку в единое целое.

Я даже не сразу заметил, как ко мне подошёл Королёв. Он встал рядом, тоже посмотрел на ракету и, помолчав, спросил:

— Красавица, правда?

Я молча кивнул.

Что тут ещё скажешь? Да, красавица.

— Сколько раз её ни вижу, — проговорил Сергей Павлович, не отрывая взгляда от корпуса, — и всё равно каждый раз как первый.

— Понимаю, — сказал я.

И это было правдой.

Он усмехнулся, чуть устало, но с явным удовольствием.

— Ладно, насмотритесь ещё, — сказал он. — У вас с ней впереди долгая «беседа».

После этого он двинулся дальше по своим делам, а я ещё на несколько секунд задержался на месте.

Если честно, меня знатно пробрало от масштаба. Там, в будущем, это ощущалось не так грандиозно, как сейчас. Не знаю почему. Возможно, в будущем люди пресытились. Они привыкли видеть разные чудеса, в том числе и технические.

Здесь же всё ощущалось иначе. Люди буквально своими руками и мозгами творили историю, протаптывали для нас дорожку того прогресса, к которому мы потом привыкнем и будем воспринимать как обыденность.

И быть частью этого сейчас… В общем, это здорово будоражило нервишки, вызывало азарт, заставляло двигаться, желать что-то сделать ещё, быть причастным к этому огромному организму, который неутомимо трудился ради идеи, страны и людей.

На следующий день мы приступили к работе. До старта оставались считаные дни. Формально времени на подготовку хватало, но по внутренним ощущениям — его уже не было совсем.

Пуск назначили на тринадцатое июля.

С этого момента всё вокруг завертелось в бешеном ритме. Мы вроде бы всё время были чем-то заняты, но при этом с каждым днём становилось всё яснее: ничего принципиально нового уже не будет. Всё главное или готово, или уже не будет готово к старту.

Вечером перед стартом нас рано отправили на боковую. Как-никак, а подъём нас ждал ранний, а потом долгая дорога к Луне. Но, разумеется, никто из нас сразу не уснул. Мы лежали каждый на своей койке и смотрели в потолок, закинув руки за голову.

Комната тонула в полумраке. Где-то в углу на тумбочке тикали часы. За окном шумел ветер, а по коридору ходили туда-сюда люди, которым не дано будет уснуть этой ночью.

Какое-то время мы молчали. Потом Юрий Алексеевич тихо хмыкнул.

— Чего? — спросил я, повернув голову в темноту. Туда, где должен был лежать Юрий Алексеевич.

— Да так, — отозвался он. — Не верится.

— Что именно? — это уже подал голос Волынов.

Гагарин помолчал, потом сказал:

— Что я и правда снова полечу.

Мы снова замолчали.

Я понимал, о чём он говорит, лучше, наверное, чем кто бы то ни было. Для него это была не просто новая экспедиция. Для него это был возврат туда, куда он всё это время рвался после первого полёта.

Он слишком долго оставался человеком, который однажды побывал в космосе, варился в этой среде, но которого держали рядом с ней как символ, живую легенду для всего мира.

— Всё это время, — продолжил он уже совсем тихо, — я мечтал снова увидеть Землю со стороны. Хоть одним глазком.

Я вздохнул.

Волынов тоже.

Ну да, это я тоже понимал. Как ни крути, а стоит человеку хоть раз увидеть это, и потом он уже никогда не забудет ни того, какова планета с той стороны, ни тишины космоса.

Дверь вдруг со скрипом открылась, на пол лёг прямоугольник света, и в проёме показались Королёв с отцом.

— Вы как дети малые, ей-богу, — проворчал Сергей Павлович, хотя по голосу было слышно, что он скорее журит для порядка, чем сердится. — Всё. Отбой. Завтра важный день.

— Уже сегодня, — поправил его отец, глянув на часы.

— Тем более, — сказал Королёв. — Ночь на дворе. Всем спать.

Он посмотрел на нас по очереди, задержался взглядом на Гагарине, потом на мне, затем на Волынове. Погрозил нам пальцем и, не добавляя ничего больше, вышел. Отец задержался у двери на секунду дольше, будто хотел что-то сказать, но тоже промолчал и ушёл следом.

Мы ещё немного полежали в темноте. Потом комната окончательно погрузилась в сонную тишину.

Утро старта всегда приходит как-то слишком быстро. По крайней мере, у меня всегда так. Это утро не стало исключением.

Нас подняли затемно. Всё вокруг бурлило жизнью, будто никто и не спал. Полагаю, для многих это так и было.

Мы умылись, привели себя в порядок и пошли на завтрак.

За завтраком атмосфера была особенная. На нас смотрели как на людей, которые вот-вот сделают нечто выдающееся и героическое. И одновременно с этим — как на покойников.

Впрочем, справедливы оба варианта. Мы и правда сделаем то, чего до нас никто не делал. Но так же мы можем и не вернуться. В космонавтике это всегда витает где-то рядом. Всегда звучат красивые слова про героев, и вместе с тем есть понимание, что каждый старт — это риск. А сейчас к тому же не просто очередной выход на орбиту. Тут Луна.

Говорили за завтраком мало. Да почти не говорили вовсе.

Кто-то ел через силу, кто-то, наоборот, сосредоточенно и вдумчиво жевал. Гагарин пару раз переглянулся со мной. Волынов и вовсе, казалось, мысленно был где-то не здесь.

Я же всё время ловил себя на том, что внутри будто две разные личности ведут диалог. Одна настроена на совершенно рабочий лад. Уверенная, спокойная, последовательная и собранная. А вот вторая… сидит где-то глубоко внутри и зудит противно: ну что, ты действительно готов? Благо первая личность во мне была сильнее, поэтому вскоре вторая умолкла.

После завтрака я вспомнил об одной важной вещи, которую не хотел упускать. Мало ли как там дела обернутся. Поэтому нужно ловить момент здесь и сейчас.

В гостинице космонавтов на семнадцатой площадке, там, где до нас ночевали и готовились перед пуском наши предшественники, примерно с зимы этого года появилась одна традиция, которую запустил Шаталов. Уезжая на старт, космонавты оставляли автографы на двери своей комнаты.

Я взял фломастер, вышел в коридор и остановился у двери. На светлой краске уже были чужие подписи — неровные, торопливые, уверенные, размашистые, всякие. На секунду задержал руку, а потом вывел свою фамилию с датой.

Когда я закончил, Юрий Алексеевич уже ждал меня.

— Отметился? — спросил он.

— А как же, — улыбнулся я.

— Правильно, — кивнул он. — Традиции нельзя нарушать, особенно когда они такие молодые, как в нашем деле.

Я усмехнулся.

Традиции на Байконуре вещь особенная. Кто-то мог бы посчитать их обычным суеверием, но здесь это являлось обязательной частью дороги.

Есть вещи, которые в нашей профессии подчинены не строгой логике, а вот этому странному, отчасти мистическому. Пусть так, главное — людям легче, и оно работает, как это ни странно.

— Ничего, ничего, — проговорил я. — Всё ещё впереди, и в будущем они наверняка сохранятся.

После этого нас начали одевать в скафандры.

Эту часть мы знали на зубок: помощь техников, короткие команды, подгонка, проверки. Последние вопросы врачей. Всё это было нами отработано много раз ещё до Байконура. Вот только теперь за всей этой вознёй стоял реальный выход к ракете, а не тренировка.

Когда нас вывели к автобусу, солнце уже взошло.

У автобуса всё прошло быстро, деловито и с шуточками. Мы поехали, но вскоре автобус начал замедлять скорость. Один ритуал никак нельзя было обойти стороной.

Юрий Алексеевич первым хмыкнул, когда автобус остановили в нужном месте.

Он когда-то перед своим стартом помочился на колесо автобуса, потому что по-другому не получалось, и с тех пор это повторяли почти все мужчины-космонавты.

Вот и сейчас мы вышли и справили малую нужду на колесо, а затем, перешучиваясь, вернулись в салон.

Автобус шёл ровно. За окном мелькала степь, площадки, техника, бетон, башни. Всё то огромное хозяйство, которое обычно скрыто от людских глаз, когда смотришь на старт потом — в хронике или по телевизору. А на деле за каждой ракетой всегда стоит целый город из железа и людей.

Когда впереди наконец показалась пусковая, я даже дышать стал чуть реже.

Мы вышли из автобуса.

Жара ударила по нам сразу и немилосердно. Бетон раскалился, и от него шло тепло. Ветер гонял по площадке пыль.

Я шагнул ближе, взгляд скользнул по светлому корпусу, по металлическим швам, по панелям, по клёпке, по стыкам. Всё это было передовой техникой своего времени, вершиной того, что страна могла собрать, придумать и заставить работать на сегодняшний день.

Но, если быть откровенным, выглядело оно не шибко надёжно, если сравнивать всё то, с чем я работал в прошлой жизни. Достаточно вспомнить, на чём летал в космос Гагарин, чтобы понять, о чём я сейчас.

Конечно, Н-1 — это не «Восток-1», но сильно лучше за эти годы не стало. Хоть и виден прогресс невооружённым взглядом.

Смотрю и понимаю, что человек полетит в космос в штуке, где повсюду болты, панели, швы, металл и постоянная вибрация. А тут ещё не какой-то абстрактный человек, а мы.

Но это результат труда тысяч людей. И если они говорят, что она полетит, значит, полетит. А риск… Риск был всегда. Без него космос не покорить.

Дальше был подъём, последние слова на площадке, люк, кабина…

Мы сели каждый на своё место. Внутри было тесно.

Я устроился в кресле и пробежался взглядом по панели перед собой. Всё знакомо, хоть глаза закрывай, а всё равно руки нажмут нужное.

Связь ожила. Начались переговоры. ЦУП заговорил сухими, знакомыми фразами, как и положено в таком деле. Ответы мы давали такие же.

В первое время всё шло по графику, а потом я вдруг понял, что что-то не так. Голоса людей едва заметно изменились. Мы начали выходить из графика.

Мы ждали, переглядываясь, но не теряя самообладания. Гагарин проверил связь, Волынов сверил показания приборов. Я сделал несколько глубоких вдохов, чтобы снять напряжение.

— Всё в порядке, — сказал Юрий Алексеевич по внутренней связи. — Это штатная задержка. Просто ждём команды.

Сначала говорили, что задержка техническая и небольшая. Потом просто просили оставаться на местах. Потом ещё что-то проверяли по линии стартового комплекса.

Я покосился на Юрия Алексеевича он снова обратился к нам по внутренней связи:

— Кажется, что-то не так.

— Похоже на то, — ответил я.

— Ждём.

Ну мы и ждали. И, надо заметить, довольно долго.

В тесной кабине в такие минуты ощущаешь себя как шпротина в банке. С одной стороны, вроде бы ничего не происходит. Ты сидишь, пристёгнутый, в скафандре, на своём месте.

С другой стороны, тело постепенно начинает уставать просто от того, что ты сидишь. Спина ноет. Плечи затекают. Воздух внутри кажется суше обычного. Пить толком нельзя. Шевельнуться лишний раз тоже некуда.

А главное, неизвестность давит на мозги. Когда старт задерживается на несколько минут, это одно. Когда на десятки минут и дальше, начинаешь нервничать.

Мы уже даже не шутили — просто устали. Сидели и пялились прямо перед собой, ждали, что нам скажет ЦУП.

Наконец связь ожила.

— «Рубин», я «Заря». Подтвердите готовность экипажа.

Юрий Алексеевич ответил без паузы:

— «Заря», я «Рубин». Экипаж к пуску готов.

— Ну наконец-то, — негромко сказал Гагарин по внутренней связи.

— Не сглазь, — буркнул Волынов.

Я ещё раз пробежался взглядом по приборам. Руки сами начали действовать.

С земли снова понеслись уверенные команды:

— «Рубин», контроль герметичности.

— Есть контроль герметичности, — отозвался Гагарин.

— «Рубин», готовность по бортовым системам.

— Готовность подтверждаю, — ответил он.

Следом пошёл отсчёт. Я слышал только голоса в наушниках, сухой шум вентиляции и своё дыхание.

— … девяносто секунд.

Юрий Алексеевич чуть шевельнул пальцами на подлокотнике.

— Держим.

— Держим, — отозвался Волынов.

Я сглотнул и моргнул, потому что некоторое время смотрел в одну точку.

— … шестьдесят.

Вот оно. Не верится, что мы и правда сейчас отправимся. Столько всего прошло, столько пережито, а сейчас оглядываешься назад и кажется, что начало пути было только недавно, пару месяцев назад.

— … пятьдесят.

— «Рубин», внимание. Переход на стартовую готовность.

— Есть стартовая готовность, — спокойно подтвердил Гагарин.

И именно в этот момент связь оборвалась.

Мы несколько секунд непонимающе пялились прямо перед собой, потом посмотрели друг на друга.

В наушниках снова щёлкнуло, кто-то на земле заговорил сразу на полтона выше, и тот же голос, что ещё секунду назад вёл нас к старту, жёстко произнёс:

— Стоп отсчёт. Повторяю: стоп отсчёт.

В кабине стало очень тихо. Если бы здесь были мухи, то они звучали бы как реактивный самолёт, такая стояла тишина.

Юрий Алексеевич выдохнул и как-то очень спокойно спросил:

— «Заря», я «Рубин». Причина остановки?

Пауза длилась всего несколько секунд. Но за это время я успел почувствовать, как всё внутри медленно и очень нехорошо скручивается.

Потом с земли ответили:

— «Рубин», старт откладывается. Экипажу сохранять готовность. Дальнейшие указания последуют позже.

И на этом всё.

Я закрыл глаза и медленно выдохнул.

— Вот тебе и «поехали», — проговорил Юрий Алексеевич вполголоса.

Мы с Волыновым хмуро переглянулись. Так себе знак перед полётом.

Глава 21

И на этом всё.

Несколько секунд мы сидели молча, будто надеялись, что сейчас связь снова оживёт и кто-то с земли спокойно, чуть устало скажет: ошибка, продолжаем отсчёт. Но в наушниках было тихо.

Первым молчание нарушил Юрий Алексеевич.

— «Заря», я «Рубин». Причина остановки?

Ответили нам с задержкой. Сначала в наушниках что-то треснуло, потом кто-то бросил неразборчивую короткую фразу, следом снова последовала пауза, и только после этого знакомый голос проговорил:

— «Рубин», я «Заря». Идёт проверка по наземному комплексу. Экипажу сохранять готовность. Повторяю: сохранять готовность.

Я переглянулся с Гагариным.

Он ничего не сказал, только едва заметно качнул головой.

Ну да, конечно. Сохранять готовность. Хорошая формулировка, удобная. Особенно, когда сам ещё толком не понимаешь, стартуем мы или уже нет.

— Понял вас, «Заря», — отозвался Юрий Алексеевич. — Экипаж готовность сохраняет.

Связь опять смолкла.

— И что это было? — спросил я по внутренней связи.

— Пока ничего хорошего, — сказал Волынов.

Он сидел почти неподвижно, как и до остановки, но по голосу было понятно, что ему всё это нравится не больше нашего.

— Не дёргайтесь раньше времени, — проговорил Гагарин. — Сейчас разберутся.

Легко сказать.

В кабине время перед стартом и без того течёт медленно, а уж когда тебя срывают с последних секунд перед пуском — и подавно. Организм приготовился к полёту, настроился на работу, все лишние мысли отвалились. И вдруг — стоп. И непонятно, что будет дальше: просто ждать или всё-таки полетим.

В первые минуты после остановки отсчёта ещё теплилась надежда, что сейчас действительно быстро разберутся. На старте всякое бывает. Где-то задержка, где-то датчик решил покапризничать, где-то с линии пришла не та информация.

Но, когда ожидание затянулось, стало ясно, что неприятность серьёзнее, чем я предполагал.

Минут через пятнадцать связь ожила снова.

— «Рубин», я «Заря». По стартовому комплексу зафиксирован отказ привода агрегата обслуживания. Идёт уточнение состояния. Пуск откладывается на три часа. Экипажу сохранять готовность.

Ну теперь стало хоть что-то понятно.

Проблемы с башней обслуживания. То есть проблема не с самой ракетой, а с наземкой.

Я быстро переглянулся с Гагариным. По его лицу мало что можно было прочитать, слишком уж хорошо он умел держать себя в руках в критические минуты.

— Принял, «Заря», — ответил он. — Экипаж готовность сохраняет.

— Три часа, — негромко сказал Волынов.

— Это если повезёт, — добавил я.

Юрий Алексеевич на секунду прикрыл глаза, потом снова открыл их и проговорил уже нам двоим:

— Не дёргаемся раньше времени. Если уложатся — улетим сегодня.

Пока не скажут что-то определённое, командир вообще не имеет права поддаваться на наши настроения. Даже если сам думает примерно то же самое. Поэтому я его всецело понимал в этот момент.

Мы сидели и ждали.

Прошло, наверное, ещё с полчаса. Потом ещё. По связи время от времени шли короткие фразы из ЦУПа. Слишком короткие и слишком обрывочные, чтобы по ним можно было сложить полную картину.

Что-то о неотведённой башне и о линии питания. Говорили о необходимости проверки блокировки. Всё это звучало так, будто там на площадке сейчас толпа очень умных людей пытается решить проблему и как можно скорее.

В один момент Юрий Алексеевич хмыкнул.

— Чего? — спросил я.

