"Фантастика 2026-76". Компиляция. Книги 1-35

Пролог

С трудом откинув вверх открывающуюся часть фонаря кабины, Дмитрий Григорьевич уцепился руками за неподвижный козырёк и, что было сил, подтянулся к нему, дабы вытащить себя из обречённого самолёта.

Понятное дело, одним единственным рывком вытянуть свою упитанную тушку наружу у него не вышло. Пришлось демонстрировать чудеса гибкости и, едва не запутавшись ногами в болтающемся чётко под пятой точкой ранце с парашютом, отталкиваться нижними конечностями от покинутого кресла, а после и от пулемёта тоже. Лишь так у него всё же получилось вывалиться наружу — прямо на правое крыло Як-а, откуда его мгновенно подхватил сильнейший встречный поток воздуха и швырнул в свободное падение, что едва не завершилось в тот же миг встречей с хвостовой частью самолёта.

Так оказался выполнен план-минимум — покинуть гибнущую машину.

Было ли при этом Павлову страшно?

Ещё как было!

Всё же он не относился, ни к авиаторам, ни к десантникам, чтобы проходить необходимую подготовку по прыжкам с парашютом. А уж когда оказался в небе в режиме свободного падения, вовсе позабыл обо всём на свете! Хорошо ещё, что для экипажей новых скоростных машин выделяли парашюты новой модели — ПЛ-3М, который раскрывался сам по себе после покидания борта. Точнее не сам, а благодаря предварительно закреплённому внутри самолёта тросу, что вытягивал из специальной камеры в ранце парашюта небольшой купол стабилизирующей системы, а уже тот в свою очередь раскрывал основной купол.

Сам бы генерал армии, впавший в некоторый ступор и трепет, отчего в мгновение ока задеревенели мышцы, мог и не справиться с поиском какого-нибудь там стопорного кольца для ручного раскрытия штатного средства спасения лётчика.

Впрочем, мышцы у него задеревенели не только со страха. В попытке оторваться от немецких истребителей капитан Орлов под конец принялся активно разменивать высоту на скорость и потому в пикировании сумел разогнать Як-2 до 500 км/ч. Даже с умирающими двигателями! А покидать самолёт на столь солидной скорости было очень чревато.

К примеру, набегающим потоком воздуха с командующего ЗОВО тут же сорвало сапоги вместе с портянками и даже застёгнутый на пряжку шлем — один из ремешков просто лопнул, не выдержав нагрузки. Так что даже при июньской жаре ему пришлось хоть и кратковременно, но изрядно помёрзнуть, пока постепенно раскрывающийся парашют не превратил его практически горизонтальный полёт, осуществляющийся по инерции, в относительно спокойное вертикальное падение.

Зато, как только его положение в воздухе полностью стабилизировалось, Дмитрию Григорьевичу удалось во всех подробностях рассмотреть разгоревшуюся в небесах битву истребителей.

Видимо, пилоты Ме-109 оказались слишком раззадорены погоней и при этом слишком самоуверенны, поскольку даже не подумали отвернуть при подходе к государственной границе. Какие мысли при этом возникли у них в головах от вида добивания «пожёванного» ими советского разведчика советскими же истребителями, осталось тайной за семью печатями. Но продолжать преследование они не прекратили, что в итоге привело к воздушному столкновению, когда пара И-153 резко отвалила в сторону от коптящего Як-а.

Так уж получилось, что, отвернув, советские пилоты-истребители оказались чётко на траектории полёта пары Ме-109, да ещё и на расстоянии вытянутой руки, отчего ведущий «худой» и ведомая «Чайка» поздоровкались друг с другом крыльями. Тут же плоскости обоих самолётов поотлетали в разные стороны, а в небе вскоре раскрылись ещё два купола парашютов.

Лишившийся же ведущего немец не придумал ничего лучшего, как совершить грубейшую ошибку — в порыве отомстить за командира он попытался войти в маневренный бой с оставшимся в гордом одиночестве И-153. Тем самым И-153, который пилотировал капитан Савченко, уже имевший за плечами не только 7 лет активной службы, но и 66 боевых вылетов против финнов с поляками.

А лучший биплан-истребитель Поликарпова, да в умелых руках, в манёвренном бою мог дать фору кому угодно. Только вот его пилот этой самой форой разбрасываться уж точно не собирался.

Увидев, что его атакуют из пулемётов, и прекрасно осознавая, что скоростью меряться ему не с руки, капитан ушёл в управляемую бочку с большим радиусом вращения, в результате чего немец проскочил мимо него, оказавшись вдобавок прямо под прицелом. Чем и не преминул воспользоваться советский лётчик, ударив вдогонку «худому» из всех четырёх ШКАС-ов.

Сбить немца он не сбил, но подбил, так как тот сильно задымил двигателем и начал подёргиваться из стороны в сторону из-за возникших проблем с управлением.

Последнее же, что видел Павлов перед тем, как влететь своим лбом прямо в выросшее перед его взором дерево, оказалось добивание «Чайкой» подбитого немецкого истребителя, что попытался отвернуть в сторону своей территории, дабы хряпнуться на землю уже там.

— Умеем же, если хотим! — воинственно воскликнул Дмитрий Григорьевич, после чего раздался гулкий звук «бум-м-м» от соприкосновения двух тел — его с дубом, и он лишился сознания. Точнее говоря, лишился жизни, так как при весьма сильном ударе не только головой, но и грудиной сердце генерала армии остановилось.

Глава 1 20.06.1941. День «К» минус 1,5

— Э-х-х-х-х-х-х-х! — хрипя подобно старому заезженному граммофону, втянул в себя воздух очухавшийся Дмитрий Григорьевич и одним рывком утвердился в позиции сидя, параллельно скинув с себя плащ-палатку, отчего-то прикрывавшую его с головой. — Кха-кха-кха! — правда, сделанный при этом глубокий вдох, что называется, пошёл не в то горло и заставил его закашляться, будто заядлого курильщика. Хотя и таковым он сам тоже являлся до недавнего времени — пока не «обновился», став совершенно другой личностью.

— Ох, батюшки! — тут же прямо под боком откровенно истерично взвизгнул кто-то неизвестный, чьи обутые в солдатские ботинки ноги только и успел приметить проморгавшийся генерал армии. Больно уж шустро автор данного вскрика юркнул вон из кузова полуторки, в котором и обнаружил себя Павлов. — Мертвец! Мертвец восстал!

— Ты что орёшь, как резанный, Карпухин? — раздался с противоположной стороны машины весьма требовательный голос.

— Там мёртвый… генерал! Воскрес! — последнее слово рекомый Карпухиным попытался прошептать, но из-за давшего петуха голоса сделал это столь громко, что не расслышать его оказалось просто невозможно.

— Какой к чертям собачьим мёртвый генерал? Вы меня что, уже похоронить успели, сволочи! — совершенно отбросив в сторону всё ещё покрывающую его ноги плащ-палатку, Дмитрий Григорьевич, кряхтя, как старый дед, оперся на деревянный борт кузова ГАЗ-ММ и с небольшим усилием поднялся во весь рост, чтобы, наконец, увидеть с кем же его свела судьба.

Как вскоре выяснилось, судьба свела его с бойцами родной Красной Армии, и из последовавших несколько сумбурных объяснений командира небольшого отряда он узнал что, да, похоронить его уже успели. Понятное дело, что не закопать в земле, а для начала просто признать мёртвым, поскольку, будучи обнаруженным висящим на парашютных стропах под кроной разлапистого дуба, признаков жизни он не подавал, что бы с ним ни пытались делать. Вот для дальнейшей транспортировки и завернули «покойника» в то, что обнаружилось под рукой, дабы не везти его непокрытым. Можно сказать, побеспокоились!

А тут он вдруг такой фортель выдал! Взял и воскрес! Да ещё и стараний не оценил, обложив всех трёхэтажным матом!

— Куда прикажете вас доставить, товарищ генерал армии? — стойко выслушав всё, что о нём и его подчинённых думает самое высокое военное руководство округа, уточнил командовавший «группой спасения» старший лейтенант с простой русской фамилией Иванов.

— Нужно срочно найти немца, который сбил мой самолёт! Хочу лично у него узнать, с какого такого перепуга или перепоя они решили так обнаглеть, что позволили себе охотиться на советские самолёты над советской же территорией! — на месте принялся создавать себе алиби Павлов, уж точно никому не собиравшийся признаваться в факте нарушения им с Орловым воздушного пространства сопредельного государства. Особенно теперь, когда обстоятельства сложились подобным образом. — И моего пилота надо найти! Тоже срочно! Ой! — от негодования аж притопнул он ногой по дощатому настилу кузова, после чего тут же ойкнул, да принялся скакать на другой ноге, поскольку умудрился засадить себе занозу. Хоть его и укрыли бережно в плащ-палатку, с отсутствующей обувью, понятное дело, вопрос даже не пытались решить, отчего он до сих пор щеголял голыми пятками. Про непокрытую голову можно было и не говорить. Хорошо хоть все прочие элементы формы не улетели в дальние дали подобно сапогам.

— Ищут, товарищ генерал армии! — тут же поспешил ответить старлей. — Всех трёх пилотов ищут! Там ведь ещё пилот нашей «Чайки» тоже с парашютом выбросился!

— Трёх? А почему не четырёх? Я ведь, когда в воздухе болтался, видел, как второй немецкий истребитель тоже сбили, — присев на борт кузова, Дмитрий Григорьевич водрузил пострадавшую ступню на колено другой и принялся выцарапывать торчащий конец занозы своими ногтями.

— Так тот за кордоном упал, — махнул краском куда-то в сторону границы. — И, вроде как даже, никто с него не выпрыгнул. Во всяком случае, лично я ещё одного парашюта не наблюдал.

— Если за кордоном рухнул, то и хрен с ним. Пусть там немцы сами разбираются, что к чему, — выдрав-таки занозу, Павлов с брезгливостью осмотрел её и бросил на землю. — А мы с тобой в самую первую очередь давай-ка прокатимся до аэродрома, с которого наши ястребки действовали. Хочу с пилотом второй «Чайки» побеседовать, пока его наше доблестное НКВД не замордовало тысячами вопросов. А то ведь с них станется проявить слишком рьяное рвение в служении своему отечеству. Боюсь, перестараться могут.

Что-то такое в памяти генерала армии всплывало о прочитанных некогда в далёком будущем историях лётчиков, что сбили немецкие самолёты за день-два до начала войны. Правда то была или вымысел, он не успел разобраться, но, помнится, кого-то из них спасло лишь начало ВОВ, так как те самые излишне рьяные сотрудники НКВД его уже 22-го июня собирались поставить к стенке. И ведь за что? За выполнение пилотом своего воинского долга[1]!

Допускать что-либо подобное в адрес отличившегося пилота-истребителя Павлов уж точно не собирался, хоть и у него самого чесались кулаки в желании отомстить за финальный обстрел их Як-а своими же истребителями. Но самое главное — с этим самым пилотом требовалось согласовать все тонкости будущих показаний, прежде чем до него доберутся «чекисты». Что ни говори, а удобное для командующего округа алиби само себя выстроить никак не могло. Требовалось посильно помочь свершению данного начинания в должном для генерала армии ключе.

— Капитан Савченко по вашему приказанию прибыл, товарищ генерал армии! — явно удивившись потрёпанному внешнему виду Павлова, постукивающего пальцами голых ног по грунту взлётно-посадочной полосы, тем не менее, представился по всей форме пилот уцелевшего И-153.

Дорога до аэродрома «Адамково» заняла у завывающей, что двигателем, что КПП полуторки минут двадцать, после чего Дмитрий Григорьевич отловил и отправил на поиски уже вернувшегося лётчика «Чайки» одного из местных красноармейцев, а всех тех, кто его обнаружил и доставил сюда, озаботил розыском остальных «парашютистов». Опять же, с наказом доставить их всех скорейшим образом к нему на правёж.

— Ну, здравствуй, капитан Савченко. Снайпер хренов! — дожидаться «виновника торжества» у его боевой машины Дмитрий Григорьевич не стал, а вместо этого отошёл от неё метров на тридцать по ВПП, чтобы и самому стать хорошо заметным, и убедиться, что его будущий разговор с авиатором не станет достоянием ушей никого лишнего. — Вот скажи мне Савченко, в чём разница между немецким мессершмиттом 110 и советским Як-2? А?

— Не могу знать, товарищ генерал армии! Я никогда не слышал о таком нашем самолёте, как Як-2, — скорчив не наигранно удивлённое лицо, совершенно честно признался пилот.

— Маразм крепчал, дубы не гнулись, — тяжко выдохнул из себя пару полнящихся духом аллегории строк командующий ЗОВО, закатив при этом глаза к синему небу. — Что, неужели в твоём полку не проводили занятия по изучению хотя бы внешнего вида новейших советских самолётов? Я ведь лично ещё во вторник отдал соответствующий приказ и комдивам, и командирам всех авиаполков!

— У нас точно не проводили, — помотал головой капитан. — Да и когда бы это занятие проводить, товарищ генерал армии? Наш полк только вчера перестало лихорадить из-за грядущего перебазирования и почти трёхкратного урезания его численности. А сегодня ближе к вечеру мы вообще должны были перелетать на новый аэродром. Вот там уже, наверное, наш комполка и собирался выполнить ваш приказ по ознакомлению личного состава с новейшими типами отечественных самолётов.