— Да ничего, — ответил он. — Просто думаю, что, если это просочится в иностранную прессу, — а у них везде свои глаза, — то завтра во всех газетах будет, что «Советская лунная программа под угрозой». Они раздуют из этого сенсацию мирового уровня.

— Ага, — сказал Волынов. — И не упустят возможность написать, что Советский Союз снова не смог. Им только повод дай.

— Обязательно, — подтвердил я.

Мы даже не улыбнулись, потому что все понимали, насколько всё серьёзно.

— «Рубин», я «Заря», — ожила связь. — Экипажу приготовиться к возможной эвакуации. Повторяю: приготовиться к возможной эвакуации. Окончательное решение будет сообщено дополнительно.

— Ждём команды, — ответил Юрий Алексеевич.

Ну вот. Приехали.

Команду дали минут через десять.

Официально нам было предписано сохранять спокойствие, выполнять указания наземной команды и начать процедуру выгрузки. На деле же это означало одно: сегодня мы, скорее всего, уже никуда не летим.

Внутри было муторно. Вряд ли кому-то понравится, если он сядет голодный за стол и начнёт есть, но в последний момент у него ложку выдернут из рук и продолжат морить голодом. Вот и у меня было примерно такое же чувство.

Нас начали выводить из корабля по эвакуационной лестнице под присмотром спасателей. Лифт уже не использовали. Ракета всё ещё стояла заправленной, башня не была отведена, и каждый шаг вниз в скафандре ощущался как отдельная, очень медленная пытка.

Когда мы оказались снаружи, меня поразил контраст. От ракеты тянуло холодом так, будто вокруг не июльская жара, а поздняя осень или зима. По белым инею на корпусе было видно, что кислород в баках ещё сохраняет лютый холод. А вокруг — солнце. Очень странное сочетание.

А вот когда мы оказались внизу и отдалились от ракеты, жара тут же немилосердно ударила в лицо. Пока мы сидели в кабине, солнце успело подняться выше, и площадка уже хорошо прогрелась. От неё шло тепло, ветер тянул по ней пыль, люди внизу двигались быстро и зло. Не только у нас настроение было испорчено.

Нас отвели в сторону, помогли снять часть оборудования и почти сразу увезли подальше от площадки. Держать экипаж поблизости смысла уже не было. Когда старт откладывается, очень быстро выясняется, что космонавты в этот момент — самые бесполезные люди на объекте. Всё теперь решают не они, а десятки конструкторов, инженеров, техников и далее по списку.

Потом начался слив компонентов — сначала окислителя, потом горючего. Самого процесса я, конечно, не видел в деталях — нас туда никто бы не подпустил. Но по звукам и командам, доносившимся с площадки, было ясно: процесс идёт медленно, под постоянным контролем. Техники замеряли давление, проверяли герметичность магистралей. Один неверный шаг — и малейшая искра могла вызвать вспышку.

Если пошли на слив, значит, на быстрый старт сегодня уже не рассчитывают. И значит, дело не только в том, что башня не отошла. Там было что-то ещё.

Отец нашёл меня у одного из служебных корпусов. И был он не один, рядом с ним шёл Королёв. По лицу Сергея Павловича было видно, что настроение у него скверное. Даже не скверное — злое. Очень.

— Ну? — спросил я, едва они приблизились.

Отец отстранённо провёл рукой по волосам, будто сам того не замечая.

— Накрылся шкаф питания привода башни, автоматика не отработала, не снялся стопор на рельсовом ходу, и агрегат обслуживания остался на месте.

Я посмотрел туда, где стояла башня. Вблизи она поражала размером. Сто сорок пять метров высоты. Почти четыре тысячи тонн металла. Почти как сорокавосьмиэтажный дом, поставленный на круговой ход. И вся эта махина не только «лестница» для экипажа. Через неё шёл и доступ людей, и часть кабельных и заправочных коммуникаций. Пока ракета готовится к пуску, без неё никак. Именно поэтому её и нельзя увести заранее «на всякий случай».

— А вручную? — спросил я.

Отец посмотрел на меня с таким выражением, будто хотел сказать: ты сам-то понял, что сейчас спросил?

— На заправленной ракете? — сухо переспросил он. — После того случая с Неделиным? Никто туда руками не полезет.

Это я и сам понимал. Просто спросил, скорее, чтобы услышать ответ вслух. Иногда человеку нужно, чтобы очевидную вещь кто-то со стороны озвучил.

— Опять этот клещ прав оказался, — сердито бросил Королёв.

Я перевёл на него взгляд.

— О ком речь?

— Об Ершове, о ком ещё, — буркнул Сергей Павлович. — Он мне ещё неделю назад талдычил, что, если и будут срывать старт, то полезут не в саму ракету, а в наземку. Там и шума меньше, и выглядит как обычная техническая поломка.

— Думаете, наш случай как-то с этим связан? — удивлённо спросил я.

— Связан, — мрачно кивнул Королёв. — Ершов уже отзвонился. Сказал, что уже работают. Мы для них наживкой были.

Отец зло выдохнул и снова взъерошил волосы.

— Ума не приложу, как они сумели всё это провернуть у нас под носом.

— Молчи уж, — отрезал Королёв. — Сейчас не об этом думать надо, а о том, как бы побыстрее всё исправить. Времени на раскачку у нас нет.

И в самом деле, когда авария уже случилась, поздно стоять и возмущаться на тему, как именно её допустили. Сперва нужно спасать ситуацию, а уж потом искать виноватых. Хотя Ершов вроде как этим уже занимается.

— И что делать будете? — спросил я.

Отец посмотрел на Королёва, и тот ответил:

— Сначала надо закончить слив компонентов и удалить остатки из магистралей. Пока инженеры не дадут «добро», к башне никто не подойдёт. Электрику всю, какую смогут, соберут по временной схеме. Потом не только контакты прозвонят, но и весь рабочий цикл прогонят, чтобы убедиться, что башня действительно отходит как положено. Если успеют привести всё в чувство — дадим новый старт. Если нет, привлечём дополнительные силы.

— Военные строители? — спросил я.

Он хмыкнул.

— А кто же ещё, — хмуро ответил он. — Сейчас сюда и тягачи притащат, и стройбат, и весь космодром, если понадобится.

Представив себе эту картину, я даже на секунду забыл про собственную злость. Ночь, степь, поворотная махина башни, тросы, домкраты, стройбатовские тягачи, офицеры, которые орут друг на друга и на солдат, потому что времени нет вообще.

Да уж, будет весело и шумно.

— Надолго старт переносится? — спросил я, отгоняя непрошеную картинку.

— На пятнадцатое, — ответил отец. — Если всё вытянем к утру.

Я кивнул.

Пятнадцатое так пятнадцатое. Всё лучше, чем откат на неделю или на чёрт знает сколько.

И тут я вдруг вспомнил одну вещь, которую хотел сделать ещё до первого старта, но тогда это вылетело из головы из-за предстартовой суеты.

— Отец, — обратился я к нему, — можно будет потом подойти к ракете? Когда её снова выведут в готовность.

Он не сразу понял, о чём я.

— Зачем?

А вот Королёв, похоже, понял сразу. Даже усмехнулся.

— Хочешь написать кое-что важное? — спросил он, и я кивнул.

Сергей Павлович похлопал меня по плечу.

— Устрою, — пообещал он. — Только перчатки не забудь, а то пальцы примёрзнут. Как потом лететь будешь?

Я улыбнулся и пообещал, что обязательно прихвачу перчатки. На этом мы и разошлись.

Ночь, как я и думал, оказалась шумной. Людей поднимали по тревоге. Где-то далеко рычали тягачи. Вокруг то и дело звучали короткие команды. Люди сновали туда-сюда, занимаясь своим делом.

Спать нас, конечно, отправили. Но какой уж там сон.

Я лежал, слушал, как за стеной кто-то прошёл по коридору, потом остановился, потом снова ушёл, и всё думал о том, что сейчас на площадке с этой чёртовой башней возятся люди, от которых в прямом смысле зависит, улетим мы завтра или нет.

Утром стало известно, что всё же улетим.

Стопор снял, питание на часть цепей дали по временной схеме, а потом прогнали весь рабочий цикл. Башню стронули с места не её родным приводом, а тяжёлой техникой военных строителей, которых, как и предсказывал Королёв, вытащили на площадку столько, сколько понадобилось

До нового пуска оставались считаные часы.

За мной пришли, как и обещал Королёв, заранее. Молча провели туда, куда посторонним и в обычный день хода нет без должного допуска.

Ракета снова была в готовности, и на одной из ступеней лежал плотный слой белого инея.

Я натянул перчатки и начал размашисто, крупно выводить слово «КАТЯ».

Отступил на шаг, посмотрел и сам себе улыбнулся. Шалость удалась.

Эта красивая традиция зародилась ещё в 1966 году. Именно тогда начали писать имя «Таня» на ракетах, стартующих с космодрома Плесецк.

По официальной версии, её положил начало молодой военный из боевого расчёта, который был влюблён в девушку по имени Татьяна.

Перед запуском ракеты-носителя «Восток-2М» он спонтанно написал её имя на корпусе. Запуск прошёл успешно. А потом это событие стало началом многолетней традиции, которая сохранится и в будущем.

Есть и другие версии, но мне нравится именно эта. Да, чёрт возьми, вот такой я романтик. Все космонавты в душе романтики, как мне думается.

Сопровождающий терпеливо ждал рядом, делая вид, что ему всё равно, что именно я там вывожу.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

Я отдал ему перчатки и почти бегом направился обратно.

Второе утро старта прошло иначе. Вчерашняя нервозность сменилась сосредоточенной тишиной. Завтракали молча, почти не глядя друг на друга. В автобусе тоже никто особенно не шутил. Даже ритуал с колесом мы выполнили как-то больше для галочки, без вчерашнего веселья.

После вчерашнего сорванного пуска все стали серьёзнее, что ли. Готовились к очередному подвоху. И именно поэтому начали меньше болтать и больше сосредоточились на деле.

Когда нас снова посадили в кабину и за нами закрыли люк, я поймал себя на том, что тоже жду подвоха почти на каждом этапе. Вот сейчас не сработает связь. Вот сейчас ЦУП опять замолчит. Вот сейчас снаружи побегут какие-нибудь люди. Но ничего такого не было. Наоборот. Всё шло сухо, чётко и по делу.

Отсчёт начался.

На этот раз его не прерывали. Всё шло как по маслу. И это не могло не радовать.

Я сидел в кресле, чувствуя под спиной жёсткость ложемента и ремней, и ждал только одного момента — когда машина под нами наконец оживёт и мы полетим.

Наконец это случилось.

Сначала мы ощутили нарастающее внутреннее рычание — низкий гул двигателей первой ступени. Конструкция дрогнула, затем затряслась мелкой дрожью. Звук шёл снизу вверх, вибрируя в металле, передаваясь через ложемент кресла прямо в позвоночник.

Потом к нему добавилась вибрация. Она отличалась от той, что испытываешь в самолёте на разбеге. Более грубая, тяжёлая. Гораздо мощнее. В какой-то момент мне показалось, что всё вокруг разом превратилось в один огромный гудящий механизм, внутри которого сидим мы.

— Пошла, — коротко сказал Гагарин.

И в следующее мгновение нас вдавило в кресла.

Сначала нас просто тяжело прижало. Потом ещё сильнее. Потом звук сделался сплошным. Он уже не гудел где-то там отдельно. Пошла плотная работа двигателей, от которой всё вокруг дрожало.

Говорить приходилось с усилием.

Каждое слово сначала нужно было словно вытолкнуть из груди через эту навалившуюся тяжесть, а уже потом оно доходило до микрофона.

По корпусу ракеты шла дрожь, от которой зубы временами сжимались сами собой. Приборы перед глазами слегка подрагивали. Металл вокруг начал жить своей бешеной жизнью. И при всём этом голова, как ни странно, оставалась очень ясной.

Потом характер вибрации изменился.

Где-то внутри, за слоями металла, отработал следующий этап, и сразу всё заработало чуть по-другому.

Мы уходили вверх.

Доклады шли с паузами: вибрация и электромагнитные помехи мешали устойчивой связи. Мы повторяли каждую фразу дважды, а ЦУП подтверждал приём короткими сигналами. Но машина шла уверенно, как и должна была — без сбоев, без отклонений.

Потом наступил тот самый момент, от которого у меня всегда ёкало внутри. И дело было не в перегрузках.

Внезапно вокруг разом всё изменилось. Вес, державший нас в кресле, исчез не сразу, а будто провалился куда-то. Предметы в кабине слегка дрогнули. И маленькая игрушка, которую нам подарили дети из подмосковного детского дома, вдруг повисла в воздухе, а шнурок, на котором она держалась, безвольно обвис.

Мы заметили её одновременно.

Небольшая, смешная на вид, она в эту секунду была важнее любого индикатора.

— Есть невесомость, — сказал Волынов.

В его голосе я впервые за всё это время услышал не сухую собранность, а что-то очень похожее на выдох облегчения и радости.

Я тоже выдохнул. Так глубоко, будто до этого полдня дышал вполсилы.

Вот теперь можно было позволить себе признать: старт состоялся.

Дальше пошла работа уже не предстартовая, а орбитальная. Проверки. Доклады. Контроль систем.

Сейчас нам было не до красивой картинки и любования планетой со стороны, как это любят представлять обыватели. Всё это будет позже.

А в эти первые минуты после выхода в космос у нас дел хватало и без восторгов. Нужно было убедиться, что всё, что должно было сработать, действительно сработало. Что машина в порядке, что связка выведена как надо и что можно двигаться дальше по плану.

И только когда с Земли подтвердили, что всё идёт штатно, мы позволили себе немного расслабиться.

С Земли вскоре пришла команда готовить переход на следующий этап и держать курс к Луне.

Я выслушал её, улыбнулся про себя и тихо, почти себе под нос, пропел:

— Он сказал: «Поехали!» и махнул рукой…

Волынов и Гагарин повернули головы в мою сторону, явно не поняв, что это было. Потом Юрий Алексеевич хмыкнул и рассмеялся в голос.

А затем и мы с ним следом.

Вот так, смеясь и всё ещё не до конца веря, что самое трудное на этом этапе уже позади, мы и взяли курс к Луне.

Глава 22

После того как мы взяли курс к Луне, потекла обычная полётная жизнь, по которой я невероятно соскучился и теперь ощущал себя на своём месте. Словно в отчий дом вернулся, где тебе всегда рады и всегда ждут. Вот такие у меня ощущения, когда я возвращаюсь в космос.

Но работа прежде всего. Сперва мы проверили всё, что только можно было проверить после выхода на курс. Гагарин работал с навигацией и связью с Землёй, Волынов вёл свой участок по системам и расходу, я занимался контрольными проверками по бортовой аппаратуре, сверял показания, переписывал цифры, подтверждал, где что уложилось в норму, а где есть мелкое отклонение, которое пока не опасно, но лучше его держать в поле зрения.

Потом пошла коррекция, проверка результатов, потом снова связь. Так всё и продолжалось по кругу.

Корабль ввели в режим медленного вращения — так называемый «режим барбекю». Один оборот за несколько минут. Это нужно, чтобы тепло равномерно распределялось по корпусу: один борт не перегревался под прямыми лучами солнца, а противоположный не переохлаждался в космической тени.

В кино это, наверное, выглядело бы красиво. На деле же ты просто замечаешь, что в иллюминаторе всё очень плавно и неторопливо меняется: сначала Земля, потом чернота, потом край корабля, потом снова Земля. И так час за часом.

С едой в космосе тоже всё интересно. Ничего сложного, но и на обычный обед это не похоже. На Земле человек может не заметить, как между делом что-то перекусил, запил чаем и пошёл дальше.

Здесь так не выйдет. Любой приём пищи становится отдельным небольшим ритуалом.

Сначала нужно аккуратно достать пакет из сетчатого крепления, придерживая его, чтобы он не уплыл в невесомости. Потом, если это сублимированное блюдо, подсоединяешь специальный штуцер к пакету, вводишь отмеренное количество тёплой воды из системы водоснабжения и тщательно разминаешь содержимое. Ждёшь пару минут, пока сухая смесь впитает влагу и достигнет нужной консистенции. И только после этого можно приступать к еде — медленно, аккуратно, без спешки, стараясь не разбрызгать капли.

Рацион у нас был разнообразный, на этом не экономили и кормили хорошо. Часть продукции шла в тюбиках, часть — в мягких пакетах. Мясные и овощные смеси, творожные, напитки и далее по списку. Меню сбалансировано и выверено до мелочей.

После очередной проверки и связи с ЦУПом у нас на несколько минут стало тихо, но вдруг Гагарин хмыкнул и сказал:

— Кстати, журналисты всё допытывались, как в космосе в туалет ходят. Прямо жизни им без этого не было.

— Ага, один из самых частых вопросов был, — отозвался я. — Животрепещущий, я бы сказал.

Волынов коротко усмехнулся.

Разговор этот возник неспроста. Как раз сейчас мы готовили сброс отходов.

В целом никакого секрета здесь не было. С жидкими отходами на лунных кораблях всё решалось через штатную систему сброса. У нас был специальный мочеприёмник с герметичным клапаном и накопительным баком. После использования содержимое под давлением выводилось за борт через дренажную систему. С остальным справлялись специальные герметичные пакеты. Занятие, мягко говоря, не поэтичное. Но без него никуда.

Пошёл сброс.

Тихо щёлкнуло, и за иллюминатором в черноте космоса потянулось искрящееся облачко. Сначала мелкое, потом оно растянулось, разошлось веером и заиграло в солнечном свете.

— А красиво полетело, — заметил я.

Юрий Алексеевич повернул голову, несколько секунд смотрел, потом фыркнул:

— Вот ведь, прости господи. Земля вон какая красивая, хоть картину пиши. А ты любуешься летающей мочой.

— Между прочим, — вздёрнул я указательный палец, — тоже часть космонавтики.

— И очень, я бы сказал, жизненная часть, — поддержал меня Волынов.

А за иллюминатором и правда было красиво. Маленькие сверкающие капли медленно разлетались в стороны, словно россыпь бриллиантов, ловили солнечный свет и вспыхивали на мгновение. За ними, в глубине черноты, висела Земля — огромная, яркая, живая. Голубые океаны, извилистые реки, белые завитки облаков, коричневые массивы континентов… Она казалась такой хрупкой и беззащитной в этой бесконечной пустоте. Можно было любоваться этим видом бесконечно, если бы не напоминание о том, что именно мы сейчас оставили за бортом.

Я фыркнул.

Волынов хмыкнул и добавил:

— Вот так и напишем потом в мемуарах: любовались прекрасным видом. А на деле это была санитарная операция.

— Не порть момент, — отмахнулся я.

— А чего его портить? — спокойно заметил он. — Космос от правды хуже не станет.

Это да.

Вид на Землю за эти дни менялся много раз. Плавно, неторопливо. Сначала она занимала весь вид в иллюминаторе. Но по мере отдаления менялся и вид. Если смотреть на неё всё время, кажется, что почти ничего не происходит. Но стоило отвлечься на несколько часов, снова поднять взгляд — и она заметно меняется: ракурс, размер. И каждый раз вид был впечатляющий.

Спали мы эти дни по очереди, по прописанному графику. Но в реальности он часто сбивался. В невесомости нет привычного ощущения усталости, нет тяжести в теле, которая на Земле клонит в сон.

Иногда казалось, что только закрыл глаза — а уже пора вставать. А бывало, что часы тянутся бесконечно, и ты просто лежишь, привязанный к креслу, смотришь в темноту и слушаешь мерное гудение вентиляторов.

Любой, кто скажет, что в таком полёте человек спит как младенец, либо врёт, либо никогда сам не был на этом месте. Поэтому, да, порой график сна летел к чертям. Но и к этому мы приспособились.

Земля всё это время была на связи, но по мере приближения к Луне в каждом сеансе всё отчётливее ощущалось, что скоро мы останемся без неё на время.

До Луны мы летели чуть больше трёх суток. Не скажу, что это время тянулось бесконечно, но и быстро оно не пролетело.

По дороге мы сделали коррекцию, потом ещё раз сверили траекторию, уточнили время тормозного импульса перед выходом на лунную орбиту. Земля к этому моменту уже заметно уменьшилась. Луна, наоборот, медленно, но упрямо росла в иллюминаторе.

А затем у нас пошла подготовка к тормозному манёвру и входу в лунную орбиту.

— «Заря», я «Рубин», — проговорил Юрий Алексеевич, когда подошло время очередного сеанса. — Идём по расчётной. До точки торможения… — он глянул на данные, — чуть больше тысячи двухсот километров. Подтвердите параметры.

ЦУП ответил с заметной задержкой, эхо голоса оператора доносилось с опозданием, а потом связь вовсе пропала на минуту — помехи из-за расстояния. Когда сигнал вернулся, голос оператора звучал глухо:

— «Рубин», повторите данные. Повторяю: повторите данные.

— Понял вас, «Заря», — отозвался Гагарин и повторил данные.

После этого он чуть повернул голову к иллюминатору и тихо проговорил, уже не в микрофон:

— Ну здравствуй.

Я не стал уточнять, к кому именно он обращается. И без этого было понятно. Я тоже посмотрел в иллюминатор.

Сначала Луна показалась узкой, серой дугой. Почти как лезвие. Тонкий, резкий серп без земной округлости. Потом она подросла ещё немного, и в этот момент солнце начало уходить. Не так, как это обычно бывает на Земле. Здесь всё происходило иначе.

Если кто-то ночевал высоко в горах, то может представить себе нечто подобное. Я говорю о тех моментах, когда останавливаешься на ночёвку, разбиваешь лагерь, ужинаешь. Вокруг светло, а потом резко, будто по щелчку, выключают свет — и вот уже вокруг ночь. Нет вот этого сумеречного плавного перехода.

Вот и сейчас случилось так же, но во много раз мощнее, контрастнее, быстрее. Как и предупреждали на инструктаже, тень накрыла нас мгновенно, словно кто-то резко опустил гигантский чёрный занавес. Ни сумерек, ни плавных полутонов — только что был ослепительный солнечный свет, и вот уже абсолютная, первозданная тьма космоса.

Луна оказалась между нами и солнцем. Вокруг сразу стало темно. По-настоящему темно. Связь с ЦУПом оборвалась, и навалилась тишина.

Никакая ночь с этим не сравнится. Потому что там всё равно присутствует свет. А здесь будто бы кто-то взял и одним движением выдернул из выключателя шнур, отрезав всю планету от солнца.

Мы входили в лунную тень, и от этого внутри восторг и волнение сплелись в единый узел. Непередаваемые ощущения. Подобное я испытывал только во время первого своего выхода в космос.

Несколько секунд за иллюминатором ничего нельзя было разобрать. Только воображение дорисовывало слабые очертания чего-то огромного где-то рядом. А потом…

Бах!

Будто кто-то щёлкнул рубильником.

Свет ударил по глазам резко, без перехода. Ещё миг назад была густая тьма, и вдруг — Луна. Вся сразу. Серая. Изрытая кратерами. Такая близкая, что у меня внутри всё ёкнуло от неверия.

— А вот и она, — выдохнул я.

— Угу, — отозвался Волынов, не отрывая взгляда от картинки перед нами. — Я скажу банальщину, но этот вид поистине неземной.

И действительно. Пока смотришь на Луну с Земли, она кажется почти гладкой. Ну пятна, ну моря, ну круглый диск в небе. Здесь же перед глазами лежал совсем другой мир. Изломанный, перекошенный, весь в шрамах и провалах.

Светлые гребни, освещённые солнцем, сияли так ярко, что даже через светофильтр шлема глазам было больно задерживаться на них. Они казались раскалёнными, почти расплавленными, как металл. А рядом, в считаных метрах, лежали тени — абсолютно чёрные, без полутонов, глубокие, как космические пропасти. Без атмосферы здесь не было смягчающего рассеяния света: либо слепящее сияние, либо абсолютная тьма. Третьего здесь вообще не существовало.

А потом мы поднялись выше, и в иллюминаторе появилась Земля.

Не сразу. Сначала был виден только край света, потом знакомый голубоватый отблеск, а потом она поднялась целиком — маленькая, яркая, удивительно живая на фоне всей этой каменной, мёртвой серости.

Я даже дышать стал тише и реже — Земля восходит.

Потому что одно дело — улететь от Земли. И совсем другое — увидеть её отсюда, рядом с Луной. Маленькую. Голубую. Такую далёкую, но такую родную.

— «Заря», я «Рубин», — сказал Гагарин в микрофон, и голос его прозвучал чуть глуше, чем обычно. — Вышли к Луне. Поверхность наблюдаем. Землю видим.

Пауза перед ответом была короткой, но почему-то именно её я хорошо запомнил.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Продолжайте работу по программе. И… Вы молодцы.

Мы теперь не просто приближались к Луне. Мы входили в её пространство. И всё же, пока я смотрел в иллюминатор на её серую поверхность и на Землю, которая висела над ней живым огоньком, одна мысль крутилась у меня в голове особенно упорно: мы действительно добрались, и мы действительно молодцы.

Все мы. И те, кто сейчас находится на корабле, и те, кто остался там, на Земле. Все, благодаря кому этот полёт стал в принципе возможен. Сотни людей, которые упорно работали днями и ночами, выверяли каждый болт, каждую схему, каждый расчёт. Конструкторы, инженеры, техники, врачи, инструкторы…

И наши семьи, конечно же. Без их поддержки, без их веры нам было бы куда сложней пройти путь подготовки. Именно в этот момент я остро ощутил, что за моей спиной стоит не просто экипаж — за нами стоит вся страна.

— Ничего себе, — проговорил Юрий Алексеевич. — Вот это контраст. Под стать месту.

Он кивнул на кратер, край которого горел так ярко, что казался не камнем, а раскалённым металлом.

Мы сделали несколько проходов, сверяя реальную картину с картами и снимками. Всё, что на Земле было линиями, тенями и расчётными значками на бумаге, теперь лежало под нами.

Потом настало время перехода.

Подготовка к выходу прошла деловито. Проверили скафандры, связь, крепления, порядок действий.

Я, как обычно это и бывало перед серьёзным делом, несколько раз мысленно прогнал последовательность, хотя и без того знал её наизусть. Такое со мной бывало всегда без исключений. Если действительно важно, я сначала прокручиваю в голове всё, что собираюсь сделать, а потом уже делаю. Привычка.

В нашей схеме не предусматривался внутренний тоннель — спешили, экономили массу. Переход через открытый космос был рискованным, но инженеры разработали систему страховочных тросов и поручней между модулями. Мы проверили крепления ещё на орбите Земли — теперь пришло время испытать их в деле.

Волынов же оставался на орбитальном корабле.

Гагарин кивнул мне:

— Пошли, Сергей. Держись за тросы, не торопись.

Я молча кивнул в ответ. В моей реальности такие переходы отрабатывали на тренажёрах виртуальной реальности — там я провёл сотни часов. Здесь об этом никто не знал, но сейчас мои навыки могли спасти ситуацию.

Он вышел первым.

Я наблюдал, как он осторожно вылезает наружу, как берётся за поручни, как его белый скафандр на секунду зависает на фоне чёрного неба и серой Луны.

— Давай, — донеслось до меня по связи. — Тут всё нормально.

И я полез следом.

На Земле во время тренировок этот переход всегда казался проще, чем на деле. Там, на стенде, всё ощущалось почти играючи: поручень здесь, страховка там, шаг сюда, рука туда.

В космосе же всё ощущается иначе. Расстояния обманывают. То, что выглядит близким, оказывается чуть дальше. То, что кажется пустяком, требует целой последовательности движений.

Я осторожно выдвинулся из люка, упираясь ногами в специальные упоры. Правой рукой нащупал первый страховочный трос, крепко обхватил его в перчатке скафандра. Затем, используя систему карабинов, перещёлкнул крепление страховки на следующий трос. Перевёл корпус, подтягиваясь на руках — каждое движение требовало точности.

Скафандр делал все движения тяжелее и медленнее, чем хотелось бы. А ещё мешала инерция: чуть сильнее дёрнешь рукой — и тебя начинает разворачивать вокруг оси. Нужно было действовать плавно, расчётливо, как в замедленной съёмке.

Подо мной не было ничего. Вернее, была Луна, но это не то «подо мной», к которому привык человек. Это была бездна, а в бездне — другой мир. А в нескольких метрах впереди виднелся люк, манящий и одновременно пугающий своей отдалённостью.

Когда мы добрались до люка ЛК-2М, стало уже не до разговоров. Даже коротких, которыми мы обменивались, пока добирались до пункта назначения.

Теперь нам надо было забраться внутрь и при этом не зацепиться, не запутаться, не приложиться шлемом обо что-то и не упереться локтем не туда, куда нужно.

В конце концов мы всё же добрались до наших мест и устроились в них.

Волынов ещё раз проверил с нами связь и последовательность расстыковки.

— До связи на поверхности, — сказал он.

— До связи, — ответил Гагарин.

Потом мы отделились.

Всё. Точка невозврата пройдена. Пока мы сидели втроём в одном корабле, всё ещё существовал путь назад без особых приключений. Но с того момента, как мы с Юрием Алексеевичем ушли в лунный модуль, всё стало зависеть уже только от следующей цепочки событий: снижение, посадка, взлёт, стыковка. И никакого «давайте-ка вернёмся и подумаем ещё».

Снижение началось нормально, без проблем.

Первые минуты всё работало так, как и должно было. Автоматика вела нас аккуратно. Мы неотрывно следили за показаниями приборов: скорость снижения, угол наклона, расход топлива.

Одновременно с этим отмечали ориентиры на поверхности — знакомые очертания кратеров, гребни хребтов, — сверяя их с картами, которые изучали на Земле.

До определённого момента всё складывалось лучше некуда. Не идеально, конечно, но в целом хорошо. Машина была паинькой и слушалась нас. Внизу росли кратеры, в стороне проходили гребни, тени резали ландшафт на куски. При таком освещении поверхность Луны была обманчива. То, что кажется ровным, вполне может оказаться кромкой. То, что выглядит впадиной, на деле может быть просто жёсткой тенью.

Потом я заметил проблему.

Сначала не понял, что именно не так. Просто мелькнуло ощущение, что что-то сбилось и пошло не так. Вдруг тревожно мигнул красный индикатор, и на панели загорелась индикация по давлению. Звук зуммера резанул по нервам — короткий, но отчётливый сигнал опасности.

— Юра, — сказал я. — Смотри.

Он бросил взгляд, быстро оценил показания и коротко ругнулся.

Я и сам уже видел, что дело дрянь. На панели ярко горел красный индикатор — давление в линии наддува окислительного бака блока Д, жидкий кислород, хаотично скакало: просадка до восьмидесяти процентов, короткий возврат к норме, снова падение. Цифры на дисплее прыгали, словно в лихорадке.

— «Заря», я «Рубин», — вышел на связь с ЦУПом Гагарин. — Наблюдаем нестабильное давление в линии наддува окислительного бака блока Е. Подтвердите приём.

— «Рубин», я «Заря». Приём. Повторите параметр.

Юрий Алексеевич повторил. Я в это время быстро проверил соседние показания: давление в топливной магистрали, расход окислителя и отклик двигателя на команды.

Так, в будущем это решали продувкой азотом и переключением на резервную линию. Но здесь об этом пока не знают… Поэтому я решил, что надо действовать на свой страх и риск.

— Юра, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — продуваем линию сжатым воздухом. Переключаемся на резервный клапан.

Гагарин повернулся ко мне:

— Уверен?

— Да. Думаю, это должно сработать.

Он помолчал секунду, потом кивнул:

— Действуй.

— Наддув не держится, — сказал я, — после коррекции снова просадка.

— Вижу.

— «Рубин», я «Заря», — на связь снова вышли из ЦУПа. — Контрольная рекомендация: удерживать профиль, наблюдать параметр. При дальнейшем падении — докладывать немедленно.

Очень полезный совет. Наблюдать параметр. Как будто у нас сейчас здесь было ещё какое-то другое занятие.

Но вслух я, конечно, этого не сказал.

— Понял вас, «Заря», — отозвался Гагарин.

Автоматика вела модуль пока нормально, но запас по режиму уже начал уходить. При обычной посадке это всё ещё не повод для беспокойства. В нашем же случае нужно смотреть в оба.

Через несколько секунд давление снова просело.

— Повторная просадка, — сказал я.

— «Заря», я «Рубин». Подтверждаем повторную просадку давления наддува окислителя. Параметр нестабилен.

Пауза.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Контролируйте отклик двигателя и расход. Решение по режиму за вами.

Что ж… А куда деваться?

Я перевёл взгляд на поверхность. Под нами проносился очень сложный рельеф. Ошибиться проще простого. Да и посадочка, чую, ждёт нас жёсткая.

Реакция автоматики на команды стала жёстче, движения теперь были не такими плавными.

— Запас на зависание уходит, — сказал я. — Если ещё раз просядет, садиться будем абы как и с такой-то матерью.

— Понял, — коротко ответил Гагарин.

Он уже держал руки так, будто был в одном шаге от принятия решения перевести модуль на ручной режим.

Но нет. При всех наших тренировках на Земле у него нет нужного опыта. А у меня он есть. И во время тренировок я показывал лучшие результаты из всего отряда.

— У меня предложение, — решился я. — Я возьму управление на себя. На тренажёрах я отрабатывал эту процедуру десятки раз. Мы моделировали отказы автоматики, и в половине случаев посадка завершалась только ручным управлением. У меня был лучший результат в отряде по точности посадки в ручном режиме.

Я смотрел на Гагарина и ждал его команды. Он посмотрел мне в глаза, потом медленно отпустил штурвал:

— Хорошо. Действуй.

— «Заря», я «Рубин», — чётко произнёс я в микрофон. — Перехожу на ручное управление. Подтверждаю: управление беру на себя. Гагарин — второй пилот, контроль параметров.

ЦУП ответил после ощутимой паузы:

— «Рубин», подтверждаю. Удачи.

Теперь все решения принимались за секунды. Я быстро переводил взгляд с приборов на поверхность и обратно. В прицеле был виден неровный ландшафт: справа гребень и тень, слева — россыпь мелких кратеров. В голове молниеносно просчитывал траекторию: чуть ниже, левее, уходим от опасного склона.

— Давление опять просело, — сказал Юрий Алексеевич. — Ещё ниже.

— «Заря», я «Рубин». Давление наддува продолжает падать. Повторяю: продолжает падать.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Снижение завершать. Повторяю: завершать снижение.

Можно подумать, у нас был другой вариант в данной ситуации.

Модуль шёл ниже. Поверхность стремительно приближалась. Запаса по времени на идеальный выбор точки уже не было. Теперь задача была простой: найти место хотя бы без крупного рельефа и сесть, пока блок Д ещё держится.

Левее ещё немного. Вот здесь ровнее. Я довернул ещё раз.