Тут он был прав. Все 10 новых «урезанных» истребительных полков на И-153 по приказу Павлова должны были разместить во 2-ом эшелоне обороны. Там, где куда чаще виделось возможным встретить именно что вражеский бомбардировщик, а не истребитель.

Всё же пусть здесь и сейчас тот же Савченко сумел показать свой высокий класс и сбить аж два немецких самолёта, далеко не все боеготовые советские пилоты являлись ему ровней. У многих и опыта, и навыков имелось куда меньше. А потому тягаться с новейшими модификациями Ме-109 — F-1 и F-2, им было практически невозможно. Особенно при условии навязывания противником именно своей тактики боя на вертикалях.

Тогда как те же бомбардировщики He-111, Do-17 и, конечно же, Ju-87 всё ещё являлись для «Чаек» желанной и достижимой добычей.

— Поздно! Поздравляю! Ты уже познакомился с одним из них, что называется, ближе некуда! Если ты ещё не понял, поясняю. Тот якобы Ме-110, который ты обстрелял в конце боя, на самом деле был моим разъездным Як-2! Нас с моим пилотом немцы и так погонять успели! Даже подбили оба мотора! А тут ещё ты со своим ведомым добавили нам огонька с лихвой, тем самым окончательно похоронив надежду на успешную вынужденную посадку! — сверля своего собеседника ничего хорошего не предвещающим взглядом, Дмитрий Григорьевич принялся пояснять тому, где же именно тот сильно-сильно ошибся. — Как видишь, пришлось мне прыгать с парашютом! — принялся он показательно перебирать пальцами ног по грунту и траве. — Теперь вот, ни самолёта, ни сапог, ни даже головного убора! Зато непередаваемых впечатлений целый вагон и маленькая тележка! Ну как? Чуешь, чем пахнет?

— Трибуналом, — хоть и побледнев лицом, тем не менее, совершенно чётким голосом озвучил Савченко ближайший приходящий на ум вывод.

— Именно! — ткнул в него пальцем Павлов. — И если бы ты потом прямо на моих глазах не сбил немца, уж поверь, я был бы первым, кто стал бы требовать твоего ареста! Но ты продемонстрировал отличные пилотажные и боевые навыки. А разбрасываться такими лётчиками мы себе позволить никак не можем. Потому давай для начала вместе согласуем те показания, которые и ты, и я будем очень скоро давать сотрудниками НКГБ и НКВД! Глядишь, так вместо трибунала, наоборот, получишь орден за спасение командующего округа, то есть меня.

— Внимательно слушаю вас, товарищ генерал армии, — тут же воспрянул духом начавший уже ставить большой и жирный крест на своей жизни лётчик. Он пока ещё вообще не понимал, к чему ведёт командующий округа, но уже заранее был согласен на всё — лишь бы только не оказаться под следствием.

— Для начала ответь, как вы двое вообще появились в небе.

— С одного из пограничных постов ВНОС на аэродром по телефону передали сообщение об обнаружении воздушного нарушителя границы. Двухмоторный самолёт перелетел с сопредельной территории на высоте в 7–8 тысяч метров. В свою очередь мой полк всегда держит одно звено на этом аэродроме для перехвата как раз таких самолётов. Вот мы с ведомым — младшим лейтенантом Черяпиным, и поднялись тут же в небо, — принялся кратко описывать свои действия этого дня Савченко. — Спустя где-то четверть часа смогли нагнать нарушителя — это оказался Ме-110, и начали своим маневрированием принуждать его к посадке. В ответ же с этого самолёта по нам открыл огонь хвостовой стрелок. У меня вон, пять пробоин в одном из крыльев насчитали, — махнул он рукой в сторону своего И-153. — Я же, попав под обстрел, открыл ответный огонь и первой же очередью повредил противнику оба двигателя, что стало понятно по тут же потянувшимся из них дымам. Тот сразу изменил направление полёта и потянул в сторону границы, явно намереваясь скрыться на своей территории, где, как я понимаю, в итоге и произошла наша встреча, — под конец скривился капитан, которому ну очень сильно хотелось бы забыть, как он, оказывается, в запале обстрелял самолёт командующего ЗОВО.

— Всё! Стоп! Дальше я всё видел сам, — предостерегающе поднял руку Дмитрий Григорьевич. — А теперь слушай внимательно меня и запоминай, как оно всё было на самом деле.

— На самом деле? — явно не поняв намёка, заметно нахмурился боевитый советский лётчик.

— Да! На самом деле! — что интонацией, что мимикой лица постарался надавить на своего собеседника Павлов. — Если ты, конечно, вместо награды от меня не желаешь получить направление к расстрельной стенке от товарищей чекистов.

— Слушаю вас внимательно, товарищ генерал армии! — мигом исправился пилот, приготовившись впитывать каждое слово, словно губка воду.

— Итак. Немецкий тяжелый истребитель Ме-110 незаконно пересёк границу и углубился на нашу территорию, где принялся преследовать очень похожий на него самолёт, но только выкрашенный в защитный зелёный цвет и с красными звёздами на фюзеляже. Как ты понимаешь, я сейчас говорю о своём Як-2, чего, впрочем, на тот момент времени ты знать никак не мог, — начал выстраивать удобную именно ему легенду генерал армии. — Так вот, настигнув нарушителя, вы, как ты только что и поведал, попытались манёвром принудить Ме-110 к посадке. Но в итоге лишь попали под обстрел его хвостового стрелка. А тем временем, пока вы пытались выполнить свой воинский долг, с сопредельной территории на огромной скорости прилетели два Ме-109, видимо, вызванных с борта первого обнаруженного вами самолёта. И эти два мессершмитта тут же, прямо на ваших глазах, атаковали советский двухмоторный самолёт, подбив тому оба двигателя. Пока всё понятно объясняю? Должная картина в голове складывается?

— Более чем! — аж вытянулся по стойке смирно ловящий каждое слово капитан, прекрасно понимающий, что здесь и сейчас его действительно выгораживают.

— Отлично! Так вот. Продолжим, — удовлетворённо кивнул головой Дмитрий Григорьевич. — Увидев атаку на советский самолёт, лично ты, капитан, выдал длинную неприцельную очередь в сторону первого нарушителя — понятное дело, исключительно для острастки, после чего, даже не удостоверившись в эффективности своей стрельбы, в итоге оказавшейся на удивление результатной, повёл своего ведомого на прикрытие атакованного немцами самолёта. И, проявляя истинный образец мужества, вы оба прикрыли тот корпусами своих «Чаек». А после манёвром попытались отогнать два одномоторных немецких истребителя в сторону, но лётчик одного из них допустил ошибку пилотирования, что привело к столкновению его машины с твоим ведомым. И пока ты завершал манёвр, да пытался рассмотреть, что произошло с этим твоим младшим лейтенантом, как его там, — пощёлкал пальцами Павлов.

— Черяпин. Младший лейтенант Василий Ермолаевич Черяпин, — пришёл на помощь «сказителю» очень благодарный «слушатель».

— Вот он! Точно! — вновь коротко кивнул Павлов. — Короче говоря, пока ты удостоверялся в его спасении, второй из оставшихся Ме-109 вновь прорвался к неизвестному тебе двухмоторному советскому самолёту и, открыв огонь, поджёг его левый двигатель. Что ты, как честный красный командир, спустить этому нахалу с рук, конечно же, никак не мог и сам атаковал того в ответ, — завершил он описание героических деяний своего собеседника. — Ты его, кстати, сбил или только подбил? А то финала вашего противостояния лично я не видел, а подобравшие меня бойцы сказали, что тот упал уже за границей.

— Да. Они всё верно сказали. Упал он уже на немецкой территории, — подтвердил версию пехотинцев непосредственный автор воздушной победы. — Я по нему два раза открывал огонь. В первый раз, судя по всему, лишь повредил двигатель, так как тот, оставляя за собой чадный шлейф, смог отвернуть в сторону границы, а уже второй раз с дистанции метров в пятьдесят дал по нему длинные очереди сразу из всех четырёх стволов. И, видимо, попал по пилоту, так как тот свою машину не покинул. Я специально наблюдал за ним до последнего, пока он не врезался в землю.

— Вот видишь, какой ты оказывается герой! Возможно даже будущий Герой Советского Союза! Если, конечно, при любых обстоятельствах и при любых вопросах будешь придерживаться озвученной мною версии событий! — заглянув прямо в глаза капитана, проникновенно произнёс генерал армии. — Ведь немцы что удумали? А? Прознали про маршрут моего инспекционного полёта вдоль границы, да и попытались устранить меня по чьему-то преступному наущению! Смекаешь, чем пахнет?

— С-смекаю! — вытаращив глаза, тут же закивал головой Савченко, поскольку в такой интерпретации событий он действительно выступал не ярым нарушителем имеющегося приказа, запрещающего открывать огонь по немецким самолётам, а самым настоящим героем, спасшим целого командующего ЗОВО!

— Надеюсь, этот твой младший лейтенант достаточно разумный парень, а не какой-нибудь там малохольный. И тоже без вопросов примет озвученную мною версию произошедших событий. Естественно, после того как мы с тобой ему подскажем, что и как необходимо говорить, а что вовсе позабыть, как страшный сон. Сам ведь понимаешь, что твои с ним пояснения должны совпадать от и до!

— Совпадут! Не сомневайтесь! — горячо заверил генерала армии одновременно и проштрафившийся, и с честью выполнивший свой долг пилот И-153, после чего они ещё раз двадцать прогнали меж собой нужное обоим описание событий, дабы не завалиться на разночтении в каких-нибудь мелочах.

А после, следуя его приказу, на аэродром начали свозить всех спасшихся на парашютах лётчиков, и Павлову стало резко не до капитана Савченко. Особенно после того, как он рассмотрел погоны единственного среди них немца, свидетельствующие о том, что к ним в руки попал отнюдь не рядовой лётчик. И в его голове тут же начал вырисовываться новый, очень дерзкий, план максимально эффективного применения этого субчика.

Глава 2 20.06.1941. день сотворения алиби

— Я так понимаю, немецкий никто из вас не знает? — обратившись ко всем окружающим его краскомам, Павлов дождался выказывания с их стороны разнообразных знаков отрицания, после чего удовлетворённо кивнул. Удовлетворённо, так как это полностью соответствовало его планам. — Значит, сам поработаю переводчиком.

Такое поголовное незнание языка вероятного противника стало результатом не столько недостаточного качества образования, полученного некогда красными командирами, сколько итогом предварительных бесед командующего с каждым из них. Задумавший свою собственную «игру» Дмитрий Григорьевич просто-напросто заранее услал с новыми поручениями того молодого лейтенанта, который всё же умел хоть как-то шпрехать на языке Маркса и Гёте, оставшись в результате одним единственным доступным толмачом на всём аэродроме.

— Прикажете привести к вам немца? — тут же отреагировал тот самый старший лейтенант Иванов, прежде обнаруживший самого командующего ЗОВО, а после организовавший его доставку на аэродром.

— Веди, — кратко кивнул ему генерал армии, вслед за чем обратился к капитану Савченко. — А ты присаживайся рядом. Будешь вести протокол предварительного допроса. — Он специально выбрал именно Савченко, а не того же Орлова, чтобы в будущем могло возникнуть меньше подозрений о каком-нибудь там гипотетическом сговоре. Всё же капитан Орлов обретался при нём куда дольше, а с тем же Савченко они впервые повстречались лишь сегодня. Мелочь, конечно, а не гарантия 100% добросовестности в глазах тех же чекистов, которым по долгу службы положено всех подозревать. Но, как известно, из множества мелочей завсегда складывается что-то большее. В данном конкретном случае Павлов выстраивал огромную ложь чуть ли не мирового масштаба, замешанную на удобной именно ему правде. — Всех же остальных прошу отойти в сторону и не мешать нам вести предварительные следственные действия. Пусть это и не моя работа, а сотрудников 3-го отдела, но уж больно сильно хочется узнать из первых уст, кто же надоумил этого немца атаковать именно мой самолёт. — Даже тут, общаясь со случайными людьми, он продолжил вкидывать этакие «информационные закладки», которые впоследствии должны были сыграть в его пользу, случить действительно всестороннее и доскональное расследование всего произошедшего в небе над Брестом.

Немца привели очень быстро. И полминуты не прошло, как его под руки притащили к импровизированному месту допроса, для создания которого сумели где-то раздобыть и вытащить на лётное поле небольшой деревянный стол да пару табуретов. Даже тут Дмитрий Григорьевич был вынужден «чудить», выказав желание общаться на свежем воздухе, чтобы гарантированно избежать наличия под боком чужих ушей. Слишком уж чувствительной обещала быть тема их будущего разговора.

Молча, одним только взглядом, указав на единственный остававшийся свободным табурет, Павлов кивком головы поблагодарил красноармейцев, после чего отпустил их одним взмахом руки. Сам же, оставшись стоять, принялся столь же молча покачиваться с носков на пятки и обратно, при этом буравя пленного максимально тяжёлым взглядом. Хотя, стоило при этом отметить, что до сих пор оставаясь необутым, выглядел он не столь презентабельно, мрачно и угрожающе, как того мог бы желать. Однако действовать приходись по обстоятельствам, не теряя времени даром.

— С кем имею честь беседовать? — на удивление первым нарушил несколько подзатянувшееся молчание храбрящийся немецкий лётчик, довольно-таки спокойно встретивший суровый взгляд Павлова. При этом он очень показательно покосился сперва на петлицы обоих оставшихся рядом с ним красных командиров, а после отдельно уделил внимание разутым ногам Дмитрия Григорьевича. Контраст, следовало отметить, поражал!