— Высота… — начал Гагарин и назвал значение.

Я коротко кивнул.

С Земли что-то говорили, но сейчас их голос шёл уже фоном. Главное сейчас было сесть.

Кратерный вал ушёл вправо. Слева открылась площадка, насколько вообще можно было назвать площадкой этот каменный хаос.

— Работаем, — сказал я сам уже не знаю кому. Гагарину. Себе. Модулю. Луне.

Последние секунды слились в одну бесконечную, рваную мешанину. Глухой, далёкий голос ЦУПа — он уже не имел сейчас значения. Моя собственная короткая ругань сквозь стиснутые зубы. Поверхность Луны неслась навстречу с пугающей скоростью.

Потом нас резко дёрнуло — модуль ударился о поверхность, подпрыгнул, как мяч, и снова опустился. Почти сразу пришёл второй толчок — сильнее, жёстче. Модуль качнуло в сторону, заскрипели крепления, зазвенели какие-то детали внутри.

Потом всё вдруг замерло. Наступила тишина — непривычная, звенящая. Только слышно было наше прерывистое дыхание и тихое шипение системы жизнеобеспечения. Перед глазами плыли тёмные пятна.

Мы сидели, не шевелясь, и слушали, как затихает мир вокруг нас.

Мы на Луне… Мы действительно на Луне!

Потом я медленно выдохнул, разжал пальцы и хрипло спросил:

— Цел?

— Цел, — выдохнул он. — И модуль вроде цел.

— «Заря», я «Рубин», — произнёс я в микрофон. — Посадка выполнена. Посадка жёсткая. Экипаж цел.

ЦУП тут же вышел на связь — голос оператора доносился с уже привычной задержкой. Волынов, оставшийся на орбитальном корабле, тоже подключился к разговору:

— «Рубин», я «Орбита». Вижу параметры. Экипаж, доложите состояние!

Начались стандартные вопросы: состояние экипажа, параметры, положение модуля, остатки.

Но я смотрел на другое.

Давление в линии наддува окислительного бака после посадки не восстановилось. Оно стабилизировалось на критически низком уровне — сорок процентов от нормы. Оно не прыгало, но и не восстанавливалось. Я быстро проверил показания ещё раз, чтобы не ошибиться.

Нет. Ошибки не было.

— Юра, — сказал я. — Смотри.

Он посмотрел на панель. Потом перевёл взгляд на соседний прибор. Потом снова на основной.

— Нехорошо, — сказал он тихо.

Это означало, что редукционный клапан либо заклинило в открытом положении, либо посадочным ударом повредило подводящие магистрали. На снижении он ещё работал с перебоями. После посадки линия начала терять давление уже постоянно.

А это наталкивало на очевидный, но неутешительный вывод.

Без нормального наддува окислительный бак не сработает в нужном режиме на взлёте. Блок Д можно запускать хоть по всем правилам, но, если в подаче окислителя не будет штатного давления, двигатель попросту не выдаст того, что от него требуется.

Я посмотрел на Гагарина. Ему хватило нескольких секунд для осознания ситуации.

— Понял, — проговорил он.

С Земли ещё запрашивали данные. Пытались найти решение. Но ответ на главный вопрос у нас уже был.

Сесть мы сели.

А вот взлететь…

Я медленно провёл языком по пересохшим губам и сказал:

— С таким давлением в линии наддува взлётный двигатель не выйдет на расчётную тягу. Нам нужно найти способ восстановить герметичность клапана или продублировать подачу окислителя. Иначе взлёт невозможен.

Глава 23

Некоторое время мы с Юрием Алексеевичем просто молча смотрели на приборы.

На чудо мы не надеялись, потому что их в таких вопросах практически не бывает. Но всё равно внутри засело какое-то иррациональное желание убедиться, что после посадки мы ничего не перепутали, что это не случайный скачок, не дурь датчиков и не остаточная болтанка системы после посадки. Но сколько ни всматривались, картина не менялась.

Давление в линии наддува окислителя так и держалось на недопустимо низком уровне.

Я поймал себя на мысли, что смотрю на одну и ту же цифру уже, наверное, четвёртую или пятую минуту. Как будто, если пялиться на неё достаточно долго, она устыдится и поползёт вверх. Не поползла, само собой.

Юрий Алексеевич первым нарушил молчание.

— Значит, так, — сказал он спокойно, но как-то уж слишком сухо, будто каждое слово нарочно отмерял и взвешивал. — У нас определённо есть проблема, и её нужно решать. Если взлетать как есть, блок Д не вытянет. Это очевидно.

— Определённо, — согласился я. — И очевидно. Нормально мы не улетим отсюда.

Он коротко кивнул и снова посмотрел на панель.

Мы не метались в панике, не задавали друг другу лишних вопросов и не тратили силы на бесполезное «как же так». Хотя поводов для этого у нас сейчас было хоть отбавляй.

Мы сели на Луну живыми, почти целыми. А толку? Если не починим модуль, так здесь и останемся. Очень иронично, ничего не скажешь. Советский человек первым ступил на Луну и там же благополучно прописался навсегда.

Мысль дурацкая сама по себе, но именно такие обычно и лезут в голову в самый неподходящий момент.

— Что мы можем сделать сами? — спросил Гагарин.

Я быстро перебрал в голове варианты.

Можно проверить резервную линию ещё раз или прогнать продувку. Глянуть, как ведёт себя узел на переключении. Попробовать понять, жив ли вообще редукционный клапан или ему пришёл конец на посадке. Вариантов, честно говоря, было немного. И почти все мне не нравились, потому что я понимал их бесполезность в нашем случае.

— Можно ещё раз пройти по резерву, — всё же озвучил их я. — Продувку повторить, переключение проверить. Но если сам узел приложило при посадке, боюсь, что без замены мы много не налетаем.

Юрий Алексеевич сразу потянулся к связи.

— «Заря», я «Рубин». Начинаем повторную проверку. Нужен расчёт по взлёту при текущем давлении и все возможные варианты обхода.

И замолчал.

В ответ — уже привычные мгновения тишины из-за задержки. За это время можно выдохнуть, ещё раз всё мысленно прокрутить, успеть самому себе ответить на половину вопросов, а потом только мы услышим голос с Земли. Разговор получается рваный, но другого у нас всё равно нет.

— «Рубин», я «Заря». Вас понял. Повторную проверку проводите. Расчёт готовим.

— Принял, — отозвался Гагарин.

И мы начали работать.

Я снова прогнал по кругу всё, что ещё можно было использовать, не разбирая полмодуля к чёртовой матери. Проверил последовательность переключения. Повторил команду на резерв. Посмотрел отклик. Потом ещё раз. Юрий Алексеевич следил за показаниями и сразу дублировал их на Землю.

Ничего хорошего это нам не дало.

На несколько секунд на связь вышел Волынов.

— «Рубин», я «Рубин-3». Что у вас по резерву?

— То же самое, — ответил Гагарин. — Чуда не случилось.

— Понял.

И всё. Опять пауза.

Потом на связь снова вышел ЦУП. Говорил теперь уже другой голос. Видимо, дежурного оператора сменил кто-то из технарей. Разница была заметна сразу. Оператор говорил ровно, по утверждённой манере. Технарь же говорил так, будто в голове у него в это время параллельно стремительно проносятся расчёты, схемы, матерные слова и желание оказаться сейчас рядом с железом, а не за тысячи километров от него.

— «Рубин», я «Заря». По предварительным расчётам: при текущем давлении штатный взлёт не гарантируется. Повторяю: не гарантируется. Если проблема в клапанном узле линии наддува, без замены элемента устойчивого решения нет.

Очень ценное замечание. Особенно если учесть, что запасного элемента у нас нет.

Я вздохнул и посмотрел на Гагарина. Он — на меня.

Ну да. С этим всё было ясно и без дополнительных пояснений ЦУПа. Здесь не космодром и не испытательный стенд. Здесь нет рядом ящика с деталями, нет и инженера под боком, который скажет: а ну-ка, дайте другой клапан, сейчас попробуем всё починить.

— Хорошо, — сказал Гагарин, минуя микрофон. — Тогда думаем дальше. Что у нас есть?

Я обвёл взглядом тесную кабину.

— Инструмент, руки, голова и немного времени.

— Негусто.

— Чем богаты, — развёл руками я. Точнее, попытался.

Он опёрся локтем о край панели и ненадолго замолчал. Я тоже молчал, перебирая в голове варианты.

Разобрать узел и попробовать его оживить? А если повреждение внутри, в самом клапане, что дальше? Сидеть и смотреть на него с умным видом? Перебрать магистраль? В тесной кабине, в перчатках, на коленке — так себе занятие. Пробовать взлетать на авось? Даже думать об этом не хотелось. Так умирают очень смелые и очень глупые люди.

Связь снова разродилась новыми вопросами:

— «Рубин», я «Заря». Уточните: есть ли признаки повреждения крепления или подводящей магистрали после удара?

Юрий Алексеевич начал отвечать, а я слушал вполуха, продолжая думать. И именно в этот момент у меня в голове будто что-то щёлкнуло. Будто пазл сложился, у которого долго не замечал одну нужную деталь, хотя она всё время лежала перед глазами.

Нужная деталь есть.

Просто не у нас.

Я поднял голову.

— Юра.

Он повернулся ко мне.

— Что?

— А ведь нужная деталь есть.

Он нахмурился.

— Где?

Я посмотрел ему в глаза и сказал:

— На «Луне-15».

Он ответил не сразу. Некоторое время он просто смотрел на меня и моргал. И я почти видел, как у него в голове происходит тот же самый процесс, что только что прошёл у меня. Сначала недоверие. Потом прикидка. Потом сопоставление.

— Повтори, — сказал он.

— Если на ней стоит такой же или близкий по конструкции редукционный клапан линии наддува, мы можем снять его оттуда и поставить сюда.

Он молчал.

Я продолжил, уже быстрее, потому что, как только мысль была озвучена, она сама начала обрастать мясом.

— Аппарат садился без людей, значит, часть решений у него унифицирована с нашей схемой. Не один в один всё, конечно, но база-то одна. Логика одна. Если узел по месту встанет или хотя бы отдельные элементы сядут, у нас появится шанс.

— А если не сядет? — спросил он.

— Тогда с чистой совестью будем знать, что сдохли не просто сложа руки, а попытались что-то исправить, — буркнул я. — Но сидеть и ждать здесь всё равно смысла нет.

На этот раз он всё-таки усмехнулся. Коротко, усталой такой усмешкой.

— Очень обнадёживающая формулировка.

— Какая есть.

Он ещё секунду подумал, потом сказал:

— Карты давай.

Вот это уже был другой разговор.

Карты у нас были. И фотоснимки района тоже были. Не для того же мы месяцами их на Земле изучали, чтобы сейчас сидеть и гадать по звёздам. Я развернул планшет со схемой, закрепил его поудобнее, положил рядом снимки. Гагарин наклонился ко мне поближе.

Некоторое время мы молча изучали карту, потом посмотрели на пейзаж, который был виден за иллюминатором, потом снова на карту.

— Вот наш расчётный район, — сказал я, упирая палец в снимок.

— Угу.

— Вот эта гряда. Мы её видели при снижении. Вот мелкий кратер с двойной кромкой — тоже. Значит, сели мы примерно вот здесь.

— Согласен.

— А если привязка верная, то «Луна-15» должна лежать вот в этом секторе.

Он прищурился, снова посмотрел в окно.

— По прямой сколько?

— Километра полтора. Может, чуть больше.

— По прямой мы не пойдём.

— Само собой. Там гряда и пара неприятных провалов. Значит, с обходом… — я ещё раз прикинул по сетке, — километра два. Может, два с небольшим.

— В одну сторону.

— Да.

— И обратно столько же.

— Обратно тяжелее будет. Идти будем с деталью.

Он помолчал.

— Но дойти должны?

— Должны, — сказал я.

Юрий Алексеевич кивнул.

— По времени сколько примерно получится?

Я ещё раз прикинул маршрут.

— Туда около часа. Может, чуть меньше, если рельеф не окажется гаже, чем выглядит отсюда. На месте время уйдёт на осмотр и демонтаж. Обратно дольше. Значит, выход получится длинный, на пределе нормального. Но уложиться можно.

— По кислороду?

— Если убрать почти всё лишнее из программы и идти за одной конкретной целью — должно хватить.

Он отвёл взгляд от карты.

— Значит, шанс у нас есть.

— Есть, — сказал я. — Небольшой и зыбкий, но есть.

В этот момент связь снова ожила.

— «Рубин», я «Заря». Подтвердите готовность к дальнейшему обмену.

Гагарин глянул на меня, потом на карту и сказал:

— Подтверждаем. У нас есть предложение.

— Докладывайте, — спустя паузу ответили нам.

Юрий Алексеевич коротко глянул на меня. Я кивнул.

— Мы предлагаем использовать аппарат «Луна-15» как донора узла, — сказал он. — Мы можем попробовать дойти до него, снять редукционный клапан линии наддува или весь клапанный блок, если он уцелел, и попытаться поставить его на наш модуль.

И снова в ответ пауза. На этот раз длиннее.

Я даже представил, как там, на Земле, кто-то снял очки, кто-то потёр переносицу, кто-то уставился в схему, а кто-то, наверное, успел уже мысленно обозвать нас сумасшедшими.

— «Рубин», я «Заря». Повторите предложение.

Гагарин повторил.

После этого с Земли посыпался ряд вопросов. Юрий Алексеевич отвечал, я дополнял.

— Полной гарантии у нас нет, — сказал Гагарин. — Но иного источника детали у нас тоже нет.

Пауза.

— Расстояние по нашим прикидкам — до двух целых двух десятых километра с обходом рельефа.

Пауза.

— Так как специального транспорта у нас нет, придётся идти пешком.

Пауза.

— По времени выход получится длинным. Поэтому от части программы придётся отказаться.

На этом моменте я всё-таки включился в разговор.

— «Заря», я «Рубин-2». Выхода, как вы понимаете, у нас нет. Если мы не починим модуль, то и так и так останемся на Луне. Выбор у нас небогатый.

На Земле замолчали. Ни комментариев не последовало, ни дежурного «вас понял». Просто тишина. Потом наконец пришёл ответ.

— «Рубин», предложенный вами вариант сопряжён с крайне высоким риском. Подобный сценарий не прорабатывался. Характер повреждения узла окончательно не ясен. Состояние аппарата «Луна-15» после посадки также неизвестно.

— А какие у нас варианты? — спросил я.

Юрий Алексеевич не остановил меня из-за моего немного дерзкого тона. Только чуть повернул голову в мою сторону.

Я продолжил:

— Сидеть в модуле и ждать? Так с этим же самым модулем мы никуда не улетим. Если не заменим узел, взлёта не будет. Миссия будет провалена, даже несмотря на то, что мы долетели до Луны и вышли на её поверхность. Победа будет не окончательной. Значит, надо идти за деталью.

Пауза.

— «Рубин-2», — отозвалась Земля. — Принято.

И снова тишина.

Юрий Алексеевич в это время притянул карту ближе к себе.

— Давай по новой, — сказал он мне вполголоса. — Прикинем ещё раз маршрут.

Я кивнул и снова ткнул пальцем в снимок.

— Вот здесь наш модуль. Вот гряда. Если пойдём прямо, упрёмся в неё и потеряем время. Значит, обходим слева. Потом выходим к этой цепочке мелких кратеров. Если это действительно они, то дальше развилка простая: или срежем путь по открытому участку, или ещё немного уходим южнее, если рельеф окажется хуже, чем выглядит сверху.

— Лучше сразу южнее, — сказал Гагарин после короткой паузы. — Потеряем пару минут, зато не будем скакать по кромкам.

Я задумался ненадолго, прикидывая варианты.

— Тоже верно, согласен.

Связь снова ожила, и в этот раз голос нам был знаком очень хорошо — Сергей Павлович Королёв. Даже сквозь помехи и задержку дальней связи его невозможно ни с кем перепутать.

— Орелики, ну как вы там?

От этого неформального обращения в такой непростой ситуации на душе потеплело, и мы с Юрием Алексеевичем сразу выпрямились, подобрались и заулыбались.

— Нормально, Сергей Павлович. Вот, сидим. Смотрим на Луну и ждём не дождёмся, когда оставим на поверхности свои следы. Работаем, в общем, — нарочито бодрым голосом ответил Гагарин.

Пауза. И после неё Королёв снова заговорил:

— Рад слышать ваши бодрые голоса. Что касается дела… Всё это время мы искали другой выход. Не нашли… Я не нашёл. По расчётам ЦУПа и по имеющимся данным вариант с аппаратом «Луна-15» остаётся единственным рабочим. Значит, вам придётся идти к нему в любом случае.

Далее он перешёл к более детальному объяснению маршрута. В принципе, он совпадал с нашим. Правда, пару небольших уточнений всё же присутствовало.

Пока Сергей Павлович говорил, мы сопоставляли его слова со снимками, отмечали внесённые изменения, и вскоре у нас был готовый, проработанный план действий и маршрут.

— Основная ваша задача, — начал подводить итог Сергей Павлович, — дойти до аппарата, снять узел, вернуться, починить модуль и улететь домой. Это сейчас важнее всего. Вторая по значимости задача — конференция. Всё прочее делаете по остаточному принципу, если времени хватит. Но грунт всё же захватите, без него никак.

Мы услышали его короткий смешок и сами не удержались от улыбок. Даже в такую минуту он оставался верным себе.

— Есть, — ответил Гагарин.

— Добро на выход даю, — сказал Королёв. — Действуйте. И не тратьте силы на то, без чего можно обойтись.

— Понял вас, — отозвался Юрий Алексеевич.

Связь прервалась. Мы с Гагариным переглянулись.

— Ну что? — сказал он. — Приступим.

Подготовка к выходу на поверхность Луны заняла не так уж много времени, но в память она врезалась буквально поминутно. Наверное, потому, что наконец должно было произойти то, к чему мы шли весь последний год. А я и того больше — с 1964 года, с первого же дня моей новой жизни в этом теле.

Практически перед выходом с нами связался Волынов. Он пожелал нам удачи, попросил не геройствовать чрезмерно и по возможности быть осторожными.

— И ещё… — после небольшой паузы добавил он тише. — Вы уж вернитесь.

Юрий Алексеевич на секунду прикрыл глаза.

— Куда мы денемся, Боря? Нас дома ждут.

Когда все приготовления были позади, я отошёл в сторону и жестом пропустил Гагарина вперёд. Он подошёл к люку, взялся за ручку… и замер. Я сначала даже не понял, что не так.

— Юра?

Он медленно повернулся ко мне.

— Это должен сделать не я, — проговорил он, убирая руку от люка.

Я нахмурился.

— В смысле? Это обязанность командира.

— В прямом, — более уверенно проговорил он, отступил в сторону и кивнул на люк. — Ты пойдёшь первым.

Несколько секунд я неверяще смотрел на него, пытаясь переварить услышанное.

— Не положено, — качнул головой я. — Командир выходит первым. Если выйду я — это будет нарушением.

Он усмехнулся.

— Если бы не ты, я бы на Луне вообще не оказался. Считай, это моя благодарность за спасение моей жизни.

Я уже открыл рот, чтобы возразить, но он не дал мне вставить ни слова.

— А со всеми претензиями я потом разберусь сам. Это моё решение. И моя ответственность.

Он немного помолчал, а потом добавил с видимым облегчением в голосе и с улыбкой, которая хорошо была слышна в его интонации:

— К тому же дважды первым быть уже не так интересно. А вот стране не помешает третий первый.

Меня пробрало. По телу пробежала лёгкая дрожь. Не то от волнения, не то от азарта. Или вообще всё вместе.

Я стоял, смотрел на него и никак не мог подобрать правильных слов для ответа. В голове моментально стало удивительно пусто. Не уверен, что дело только в растерянности. Скорее, всё в совокупности. Сценарий вдруг пошёл не так, как я заранее себе его представлял.

А человек, как ни крути, даже в космосе остаётся существом, которое любит внутренне готовиться к определённому ходу событий. И когда что-то идёт не так, пусть даже в хорошую сторону, это на секунду всё равно выбивает из колеи.

Гагарин лёгким движением подтолкнул меня в спину.

— Иди, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Не стой. Не терпится уже лично посмотреть, какая она. А ты очередь задерживаешь.

Я сглотнул ком в горле.

— Спасибо, Юра.

А затем я повернулся к люку. Рука в перчатке легла на ручку. Я дёрнул механизм, и люк начал открываться.

Наконец, я увидел Луну. Не через стекло, не на картинке, а прямо так — как на ладони.

Свет ударил в глаза даже через фильтр. Чёрное небо над поверхностью выглядело непривычно. Оно не висело над головой, как на Земле, а будто стояло стеной вокруг всего этого мира.

Под опорами модуля лежала серая пыль. Мелкая, нетронутая.

И абсолютная тишина, которую не нарушал даже тихий шелест ветра. Я слышал только собственное дыхание в шлеме и шорох системы жизнеобеспечения. А за пределами скафандра — ничего.

Я подался вперёд и начал спускаться. Ощутил поручень под перчаткой. Первая ступенька под ногой. Ещё одна. Собственное учащённое дыхание и стук пульса в ушах. Свет. Тень. Пыль подо мной всё ближе.

С Земли, разумеется, заметили, что у нас произошла небольшая замена.

— «Рубин», я «Заря». Уточните: первым выходит «Рубин-2»?

Гагарин ответил не мешкая:

— «Заря», подтверждаю. Таково решение командира экипажа. По возвращении всё объясню.

На Земле замолчали. Видимо, решили, что спорить сейчас не время. Да и поздно уже, потому что я продолжал спускаться.

Последняя ступенька.

Нога зависла над поверхностью. Я на секунду задержался, прикрыл глаза и выдохнул. А потом опустил её вниз.

Лунная пыль оказалась податливее, чем выглядела на первый взгляд. Ботинок вошёл в верхний слой на несколько сантиметров. Я не провалился резко и глубоко, просто придавил слегка и оставил чёткий след. Я перенёс вес, убедился, что стою, и только после этого выдохнул.

— «Заря», — сказал я в эфир, — советский человек ступил на Луну. Работаем.

В наушниках молчали, слышались помехи, тихое потрескивание. Потом послышался чей-то сдержанный, протяжный выдох, а уже после него я услышал сдержанный голос:

— «Рубин-2», вас понял. Поздравляем!

Я стоял на поверхности Луны и осматривал всё вокруг.

Наверное, нужно было сказать что-то этакое, что потом будут веками цитировать потомки… Но, честно говоря, в эту секунду у меня не было никаких особенно умных мыслей. В этот момент я не думал ни про историю, ни про учебники, ни про человечество в целом. Меня на краткий миг всецело поглотил бурный коктейль из эмоций.

Я медленно перевёл взгляд на Гагарина, который начал спускаться следом, затем посмотрел на серый ландшафт вокруг, на резкие тени, на пыль у своих ног. Потом спохватился, наклонился и зачерпнул немного грунта совком в пакетик. Всё-таки первый шаг должен приносить не только эмоции, но и хоть какую-то практическую пользу.

Сзади послышался голос Юрия Алексеевича:

— Ну что, первый покоритель Луны, пойдём?

Я кивнул. А затем слегка подался корпусом вперёд, оттолкнулся от поверхности и тут же переместился на шаг, ощутив странную лунную лёгкость шага. До полёта и невесомости было далеко, но и на земную ходьбу это походило мало. Любое движение получалось длиннее, что ли, и свободнее, чем ожидаешь.

Потом мне в голову пришла шальная, хулиганская мысль. Я развернулся и зашагал спиной вперёд, изображая лунную походку Джексона, о которой в этом времени мало кто знал.

Хе-хе.

Будет забавно наблюдать через много-много лет спустя, как её будет танцевать Джексон. Возможно, она теперь будет называться лунной походкой Громова. В общем, шалость удалась, я считаю.

Гагарин, глядя на меня, посмеивался и головой качал, приговаривая что-то из серии: ну точно как дитё малое, прав был Сергей Павлович. А потом затребовал научить и его такому же, но уже дома.

Осмотревшись, мы синхронно выдохнули. Зрелище завораживало. Земля с этого ракурса выглядела ещё более красиво, маняще и резко контрастировала с тем, что мы видели прямо перед собой. С этим никакая пустыня не сравнится.

— Да уж, — проговорил я, поправляя положение инструментов. — И правда путь не близкий предстоит.

— Ничего, дойдём, — отозвался Гагарин, и я кивнул.

И мы пошли.

Сказать, что ходить по Луне было легко, я не могу. Интересно — да. Необычно — ещё как. Но легко — нет. Понадобилось время, чтобы приспособиться.

Человек на Земле слишком привыкает к своему весу, к тому, как тело слушается, как нога ставится, как переносится центр тяжести.

Здесь всё было иначе. Стоило сделать слишком маленький шаг — и начинало казаться, что ты топчешься на месте. Сделаешь слишком широкий — и тебя уже уносит вперёд дальше, чем рассчитывал.

Так что довольно быстро мы с Юрием Алексеевичем пришли к одному и тому же выводу. Идти нам предстояло по-особенному, длинными осторожными прыжками, но и изображать из себя балерину или, наоборот, трактор нам не пришлось.

Пыль под ногами была мелкая, сыпучая. Верхний слой послушно проминался, но не настолько, чтобы мы проваливались. Просто нога входила глубже, чем ожидаешь, а потом при каждом толчке за ботинком поднималось серое облачко, медленно расходившееся в стороны. Вверх не взлетало, как в кино, а именно расползалось в стороны, оседая нехотя и долго. Вообще всё здесь происходило медленнее, по моим личным ощущениям.

— Главное, не спешить, — сказал Гагарин, когда мы обошли первый невысокий бугор и вышли на более открытое место.

— Угу. А то до дому доберёмся вприпрыжку впереди модуля, но не целиком, — ответил я, помогая ему удержать равновесие, когда он споткнулся, не заметив выступающий бугор под ногами.

Он коротко хмыкнул.

На связь время от времени выходила Земля. Из-за задержки нормального разговора у нас не получалось. Например, ты сказал фразу, пошёл дальше, за это время успел пару раз шагнуть, посмотреть под ноги, свериться с картой, а потом только услышал ответ.

Мы шли не быстро, но и не ползли, как улитки. Сначала двигались по жёсткому участку, где грунт оказался чуть плотнее, потом начали обходить цепочку мелких кратеров. На Земле я, наверное, пересёк бы это всё минут за пять и даже не заметил бы. Здесь же каждое такое препятствие заставляло менять шаг, направление, скорость, смотреть, куда ставишь ногу, и несколько раз подумать, прежде чем переносить вес.

— Как самочувствие? — спустя полпути спросил Гагарин.

— Пока терпимо, — ответил я. — Но я начинаю понимать, почему нам так вбивали в головы экономию движений.

— На Земле это всё выглядело проще.

— На Земле много что выглядит проще, — буркнул я.

Потом мы вышли к тому самому участку, который сверху из модуля казался вполне приличным. Вблизи же он оказался несколько гаже. Неровный, весь в мелкой ряби, будто кто-то по нему прошёлся гигантскими граблями. Широких ям не было, но и ровной дороги тоже не наблюдалось. Пришлось сместиться ещё левее.

— «Заря», я «Рубин», — передал Гагарин. — Корректируем маршрут. Идём левее расчётного на сто — сто пятьдесят метров. Основной участок неудобен для прохода.

Пауза.

— Поняли вас, — пришёл ответ с Земли. — Коррекция допустима. Держите курс на второй ориентир. До аппарата осталось около километра.

Через некоторое время впереди показалось что-то странное. Сначала мы приняли это за обычный выступ или камень, который слишком уж хорошо отражает свет. Потом, когда подошли ближе, контуры стали более узнаваемыми.

— Вижу, — проговорил я, ощущая резкий подъём сил.

— И я, — с облегчением отозвался Гагарин.

Перед нами была «Луна-15».

Она лежала чуть на боку, но в целом выглядела без повреждений. Корпус припорошило пылью, опоры частично ушли в грунт, на обшивке кое-где налип серый налёт.

Подойдя ближе, я словил удивительное ощущение. Мы с Юрой сейчас стояли рядом с машиной, которая прилетела сюда без человека. И теперь эта же машина должна была помочь человеку вернуться домой. Будто эстафету передавала.

— Ну здравствуй, труженица, — сказал я тихо и похлопал её по металлической обшивке.

— Не отвлекайся, — погрозил пальцем Гагарин. — Ищем узел.

На связь вышла Земля.

— «Рубин», я «Заря». Подтвердите визуальный контакт.

— Подтверждаем, — ответил Гагарин. — Аппарат найден. Состояние внешне удовлетворительное.

Пауза.

— Вас понял. Переходите к осмотру левого приборного отсека. Нужный узел должен стоять там. Сначала снимите кожух.

Мы обошли аппарат. Работать было неудобно. Всё мешало всему. То свет бил прямо в глаза, то тень съедала форму крепления, то грунт под ногой съезжал чуть глубже, чем ожидаешь. Приходилось всё время напоминать себе, где инструмент, где страховка, как повернуть корпус, чтобы не цепляться плечом и не тратить зря силы.

Я первым добрался до нужного места и провёл перчаткой по корпусу.

— Вроде здесь.

— Вижу, — проговорил Гагарин. — Ключ давай.

Инструмент в скафандровых перчатках ощущался как отдельное удовольствие. В кавычках.

Пальцы толстые, чувствительность около нулевая, усилие приходилось прикладывать больше, чем на Земле. Хорошо ещё, что сам узел был не где-то в глубине, а под сравнительно простым съёмным кожухом. Будь всё иначе, мы бы здесь застряли надолго.

Крепёж сначала шёл туго. Первый винт поддался не сразу. Я упёрся, довернул, почувствовал, как он наконец сдвинулся.

— Пошёл, — сказал я.

— Давай аккуратно, — отозвался Юрий Алексеевич. — Не сорви.

— Стараюсь.

Сняли один крепёж, второй, третий. Кожух поддался и ушёл в сторону. Я передал его Гагарину, он закрепил его рядом, чтобы не улетел при неосторожном движении.

Под ним наконец открылся узел, за которым мы и пришли.

Я даже выдохнул.

— Похож, — сказал я.

— Не спеши, — тут же осадил меня Гагарин.

Ну да, рано радоваться. Внешнее сходство ещё не значит, что он сядет как надо.

С Земли шли короткие команды. Очень сухие и короткие:

— «Рубин», проверьте маркировку.

Я склонился ниже, протёр перчаткой налёт.

— Есть маркировка.

Назвал её.

Пауза.

Потом с Земли послышался уже заметно оживлённый голос:

— Подтверждаем. Узел того же семейства. Повторяю: того же семейства. Снимать осторожно, вместе с посадочным кольцом и крепёжной рамкой. Штуцеры не повредить.

Я позволил себе короткую, очень скупую улыбку.

Не зря пришли.

Снимать узел пришлось сравнительно долго. Приходилось действовать очень аккуратно, постоянно перестраховываясь. Не хотелось налажать и сломать единственный шанс на возвращение. Это было бы очень дурацкое завершение нашего пути.

В какой-то момент Юрий Алексеевич сместился чуть в сторону, поставил ногу на кромку мелкого осыпавшегося участка, и грунт под ним поехал. Ничего страшного для Земли, но для Луны и этого хватило. Его сильно качнуло вбок.

Я успел схватить его за рукав.

— Осторожнее!

Он тут же восстановил равновесие и коротко выдохнул.

— Спасибо.

— Да не за что. Давай без акробатики обойдёмся. И так хлопот полон рот.

— Было бы неплохо, — ответил он на мою реплику с лёгкой усмешкой. Значит, всё в порядке. Я выдохнул с облегчением.

Наконец узел поддался. Сначала неохотно, потом пошёл ловчее.

— Есть! — сказал я.

Гагарин подхватил снизу.

Мы сняли сборку целиком. С размером нам тоже повезло. Крошечной эту деталь не назвать, но и обратный путь она не сильно осложнит нам. В руках она выглядела непрезентабельно. А на деле сейчас была бесценна и стоила нам жизни.

— «Заря», я «Рубин». Узел снят, — доложил Гагарин.

Пауза.

— Вас понял, — пришёл ответ с Земли. — Упаковывайте максимально плотно. Напоминаю: не повредите штуцеры. Возвращайтесь.

Я быстро закрепил узел в контейнере, насколько это вообще можно было сделать в наших условиях. Гагарин ещё раз проверил фиксацию.

— Ну что, домой? — спросил он и коротко хохотнул.

— Очень хотелось бы, — ответил я.

Обратный путь оказался немного тяжелее, как мы и думали. Мы уже потратили силы на дорогу до аппарата, на работу, на возню с инструментом. Теперь надо было тащить нашу добычу назад и не свернуть себе шею по дороге.

Шли мы медленнее, без шуток и коротких бесед. Дыхание стало тяжелее, а движения требовали двойных усилий.

— Как самочувствие? — снова спросил Гагарин через некоторое время.

— Бывало и лучше, — честно сказал я. — Но всё ещё приемлемо.

— У меня так же.

Когда впереди показался наш модуль, я даже дышать стал ровнее. Ничего ещё не кончилось: нам предстоял тяжёлый ремонт, завершение миссии, а потом — взлёт. Но сам факт, что мы дошли обратно, уже немного воодушевлял и придавал сил.

— Ну что, не потерялись, лунатики? — услышали мы необычайно бодрый голос Волынова. Я бы даже сказал, преувеличенно бодрый. Видать, волновался всё это время.

— Были сомнения? — немного устало поинтересовался Гагарин.

— Ноль сомнений, — слукавил Волынов. — Но я рад, что вы добрались благополучно.

Мы возвращались к модулю без прежнего энтузиазма. Переход дался нам непросто. Не буду врать, устали мы оба прилично. Но в конце концов справились и с этим.

Когда люк за нами закрылся, я на несколько секунд прислонился спиной к стенке и закрыл глаза.

Тяжело.

Не ужас-ужас, конечно. Но ощутимо. Плечи гудели, руки тоже. Во рту пересохло. И всё равно я чувствовал облегчение.

Но это облегчение было недолгим. Самое нервное нас ещё только ждало. Нужно было понять, подходит ли снятый с «Луны-15» узел к нашему блоку Д и удастся ли вообще поставить его на место. А для этого нам предстояло снова лезть наружу.

— Не раскисаем, — сказал Гагарин. — Самое весёлое только начинается.

— Да я и не сомневался, — ответил я.

У панели мы только ещё раз сверились со схемами, маркировкой и тем, что успели увидеть снаружи. Я быстро сопоставил обозначения на снятом узле с документацией и с тем, что помнил по нашему блоку. Вроде похоже. Но по-настоящему радоваться было по-прежнему рано.