— Ты имеешь честь беседовать с пассажиром самолёта, который был сбит примерно полчаса назад над советской территорией при твоём непосредственном участии, — всё так же покачиваясь взад-вперёд, ответил, понятное дело, на немецком командующий ЗОВО. Причём слово «пассажир» он выделил интонацией особо, чтобы с первых слов расставить определённые акценты в начавшемся допросе. — Из-за твоего бандитского нападения мне пришлось с такой поспешностью покидать свой личный разъездной самолёт, что вон, даже снятые в целях отдыха и комфорта сапоги не успел натянуть на свои натруженные ноги, — показательно пошевелил он пальцами стоп. Ну, в самом деле, надо же было хоть как-то залегендировать отсутствие обуви и вообще весь свой не сильно презентабельный вид. А такое вот объяснение вполне себе имело право на жизнь и, возможно, даже могло вызвать определённое чувство вины у немецкого лётчика. Всё же субординация в германской армии являлась притчей во языцех, и подобное «ущемление прав» пусть и советского, но всё же генерала армии — то есть генерала-фельдмаршала по немецкой классификации, априори должно было выглядеть в глазах немецкого офицера тем ещё залётом. — И вообще, насколько я разбираюсь в званиях германских вооружённых сил, ты стоишь куда как ниже меня в воинской иерархии, а потому обязан представиться первым! Ну! Быстро! Звание! Имя! Фамилия! Должность и номер части! — в конечном итоге откровенно гаркнул Павлов.

— Гауптман Йозеф Феце! Командир 2-й группы 51-й истребительной эскадры Люфтваффе! — война ещё не началась, а потому вскочивший с табурета немецкий лётчик легко и непринуждённо представился по всей форме, не испытывая при этом каких-либо сомнений. Да даже иди уже война в полный рост, особой тайной эти данные уж точно не являлись. Ведь их спокойно можно было почерпнуть даже из его документов, которые до сих пор никто не потрудился изъять. Лишь пистолет из кобуры вытащили, да и только.

— Пиши, Савченко, — тут же обратился к своему временному «писарю» Дмитрий Григорьевич. — Задержанный немецкий лётчик показал, что зовут его Йозеф Феце, он пребывает на действительной службе в звании капитана и является командиром 2-го полка 51-й истребительной дивизии Люфтваффе, — переиначил он на более понятный манер донесённые до него сведения.

— Капитан и уже командир полка? — слово в слово записывая диктуемый ему текст «вольного перевода», немало удивился советский пилот, находящийся в точно таком же звании, но командующий при этом лишь одной эскадрильей своего полка. — У них там что, дефицит командных кадров случился?

Как показали тут же последовавший уточняющий вопрос и полученный на него ответ — да, дефицит старших офицеров конкретно в 51-й истребительной эскадре наблюдался более чем знатный.

Видимо, для этого конкретного авиационного подразделения отгремевшая с год назад «Битва за Британию»[2] не прошла бесследно. Так командирами вообще всех четырёх полков, сосредоточенных ныне на границе с Советским Союзом, являлись именно гауптманы. А парочку майоров можно было встретить лишь в штабе дивизии, командовал которой оберст-лейтенант или же согласно советской классификации — подполковник, Вернер Мёльдерс.

Хотя возможно причина заключалась в том, что за последние 2 года заметно вырос и количественный состав Люфтваффе. Во всяком случае, это точно касалось самолётов истребительной авиации, число которых, даже не смотря на понесённые в боях с поляками, французами, британцами потери, к июню 1941 года успело удвоиться по сравнению с 1 сентября 1939 года и достигло цифры в 2249 находящихся в строю боевых единиц. Вот и приходилось ставить на командование полками капитанов, так как даже майоров на всех было не напастись.

— На каком аэродроме базируется твой полк? — меж тем продолжил Павлов задавать вполне логичные и ожидаемые вопросы.

— Седльце, — уже не столь охотно, но всё же озвучил место расположения своей части Йозеф Феце. — Но вы и так должны были знать об этом, поскольку, нарушив границу, пролетели прямо над ним, господин генерал-фельдмаршал, — на свой манер обозначил немецкий пилот звание допрашивающего его высокопоставленного советского военачальника, не забыв при этом уколоть его этакой шпилькой, завязанной на незаконные действия экипажа советского самолёта и, соответственно, его пассажира. — Кстати, раз уж я уже представился, будет ли мне возможным узнать, с кем же я всё-таки имею честь общаться?

— Генерал армии Дмитрий Григорьевич Павлов, командующий Западным особым военным округом, — не счёл необходимым Павлов скрывать информацию о себе. При этом с удовольствием наблюдая, как округляются глаза допрашиваемого немца. Видать, тот прекрасно себе представлял, с кем именно свела его судьба. — И ты гауптман Феце сегодня покушался на мою жизнь! Не знаю, как в Германии, а в Советском Союзе за такое принято приговаривать к высшей мере наказания. Так что в лучшем случае тебе грозит расстрел, в худшем — повешение. Если, конечно, ты не согласишься пойти на полное сотрудничество с командованием советских вооружённых сил и не предоставишь достаточно ценную информацию, которая сможет стать твоим личным искуплением и спасением. — Высказав всё это немцу, он тут же перевёл свою речь на русский язык, чтобы она была внесена в ведущийся протокол допроса.

— Я офицер германской армии! Вы не имеете права судить меня! — вновь вскочил со своего места было присевший обратно на табурет командир немецкого истребительного полка. — Вы обязаны передать меня моему командованию!

— Зачем? Чтобы уже через два дня ты вновь начал стрелять по советским самолётам? — лишь вопросительно приподнял в ответ свою правую бровь командующий ЗОВО.

— Почему я должен буду начать стрелять по вашим самолётам через два дня? — сбитый с толку таким неожиданным переходом в их беседе, аж слегка помотал головой гауптман, видимо, решивший, что у него случились слуховые галлюцинации.

— А какое у нас это будет число? — совершенно проигнорировав вопрос, тут же задал встречный Павлов.

— 22 июня! — не задумываясь, выдал лётчик, совершенно не понимающий, к чему же именно клонит допрашивающий его советский генерал.

— То-то и оно! — совершенно непонятно для допрашиваемого бросил ему Дмитрий Григорьевич, после чего обратился уже к своему временному секретарю. — Значит так, Савченко, записывай. Задержанный капитан Йозеф Феце, прекрасно осознавая всю тяжесть содеянного — а именно обстрел и сбитие советского самолёта над советской территорией, изъявил желание пойти на сотрудничество с властями Советского Союза ради смягчения грядущего наказания. И первым делом в качестве передачи информации стратегической важности он сообщает, что располагает точными сведениями о начале боевых действий со стороны Германии в отношении СССР ранним утром 22 июня, то есть через два дня. — Специально подобрал он такие слова, которые в свою очередь произносил и немец, когда речь заходила о тех или иных числах. Всё же запомнить «цвай» — то есть два и «цвайундцвайзинг» — то есть двадцать два, тот же Савченко вполне себе мог. Пусть не понять, но запомнить! Запомнить и, заявись к нему кто в будущем с вопросами о ходе данного допроса, подтвердить кому угодно под присягой, что они произносились вслух именно немцем.

— Товарищ генерал армии, это же…! — не договорив, в удивлении уставился на «переводчика» советский лётчик.

— Спокойней, капитан! Не спугни! Видишь, немец сам колется, как берёзовая чушка в трескучий мороз! — буквально шикнул на того Дмитрий Григорьевич. И тут же вновь вернулся к ведению «допроса», а фактически к созданию для себя любимого такого документа, с которым и на приём к самому Сталину не стыдно было бы попроситься хоть сейчас. Чай не какой-нибудь там ефрейтор-перебежчик из онемеченных поляков к пограничникам сам вышел, а цельный командир истребительного полка разбился в небе над СССР, нечаянно столкнувшись с «Чайкой». Тут дезинформацией куда как меньше пахнет! Тут уже найдётся к чему возможно апеллировать при обращении к высшим должностным лицам страны! — Гауптман Феце, известно ли тебе, во сколько ожидается восход солнца 22-го числа?

— При чём тут это? — явно ничего не понимая в системе формирования задаваемых ему вопросов, нахмурился немецкий лётчик.

— Отвечай на поставленный вопрос!

— В районе Седльце где-то в 3:00 — 3:15 утра по берлинскому времени, — в недоумении пожал плечами Йозеф.

— Как и в районе всех остальных ваших приграничных аэродромов? Так? — чтобы наговорить вслух необходимый «объём» текста, принялся развивать данную тему генерал армии.

— Нет, не так, — вполне логично возразил гауптман, в глазах которого авторитет задающего подобный вопрос советского военачальника упал ещё ниже, нежели был прежде из-за неподобающего для такого человека внешнего вида. — Если мы говорим об одной широте, то чем севернее находится аэродром, тем раньше там начнёт светать. И, соответственно, чем южнее — тем позже. Летнее солнцестояние же! — словно дурачку, пояснил он прописные истины, которые по его личному мнению обязан был знать вообще любой офицер.

— Это значит, в районе Седльце начнёт проясняться где-то в районе 4:00 — 4:15 по московскому времени, а, к примеру, в Сувалках ещё раньше? — последовало уточнение со стороны генерала армии, на что тут же был получен утвердительный ответ. — Пиши дальше, Савченко! — повелительно ткнул в сторону капитана пальцем Павлов. — По словам гауптмана Йозефа Феце ему, как командиру авиаполка, вышестоящим командованием была поставлена задача подготовить все боевые машины к нанесению массированных бомбоштурмовых ударов по приграничным советским аэродромам, начиная с 3:00 — 3:15 утра по берлинскому или же с 4:00 — 4:15 утра по московскому времени. То есть, как только небо начнёт проясняться. Вылеты же с аэродромов находящихся севернее могут начаться ещё раньше, так как там и светает раньше.

Да, именно по этой причине в известной «обновлённому» Павлову истории война началась не раньше на час-другой и не позже. Просто германскому командованию на местах дали из Берлина карт-бланш действовать по обстоятельствам — в зависимости от местных условий.

И если немецкие самолёты первой волны взлетали со своих аэродромов ещё затемно, то спустя считанные минуты подходили они к намеченным целям уже при освещённом самыми первыми лучами солнца горизонте. А это как раз и попадало на 4 часа утра по часовому поясу Москвы. И в это же время открыла огонь немецкая артиллерия, поскольку уже стало возможным различить итоги воздействия её снарядов по заранее намеченным целям.

Просто в этой действительности всего этого пока ещё не произошло. Но уже вот-вот должно было случиться.

Так они и общались ещё с четверть часа. Дмитрий Григорьевич даже успел «перевести», что попавшийся им гауптман выступал лишь обычным исполнителем в деле о целенаправленной атаке на самолёт советского генерала, так как просто получил приказ сверху отрядить пару истребителей на охоту за одним конкретным «красным». Сам же он вылетел на это задание, чтобы и скуку развеять, и выслужиться перед командованием. Ведь майорские погоны сами по себе на плечи не лягут. Единственно, добавил при этом, что он имел полнейшее заверение по поводу ожидаемой реакции советских зенитчиков. Мол, специальные службы уже с гарантией позаботились о том, чтобы ни одна зенитка не выстрелила в сторону немецких самолётов ни в этот день, ни в день начала войны.

Много чего прочитал в своё время о подобных фактах пенсионер Григорьев, отчего и решил разобраться с вышеупомянутым преступным безобразием заранее. Плюс данным шагом он надеялся переключить побольше внимания чекистов с себя на Главное управление ПВО КА, где совершенно точно было не всё гладко.

Прерваться же им всем пришлось, когда в сопровождении изрядной свиты из куда более «солидных» краскомов обратно на аэродром примчался взмыленный лейтенант, ранее посланный за обувной обновкой для Дмитрия Григорьевича. Тут уже играть роль переводчика целому командующему округа становилось невместно, а потому его волевым решением дальнейший допрос сбитого немецкого лётчика решили перенести в Брестскую крепость.

Во всяком случае, таковой была официальная версия для всех малопричастных и вовсе непричастных, которым уж точно не полагалось участвовать в последующих событиях.

На деле же…

Пока все собирались по машинам, уже натянувший на себя новенькие яловые сапоги Павлов подозвал к себе одного из новоприбывших. А именно, старшего лейтенанта госбезопасности Голикова — начальника контрразведывательного отделения 3-го отдела штаба 4-й армии. Всё его руководство, как и большая часть прочего руководящего состава 4-й армии, исполняя приказ командующего округа о проведении учений, уже переместились на запасной командный пункт в районе Берёзы-Картузской — то есть за добрую сотню километров от Бреста, потому в крепости только он и остался на «контрразведывательном хозяйстве».

— Читай, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — сунув тому в руки письменные итоги своей небольшой афёры, Павлов принялся нервно тарабанить пальцами по столу, усевшись на тот самый табурет, на котором прежде сидел немец. — Это предварительные показания, которые мне удалось вытащить из этого гауптмана до твоего прибытия, — пояснил он источник получения информации. И, дождавшись, когда тот пробежится глазами по тексту, уточнил, — Чуешь, чем пахнет?

— Чую! — поправив начавший давить воротник френча, коротко кивнул явно сильно изумлённый контрразведчик. — Война! — выдал он громким шёпотом, словно в прорубь прыгнул.

— Да нихрена ты не чуешь! — на удивление принялся шипеть на него в ответ, аж подавшийся вперёд Дмитрий Григорьевич. — Ты хоть понимаешь, что сделают немцы, прознай они о пленении нами этого Йозефа Феце, который на момент своего падения уже находился в курсе намеченного нападения?