С Земли тут же понеслись команды. Королёв, технари, ещё кто-то — все включились в процесс.

Нам говорили, что снимать в первую очередь и в какой последовательности это всё делать. Затем объяснили, что необходимо проверить до установки, куда смотреть после замены. Работать всё равно предстояло снаружи, прямо у нижнего отсека, где стоял наш повреждённый узел.

Когда с теорией было покончено, мы снова начали готовиться к выходу наружу. Инструмент, крепления, страховка, порядок работы у блока Д — всё пришлось прогонять по новому кругу.

После подробного инструктажа я взял инструмент в руки и посмотрел на Гагарина.

Он кивнул.

— Ну что, Сергей, — проговорил он. — Давай чинить наш билет домой.

На этих словах мы и приступили к починке.

Глава 24

Москва.

В тот самый час, когда вся страна, затаив дыхание, ждала голоса с Луны, в Москве проходила совсем другая работа. Здесь не было ни аплодисментов, ни репортёров, ни красивых слов о подвиге. Но она была очень важна для всей страны.

Александр Арнольдович Ершов не любил совпадения. Слишком хорошо он знал, что часто за ними прячется чья-то воля и чей-то расчётливый ум.

Поэтому, когда первый срыв старта произошёл ровно так, как он и предполагал, он не испытал ни радости, ни злорадства. Только короткое удовлетворение человека, который верно рассчитал направление удара. А затем он начал действовать. Теперь нужно было нанести ответный удар.

Первых исполнителей взяли быстро. Дальше пошло легче: кто-то из них дрогнул на первом же допросе, кто-то — на втором. У парочки дома в тайнике нашлись деньги, которые на его жалованье скопить было нельзя даже при очень бережливых расходах.

Генерала Филинова, которого за глаза давно уже прозвали Филином, тихо и без шума взяли ещё ночью. Он сперва пытался держать лицо, но потом заговорил. Хотя и тогда он пытался юлить, но Ершову и этого было достаточно, чтобы получить полную картину событий.

К утру на стол Ершову легла папка с именем, которое в иных обстоятельствах произносили вполголоса, с уважением и осторожностью. Константин Павлович Тареев. Секретарь ЦК. Один из тех людей, кто привык входить без стука практически в любые кабинеты. Он был из приближённых к самым верхам правления страной.

Ершов пролистал папку, закрыл её и некоторое время просто сидел, глядя в окно.

Потом поднялся, поправил пиджак и сказал:

— Поехали.

К тому времени, когда на Земле готовились к лунной конференции и связисты проверяли каналы связи, Тареев уже понял, что почва уходит у него из-под ног.

Впрочем, такие люди, как он, чувствуют подобные вещи раньше других, потому что привыкли жить в мире намёков, полуулыбок и внезапно меняющейся атмосферы, которая незримо витает в воздухе.

Из служебного здания он вышел не через главный подъезд, а через боковой, ведущий к внутреннему двору и ведомственному гаражу. Двигался он быстро, но старательно изображал на лице спокойствие.

Пальто на нём сидело безупречно, шляпа тоже. Лицо было немного бледным, но на людях оно и раньше особой румяностью не отличалось. Со стороны вполне можно было подумать, что высокопоставленный товарищ Тареев просто спешит по неотложным государственным делам.

У гаража уже стояла неприметная тёмная «Волга». Возле неё переминался с ноги на ногу водитель — не его штатный, другой.

Тареев обменялся с водителем парой коротких фраз, быстро огляделся и вместо того, чтобы сесть на заднее сиденье, шагнул к багажнику.

Ершов, наблюдавший за этой сценой со стороны, мрачно усмехнулся.

Ну надо же, человек, который полжизни разыгрывал из себя важного государственного деятеля, замысливший госпереворот, в решающую минуту полез прятаться в багажник. Очень ироничная деталь, которая многое говорит о нём как о человеке.

— Дела, — тихо сказал Ершов, стоя в тени арки и наблюдая за всем этим со стороны. — Какая, оказывается, гибкая политическая позиция.

Рядом с ним негромко фыркнул один из его подчинённых.

— Работаем? — так же тихо спросил он.

— Работаем.

Машину выпустили со двора практически без задержки. На первом посту её пропустили. На втором — тоже. А вот на третьем, уже перед выездом за пределы охраняемой зоны, шлагбаум не поднялся.

Водитель высунулся в окно, сказал что-то с раздражением человека, привыкшего возить больших начальников. Дежурный постовой флегматично выслушал его, но вместо ответа сделал знак открыть багажник.

— Вы что, с ума сошли? — возмутился водитель. — У меня спецпропуск!

— Багажник, — повторил постовой.

В этот момент к машине приблизился и Ершов. Он шёл медленно, без спешки, как кот, который знает, что мышка уже никуда не денется. Лапу протяни — и она его.

Водитель, увидев его, сразу как-то осунулся и побледнел.

— Открывайте, — сухо скомандовал Ершов.

Тот машинально дёрнул рычаг.

Крышка багажника поднялась.

Внутри, между серым пледом, двумя вещевыми сумками и запасным колесом, скорчившись самым недостойным образом, лежал Константин Павлович Тареев.

Некоторое время все молчали.

Потом Ершов чуть склонил голову набок и проговорил с вежливым, почти светским удивлением:

— Константин Павлович… А я-то думал, вы человек большого государственного масштаба. А оказывается, ваш масштаб в багажник вполне ладно помещается.

Тареев медленно выпрямился. Лицо у него стало землистого цвета, злое.

— Это произвол, — проговорил он хрипло. — Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?

— Прекрасно понимаю, — ответил Ершов с намёком на улыбку. — Именно поэтому и пришёл лично. Вылезайте.

— У вас нет права…

— Вылезайте, Константин Павлович, — повторил Ершов всё тем же спокойным голосом, но на улице словно похолодало, а солнце спряталось за облака. — Не усложняйте себе и без того плохой день.

Тареев посмотрел на него с такой ненавистью, что другому человеку, может, и стало бы не по себе. Но Ершова подобными взглядами было не пронять уже очень давно. Он таких за жизнь навидался столько, что впору коллекцию собирать.

Тареев всё-таки выбрался наружу. Оправил пальто. Попытался вернуть себе хоть сколько-то достоинства. Получалось плохо.

— Вы делаете большую ошибку, — проговорил он, глядя Ершову прямо в глаза. — Очень большую.

— Да нет, — сказал Ершов. — Ошибку вы сделали. И не одну.

Дешёвый театр с толкотнёй и заламыванием рук устраивать не стали. Его окружили и повели обратно в помещение. Разговор состоялся позже, в его бывшем кабинете.

Тареев сидел прямо, подбородок держал высоко. Пытался сохранить вид человека, который якобы выше обстоятельств. Но руки его выдавали: пальцы то сжимались, то разжимались, будто он всё время боролся с желанием вцепиться во что-нибудь.

Ершов сидел напротив и молча листал бумаги.

Он не спешил. Пусть дозреет, помолчит и осознает, что на этот раз ему не соскочить.

Наконец он закрыл папку, положил её на стол и посмотрел на Тареева.

— Скажите мне, Константин Павлович, — проговорил он негромко, — чего вам не хватало?

Тот не ответил.

Ершов продолжил:

— Кабинет был. Власть была. Доступ к самым верхам был. Дача, машина, путёвки, уважение в обществе, обслуга, спецраспределитель — всё было. Чего не хватало? За что вы решили продать страну? За жвачку, джинсы и яркие фантики?

Тареев дёрнул щекой.

— Не вам рассуждать о стране, — зло выплюнул он. — Вы служака, Ершов. Обычный исполнитель. Вы вообще не понимаете, в каком болоте мы живём.

— А вы, значит, понимали, — спокойно сказал Ершов. — И поэтому организовали подмену анализов, влезли в стартовый комплекс, а до этого подстроили аварию самолёта?

Тареев усмехнулся.

— Вы всё свели к каким-то мелким эпизодам.

— Мелким? — отозвался Ершов, вздёрнув бровь. — Что ж, ладно… буду говорить вашим языком. Тогда знайте, что я люблю конкретику. Она хороша тем, что при ней труднее врать.

Некоторое время Тареев молчал. Потом, видимо решив, что терять ему уже нечего, вскинул голову и заговорил. Быстро. Зло. С тем пылом, который обычно встречается у негодяев, которые слишком долго оправдывали и убеждали сами себя перед зеркалом. И в конце концов уверовали в свою правоту.

Он начал говорить о том, что страна задыхается под гнётом советского правления. Что система прогнила. Что ей нужна свобода, а не вечная своеобразная казарма с запретами. Говорил, что народ устал жить в страхе и нищете. Что впереди всё равно неизбежны перемены и кто-то должен был ускорить их приход.

Тареев с лихорадочным блеском в глазах начал убеждать Ершова, что хотел не гибели, а, наоборот, спасения. Для всех. Он уверял, что думал о будущем, а не о сегодняшней показухе якобы утопического общества, в котором нет ни проблем, ни нужд. А все эти лунные гонки — вовсе безумие, которое сжирает силы и ресурсы страны. Мол, можно было договориться, встроиться в новый мир, перестать жить в осаждённой крепости.

Говорил он долго, горячо и вдохновенно. Аж подался корпусом вперёд, забылся.

Если бы Ершов хуже знал людей, может, даже и решил бы, что перед ним сидит идейный бедолага, которому промыли мозги. Но Ершов очень хорошо знал людей и понимал их мотивы.

Но всё равно он дал возможность Тарееву выговориться до конца, а потом спросил очень тихо:

— И самому при этом остаться не внакладе, да?

Тареев осёкся.

Ершов подался вперёд.

— Занять руководящий пост. Сесть повыше. Стать тем человеком, который «проведёт страну через перемены». Я ведь ничего не путаю?

Тареев молчал.

Тогда Ершов добил:

— Кресло генерального, Константин Павлович. Вот чего вам хотелось на самом деле.

Лицо у Тареева перекосилось, щека непроизвольно дёрнулась.

Он ещё секунду пытался делать вид, что невозмутим, а потом, будто махнув на всё рукой, вскинул подбородок и проговорил с вызовом:

— Да. И что? Что в этом такого? Если человек хочет жить хорошо, это не преступление. Я думал не только о себе.

— Ну конечно, — кивнул Ершов. — И о народе тоже. Как же без народа. Очень удобно им прикрываться, когда речь идёт о собственной заднице.

Тареев резко подался вперёд:

— Вы ничего не понимаете! Вы все здесь рабы! Вы привыкли подчиняться, а я видел дальше вас!

— Видели, — согласился Ершов. — И решили продать Родину.

Он поднялся и подошёл к окну. За окном виднелась весенняя Москва. Обычная. Летняя. Где-то там уже вовсю шла подготовка к историческому событию мирового масштаба.

Ершов ещё некоторое время смотрел на полупустую улицу за окном, потом обернулся.

— Знаете, что самое смешное, Константин Павлович? — сказал он. — Вы ведь не за свободу дрались. И не за народ. И не за будущее. Вы просто алчный дурак, которого развели, как дитя малое, пообещав конфетку. На деле вас убрали бы, как только вы доиграли бы свою партию до конца. Предателей никто не любит: и свои, и чужие.

Тареев ничего не ответил.

Да и нечего ему было отвечать.

Всё главное уже было сказано.

Ершов вернулся к столу, собрал папку и нажал кнопку вызова дежурного.

Когда дверь открылась и в кабинет вошли двое сотрудников, Тареев выглядел скверно, будто разом постарел на десяток лет.

— И знаете, что? — Ершов остановил процессию у самых дверей. — Вы всё равно проиграли. Наши долетели до Луны. Успешно высадились. А прямо сейчас с минуты на минуту начнётся интервью журналистов с нашими космонавтами. Они будут говорить оттуда, — Ершов ткнул пальцем в направлении потолка, — и весь мир об этом узнает.

С каждым новым словом Ершова Тареев ссутулился ещё больше, голову опустил низко. Так, что его подбородок почти касался груди.

— Уводите, — с брезгливостью в голосе скомандовал Ершов.

И Тареева увели.

Ершов остался в кабинете один.

Некоторое время он стоял у стола, глядя на закрывшуюся дверь. Потом медленно выдохнул, взял телефон и попросил соединить его с тем залом, где готовились к прямому включению с Луны.

Голос у него, когда соединение установилось, был обычный: ровный и деловой.

— Передайте Сергею Павловичу, — сказал он, — что у нас всё. Больше никто не будет вставлять палки в колёса.

Он положил трубку и только после этого позволил себе на секунду прикрыть глаза.

Потом снова открыл.

Работа ещё не закончилась. Просто перешла в другую фазу.

А где-то очень далеко, среди серой пыли под чёрным небом, двое людей в этот момент как раз закончили чинить свой билет домой и готовились выйти на связь с Землёй.

Москва. ЕККП.

Зал, в котором собирались провести прямое включение, был заполнен до отказа задолго до назначенного часа.

Стулья поставили вплотную, провода тянулись по полу чёрными змеями. У дальней стены стояли телевизионные камеры, возле них переминались с ноги на ногу операторы, звукоинженеры, редакторы, какие-то люди из комитетов, из министерств, из газет. В общем, сегодня здесь собрались люди из таких разномастных учреждений, которые в обычное время вряд ли собрались бы в одном месте. Но сегодня был необычный день.

Сегодня Советский Союз ждал звонка с Луны.

Ждали, впрочем, не только здесь.

У радиоприёмников и телевизоров замерли люди по всей стране. В коммунальных квартирах, где соседи, ещё вчера спорившие из-за бытовых пустяков, теперь сидели рядом и молча слушали потрескивание эфира.

В домах, где телевизор был один на весь подъезд и потому в комнату набилось столько народу, что яблоку упасть было некуда. В офицерских городках. На судах. В геологических партиях, где сигнал ловили с большими помехами. На дальних станциях.

Ждали и в редакциях иностранных газет. В барах, гостиницах и холлах посольств. Даже там, где в успех советской лунной миссии не верили вовсе, но всё равно ждали и слушали.

Потому что никто не хотел пропустить момент, который войдёт в историю либо как величайший триумф, либо как величайший провал.

В самом зале тоже ждали.

Люди старались говорить негромко, почти шёпотом, будто сама обстановка требовала понизить голос. Правда, были те, кто, наоборот, болтал чуть громче обычного, как это часто бывает у людей, которым неловко от собственного волнения и потому хочется прикрыть его любой ерундой.

Журналисты листали блокноты, готовя вопросы. Кто-то без конца протирал очки. Кто-то смотрел на часы каждые полминуты и проверял, работает ли ручка. Но были и те, кто просто сидел, сложив руки на коленях, и глядел на экран так, словно мог усилием воли ускорить запуск связи.

В первом ряду сидела и Катя.

Сидела она прямо, выглядела спокойно и собранно. Со стороны могло показаться, что она держится удивительно хорошо. И только человек, который знал её близко, заметил бы, как крепко сцеплены у неё пальцы, как напряжена её спина.

Её позвали как жену одного из тех, кто сейчас был там, на Луне, но в эту минуту она не чувствовала себя ни женой космонавта, ни приглашённой гостьей. Она просто ждала голос мужа и всеми силами старалась не выдать своего волнения. Ей хотелось быть такой же сильной, как её муж. Не хотелось раскисать, чтобы потом он мог ею гордиться так же, как она гордится им.

Рядом сидела Валентина Ивановна Гагарина, которая посматривала на Катю с понимающей улыбкой и легонько похлопывала её по руке, успокаивая. Чуть поодаль, в стороне от первого ряда, стояли Василий Игнатьевич Громов и Сергей Павлович Королёв.

У Королёва лицо было усталым и жёстким, с заострившимися чертами. Он вроде бы глядел только на экран и на техников у аппаратуры, но на самом деле замечал всё сразу: кто, что делает, кто на какой стадии проверки, где что затянулось на лишние секунды.

Василий Игнатьевич стоял рядом и выглядел чуть напряжённее обычного. Он стоял слишком прямо, почти по-военному, но пальцы за спиной иногда сжимал в кулак и разжимал снова. Происшествие на Луне здорово заставило его понервничать. Как-никак, на Луне был не просто космонавт, а его сын.

В глубине зала кто-то негромко спросил:

— Долго ещё?

Ему не ответили. Но по залу пронеслось негромкое шиканье.

Потом вдруг что-то неуловимо изменилось.

Один из связистов, до этого сидевший согнувшись над пультом, выпрямился. Второй быстро повернул голову к старшему. Тот шагнул к микрофону и коротко проговорил:

— Тишина. Началось.

В зале стало так тихо, что, казалось, можно было различить едва уловимое ухом гудение в проводах.

На экране появилась фотография Луны. Потом послышался треск, звук с помехами. Короткий свист. И только после этого все услышали голос Сергея Громова — первого человека, который ступил на Луну.

Катя вздрогнула, совсем чуть-чуть. Только плечи едва заметно дёрнулись, и губы приоткрылись на вдохе. А потом она улыбнулась и будто наконец разрешила себе дышать полной грудью.

Василий Игнатьевич и Сергей Павлович обменялись короткими быстрыми взглядами. Никто из них не улыбнулся, но оба незаметно выдохнули.

Через секунду вслед за голосом Сергея прозвучал и голос Гагарина — спокойный, знакомый всей стране, от которого у многих в зале появились улыбки на лицах.

Одно дело — ждать Луну как неизвестное чудо. И совсем другое — услышать с неё голос человека, которого вся страна уже однажды провожала в небо и теперь он снова был там, только на этот раз ещё дальше.