— Они… — не зная, что ожидает от него услышать командующий округа, принялся бегать глазами по сторонам старший лейтенант ГБ, будто что-нибудь в округе могло подсказать ему правильный ответ.

— Могут напасть уже через час! — помог тому свернуть на путь правильных мыслей Павлов. — Или сдвинуть время нападения на 3−4–10–20 дней, так что мы опять окажемся слепцами перед их коварными планами!

— И… что вы предлагаете, товарищ генерал армии? — подумав считанные секунды, согласно кивнул Голиков, принявший измышления собеседника за вполне себе допустимую правду.

— Нам кровь из носа необходимо вернуть им этого гауптмана, — откровенно удивил своими следующими словами Дмитрий Григорьевич. И пока его не начали обвинять во всех тяжких, дополнил. — Но уже в таком виде, в котором он уж точно никому и никогда не сможет поведать о данных им показаниях! — похлопал он ладонью по исписанным листкам, которые прижал к столу изъятый у немца пистолет, показательно так выложенный генералом армии. Для умного намёк было более чем ясен.

— Я… не понимаю! — мгновенно сообразивший, что к чему ГБ-шник, предпринял было попытку соскочить, в чём, правда, успеха не добился.

Павлову требовался исполнитель, чтобы самому не оказаться замазанным реальной кровью, которую ему когда-нибудь впоследствии могли припомнить недоброжелатели да злопыхатели. И этого самого исполнителя он уже нашёл. Дело оставалось за малым — уговорить или же склонить того к единственному верному решению проблемы.

— Всё ты понимаешь! Просто строишь из себя здесь дурачка! Чистеньким хочешь остаться? А? Так хрен тебе, старлей! Пошёл работать в госбезопасность, так соответствуй своей профессии и не смей мне тут нюни распускать! — принялся морально давить на того командующий ЗОВО. Ему ведь требовалось не только сфабриковать «правильные» показания — что уже было осуществлено, но и обставить дело так, чтобы их источник замолчал навсегда, дабы тот не пошёл в отказ по всем пунктам и не стал тыкать пальцем в сторону всё совершенно извратившего «переводчика». Лишние подозрения в свой адрес попаданцу уж точно были не нужны. — Ты что, не понимаешь все тонкости момента? Да от нас с тобой сейчас зависят жизни сотен тысяч, а то и миллионов наших соотечественников! Миллионов! Ведь тот, кто предупреждён, тот вооружён! А мы, хвала всему, теперь предупреждены! Но немцы этого понять не должны ни в коем разе!

— Что вы предлагаете? — подумав с минуту-другую, взвесив все за и против, контрразведчик сделал вид, что решился пойти на осознанный и, чего уж там, действительно оправданный риск.

Он ведь и сам прекрасно понимал, что при ТАКИХ новых вводных было жизненно необходимо переступить через законы страны, чтобы сохранить эту самую страну. Но при этом присяга и служба в 3-ем отделе требовали от него такой дополнительной активности, которая уж точно не могла прийтись по душе его нынешнему собеседнику.

Как бы оно сейчас ни выглядело официально на бумаге, а подчинённость контрразведки командующим корпусов, армий и округов была, так сказать, липовая. Да, на деле они обязаны были исполнять приказы корпусных, армейских и окружных начальников. Но при всём при этом всё высшее руководство уже самого 3-го отдела Народного комиссариата обороны ежедневно отчитывалось не только перед наркомом обороны, но и перед руководством Главного управления политической пропаганды Красной Армии. То есть перед самыми настоящими комиссарами — «опричниками» советской системы, что до поры до времени скрывались в армии под личиной политруков, а на гражданке — под видом Народного комиссариата государственного контроля СССР.

Боялись, очень сильно боялись в Москве очередных волнений и заговоров в армии. Вот и создали внутри КА отдельную службу для пригляда за своими же, наделив её вдобавок функциями контрразведки. А при возникновении необходимости ей полагалось не только отслеживать, но и жёстко пресекать те или иные действия своих «поднадзорных», случись тем пойти против указаний партии.

Вот старший лейтенант госбезопасности Голиков, прикинувшись готовым пойти на многое, и «выводил на чистую воду» явно затеявшего какую-то свою игру генерала армии.

— Этот чёртов немец не должен оказаться в нашем плену, — смотря прямо в глаза собеседнику, чётко произнёс Павлов. После чего жёстко дополнил, — Живым! Не должен!

— Как именно всё должно произойти? — откровенно нервно сглотнул уже многое решивший для себя Голиков.

— Что по всем документам, что по всем показаниям должно проходить одно и то же. Живым он нам не дался. Не желая попадать к нам в плен, он проявил воинское мужество и прямо на глазах бегущих к нему красноармейцев застрелился сразу же после приземления на парашюте. Ты меня понял? — проникновенно уточнил генерал армии. — Ты понял, какие тут ставки?

— Я… всё понял, — в который уже раз за последнюю пару минут сглотнув ну очень вязкую слюну, кивнул головой его собеседник, мысленно решая непростую дилемму — как бы и рыбку съесть и ноги не замочить.

— Отлично, — удовлетворённо прикрыл глаза Дмитрий Григорьевич. — Вот его личное оружие, — похлопал он рукой по прижимающему бумаги Вальтеру ППК[3]. — Сам всё сделаешь, или тебе помочь?

— Сам. Сделаю, — уставившись на пистолет, словно на что-то до невозможности противное и ядовитое, тем не менее, не подумал даже отступать сотрудник 3-го отделения. — Но… Мне нужен ваш письменный приказ.

— Что, сдрейфил, как дошло до реального дела? Все мы любим родину, но не все готовы ради неё на истинный подвиг? Так получается? — внутренне поскрежетав зубами от того, что не вышло обойтись малой кровью, генерал армии попробовал взять на слабо сидящего перед ним старлея ГБ.

— Я готов выполнить свой долг перед страной! — аж вскочил со своего табурета Голиков, упрямо поджав челюсть, тем самым выражая недовольство от чужого сомнения в его верности родине и партии. — Но без приказа — не имею никакого права! Сами ведь минутой ранее пояснили мне, что именно стоит на кону! А это уж точно степень ответственности не моего уровня! У меня просто нет права на принятие личного решения по данному вопросу! А ведь вопрос с немецким лётчиком, как я понял, необходимо решить в самое ближайшее время. Время, за которое я не смогу получить приказ от своего прямого начальства! Потому остаётесь только вы, товарищ генерал армии.

— Ладно. Чёрт с тобой, старлей. Будет тебе письменный приказ, — внутренне брезгливо хмыкнув от того, в насколько дешёвую подставу его вовлекают, столь же внутренне усмехнулся Павлов, у которого, как на днях выяснилось, имелся нужный козырь как раз для таких вот скользких ситуаций — почерк как командующего ЗОВО, так и пенсионера Григорьева, которые, немного поднапрягшись, он мог варьировать. Но даже сверх того он решил перестраховаться! — Диктуй тот текст приказа, который ты сочтёшь правильным для себя. А я всё напишу и подпишу, — подобрав со стола оставленные письменные принадлежности и один их чистых листов бумаги, словно прилежный ученик, подготовился он «творить» исторический документ, способный стать источником смертного приговора для него самого. Если бы не пара «Но!», о которых находящийся тут же контрразведчик знать не знал. Да и не только он один.

— Как всё должно произойти? — спустя пару минут получив на руки не просто письменный приказ, а самую натуральную броню и одновременно рычаг давления на целого командующего ЗОВО, поинтересовался старший лейтенант ГБ, тем самым выражая готовность выполнить свою часть «сделки».

— Сделай всё здесь и сейчас, когда основная масса свидетелей, наконец, покинут аэродром. Нужен выстрел в правый висок. Очень точный выстрел с твоей стороны при попытке немца дать дёру. Это, как сам понимаешь, будет твоя официальная версия лишь для вашей внутренней «контрразведывательной» кухни. Версия, которая должна попасть на бумагу под гриф «Совершенно секретно» не ранее начала боевых действий, чтобы не дать даже малейшего шанса утечь этой информации к нашему будущему противнику. Мало ли где у них «кроты» сидят! Всё может быть! Потому лучше перестраховаться! — проявил изрядную, можно даже сказать болезненную бдительность командующий округа. — Один выстрел и я буду помнить, что тебе можно доверять, даже не смотря на вытребованный тобой у меня приказ! Понял меня, товарищ Голиков? Генерал армии и командующий округа Павлов будет точно знать, что на тебя можно положиться в делах государственной важности высшего порядка, — не забыл он под конец о невероятно сладкой морковке для своего «соучастника», должной скрасить тому неприятные ожидания от ближайшего будущего.

— Понял! А что потом? — куда более твёрдо кивнул в ответ старлей ГБ, прибирая к себе в карман галифе немецкий пистолет.

— А потом потребуется завернуть его тело в его же парашют, приложить к нему его документы и воняющий сгоревшим порохом вальтер, да отвезти «посылку» на границу для официальной передачи немцам. И как всё сделаешь, готовься к срочной эвакуации твоего управления из Бреста. Сам понимаешь, соответствующий приказ не сегодня так завтра совершенно точно воспоследует. Зря я, что ли, собираюсь с этими бумагами прямо сейчас вылетать в Москву? — Дмитрий Григорьевич постучал указательным пальцем по показаниям, под которыми, пока никто не видел, сам же и расписался за того немца. А то гауптман, не будь дураком, наотрез отказался ставить свою визу под их с Савченко «вольным творчеством», в котором не понял ровным счётом ничего.

Изначально «обновлённый» Павлов даже не думал о том, чтобы загодя предупреждать всех остальных о точном времени начала войны, закономерно опасаясь и там — в Москве, ничего не добиться, и у себя в округе пустить все приготовления под откос, загостившись в подвалах НКВД. Что было вполне реально и в духе времени. Потому, что называется, из двух зол он выбирал меньшее.

Но вот теперь, когда все обстоятельства сложились подобным образом, когда нашлось на кого свалить «откровения», дело получало совсем иной оборот. И если у него мог появиться хотя бы малейший шанс ускорить подготовку страны к нападению, он ею собирался воспользоваться в полной мере. Благо и без него 21 числа в Москве всё же начали чесаться, хоть и слишком поздно — уже практически ночью. Он же в этой ситуации становился лишь самым первым, кто уверенно закричит — «Волки!» и примется тыкать пальцем в сторону уже готовящейся к рывку «фашистской стаи».

Глава 3 21.06.1941. День триумфа большой дезинформации. Часть 1

Кто бы мог подумать, что выбраться из Бреста окажется столь непросто! Ехать на машине Павлов не рискнул — и долго, и постреливали на дорогах. Причём в последние дни постреливать стали куда как активней! Даже штабная колонна 28 стрелкового корпуса днём ранее уходила из этих мест в район ЗКП[4] под прикрытием десятков пушечных и пулемётных броневиков. Во избежание, так сказать.

Железную дорогу в свою очередь лихорадило от коллапса. Мало того что местное начальство откровенно проваландалось с эвакуацией, отчего из Бреста до сих пор не успели вывезти вообще все запасы патронов, мин и снарядов для 6-й и 42-й стрелковых дивизий 28-го СК[5], а также огромное количество автобронетанкового имущества с 970-го окружного склада, так ещё немцы как раз в этот день передали советской стороне три длиннющих состава с двумя сотнями новейших прецизионных станков для строящегося минского авиационного завода №453. А эти станки, стоило отметить, по своей ценности для СССР превосходили все остававшиеся в Бресте боеприпасы вместе взятые. Так что не только Советский Союз до самого последнего дня и часа отправлял товары в Германию. Оттуда тоже до последнего мгновения поступали разнообразные грузы в соответствии с подписанными торговыми соглашениями.

Прислать же из Барановичей на крохотный гражданский аэродром «Адамково» очередной Як-2 — не представлялось возможным. Такой самолёт банально не смог бы приземлиться на столь скромной площадке. И потому в итоге пришлось генералу армии свыше двух часов провести в ожидании, пока за ними с капитаном Орловым не притарахтят из Барановичей небесные тихоходы — старички У-2. Где-нибудь поближе их банально не нашлось, так как почти все были задействованы в учениях авиаторов округа по рекогносцировке мест будущих сражений.

Зато, дабы не терять время даром, Дмитрий Григорьевич успел накрутить хвосты немногочисленным всё ещё остававшимся в городе и крепости армейским начальникам, до кого только смог дотянуться, и под угрозой трибунала заставил минёров срочно приступить к закладке фугасов под топливохранилища, из которых уже никак не успевали вывезти тысячи тонн ГСМ. Естественно, оформив чин по чину соответствующий приказ. Тем более что тот был подготовлен заранее.

Ну и, конечно же, проконтролировал со стороны процесс передачи тела «застрелившегося» Йозефа Феце. Не видать теперь было этому конкретному гауптману рыцарского креста за воздушные победы, девять из числа которых он одержал на Восточном фронте в первый же месяц войны, пока ему самому не подрезали крылья.

Но нынче всё это было делом прошлого. Ведь на дворе уже властвовало 21 июня, а сам Павлов, проделав минувшим вечером и ночью путь в добрую тысячу километров, находился в рабочем кабинете… нет, не Жукова, как то должно было бы произойти в соответствии с армейской иерархией. О чём, кстати, и не преминул поинтересоваться его собеседник, в компании которого ныне пребывал генерал армии.