В зале кто-то не выдержал и тихо сказал:

— Даже не верится, что я стал свидетелем этого…

На него тут же шикнули, но беззлобно. Многие разделяли его состояние.

У микрофона появился Керимов. Он поправил очки, проверил, как его слышно, а потом спокойно, с достоинством проговорил:

— Товарищи, время у нас ограничено. Поэтому просьба задавать только самые важные вопросы.

Никто даже и не подумал спорить. Все понимали, что каждая лишняя секунда сейчас на счету.

Первый вопрос задала женщина из ТАСС. Она поднялась, развернула листок, хотя, судя по выражению лица, знала текст наизусть, и сказала в микрофон:

— Товарищи космонавты, что вы почувствовали в тот момент, когда ступили на поверхность Луны?

На Земле повисла короткая тишина ожидания. Первым ответил Сергей. Из-за расстояния его слова приходили с задержкой.

Он говорил не торопясь, было слышно, что он не читал заготовленный текст, а подбирал слова:

— Если честно, в первую секунду я не думал ни о величии момента, ни о том, что потом будут писать в газетах. Просто пытался осознать, что я на Луне. Для одного человека это всего лишь маленький шаг, но для всего человечества — огромный скачок.

Он сделал паузу, а потом со смешком добавил:

— А ещё я надеялся, что не уйду по колено в лунную пыль. Рельеф здесь, знаете ли, очень обманчивый.

По залу пролетел тихий шелест вздохов.

Один из иностранных корреспондентов, сидевших ближе к проходу, быстро записал что-то в блокнот, даже не поднимая головы.

Следующий вопрос задали Гагарину:

— Юрий Алексеевич, что вы увидели, когда вышли на поверхность? Что поразило вас больше всего?

Он ответил почти сразу, с учётом задержки, само собой. Голос его был привычно живой, тёплый, с улыбкой, которую слышно даже тогда, когда не видно лица.

— Контраст, — сказал он. — Очень сильный контраст. Свет здесь такой, что кажется, будто камни раскалены добела. А рядом лежат тени, которые чернее южной ночи. А ещё поражает тишина. Но самое красивое зрелище — это Земля. Отсюда она выглядит совершенно иначе. Маленькая из-за расстояния, яркая. Очень красивая.

Пока он говорил, многие в зале смотрели уже не на экран, а куда-то вдаль, с мечтательной поволокой во взглядах. Наверное, каждый в этот момент пытался представить себе эту картину. Чёрное небо. Серая Луна. И Земля над всем этим.

— Правда ли, что на поверхности вам пришлось сразу перейти к внеплановой работе? Насколько тяжёлым оказался выход? — прозвучал следующий вопрос.

В этот момент незаметно напряглись все, кто имел отношение к экспедиции. Вопрос оказался для них неожиданным, и это был тот самый скользкий участок, который нужно было миновать, не сорвавшись ни в ложь, ни в излишнее откровение.

Ответил опять Сергей. Очень аккуратно.

— Луна — не то место, где можно позволить себе работать вразвалочку, — сказал он. — Здесь любой выход — это прежде всего рисковое дело. Сам полёт — риск. Даже если на Земле сотни, тысячи раз отработаешь все детали. Луна всё равно подкинет сюрпризы. И это нормально, ведь мы первые, до нас никто здесь не бывал и инструкций не оставил. Зато их оставим мы, чтобы тем, кто будет после нас, было легче исследовать Луну дальше.

Королёв, слушая это, едва заметно дёрнул уголком рта. Ответ ему явно понравился.

После этого к микрофону подвели ещё одного человека — представителя зарубежной прессы. Он говорил по-русски с акцентом, но довольно чисто:

— Господа… товарищи космонавты, скажите, можно ли уже сейчас считать, что Советский Союз выполнил свою лунную задачу полностью?

На этот раз в зале будто бы стало ещё тише. Слишком прямой вопрос с подковыркой. Ответить решил Гагарин.

— Полностью, — сказал он, — задачу можно будет считать выполненной тогда, когда мы вернёмся домой. Так что окончательные поздравления, думаю, лучше приберечь до встречи на Земле.

Это прозвучало так уверенно и искренне, что даже те, кто сомневался в успехе всей затеи ещё десяток минут назад, теперь лишились всяких сомнений.

Керимов, пользуясь короткой паузой, быстро вставил:

— Товарищи, ещё один-два вопроса — и закругляемся.

Вопросов у зала и у мира было несоразмеримо больше, чем времени.

Женщина в первом ряду — известная радиоведущая, до этого сидевшая неподвижно, как школьница на экзамене, поднялась и спросила:

— Что бы вы сейчас хотели сказать тем, кто ждёт вас на Земле? Вашим семьям. Тем, кто слушает вас по радио. Тем, кто собрался у экранов телевизоров.

Сергей ответил не сразу. Несколько секунд прошли в потрескивании эфира. Потом он сказал:

— Что мы их слышим. Чувствуем их поддержку. Помним, что за нашей спиной дом, люди и наша страна. Это придаёт нам сил идти дальше. Что касается наших семей… Уверен, они нас сейчас тоже слышат, поэтому хотим напомнить им, что мы любим их и скоро вернёмся домой.

Катя на этих словах опустила глаза, её щёки порозовели. Если бы она продолжила смотреть прямо перед собой, выдала бы всё, что чувствовала в эту минуту. А так только улыбнулась чуть сильнее и провела большим пальцем по краю сумочки, будто разглаживая невидимую складку.

Затем снова заговорил Гагарин:

— Хочу добавить, что здесь, на Луне, отчётливо осознаёшь цену обычных земных вещей, на которые не всегда обращаешь внимание в быту. Голоса родных, запах дома, цветущее дерево под окном, хлеб на столе. Всё это часто не замечаешь, пока не улетишь слишком далеко от дома. Хочется сказать каждому человеку в мире: цените нашу планету. Она более хрупкая и маленькая, чем нам кажется. И её нужно беречь.

На этих словах зал разразился аплодисментами.

Керимов, получив знак закругляться, сказал:

— Товарищи, время на исходе. Последний вопрос.

— Что вы будете делать дальше, когда вернётесь с Луны?

На этот раз ответил снова Сергей.

— Работать, — сказал он. — Мы ещё не закончили. С Луной мы только познакомились, а впереди нас ждут ещё и Марс, Венера и… кто знает, может, и другие планеты.

Связь после этого ещё несколько секунд держалась, потом пошли помехи, треск, короткие обрывки слов, а потом и вовсе пропала. Кто-то из техников сделал знак рукой, и Керимов сообщил о завершении прямого включения. Но его уже почти не слушали. Все пребывали в своих мыслях, находились под впечатлением от услышанного.

Когда звук окончательно стих, зал несколько мгновений сидел молча, будто не до конца веря, что это всё произошло на самом деле и теперь закончилось. А потом кто-то встал. За ним другой. Потом третий.

И только после этого грянули аплодисменты. Сначала нестройные, неуверенные. Потом всё плотнее, громче.

Катя тоже поднялась. Но не хлопала. Просто стояла, глядя на экран, где уже не было изображения Луны. Она улыбалась, а в уголках её глаз поблёскивали слёзы.

Василий Игнатьевич повернулся к Королёву. Оба молчали. Потом Королёв устало, как-то по-стариковски провёл ладонью по лицу и сказал негромко, так, чтобы услышал его только друг:

— Ну вот. Теперь почти можно сказать, что я выполнил свою миссию.

Василий Игнатьевич коротко кивнул.

Но оба они прекрасно понимали, что ещё ничего не закончено. Сначала надо было вернуть мальчишек домой.

От автора: Друзья! Прежде всего поздравляю вас с Днём космонавтики. 65 лет прошло с тех пор, как человек впервые покинул свою колыбель и вышел в открытый космос! С тех пор случилось множество ярких событий и открытий. Верю, что впереди нас ждут не менее грандиозные свершения.

Также поздравляю всех со светлым днём Пасхи.)

А ещё хочу сказать, что ближе к полуночи вас ждёт ещё одна глава и эпилог. И на этом история Сергея Громова подойдёт к концу. С чем я себя и вас тоже поздравляю.) Это был длинный и долгий путь. Но, надеюсь, вам было так же интересно, как и мне.

Глава 25

Земля к этому времени почти полностью заполнила собой иллюминатор.

Сначала, после Луны, она продолжительное время казалась нам далёкой. Потом, по мере нашего приближения, начала понемногу расти. Я смотрел на неё и буквально физически ощущал приближение к дому.

Казалось бы, можно было уже выдохнуть после того, что мы пережили. Починили модуль успешно, взлетели без проблем, состыковались. Обратная дорога к Земле тоже прошла без происшествий. В общем, всё самое скверное будто бы осталось позади.

Но я ощущал какую-то смутную тревогу. В груди будто засел беспокойный червячок, который ворочался там и неприятно щекотал нутро.

К тому же я слишком хорошо знал цену подобным мыслям. Стоит лишь человеку раньше времени решить, будто невзгоды закончились, как жизнь тут же норовит напомнить ему, что он опять поторопился с выводами.

Поэтому мы не расслаблялись.

Корабль уже был приведён в нужную конфигурацию. Всё лишнее, что должно было быть сброшено перед входом в атмосферу, приготовили к отделению.

С Земли шли команды. Мы подтверждали выполнение или проверяли, или сверяли. Всё это мы давно знали наизусть, но таков был протокол.

— «Рубин», я «Заря». Подтвердите готовность к разделению отсеков и входу в атмосферу.

— «Заря», я «Рубин». Готовность подтверждаем, — ответил Гагарин и приготовился к следующему шагу.

Пауза.

— Разделение, — сказал Волынов.

Юрий Алексеевич подтвердил команду, и мы приготовились ощутить привычный толчок.

Он последовал, но какой-то не такой.

Не то чтобы слабый. Просто… странный по моим личным ощущениям. Как будто что-то сработало, но не до конца. Я это почувствовал ещё до того, как успел осмыслить. А потом увидел на панели несоответствие, и внутри у меня всё неприятно засосало под ложечкой.

После штатного отделения несколько индикаторов должны были погаснуть сразу. Но они не погасли.

Несколько секунд я подождал, надеясь на небольшой сбой. Но они продолжали гореть.

— Юра, — проговорил я очень спокойно, приняв неизбежное. — Подожди.

Он повернул голову:

— Что?

— Не всё ушло.

Юрий Алексеевич перевёл взгляд на панель. Волынов тоже.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

— Может, запаздывает? — спросил Волынов.

Очень хотелось бы. Но нет.

Если бы это была просто задержка по индикации, я бы и сам за неё с радостью ухватился. Но ситуация была знакомая. Такое уже случалось в истории космонавтики. Тогда агрегатный отсек не ушёл полностью, а потом начал тащить за собой спускаемый аппарат, превращая нормальный вход в атмосферу в опасную авантюру.

— Хвост висит, — сказал я. — Похоже, агрегатный отсек не отделился полностью.

С Земли как раз запросили подтверждение штатного разделения. Юрий Алексеевич отвечать сразу не стал. Сначала посмотрел на меня.

— Уверен?

— Да.

— Почему?

— Потому что питание с хвоста всё ещё у нас, — я ткнул пальцем в панель. — После штатного отделения его здесь быть не должно.

Он подумал ровно секунду и вышел на связь:

— «Заря», я «Рубин». Есть подозрение на неполное отделение агрегатного отсека. Повторяю: неполное отделение.

— «Рубин», я «Заря». Назовите признаки.

Пока Юрий Алексеевич докладывал на Землю, я быстро прокручивал в голове, что будет дальше, если агрегатный отсек так и останется висеть.

Если он не отошёл, значит, спускаемый аппарат может войти в атмосферу не в расчётной ориентации, теплозащитным экраном не строго вперёд, а с уводом. Тогда начнутся закрутка, лишние перегрузки и совсем другой нагрев корпуса.

А там уже как повезёт: либо хвост всё-таки сорвёт потоком и жаром, либо нас начнёт мотать так, что о штатном спуске можно будет забыть. Мне такой расклад не нравился совершенно. Особенно с учётом того, что внутри этого аппарата сидели мы.

— Есть резервная команда на отделение? — быстро спросил я у Волынова.

Он понял сразу.

— Есть дублирующий канал на пирокоманды, — ответил он.

— Юра, надо давать резервную, — сказал я.

Юрий Алексеевич резко повернул ко мне голову:

— Подожди.

— Чего ждать? — спросил я. — Пока нас начнёт разворачивать на входе?

Он не ответил. И в этот момент корабль сам дал ответ за него.

Сначала пошло лёгкое, почти незаметное отклонение. Потом сильнее. Потом уже ощутимо потянуло в сторону. Совершенно не так, как должно быть при штатной ориентации.

— Всё, — сказал я. — Его уже тащит.

С Земли как раз снова заговорили:

— «Рубин», подтверждаем: возможен неполный сход агрегатного отсека. Уточняем…

— Некогда уточнять, — жёстко сказал я в микрофон, потом повернулся к Гагарину. — Юра, нужно давать резервную команду. Немедленно.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Уверен, что сработает?

— Не уверен, — честно ответил я. — Но если сейчас не попробуем, дальше останется надеяться только на отрыв по нагреву. А это уже не управление, а лотерея.

Надо отдать Юрию Алексеевичу должное: спорить он не стал.

— Волынов, — коротко сказал он. — Подтверждай цепь.

— Подтверждаю.

— Сергей?

— Давай.

Юрий Алексеевич перевёл руку на резервное управление и дал команду на дублирующее срабатывание пиросистемы.

Дальше потянулись самые неприятные секунды за весь спуск. Потому что не произошло ничего. Вообще.

Мы смотрели на панель, прислушивались к кораблю и ждали. И в этот момент отчётливо понимали, что от нас сейчас больше ничего не зависит. Либо сработает, либо нет.

Затем нас дёрнуло. И на этот раз сильно. Так, что зубы клацнули, ремни резко впились в плечи, а где-то за бортом будто тяжёлой болванкой ударило по металлу. И почти сразу после этого индикаторы погасли.

Я увидел это первым.

— Есть! — выдохнул я. — Отделился!

— Питание с хвоста снялось, — тут же подтвердил Волынов.

Юрий Алексеевич сразу вышел на связь с докладом:

— «Заря», я «Рубин». Резервная команда сработала. Отделение подтверждаем.

С Земли несколько секунд молчали, потом пришёл ответ:

— «Рубин», вас понял… Ждём на Земле.

Почти сразу после этого нас начало вдавливать в кресла, и стало не до разговоров.

Когда спуск идёт штатно, это и так удовольствие ниже среднего. А после такой адреналиновой встряски всё ощущается острее. Сначала нас начало просто прижимать. Потом сильнее. Потом сдавило так, будто на грудь положили бетонную плиту и не собираются её убирать.

За иллюминатором разгоралось бело-оранжевое марево. Потом оно слилось в сплошную живую стену. Весь обзор съела плазма. Связь, как и положено, начала захлёбываться и почти сразу пропала.

Остались только мы, корабль и этот раскалённый ревущий поток вокруг. Капсулу трясло. По корпусу шла дрожь.

— Держим, — глухо процедил Гагарин.

Перегрузка нарастала.

Плечи вдавило в ложемент. Голова стала тяжёлой, как гиря. В какой-то момент мне показалось, что, если сейчас моргну, то веки уже не подниму. Всё тело как будто налилось свинцом. А корабль при этом продолжало трясти, пусть уже и не так сильно, как в начале.

Потом стало легче.

— «Рубин»… «Заря»… Как слышите?.. — сквозь помехи в эфире продрался к нам голос диспетчера ЦУПа.

— «Заря»… слышим… нормально… — ответил Юрий Алексеевич, справляясь с последствиями перегрузки. Голос у него был хриплый, но довольно ровный.

С Земли сразу посыпались уточнения. Мы отвечали, что живы, все в сознании и идём на спуск. Потом пошли парашюты.

Первый рывок.

Потом второй.

Посадка, впрочем, и не думала становиться лёгкой. Нас ещё потрясло, поболтало, ещё пару раз дёрнуло. Да так, что я потом ещё долго ощущал это всем позвоночником. Потом корабль резко просел, снаружи коротко грохнуло, и почти сразу вслед за этим последовал удар о землю.

Я стукнулся затылком о ложемент, выругался и несколько секунд просто лежал, пытаясь понять, все ли кости остались при мне.

— Все живы? — спросил Гагарин.

— Жив, — ответил я.

— Жив, — отозвался Волынов.

Некоторое время мы просто молча дышали и приходили в себя.

Потом снаружи пошли звуки. Шаги. Крики. Гул техники. Где-то рядом уже работали люди.

— Нашли, — сказал Волынов.

— А куда бы они делись, — буркнул я.

Хотя, если честно, в этот момент мне хотелось не бурчать, а рассмеяться от облегчения.

Люк открыли не сразу. Снаружи сначала что-то проверяли, переговаривались, стучали по корпусу. Потом внутрь наконец проникли свет, воздух и голоса.

Когда нас начали вытаскивать, ноги у меня были будто чужими. Земное притяжение после полёта навалилось на тело. Хотелось сесть и немного посидеть, прежде чем снова подняться и куда-то идти.

— Аккуратно, — сказал кто-то из спасателей. — Не дёргайте.

Меня вытащили наружу, и я увидел ясное, голубое небо. Ощутил кожей тёплый ветер, почувствовал запах травы.