— А почему вы явились с этими данными именно ко мне, а не к товарищу Жукову? — со всем вниманием изучив предоставленные ему показания якобы немецкого пилота, а также рапорты советских лётчиков, принявших непосредственное участие во вчерашних «воздушных инцидентах», поинтересовался у Дмитрия Григорьевича, конечно же, Иосиф Виссарионович Сталин.

Ну а к кому ещё Павлову оставалось мчаться на перекладных самолётах с новостями подобного масштаба и значимости, имея при этом острое желание опередить недружественные науськивания всевозможных «доброхотов» о его личных деяниях и похождениях? В том же, что доносчики найдутся да ещё и в солидных количествах, командующий ЗОВО ни секунды не сомневался. Вот и рискнул нарушить все писаные и неписаные правила субординации, дабы оказаться перед Сталиным до того, как тот начнёт ознакомление с подобранной специально для него разведывательной сводкой за прошедший день, что обычно происходило в районе 11 часов утра.

Да и знания из будущего подталкивали Павлова именно к такому ходу, поскольку активно распространяемая в советское время информация о том, что это Жуков с Тимошенко подняли бучу и буквально заставили Сталина отдать приказ, пусть и запоздавший, о подготовке войск, оказалась много в чём переврана.

Если прежде все, как один, ссылались в этом вопросе на единственно доступные мемуары самого Жукова, а также на мемуары Микояна, то после появления в 2000-х годах в информационном поле черновиков дневника Будённого, а также журнала посещений кабинета Сталина за 21 июня 1941 года, многое перевернулось с ног на голову.

Так выяснилось, что Микояна в те моменты, которые он описывал в своих мемуарах, вовсе не было в кабинете Иосифа Виссарионовича. Как, соответственно, не могло существовать и тех мудрых советов, кои он приписывал себе.

А Жуков, мало того, что указал у себя изрядно скорректированный состав участников исторического совещания — начисто вычеркнув из этого списка того же Будённого, так ещё откровенно приврал о том, кто же первым «принялся чесаться». Ведь «чесаться» принялся как раз таки Сталин, получивший на руки около 8 часов вечера результаты прослушки немецкого посольства, пока сам Георгий Константинович на пару с Тимошенко, даже пальцем о палец не ударили, чтобы донести до политического руководства страны попавшие к ним в руки результаты допросов появившихся в этот день перебежчиков. Это уже после того как их настойчиво пригласили на предметный разговор, оба озвучили новую информацию о готовящемся вторжении.

Ну и как тому же Павлову при таких вводных можно было к ним соваться со своими страхами?

То-то и оно, что до поры до времени Дмитрию Григорьевичу куда выгодней было вовсе избегать их тёплой компании.

Плюс имелось кое-что ещё. И отнюдь не маловажное!

— Товарищ Сталин, — встав со своего стула, принялся отвечать чудом пробившийся на приём генерал армии. — За последнюю неделю на меня роняли самолёт, обстреливали мой автомобиль, сбили по чьей-то преступной наводке мой разъездной Як-2 со мной на борту! И я бы даже через силу мог заставить себя поверить, что все указанные события не звенья одной цепи, а этакие досадные совпадения, если бы не вот это, — указал он рукой на доставленные им же письменные показания. — Меня, командующего ЗОВО, лишь чудом и благодаря самоотверженным действиям наших лётчиков не ликвидировали за считанные часы, оставшиеся до нападения на нашу страну! Потому можете считать меня мнительным перестраховщиком, но, как я полагаю, на сегодняшний день, учитывая все эти нездоровые тенденции, я не имею права доверять в полной мере никому кроме вас. И пусть не приходится сомневаться в лояльности нашей советской родине того же товарища Жукова, никто не может гарантировать, что в его окружении не найдутся чужие уши. К тому же в последнее время со стороны Генерального штаба и наркомата обороны по отношению к вверенному мне военному округу и ко мне лично, как к его командующему, наблюдается какое-то особое отношение, имеющее явный негативный окрас. Что заставляет лично меня задумываться о всяком нехорошем.

Тут Павлов не просто так принялся исподволь катить бочку на начальника Генерального штаба Красной Армии. Всем и так было хорошо известно, что Жуков не был создан для занятия этой должности и вообще для штабной работы. Не тот у него был склад ума. И потому грубейших стратегических ошибок в самом начале Великой Отечественной войны он наделал столько, что кого другого за подобное могли и расстрелять. Вот Дмитрий Григорьевич и принялся потихоньку подтачивать доверие Сталина к Генштабу, имея острое желание не получать впоследствии те же глупейшие приказы, которые выходили из-под руки Георгия Константиновича в известной ему истории.

— Например? — опасно стрельнув глазами в сторону своего неожиданного утреннего посетителя, Иосиф Виссарионович потянулся к пачке с папиросами.

Шпиономания в стране в эти неспокойные времена откровенно цвела и пахла. Причём отнюдь не беспричинно! Одних только немецких шпионов за последние полтора года раскрыли свыше 1600 человек. Причём отнюдь не липовых, как это было принято в 30-е годы, а самых что ни на есть реальных. Да и «разгром армии» во второй половине минувшего десятилетия был произведён не на пустом месте. Потому Сталин был вынужден и даже был обязан подозревать в тех или иных «махинациях» вообще всех подряд. И слышать о том, что нечто нехорошее творится с Западным особым военным округом, ему было, мягко говоря, неприятно.

— По какой-то совершенно неясной мне причине в мой округ до сих пор не поступил приказ о переформировании его во фронт, — вступил на очень-очень тонкий лёд Дмитрий Григорьевич, поскольку данным заявлением хоть и одним носочком, но всё же влезал в большую внутреннюю политику государства.

Казалось бы, ну какая разница как именоваться — округом или фронтом. Только вот разница имелась и отнюдь немалая. К примеру, являясь командующим округа, Павлов не имел права отдавать свои прямые распоряжения командованию размещённых в ЗОВО армий. Армии эти подчинялись именно что Генеральному штабу, тогда как командующий фронта уже имел полное право напрямую руководить всеми войсками своего фронта.

Вроде и мелочь, а по факту именно это не позволило Дмитрию Григорьевичу заранее передислоцировать вообще все части округа именно туда, где бы он желал их видеть в преддверии начала боевых действия. Да и изрядно хитрить с передислокациями тех или иных частей, залегендировав те под уже утверждённые Москвой учения, ему приходилось по той же самой причине. Теряя при этом драгоценное время и до сих пор оставляя под угрозой уничтожения десятки тысяч бойцов и командиров!

— А по вашему мнению такой приказ должен был к вам непременно прийти? — явно прикинулся валенком Сталин, поскольку без его ведома подобные дела уж точно не претворялись в жизнь.

А ведь они уже претворялись! О чём, правда, знали очень и очень немногие — лишь члены Политбюро ЦК ВКП(б), да высшее командование тех округов, что уже стали фронтами.

Да чего там далеко ходить! Именно на сегодня, на вечер 21 июня, было назначено совещание членов Политбюро как раз по вопросу организации Южного и Северного фронтов заместо Одесского военного округа и Ленинградского военного округа. О чём Павлов знать, конечно же, никак не мог. Не той высоты полёта он был птицей. Но кое-что он всё же ведал благодаря информации, почёрпнутой в далёком будущем.

— В Прибалтийском и Киевском военных округах такие приказы совершенно точно уже получены, товарищ Сталин! Как минимум, ещё 19 июня! Про Одесский и Ленинградский округа не скажу — не знаю. Но даже имеющихся у меня данных достаточно, чтобы в открытую высказывать вам здесь и сейчас мою озабоченность происходящим. Ведь в итоге выходит что? Мой округ, единственный из находящихся на направлении главного немецкого удара, не получил хотя бы в самый крайний срок тех должных возможностей, которые серьёзно могли бы облегчить мне выполнение планов по организации защиты нашей родины!

Как уже было отражено ранее, конечно же, изначальный Павлов знать подобного не мог. Как не мог знать ничего подобного и любой рядовой обыватель из будущего, даже проявляй он хоть какой-нибудь интерес к теме ВОВ. Причина же тому была банальна — эти самые приказы так и не были обнаружены даже во времена всеобщей гласности и раскрытия военных архивов в 90-х годах. Соответственно, и обнародованы они быть никак не могли.

Зато сохранились, оказались обнаружены в архивах и стали доступны к изучению некоторые внутренние довоенные распоряжения по ПрибОВО и КОВО. Вот в них-то, уже начиная с 19 числа, и принялись мелькать такие словосочетания, как «штаб фронта» и «командующий фронта». Причём какой-нибудь глупой опиской, массово возникшей именно в данный исторический период, это быть не могло априори, так как исполнители прекрасно понимали, в чём состояла разница между округом и фронтом.

— А вы, стало быть, до сих пор не получили схожего уведомления? — разломав папиросу, Иосиф Виссарионович принялся набивать добытый таким варварским образом табак в свою трубку, что позволяло ему маскировать под привычные действия нервное напряжение, требующее того или иного выхода. Кто-то принимался тарабанить пальцами по столу, кто-то не знал, куда деть свои руки, кто-то начинал крутить в руках карандаш или ручку, Сталин же «священнодействовал» с трубкой.

— В том-то и дело, что не получил! И теперь у меня просто не осталось времени, чтобы в должной мере подготовиться к тому, о чём поведал взятый нами командир германского истребительного авиаполка! — с трудом сдержался Дмитрий Григорьевич от того, чтобы эмоционально всплеснуть руками. — Двое суток! Минимум двое суток потребно для снятия с мест дислокации и развёртывания в боевые порядки стрелковых и механизированных корпусов! Тогда как у нас до начала немцами боевых действий осталось уже менее 17 часов! Это же катастрофа, которую мы уже не способны встретить во всеоружии!

— Боевые действия? Как интересно вы обозвали то, что тут написано, — прикурив трубку и сделав первую глубокую затяжку, Иосиф Виссарионович постучал мундштуком по лежащим перед ним показаниям. — Почему именно боевые действия? Почему не война?

— А вот в начале полноценной войны я не уверен! — в последний момент всё же решил поосторожничать и проявить политическую сознательность Павлов. — Немцы в равной степени способны, как на начало полноценной войны, так и на разыгрывание грандиозной военной провокации! Но нам-то от этого легче не будет!

— Почему? — задал очень правильный вопрос хозяин кабинета, пристально, словно какой-то экзаменатор, рассматривая находящегося перед ним «ответчика».

— Ну, с войной тут всё понятно. Война она и есть война, — пожал плечами генерал армии, тем самым говоря языком тела, что ещё что-то тут и не скажешь. — А вот если это провокация, на которую мы не сможем себе позволить ответить в должной мере, то нас наши же собственные войска обвинят в предательстве!

— Обоснуйте! — попыхав в воцарившемся молчании трубкой, потребовал в конечном итоге секретарь ЦК ВКП(б).

Всё же возможное предательство со стороны армии по отношению к нему самому и его ставленникам являлось для Сталина больной темой на протяжении многих лет. Хотя, справедливости ради, следовало упомянуть, что он в равной степени опасался предательства и со стороны чекистов, и со стороны партийцев. Про Коминтерн[6] можно уже было даже не упоминать. Подводных течений и всевозможных противоречий, разрешаемых порой весьма кроваво, в последнем имелось в избытке.

Но здесь и сейчас речь шла именно что об армии.

— Тут ведь всё написано, товарищ Сталин! — не став выдумывать велосипед, Павлов сослался на показания уже мёртвого гауптмана, в сторону которых и кивнул подбородком. — Попавшийся нам немец чётко указал, что наравне с нашими аэродромами, парками техники, складами, мостами и железнодорожными узлами основными целями первых бомбоштурмовых ударов станут военные городки, где проживают семьи командного состава. И что же выйдет, если мы позволим им осуществить задуманное? Они убьют тысячи и даже десятки тысяч жён, детей, отцов, матерей, братьев и сестёр наших краскомов, а мы мало того, что не окажем должного сопротивления, будучи повязанными по рукам и ногам действующими приказами о непротивлении, так ещё впоследствии сделаем вид, что принимаем всё произошедшее, как данность! Так что ли? И чем мы тогда будем лучше прогнившего царского режима, которому не было дела до простых людей? А ничем! — сам же спросил сам же и ответил Дмитрий Григорьевич. — И тут уже не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы осознать возможные последствия. Взбунтовавшиеся войска, возглавляемые отцами погибших семей, мгновенно поднимут на штыки всех тех, кто, во-первых, допустил такое, во-вторых, не дал никакого отпора, в-третьих, просто напросто утёрся от подобного военно-политического плевка и сделал вид, что ничего страшного не произошло! Ведь в их глазах политика непротивления, а также последующее отсутствие должной мести с нашей стороны будут выглядеть как самое что ни на есть прямое предательство со стороны высшего командования и политического руководства по отношению к ним! Это же будет грандиознейший социальный взрыв! Как результат, немцы выиграют войну, толком не начав её! Мы сами себя же и погубим им на радость! Хотя, лично я не сомневаюсь, что за войной дело у них не станет. Просто дождутся, пока мы поубиваем друг друга внутри станы как можно больше — словно во времена Гражданской войны, а после нанесут очередной массированный удар, отбить который нам будет уже нечем.

— Вы рисуете действительно очень неприглядную и теоретически возможную картину, товарищ Павлов, — посверлив того тяжёлым взглядом, вынужден был признать очевидные вещи Сталин. — Тут есть, что обсудить с товарищами, — вновь постучал он мундштуком по доставленным генералом армии бумагам, после чего потянулся к одному из стоящих на его столе телефонов. — И мы уж точно не станем терять время зря. Тем более что, судя по доставленной вами информации, времени у нас практически не осталось.

Глава 4 21.06.1941. День триумфа большой дезинформации. Часть 2

— Когда получены эти сообщения? — отложив в сторону два исписанных текстом листа бумаги, что после телефонного звонка были доставлены в его кабинет лично народным комиссаром Государственной безопасности СССР — Меркуловым Всеволодом Николаевичем, недовольно уточнил у этого самого наркома Сталин.

— От нашего военного атташе во Франции — расшифровано сегодня в районе 8 часов утра. Второе, — покосившись на находящегося в кабинете Павлова, не стал называть источник получения информации глава НКГБ, — всего полчаса назад.

— Почему о втором не доложили сразу? — с прорезавшимся сильным акцентом, что свидетельствовало о нервном состоянии Иосифа Виссарионовича, уточнил он. А нервничать тут было с чего, ведь этим самым вторым источником являлся советский разведчик в германском посольстве. И, судя по полученным от него данным, германский посол уже получил шифровку из своего МИД-а о начале войны Германии против СССР в ближайшие 48 часов.

Тут Павлову, что называется, повезло. Прорвись он каким-либо образом на встречу со Сталиным пораньше, и шиш ему было бы, а не подобное подтверждение притараканенных им сведений.

— Мы ожидали получить подтверждение данной информации сегодня около 7 часов вечера. И только после предъявлять её вам, — сохраняя полное спокойствие, пояснил Меркулов.

— Ознакомьтесь, — отложив в сторону доставленные главой НКГБ документы, Иосиф Виссарионович пододвинул в его сторону «вольный перевод допроса немецкого лётчика», на который делал свою основную ставку командующий ЗОВО. — Это показания германского пилота-истребителя, который вчера днём сбил самолёт товарища Павлова в районе Бреста, а после врезался в один из наших истребителей, вылетевших на перехват нарушителя границы. — И рапорты наших лётчиков, участвовавших в указанном инциденте, — передал он ещё пару-тройку исписанных рапортами листов.

— А где сам немецкий лётчик? Возможно ли его допросить? — сперва бегло, а после очень внимательно пройдясь глазами по уже солидно измятым листам, Всеволод Николаевич тут же уточнил отнюдь немаловажный момент. Всё же занимаемая должность обязывала его проверять и не единожды перепроверять подобные факты, прежде чем выдавать должную выжимку для руководства страны или же просто начинать полагать её истиной.

— Тело застрелившегося гауптмана было передано немецкой стороне, — сделав морду кирпичом, не стал скрывать сего факта Дмитрий Григорьевич. Всё равно он стал бы известен не через час, так через два или три. А потому врать или выдумывать что-то этакое никакого смысла не имелось.

— Как же он смог застрелиться, если прежде дал вам такие показания? — откровенно удивился один из главных чекистов страны. — Не уследили что ли?

— А вот так, — развёл руками Павлов. — Сперва дал показания. А после старший лейтенант госбезопасности Голиков из 3-го отдела штаба 4-й армии помог ему застрелиться. И, как я полагаю, старлей сделал всё правильно. Немцы ни в коем разе не должны были заподозрить, что столь стратегически важная информация стала нам известна.

— Это вы приказали этому Голикову застрелить немецкого пилота? — сразу же рубанул не в бровь, а в глаз Меркулов.

— Нет, — откровенно соврал в ответ Дмитрий Григорьевич. — Я лишь поставил ему задачу обеспечить, как сохранность тайны, так и возвращение тела задержанного лётчика немецкой стороне. А уж как он это всё осуществил — исключительно его заслуга.

— Вы полагаете это заслугой? — не меняя очень хмурого выражения лица, тут же зацепился за услышанное определение глава НКГБ.

— А вы разве нет? — с немалым удивлением воззрился на того Павлов. — Вы, народный комиссар государственной безопасности, не полагаете возможным для себя считать старшему лейтенанту госбезопасности заслугой сохранение тайны, что в самые ближайшие часы может стоить нам грандиознейшего военного и политического поражения? — поставил он этакую вилку в их «незримой шахматной партии на словах». Ведь, скажи тот сейчас, что он не полагает это заслугой, то сам же распишется в собственной преступной недальновидности. Особенно после того, как всё действительно случится. А скажи, что полагает — так автоматически встанет на сторону явно довольного таким исходом Павлова, которого считанные секунды назад сам же в открытую подозревал в устранении столь важного свидетеля.

— Хватит. Потом разберётесь с этим вопросом. Так сказать, в рабочем порядке, — прекрасно прочувствовав момент возникновения ненужного здесь и сейчас напряжения, прервал начавшееся было бодание подчинённых Сталин. — В данный момент нам главное понять, чему мы можем верить, а чему нет.

— Не знаю, что написано в доставленных товарищем Меркуловым бумагах, но даже если предположить, что всё это лишь грандиозная провокация, а не реальная угроза нападения, мы не слишком много потеряем, если отдадим приказ своим войскам перейти в режим полной боевой готовности, а также занять места на оборонительных позициях. Да, сожжём сколько-то там сотен тонн горючего, и растратим не подлежащее подсчёту количество нервных клеток, но хотя бы будем готовы к встрече лицом к лицу с самым страшным сценарием развития событий. Как по мне, это всяко лучше, нежели закрыть глаза на имеющиеся у нас на руках факты, не сделать ничего и после получить себе на головы тысячи и тысячи тонн бомб да снарядов, — первым высказал своё мнением генерал армии.

В принципе, ему лично хватило бы даже той «Директивы №1»[7], что получили советские войска в известной ему истории. Просто заиметь её на руки всего за час-два до вражеского нападения и, к примеру, за 12–15 часов — это были две очень большие разницы.

Кстати, с этой самой «Директивой №1» был связан один очень интересный казус, с которым в своё время случайно столкнулся пенсионер Григорьев, изучая материалы для своей очередной книги. Когда в оригинальном документе, пересланном из штаба ЗОВО в штабы 3, 4 и 10 армий, перечисляли военные округа, войскам которых надлежит перейти в режим полной боевой готовности, в общий список по какой-то неизвестной причине забыли включить сам Западный особый военный округ! Может то была просто опечатка в подготавливаемом впопыхах документе, а может и работа какого-нибудь реального «шпиона Гадюкина», свившего себе местечко в штабе ЗОВО и имевшего непосредственный доступ к подготовке документов высшего уровня секретности.

Именно имея в виду возможность существования подобной персоны, а то и не одной, Павлов на протяжении всей прошедшей недели исподволь делил зоны ответственности между своими штабными краскомами. Да и того же генерала армии Мерецкова он втихаря уговорил задержаться у себя в гостях до 22 июня, временно выделив тому под «патронажный надзор» зону ответственности 10-й армии. Себе же оставляя при этом правый фланг — то есть 3-ю армию, плюс все резервы округа. А вот на левый фланг он тешил себя надеждой сманить кое-кого конкретного из Москвы. Для чего, правда, ему в самом скором времени предстояло неслабо проявить себя в ораторском искусстве и при этом рассориться с очень важными персонами.

— Предлагаю считать, что угроза реальна, — поставил точку на толком и не начавшейся дискуссии Сталин, который на сей раз получил все те же доказательства скорого начала нападения Германии, что и в несколько иной истории мира, да к тому же вдобавок в солидно большем объёме благодаря подсуетившемуся Павлову! — Я уже вызвал всех членов Политбюро, кто сейчас находится в Москве, а также Жукова с Тимошенко. Подождём с полчаса, пока все не соберутся. Вопрос нам предстоит решать наисложнейший. И без должных советов товарищей — никак не обойтись.

Политбюро, понятное дело, собралось не в полном составе. Многие его члены совмещали разом несколько должностей и потому большую часть времени находились вне столицы. Но и пустующих мест не осталось, поскольку помимо ранее означенных персон также прибыли Берия; полковник Сафонов — начальник мобилизационно-планового отдела Комитета обороны при Совете народных комиссаров СССР; маршал Будённый — как ныне главный по тылам КА; Вознесенский — первый заместитель Сталина в СНК. А по отдельной просьбе Павлова также пригласили генерал-лейтенанта авиации Павла Фёдоровича Жигарева — командующего ВВС КА и генерал-полковника артиллерии Воронова — только-только вступившего в должность начальника Главного управления ПВО Красной армии и как раз утром 21 июня пытавшегося пробиться к Тимошенко для представления.

И… закипело!

— Имеется информация, что в ночь с 21 на 22 июня немцы, не объявляя нам войны, нанесут массированный удар по всей протяжённости нашей западной границы, — не став ходить вокруг да около, с ходу огорошил всех новоприбывших Сталин. — Потому сейчас в первую очередь я обращаюсь к товарищам Жукову и Тимошенко. Что мы должны и можем предпринять до конца сегодняшнего дня, чтобы подобающе встретить эту угрозу?

— Товарищ Сталин, согласно данным разведки немцы сосредоточили на наших границах от 120 до 128 дивизий и ещё 46–48 дивизий находятся в пути. Завершение их передислокации ожидается в течение 1–2 недель. У нас же на западе сосредоточены 110 стрелковых и кавалерийских дивизий, 40 танковых и 20 моторизованных. То есть силы более чем схожи. Потому если Германия и решится на удар, мы, опираясь на фортификационные сооружения укрепрайонов, несомненно, разобьём её войска 1-го эшелона в приграничных сражениях! А после силами своих механизированных корпусов сможем нанести сокрушительный контрудар по немецким тылам! — Следуя субординации, первым высказал свою «вумную мыслю» нарком обороны, услышав которого Павлов едва не влепил себе ладонью по лбу, столь дико для него было слышать такую речь от такого человека.

— А каково ваше мнение, товарищ Жуков? Вы тоже полагаете, что мы сможем нанести немцам поражение, не допустив их вклинивания на нашу территорию? — внимательно выслушав донельзя уверенную и пафосную речь наркома обороны, Иосиф Виссарионович перевёл свой потяжелевший взгляд на начальника Генерального штаба КА. Больно уж ему не пришлось по душе проявление откровенно шапкозакидательского отношения главы всей Красной Армии к столь животрепещущему вопросу.

— Я имею схожее мнение, товарищ Сталин, — поднявшись со своего стула и глядя прямо перед собой, чётко произнёс Георгий Константинович. — Немцы, конечно, сильны. Отрицать это глупо. Но наша армия куда сильней. И, как совершенно верно отметил товарищ Тимошенко, стоит только их ударным частям завязнуть в сражениях на наших оборонительных рубежах, мы тут же перехватим инициативу. Обрушимся собственными механизированными частями на их фланги и, пробив бреши, выйдем в оперативный тыл вражеских войск, не только уничтожая их тыловые части и склады, но и местами организуя окружение крупных сил противника.

Тот, кто прежде провёл целую жизнь среднестатистического обывателя, теперь слушал всё это и не верил своим собственным ушам, что всё в принципе могло происходить именно так. По-детски наивно, что ли.

Как? Ну как можно было источать настолько безумную и бездумную самоуверенность, прекрасно зная обо всех «хронических болезнях» Красной Армии? А ведь не знать о них, ни Жуков, ни Тимошенко не могли!

Да он сам, ещё будучи прежним Павловым, не единожды отсылал в их адрес рапорты о немалом количестве проблем в войсковых частях его военного округа! И пусть по сравнению с реальным положением дел в тех реляциях всё было сильно приукрашено в лучшую сторону, даже той информации должно было хватить, чтобы не испытывать особых надежд на несокрушимость вооружённых сил Советского Союза. Особенно когда речь велась о противостоянии столь закалённой в боях последних лет германской армии.

И, похоже, не один он испытывал определённые сомнения на сей счёт.

— Это не серьёзно, товарищи. Мы так и не услышали с вашей стороны никакой конкретики. И, как я вижу, товарищ Павлов с вами не согласен, — заметив как тот, явно не сдержавшись, стиснул зубы и едва заметно удручённо покачал головой, указал в сторону генерала армии Сталин. — Давай те же послушаем его. Всё же товарищ Павлов только-только прибыл с самой границы, где вчера немецкие истребители сбили его разъездной самолёт, заставив спасаться на парашюте.

Если не для всех присутствующих, то для многих это явно было откровением, поскольку они, никого не стесняясь, вытаращились на «виновника торжества», словно на 8-е чудо света.

— Я категорически не согласен с той оценкой сложившейся ситуации, которую озвучили товарищи Тимошенко и Жуков. Во всяком случае, в разрезе моего округа. Разрешите показать всё на карте, чтобы не быть голословным? — обратился Дмитрий Григорьевич к хозяину кабинета и, получив дозволение, вытащил из своей пухлой планшетки сложенную в несколько раз карту ЗОВО. — Не стану говорить за всех своих соседей, но у меня картина складывается следующим образом. Здесь и здесь, — обозначил он взятым со стола карандашом Сувалкинский выступ и границу у Бреста, — немцы суммарно сосредоточили около миллиона солдат, свыше двух тысяч танков и свыше тысячи самолётов. И это не какие-то мои личные россказни. Это данные разведки, — на всякий случай уточнил сей факт Павлов, так как оно так и было. — На потенциальных направлениях их ударов располагаются 56-я и 85-я стрелковые дивизии, поддержанные 29-ой танковой дивизией здесь, — ткнул он в район Гродно, — и 6-я с 42-ой стрелковые дивизии вместе с 22-й танковой дивизией здесь, — на сей раз кончик его карандаша упёрся в Брест. — Прошу учесть, что все эти дивизии неполного штата. Реальных сил в них раза в полтора-два меньше, чем должно быть. Но даже имей они полный штат, ситуацию это не исправило бы, так как немцы в начальный период боевых действий получат минимум 15-кратное превосходство на направлениях своих главных ударов и попросту сметут любое наше сопротивление.