Я улыбнулся и только сейчас позволил себе расслабиться — мы дома. Всё закончилось. Миссия прошла успешно. Полная и безоговорочная победа.

Нас сразу окружили медики, спасатели. Кажется, здесь даже кто-то из комиссии и военных был. Чей-то голос успел сказать слово «исторический», и я внутренне поморщился.

Историческим оно станет потом. А сейчас я хотел пить, спать и чтобы мне дали минут десять просто посидеть и ни с кем не говорить.

Не дали, разумеется.

Нас увезли сначала на первичный осмотр, потом в изоляцию. С Луны вернулись? Вернулись. Значит, извольте теперь посидеть в карантине и не возмущаться. Мало ли что вы там с собой притащили, кроме камней, пыли и славы.

Хотя это я просто ворчал внутренне по-стариковски. Карантин был вещью абсолютно правильной и нужной. Но за врачами было забавно наблюдать.

Они крутились вокруг нас с таким видом, будто ждали, что мы вот-вот превратимся в зелёных человечков. Нас осматривали, расспрашивали, замеряли, заставляли вспоминать каждую мелочь, потом снова осматривали, брали анализы, снимали показания, слушали, как мы дышим, щупали пульс, интересовались сном, аппетитом и самочувствием.

Помимо медицины пошли бесконечные отчёты. Технические. Полётные. По Луне. По аварии. По ремонту. По возвращению. Иногда мне казалось, что я уже могу рассказать весь полёт задом наперёд, начиная от посадочного удара и заканчивая первым шагом на Луну, даже если меня разбудить среди ночи, поставить вверх ногами и немного тряхнуть для бодрости.

Юрий Алексеевич держался отлично. Волынов — тоже. Мы все вымотались, конечно. Но вместе с усталостью пришли и радость, и ожидание скорого возвращения домой, к семьям. Ну и удовлетворение хорошо выполненной работой, не без этого. А ещё мы были рады, что весь экипаж цел и здоров, никто не погиб и мы благополучно вернулись на Землю в полном составе.

Когда карантин наконец закончился и нас выпустили обратно в мир, то этот самый мир, по-моему, сам ещё не до конца понимал, как на нас реагировать.

Журналисты нас ждали.

Начальство — тоже.

Доклады, приёмы, рукопожатия, выступления, официальные слова, неофициальные слова, поздравления, цветы, опять журналисты, опять вопросы, опять вспышки камер, опять: «Что вы чувствовали?», «О чём думали?», «Каково это — быть первым?» — и всё в таком духе. Мне даже сказали, что я попал на обложку какого-то заграничного журнала как самый молодой среди космонавтов и астронавтов, побывавших в космосе.

Всё это время я держался молодцом. Но где-то к концу всей этой свистопляски начал ловить себя на том, что отвечаю уже на автомате. Хотелось покончить с этим и отправиться домой — к жене и сыну.

Виделся я в эти дни и с Ершовым, который вернул свой обычный бесстрастный вид. Правда, когда он рассказывал мне, как вылавливали всех заговорщиков, я заметил блеск в его глазах. Что-то мне подсказывает, он будет скучать по этим дням. Хотя, возможно, не признается в этом даже самому себе.

Домой я ехал спустя почти три недели. Никакого специального кортежа не было. И слава богу. Мне и без него хватило за последние недели и людских глаз, и официального внимания, и славы, и публичной торжественности.

Хотелось тишины и спокойствия.

Подъезд встретил меня прохладой и запахом жареной картошечки. В животе сразу заурчало, и я ускорил шаг.

Я поднялся на свой этаж и остановился у двери. Почему-то мне понадобилось несколько секунд, прежде чем нажать на звонок.

Странно. До Луны долетел, обратно вернулся, в атмосфере не сгорел, на посадке не убился, а тут стою у собственной двери и волнуюсь, как мальчишка перед первым свиданием.

Потом всё-таки нажал.

Родные шаги за дверью я узнал сразу.

Катя распахнула дверь и замерла в дверях, глядя на меня. Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга без слов.

Она изменилась за это время. Стала ещё красивее.

— Ну здравствуй, мой покоритель Луны, — тихо проговорила она и улыбнулась.

Вместо приветствия я шагнул вперёд и крепко обнял её, зарывшись в её волосы носом. Она обняла меня за шею, и мы застыли прямо на пороге.

Простояли мы так довольно долго. Молча. Так, будто за всё это время внутри накопилось слишком много слов и теперь они толкались, не давая друг другу прохода. Поэтому мы молчали и лишь крепче сжимали друг друга в объятиях.

Потом из комнаты послышалось шлёпанье маленьких ног.

Я повернул голову.

Димка стоял в коридоре, держась рукой за косяк, и смотрел на меня очень серьёзно. Несколько секунд он, видимо, сопоставлял увиденное с тем образом, который успел запомнить до моего отъезда. Потом его лицо вдруг оживилось. Он издал какой-то нечленораздельный радостный звук и пошёл ко мне, всё ещё чуть неуклюже, но уже гораздо увереннее, чем в тот день перед Байконуром.

— Па-па, — по слогам выговорил он.

Я сглотнул вязкую слюну, присел на корточки и подхватил его на руки. Прижал к себе и на секунду уткнулся лицом ему в плечо. От сына пахло домом, молоком, чем-то детским и тёплым. Самым родным запахом на свете.

— Ну здравствуй, крепыш, — проговорил я ему в макушку и поцеловал. — Как же ты быстро растёшь…

Димка немедленно разразился новым потоком детского лепета, словно докладывал, как прошли его дни, пока я отсутствовал.

Катя смотрела на нас и улыбалась.

— Поесть хочешь? — спросила она.

Я рассмеялся от души.

— Спрашиваешь? Конечно, хочу, — сказал я и притянул её к себе. — Я скучал. По вам, по дому.

Катя прильнула ко мне, прижалась щекой к моей груди, а потом отстранилась и проговорила:

— Тогда проходи. Будем есть. Я как раз закончила готовить.

На кухне было светло, тихо и удивительно уютно. На столе стоял хлеб, были разложены тарелки. На плите стоял чайник и большая кастрюля, из которой доносился одуряющий запах борща.

Я сел, не выпуская Димку из рук. Катя поставила передо мной полную тарелку борща, рядом положила блюдце с тонко нарезанным салом с розовыми прожилками. Рядом опустились плошка со сметаной и тарелка с перьями зелёного лука и зубчиками чеснока. Напротив села она сама.

Я посмотрел на Катю. Она встретила мой взгляд, и в её глазах загорелся огонёк любопытства.

— Ну? — спросила она тихо. — Как там?

Я на секунду задумался. Потом ответил, решив подразнить её:

— Далеко.

Она улыбнулась.

— А ещё?

Я тоже улыбнулся.

— Красиво, волнующе, немного страшно. Трудно. Но… — я оглядел кухню, её, сына у себя на руках, стол, — дома всё равно лучше.

Катя встала, обошла стол и наклонилась ко мне. Поцеловала в висок. Потом погладила Димку по спине.

— Вот и хорошо, — сказала она. А потом хитро глянула на меня и спросила: — Значит, больше никуда не полетишь?

Я ответил на её улыбку такой же хитрой.

— Сегодня — точно нет, — ответил я.

Она рассмеялась. Я тоже.

И, наверное, именно в эту минуту для меня вся лунная миссия подошла к концу. Не там, среди десятков репортёров под вспышки камер, а здесь — на кухне, рядом с семьёй, которая стала моим якорем в этом мире. Маяком, который ярко освещает мою дорогу и не даёт сбиться с пути.

Эпилог

Степь за эти годы почти не изменилась.

Всё такой же сухой ветер, всё то же высокое небо, всё та же жёсткая, выгоревшая земля, над которой по утрам воздух ещё держит ночную прохладу, а днём снова начинает дрожать от жары. Если бы не новые площадки, корпуса, и машины, можно было бы решить, что время здесь и вовсе остановилось. Либо идёт иначе: медленнее, осторожнее, тягуче.

Я стоял на смотровой площадке Байконура и смотрел на ракету.

Сейчас передо мной стояла не та, что унесла нас когда-то к Луне. И страна была уже не та. Точнее, страна-то как раз осталась собой, только развилась, окрепла, упрямо проломила для себя новый путь, отличный от того, что был в моей прошлой жизни, которую я сейчас вспоминаю с трудом.

Ракеты, корабли, станции, техника — всё это ушло далеко вперёд. И всё равно, сколько бы лет ни прошло, вид готовой к старту машины по-прежнему что-то цеплял глубоко внутри.

Я глядел на неё и думал о том, какой путь мы прошли.

О Луне.

О том первом шаге, после которого вся моя жизнь, да и не только моя, окончательно изменилась.

О тех, кого мы потеряли.

О тех, кого сумели удержать.

О тех, кого спасли и, кого не смогли спасти. Всякое было за эти года.

А ещё я думал о тех, кто, несмотря ни на что, всё же дожил до этого дня.

Я уже давно не был тем молодым капитаном, который смотрел на космос голодным взглядом и рвался туда любой ценой. Возраст всё же брал своё.

Не в том смысле, что я сдал или раскис. Нет. Просто пришло другое состояние. Более спокойное. Я по-прежнему люблю дело всей жизни, но уже не рвусь сам лезть в кабину.

Давно принял тот факт, что моё место теперь в другом. Не в ложементе, а здесь. На Земле. А полёты — дело молодых. Ну а мы им в этом поможем, направим.

Кресло начальника ЕККП на поверку оказалось не таким спокойным, как многие думают, а скорее бесконечно хлопотным. Бумаги, комиссии, согласования, споры, деньги, люди, сроки, ответственность, снова люди.

И всё же я ни разу не пожалел, что в итоге сел именно в это кресло. Наверное, потому, что слишком хорошо знал цену ошибкам и цену правильным решениям.

А ещё потому, что успел побывать по обе стороны. И там, наверху, где ты зависишь от тех, кто остался внизу, и здесь, внизу, где от тебя зависят те, кто полетит вверх.

Сергей Павлович до этого дня, к сожалению, не дожил. Но зато он успел увидеть гораздо больше, чем должен был увидеть в той, другой истории. Успел дожать своё, успел ещё не раз помочь увидеть стране путь, по которой она потом шла многие десятилетия. Он ушёл не сломанным, не выжатым досуха, а человеком, который сделал всё, что считал нужным. Для таких, как он, это, наверное, и есть самый правильный финал жизни.

Отец прожил дольше. Успел понянчить внуков. Мы долгие годы работали с ним бок о бок. Он даже несколько раз жёстко и очень вовремя поставил меня на место, когда я начал чересчур верить в собственную непогрешимость. И за эти уроки я ему благодарен и по сей день.

Ушёл он уже старым, но крепким человеком, до последнего сохранив ту внутреннюю сталь, которой я в нём всегда восхищался. И до сих пор иногда ловлю себя на мысли, что перед сложным решением автоматически думаю: а что бы сказал отец?

Ершов… Этот, как мне кажется, не изменился бы даже под прямым ударом метеорита. С возрастом он стал только дотошнее и опаснее для тех, кто пытался играть против государства.

После истории с Тареевым и всей той сворой, что решила променять страну на обещания и собственные алчные аппетиты, он ещё много лет вычищал подобную дрянь без лишней шумихи. А потом, когда наконец ушёл на покой, внезапно занялся рыбалкой.

Катя… Я улыбнулся, подумав о ней.

Сколько лет прошло, а она так и осталась той девчонкой с большими зелёными глазами, которую я некогда полюбил.

Хотя она выросла не самой тихой женщиной на свете, нет. Хех. И не самой покладистой. С характером у неё всё было в порядке и в молодости, и сейчас.

Но именно это я в ней, наверное, и любил всегда особенно сильно. Она не растворилась ни во мне, ни в славе, ни в детях, ни в годах. Так и осталась собой. Красивой. Умной. Живой. Иногда язвительной. Иногда очень нежной. И до сих пор способной одним взглядом напомнить мне, что начальник ЕККП я где угодно, но только не дома.

Димка вырос незаметно быстро. Так часто бывает с детьми: вроде только вчера шлёпал босыми ногами по полу и тянул ко мне руки, а потом смотришь — и перед тобой уже взрослый мужик.

Он не пошёл в космонавты. Сказал как-то, ещё совсем молодым, что на одну семью и одного покорителя космоса более чем достаточно. Выбрал своё дело, но всё равно остался рядом с космосом — пошёл в инженеры.

Иногда спорит со мной так, что я прямо слышу в его интонациях и себя молодого, и Катю одновременно. Очень взрывное сочетание, если вдуматься.

А младший…

Вот из-за него я сейчас и стоял здесь.

Я поднял взгляд выше. Ракета была прекрасна. Стройная, мощная. Внутри неё сейчас сидел мой младший сын. И если бы кто-то сказал мне там, в далёком шестьдесят девятом, когда я стоял на Луне и думал только о том, как бы вернуться домой, что однажды буду вот так провожать сына на Марс, я бы, наверное, ответил, что человек, конечно, должен быть оптимистом, но не до такой же степени.

А вот поди ж ты.

Жизнь иногда подбрасывает вот такие повороты.

За спиной послышались шаги.

— Всё стоишь? — спросил знакомый голос.

— Стою, — ответил я.

— И что, помогает?

Теперь я всё-таки повернул голову.

Рядом со мной остановились Гагарин и Волынов.

Оба уже седые. Оба, конечно, изменились. Но всё равно это были они — те самые парни, с которыми мы некогда летели на Луну. Просто старше.

Юрий Алексеевич уже давно не был тем молодым улыбающимся парнем с плакатов, каким его привык видеть весь мир. В нём осталось это обаяние, никуда не делось, но к нему прибавились ещё и тяжесть прожитых лет, опыта, работы, ответственности. Волынов тоже сохранил все те черты, за что я его всегда уважал.

Мы втроём встали рядом и молча посмотрели на ракету.

Пожалуй, именно так и должны были вести себя люди, когда-то вместе вернувшиеся с Луны. За эти годы, в течении которых мы ещё не раз вместе летали в космос, мы научились понимать друг друга без слов.

— Переживаешь? — спросил Гагарин.

Я усмехнулся.

— А ты как думаешь?

— Думаю, переживаешь, — сказал он. — Просто делаешь вид, что нет.

— Всё-то вы про меня знаете, — буркнул я.

— Работа такая, — легко отозвался Волынов.

Некоторое время мы снова молчали. Ветер тянул по степи сухую пыль. Где-то далеко перекликалась техника. Люди на площадках двигались размеренно, деловито, без суеты. Старт был близко.

— Странно всё-таки, — проговорил я. — Иногда до сих пор не верится, что мы до этого дожили.

— До чего именно? — спросил Волынов.

Я кивнул на ракету.

— До этого. До Марса.

Гагарин посмотрел на меня чуть искоса и усмехнулся.

— А ты вспомни себя тогда. Если уж кто и был уверен, что надо идти дальше, так это ты. Мы порой и сами не поспевали за твоим аппетитом.

— Это не аппетит, — ответил я. — Это здравый смысл. Если уж открывать дорогу, то не затем, чтобы потом встать посреди неё и объявить, что дальше идти лень.

— Ага, — сказал Волынов. — Особенно доходчиво ты это объяснял окружающим. Они потом ещё долго приходили в себя.

Я тихо хмыкнул.

Потом снова посмотрел на ракету.

Многое изменилось, но кое-что осталось прежним. Перед стартом человек всё равно чувствует одно и то же. Неважно, сколько тебе лет, какой у тебя опыт и кого именно ты провожаешь: товарища или собственного сына. Всё равно где-то внутри шевелится беспокойство, которое нельзя ни выключить, ни уговорить замолчать. Можно только стоять и ждать.

И всё же рядом с тревогой во мне жило и другое чувство. Более сильное — гордость.

Не та, о которой громко говорят с трибун. Она была тихая, личная. Я гордился своей страной, людьми, которые жили в ней и помогали строить будущее, в котором мы теперь живём. Гордился всеми, кто когда-то не дал остановиться. Ну и, конечно же, я гордился сыном.

Юрий Алексеевич, будто угадав мои мысли, негромко сказал:

— Большой путь прошли.

— Большой, — согласился я.

Волынов кивнул на ракету:

— И, похоже, он всё ещё только начинается.

Я улыбнулся.

Потом посмотрел ещё раз на бело-серый корпус, уходящий вверх, в небо, и ответил:

— Да. Космос большой. Впереди ещё много неизведанного.

Ветер шевельнул полы пиджака. Где-то внизу сменился сигнал готовности. Люди на площадке стали передвигаться быстрее. До старта оставалось совсем немного.

— Ну что, начальник, — сказал Гагарин. — Теперь-то хоть признаешься, переживаешь или нет?

Я посмотрел сначала на него, потом на Волынова.

Оба стояли рядом, плечом к плечу, и в этот момент я вдруг отчётливо увидел: Байконур шестьдесят девятого, нас молодых, Луну, Землю над серой пылью, наш спуск, запах борща на кухне.

Перед глазами пронеслись картинки тех дней.

Я снова перевёл взгляд на ракету, в которой сейчас сидел мой младший сын, и улыбнулся.

— Нет, — сказал я. — Не переживаю.

Они промолчали, ожидая продолжения. И я добавил:

— Скоро у СССР появится ещё один первый. Они справятся, как и мы когда-то. Ну а мы отсюда им поможем.

Мы стояли втроём и смотрели в небо. На дворе был 2025 год. Человечество ждало своего первого покорителя Марса.

А степь вокруг, как и много лет назад, молчала, будто тоже ждала команды к старту.