— Вы забыли про личный состав укрепрайонов и пограничников! К тому же противник сразу же упрётся в нашу оборонительную линию! — явно недовольный этаким фрондёрством подчинённого, вперед всех успел возразить Жуков, за которым наблюдалась этакая несдержанность. Особенно в те моменты, когда кто-то начинал критиковать его планы.

— Ничего я не забыл, товарищ Жуков, — с трудом сдержался от тяжкого вздоха Павлов. — Просто я прекрасно знаю, что личный состав УР-ов ещё не набран, так как и приказ об этом, будем честны с самими собой, откровенно запоздал и резервы для их наполнения мне изыскивать негде. Про ДОТ-ы же вообще лучше промолчать. Из всего их множества на сегодняшний день полностью закончены и вооружены менее десятой части. Да и те, где это возможно в силу их расположения, уже находятся под прицелом выведенных на прямую наводку тяжёлых 105-мм и 150-мм орудий немцев. Потому помяните моё слово, все эти укрепления противник перемешает с землёй в течение первого же часа. Про наши же мехкорпуса лучше вовсе промолчать, как о покойнике.

— А что не так с нашими механизированными корпусами? — буквально застыв на месте, словно каменное изваяние, хозяин кабинета вперился немигающим взглядом в своего нежданного утреннего гостя.

— Про остальные округа не скажу со 100% гарантией. Но, как бывший начальник АБТУ, то есть человек от и до понимающий специфику всех проблем данного рода войск, сильно сомневаюсь, что у них дела обстоят лучше, нежели в ЗОВО. А у меня суммарно на 6 мехкорпусов в строю имеется всего-то 1200–1250 боеготовых машин, вместо тех 6000 штук, что я должен иметь по штатам!

Более точную цифру Дмитрий Григорьевич назвать не мог, так как с одной стороны надеялся, что успеют пройти хотя бы первоначальное обучение ряд экипажей для Т-34, тем самым введя дополнительные боевые машины в строй, с другой же стороны — внезапно смертны были не только люди, но и разваливающиеся на ходу танки. Потому +/- 50 штук было тем диапазоном, что в его случае походило на правду.

— То есть в 5 раз меньше? — не сдержался кто-то из присутствующих гражданских.

— Именно так, — кивнул никому конкретно, но всем сразу Павлов. — И все эти танки в той или иной мере размазаны по 12 танковым и 6 механизированным дивизиям! Так что свести их в те ударные кулаки, которым было бы под силу нанести удар по флангам вражеских сил, попросту нереально! Особенно учитывая тот факт, что 1000 из них имеют лишь противопульную броню. А немцы, мало того, что уже устроили по своим флангам солидную противотанковую оборону, видимую с нашей стороны границы невооружённым взглядом, так ещё вдобавок заминировали все доступные дороги, по которым, видимо, сами не намеревались наступать. Я могу об этом судить, поскольку как раз вчера лично наблюдал работу их сапёров на границе близ Граево, — указал он карандашом означенный город, озвучив при этом откровенную придумку, так как ничего подобного он видеть не видел, но на месте тех же немцев непременно осуществил бы минирование танкоопасных направлений. А заодно он это произнёс, чтобы никто из присутствующих не предложил ему на деле проверить возможности осуществления танковых прорывов. Ибо дурость в головах его прямых армейских руководителей, как он только что сам убедился, реально имела место быть. Что лично его изрядно страшило.

Глава 5 21.06.1941. День триумфа большой дезинформации. Часть 3

— В остальных западных пограничных округах у нас схожая ситуация? — не успел ещё пришедший в бешенство от такого «поклёпа» Жуков разразиться, если не площадной бранью, то тяжелейшими обвинениями в некомпетентности по отношению к Павлову, как его опередил на какие-то доли секунды Сталин. Причём вопрос свой Иосиф Виссарионович адресовал начальнику Генштаба КА.

— Конечно же, нет! В Прибалтийском округе у нас свыше 1,5 тысяч танков! В Одесском — свыше тысячи! В Ленинградском — почти 2 тысячи! А в Киевском особом военном округе у нас вовсе имеется никак не меньше 5,5 тысяч танков! Да и товарищ Павлов рассказывает нам здесь какие-то завирательные небылицы! Ведь по моим данным в его округе должно находиться порядка 3 тысяч танков! — аж обвинительно ткнул пальцем в сторону фигуры командующего ЗОВО Георгий Константинович. — Не может у него иметься на руках всего 1250 боевых машин, о которых он нам тут рассказывает!

— Но это действительно так, товарищи, — лишь развёл руками в ответ на высказанные обвинения означенный генерал армии. — Да, по бумагам у меня действительно должно быть почти 3000 танков. Однако реальность, увы, далека от «бумажных показателей». К примеру, чуть более 750 машин Автобронетанковое управление моего округа было вынуждено отправить на заводы для проведения их капитального ремонта. Ещё свыше 400 танков — это пулемётные водоплавающие танкетки, броню которых на ближних дистанциях боя способна пробить даже обычная винтовочная пуля. А потому считать их полноценными танками наравне с теми же КВ или даже БТ, я не имею никакого права. Да у нас простые артиллерийские тягачи типа Т-20 «Комсомолец» забронированы и вооружены ничуть не хуже! Но мы же при этом не считаем их танками!

— Даже если мы вычтем указанное вами количество из общего числа в 3 тысячи, у нас никак не выйдет 1250 машин, — не вставая со стула, вставил свои 5 копеек Тимошенко, которому уж точно не пришлось по душе несогласие подчинённого с его идеями.

— Я ведь и не отрицаю этого, товарищ Тимошенко, — согласно кивнул тому Дмитрий Григорьевич. — Но из 266 танков Т-34, что уже поступили в мой округ, лишь 128 имеют хоть как-то подготовленные экипажи. Для оставшихся 138 штук у меня банально нет танкистов. Ну… нет их, хоть ты тресни! Нет! — позволил он себе изобразить живые эмоции, для чего даже слегка прихлопнул руками по столу. — Не рожу ведь я их вам! И из воздуха не достану! Стало быть, и в бой я эти машины пустить никак не могу, коли некого сажать за рычаги и в башню! А переподготовка людей, хотя бы знакомых с тем же БТ, для эксплуатации столь новаторской машины, как Т-34, займёт недели две — не меньше. Но даже тут имеется затык! У меня просто нет лишних экипажей для тех же БТ-шек! Мы во всём округе с трудом впритык наскребли экипажи на все боеспособные машины этого типа. Что же касается разгадки тайны нехватки ещё порядка 400–450 танков, так эти неучтённые мною машины требуют текущего ремонта, который мы не способны произвести из-за банального отсутствия необходимых запчастей, ситуация с поставками которых не улучшается на протяжении многих лет, сколь бы гневные письма мы, военные, ни писали всем кому только можно. Вот и выходит, что вы тут, в Генеральном штабе, оперируете цифрами в 3000 танков, и нарезаете командованию армий и округа соответствующие задачи, а я по факту могу рассчитывать лишь на 1250 боевых машин. И это в лучшем случае! Причём, чтобы вы понимали реальный масштаб нехватки личного состава и бронетехники, скажу, что в самом сильном из моих мехкорпусов — 6-ом, сейчас насчитывается 359 боеготовых танков — ровно сотня Т-34 и 259 — БТ-7! Но никак не 1031 танк, как оно требуется по штату!

— А куда делись КВ? В этом твоём 6-ом мехкорпусе их должно было насчитываться свыше сотни штук! — не державшись, всё же перешёл на «ты» Георгий Константинович.

— Все тяжёлые танки КВ я своим приказом перевёл в танковые дивизии, расквартированные поближе к Минску и подальше от той ловушки, в которую их запихали изначально, — не стал скрывать правды Павлов, заодно давая зацепку для ведения разговора именно в нужном ему ключе.

— О какой ловушке идёт речь? — тут же ожидаемо встрепенулся Сталин, тогда как все остальные разом притихли, хотя до этого то и дело шёпотком переговаривались с соседями.

— Вот здесь, — командующий ЗОВО обвёл карандашом весь Белостокский выступ, — вся территория со всех сторон испещрена многочисленными реками, речушками и их заболоченными поймами, мосты через которые в самом лучшем случае способны выдержать вес Т-34. И то таких достаточно крепких мостов можно пересчитать по пальцам одной руки. Большая же часть в самом лучшем случае выдержат куда более лёгкий БТ. Естественно, если не учитывать железнодорожные мосты. Так что для танков типа КВ, прежде расквартированных в районе Белостока, в случае чего имелся лишь один единственный путь оперирования — по направлению к Гродно, — провёл он карандашом вдоль шоссе, проложенного между этими двумя городами. — Но вот из того же Гродно им уже деваться было некуда, поскольку с севера и востока там протекает Неман, а с запада — реки Лососянка и Сидра, мосты через которые столь же хлипки, как и везде. Потому я и назвал это ловушкой для наших тяжёлых танков, что деться куда-либо оттуда своим ходом они физически не могли при всём нашем желании.

— У нас там были специально подготовлены понтонные парки грузоподъёмностью в 60 тонн как раз для оперирования танков КВ! — не пожелал сдаваться Жуков в попытке уличить отчего-то вдруг взбрыкнувшего Павлова в распространении дезинформации, бросающей тень и лично на него тоже.

— Совершенно верно! — не стал отрицать этого факта Дмитрий Григорьевич. — Аж целых 2 парка, разбить которые немецким бомбардировщикам не составило бы никакого труда ещё на марше!

— Будто они мосты точно так же разбить не смогут! — поджав губы, как-то даже грубо — исходя из эмоциональной окраски его голоса, бросил Георгий Константинович в сторону своего визави, словно влепил тому по моське перчатку, желая вызвать того на дуэль.

— Так я этого и не отрицаю! — в противовес тому, совершенно спокойно принял этот «вызов» командующий ЗОВО. — Более того, как нам недавно стало совершенно точно известно, именно этим среди прочего и станет заниматься немецкая авиация с первых же минут, чтобы отрезать нам все возможные пути подвоза подкреплений к 1-му эшелону обороны и одновременно лишить потенциальных путей отступления войск на позиции частей 2-го эшелона. Но, как я вижу, мы уже несколько отклонились от главной темы беседы, перейдя к частностям. Потому позволю себе вернуться к главному вопросу данного совещания. Как будем реагировать на действия германской армии, естественно, учитывая реальные возможности наших пограничных округов, а не красивые циферки в рапортах? А чтобы вы лучше понимали складывающееся положение, товарищи, скажу, что в отношении моего округа можно рассчитывать не более чем на 400–450 тысяч бойцов и командиров, те самые 1250 танков и примерно 950 самолётов.

— Как 950 самолётов? Почему 950 самолётов? Должно же быть 2000! — мгновенно побледнел генерал-лейтенант авиации Жигарёв, всё это время внимательно наблюдавший, как хозяин кабинета потихоньку приходит в ярость от озвучиваемой информации по танковому хозяйству страны, и вдруг получивший почти нокаутирующий неожиданный удар в свой адрес.

— А тут точно такая же ситуация, как с танками, — не обрадовал присутствующих на совещании высокопоставленных товарищей Павлов. — Четверть тысячи машин — это легкомоторная авиация. Учебные да связные малявки. Их я даже не учитываю в качестве боевой техники. Ещё две сотни боевых самолётов — требуют ремонта, для которого у нас нет запчастей и подменных агрегатов. При этом я и так самовольно уже отдал приказ использовать неприкосновенный запас ВВС округа, иначе количество неисправных машин было бы куда больше. Почти три сотни самолётов не имеют боеготовых пилотов или экипажей, поскольку относятся к новейшим типам и на них лётчики просто не успели переучиться. Вы же сами, товарищ Жигарев, утвердили с пару месяцев назад своим приказом, что переученным считается тот пилот строевой части, кто отлетал на новом типе самолёта не менее 160 часов. Так?

— Так, — был вынужден согласно кивнуть командующего ВВС КА, поскольку отрицать правду было глупо.

— Мы же в ЗОВО в свою очередь были вынуждены нагло нарушить этот ваш приказ и считать освоившими новую технику тех лётчиков, которые успели отлетать на ней хотя бы по 25–30 часов. На большее, увы, ни запасов высокооктанового бензина, ни ресурса моторов не хватило. В ином случае мне пришлось бы отнести к небоеспособным свыше 450 боевых машин нового типа. То есть все, что мой округ имеет на сегодняшний день, — обозначил Дмитрий Григорьевич очередную проблему. — Ну и, конечно, отдельной строкой идут те самолёты, которые в силу своего морального и технического полнейшего устаревания будут уничтожены противником в первом же вылете, сунься они в небо днём. Таких неповоротливых тихоходов у меня насчитывается чуть более 300 штук. Такая вот неприятная арифметика, — развёл руками генерал армии. — А если учесть, что первые массированные бомбоштурмовые удары противник намерен нанести по нашим аэродромам, количество которых оказалось очень сильно сокращено вследствие начала строительных работ на многих из них разом, немцы в первый же день смогут уничтожить до 50%-70% авиапарка приграничных округов. После чего уже играючи добьют в воздухе всю нашу оставшуюся авиацию и тем самым возьмут всё небо под свой контроль. И уверяю вас, товарищи, никакие железобетонные ДОТ-ы не смогут им в этом помешать.

— Семён Михайлович, у нас на границе всё действительно обстоит таким образом? — на сей раз Сталин обратился к Будённому, которому, видимо, лично доверял куда больше, нежели прочим представителям КА из числа присутствующих на совещании.

— Не могу знать, товарищ Сталин, — громко и чётко отозвался со своего места носитель шикарных усов и маршальских звёзд.

— А почему вы не знаете? — явно недовольный услышанным ответом, тут же уточнил Иосиф Виссарионович, у которого вновь прорезался заметный акцент.

— По итогам последнего перераспределения обязанностей в наркомате обороны я ведаю лишь вопросами тыла армии. Ко всему, что касается оперативных вопросов и вооружения, меня с тех пор не допускают. Этим ведают нарком и штаб! — очень так ни разу не тактично Будённый перевёл все стрелки обратно на Жукова с Тимошенко.

— Это глупо! Почему вы не сказали мне об этом раньше? — шумно втянув воздух через ноздри, секретарь ЦК ВКП(б) всё же нашёл в себе силы задать этот вопрос спокойным тоном, не переходя на повышенный тон.

— Полагал, что такая установка дана свыше, — уже не столь уверенно подал свой голос маршал.

— Неправильно полагали! — попенял тому таким тоном Сталин, что кто другой уже мог бы и сделаться бледным своим лицом. — Но даже если вы не в курсе событий последнего времени, какие предположения вы имеете насчёт противостояния угрозе?

— Во-первых, я бы привёл всю авиацию в полную боевую готовность. Как во всех пограничных округах, так и в Московском, Приволжском, Северо-Кавказском. Во-вторых, немедленно выдвинул бы войска пограничных округов на границу, с целью устройства полевой фортификации, раз уж, по словам товарища Павлова, готовность ДОТ-ов оказалось столь низкой. В-третьих, объявил бы мобилизацию в указанных мною округах.

— А вы что полагаете, товарищ Павлов? Я вижу, и тут вы с чем-то не согласны, — что-что, а сталкивать людей друг с другом Сталин умел. И даже не всегда это было плохо, ибо, как известно, в спорах рождается истина. Вот и сейчас он, пытаясь сформировать личное мнение о ситуации на основе явно противоположных точек зрения, обратился к тому, кому уже совсем скоро предстояло встречать врага первым.

— Я бы не сказал, что я не согласен с товарищем Будённым. Но желал бы дополнить озвученные им тезисы, основываясь на доступной мне информации, — очень так витиевато выразился Дмитрий Григорьевич, уж точно не желающий противопоставить себя ещё и этому маршалу.

— Мы вас внимательно слушаем, — кивнув головой, дал тому дозволение продолжить свою мысль хозяин кабинета.

— Что касается авиации, то все истребительные полки действительно необходимо срочно привести в полную боевую готовность и обязать их командиров не позднее 4:00 утра организовать постоянное дежурство над аэродромом не менее чем полной эскадрильей. Пусть даже там будут пилоты, которые не умеют летать в ночное время суток, уже спустя полчаса, а то и ранее первые лучи солнца озарят небосвод. А после, по мере выработки горючего, пусть меняют эти эскадрильи следующей. И так сменяют одну за другой, имея при этом ещё одну в готовности №1. Но это будет делом завтрашнего дня. Сегодня же в самую первую очередь я бы приказал немедленно вывести подальше во внутренние округа всю ту новую технику, которую лётчики до сих пор не освоили. Как и самих молодых лётчиков, только-только выпущенных из училищ. Всё равно уже завтра они никак не смогут пойти на ней в бой, так как пока способны лишь взлететь и после с трудом приземлиться. А впустую терять на прифронтовых аэродромах, что таких людей, на подготовку которых ушли многие годы, что такие самолёты, по факту способные играть лишь роль безмолвных мишеней, — это откровенно преступное попустительство, за которое, как мне кажется, полагается расстрел. Или кто-то из присутствующих со мной не согласен в данном вопросе? — обвёл взглядом всех собравшихся Павлов.

— Это очень правильное дополнение! Хорошо, что вы озвучили его! — дабы не позволить никому начать клевать говорящего так-то разумные вещи командующего ЗОВО, ободряюще кивнул ему Сталин. — Иначе, пребывая в уверенности о несколько ином положении дел в войсках, мы могли бы лишиться целого поколения наших молодых лётчиков и тысяч ценных новейших боевых машин! Но как лично вы видите их дальнейшую судьбу?

— Пусть самым активным образом занимаются учёбой в недосягаемом для противника тылу, — пожал плечами генерал армии. — Чем же им ещё заниматься, пока их старшие и куда более опытные товарищи будут вести тяжелейшую битву за небо? В тылу мы без лишней нервотрёпки сможем свести их в новые полки на однотипных машинах и сможем дать им время на должную подготовку, не испытывая при этом трудностей, связанных, как с той же поставкой топлива на передовую, так и с опасениями ежедневных налётов вражеских бомбардировщиков. Ну а как они перестанут представлять собой лишь беззубую мишень, кинем в бой там, где того будет требовать стратегическая обстановка. Хотя, конечно, в первое время лучше будет придерживать их на вторых ролях, пока пилоты не поймут, что такое война и что такое реальный бой. Я у себя в округе примерно так и приказал поступить буквально накануне.

— Это как же, так? Поясните более подробно, — проявил явно не праздный интерес Иосиф Виссарионович, за которым нередко замечали желание вникнуть в те или иные детали обсуждаемых процессов.

— У меня в округе, к примеру, 76 пилотов МиГ-3 и 39 экипажей Су-2 уже можно выпускать в бой, не опасаясь за их навыки. Но на этом, увы, всё по новейшим машинам! Потому я уже отдал приказ передислоцировать всю прочую новую технику на самые восточные аэродромы округа. Но так как у меня имеется ещё 53 пилота, проходящих переобучение на истребитель МиГ-3, и 20 пилотов осваивающих истребитель Як-1, я счёл возможным применить их в системе ПВО самых тыловых объектов, куда немецкие истребители пока не смогут добраться из-за слишком большого расстояния. — Про то, что 37 пилотов на МиГ-1 он уже фактически превратил в камикадзе, Дмитрий Григорьевич предпочёл промолчать, ибо его бы точно не поняли. Во всяком случае, не здесь и не сейчас. — Ведь если на сегодняшний день они ещё не достигли должной боевой готовности, то вылетая ежедневно на патрулирование третьего, а то и четвёртого эшелона воздушной обороны округа, и навыков поднаберутся, и от какого-нибудь отдельного залётного дальнего бомбардировщика смогут защитить тот или иной стратегически важный объект. С какой стороны ни посмотри — одна польза выходит, — не забыл под конец исподволь похвалить самого себя Павлов. — Но это что касается истребителей. Бомбардировщики же, особенно пикирующие, категорически не должны появляться на будущих фронтах, пока машины на все 100% не будут освоены. А то если экипажи тех же Пе-2 начнут метать бомбы с горизонтального полёта, поскольку больше ничему не успели обучиться, то мне такие даром не нужны! Уж лучше вместо них применять проверенные временем и хорошо освоенные экипажами СБ-2.

— И это тоже разумные слова, — обозначил свою поддержку глава государства. — Или товарищ Жигарев желает высказать иное мнение? — Если бы у того было что аргументировано возразить, генерал-лейтенант авиации, непременно, высказал бы что-нибудь против. Причём в резкой форме. Всё же речь шла о его воздушном хозяйстве. Чего Сталин в какой-то мере даже ожидал, дабы понять, кто и в чём его тут дурит. Но командующий ВВС КА лишь скомкано выразил своё согласие с озвученным, чем неприятно удивил Иосифа Виссарионович, поскольку выходило, что Павлов был в этом вопросе прав. А раз был прав тут, то и во всех прочих мог являться источником более правдивой информации. Да, пусть далеко не всей и однобокой — удобной именно самому примчавшемуся к нему генералу армии, но самой правдивой из того сонма, что до него доносили здесь и сейчас.

Почуявший же опору под ногами Дмитрий Григорьевич разошёлся настолько, что следующие полчаса не замолкал, пока не вывалил на головы дающейся диву публики всё, с чем он столкнулся в своей окружной структуре ВВС и какие меры посчитал правильным принять в связи со всем этим «счастьем».

— Что же касается мобилизации — обеими руками голосую «за»! — перешёл Павлов к следующему из озвученных Будённым шагов. — Более того, предлагаю объявить о формировании добровольческих дивизий, поскольку на местах со списками мобконтингента у нас тоже всё обстоит далеко не столь хорошо, как того хотелось бы. Много где их вовсе до сих пор не составили! Но мы, товарищи, углубившись в военную составляющую, забыли о спасении гражданского населения! Ведь если это будет не военная провокация со стороны Германии, а самая настоящая война, то только из БССР потребуется эвакуировать в тыл никак не менее 6–7 миллионов человек! И кто-то этим вопросом должен начать заниматься уже прямо сейчас! Распланировать пути эвакуации. Распределить потоки транспорта, учитывая самое активное встречное движение подкреплений. Обеспечить людей, не только эвакуационным транспортом, но и продовольствием в пути. Не говоря уже о подготовке мест их приёма и проживания на местах прибытия, а после и обеспечения работой со всё тем же продовольствием!

— Вы полагаете, что такая эвакуация понадобится? — пока командующий ЗОВО вещал про авиацию, Сталин успел скурить две папиросы и вот теперь, услышав эти слова, потянулся за третьей.

— В случае начала войны — несомненно! — не дрогнув ни голосом, ни единым мускулом, утвердительно кивнул головой Павлов. — Вы хоть представляете себе, товарищи, сколько тысяч составов продовольствия необходимо будет каждую неделю гнать в приграничные округа, чтобы прокормить не столько наши войска, сколько всех этих гражданских, которые в одночасье окажутся в прифронтовой полосе без работы, без магазинов, без рынков, без распределителей и столовых, без средств существования, в конце концов? Это же будет транспортная катастрофа, которая, несомненно, очень скоро приведёт к снарядному голоду в войсках! Да и не только к снарядному! Но чтобы вы в более полной мере поняли мои опасения, перейду к третьему тезису товарища Будённого. Как бы мне иного ни хотелось, но встречать противника на границе — для нас сейчас смерти подобно.

— Объяснитесь! — так и не донесённая до рта папироса с хрустом смялась в кулаке хозяина кабинета.

— Мы с моим штабом в начале этой недели провели штабные игры, учитывающие реальное положение дел в частях моего округа. И полученные нами результаты не просто удручают. Они выглядят катастрофичными, — замолчав, Дмитрий Григорьевич обвёл всех присутствующих очень тяжёлым взглядом. И когда пауза непозволительно затянулась, выдал, — В самом лучшем для нас случае немцы выйдут к Минску уже на 10-й день войны. В худшем же — на 6-й.

— Да ты предатель! — не выдержав, взорвался Жуков, не забыв при этом в очередной раз обвинительно ткнуть пальцем в сторону командующего ЗОВО. — Тебя судить надо! За паникёрство!

Глава 6 21.06.1941. День триумфа большой дезинформации. Часть 4

— Я реалист, товарищ генерал армии! — даже не подумал пугаться гнева своего собеседника Павлов. Всё равно, войдя в этот кабинет, он уже перешёл точку невозврата, оказавшись в положении — пан или пропал, а потому как-либо отступать от своих слов не имел никакого права.

— И в чём же состоит этот твой реализм? В желании сдаться? — всё так же продолжил нагнетать начальник Генштаба КА.

— Я бы сказал — в желании не сдать со всеми потрохами самые боеспособные корпуса, составляющие ⅔ всех подготовленных частей в моём округе! Вот, сам смотри, Георгий Константинович! Стоит только германским пикирующим бомбардировщикам разбить мосты по Неману, Зельве, Щаре и Ясельде, как 3 механизированных и 4 стрелковых корпуса окажутся полностью отрезаны в Белостокском выступе! — тяжко выдохнув и ткнув карандашом в карту, Дмитрий Григорьевич принялся очерчивать места сосредоточения стрелковых и механизированных корпусов. — Их немцам даже уничтожать не потребуется! Просто мимо пройдут по флангам, да и направятся в наши тылы! Тогда как наши части из этой захлопнувшейся мышеловки уже никуда не денутся! А если мы сейчас отдадим их командующим приказ идти к границе — тем более сгинут в итоге, попав в огромнейший котёл! Естественно, при условии, что случится именно война.

— Это так? — обратившись отнюдь не к спорщикам, а к Будённому, поинтересовался Сталин, которому более чем не пришлись по вкусу слова командующего ЗОВО. Да и отмеченное им на карте положение советских войск действительно выглядело весьма сомнительно в реалиях ожидания самого скорого нападения.

— Если немцы действительно разобью мосты, то всем этим частям придётся очень тяжко, — взглянув на карту и припомнив озвученную прежде информацию о численности германских войск, Семён Михайлович не смог найти каких-либо успокаивающих и уж тем более бравурных слов. Но и не стал впадать в панику при этом. — Однако, что нам мешает не позволить им сделать это? — вопросительно уставился он на докладчика.

— Да, товарищ Павлов. Товарищ Будённый зрит в корень. — Подуспокоившись, Иосиф Виссарионович совладал с очередной вытащенной из пачки папиросой и, делая промежутки на выдыхание дыма, уточнил один скользкий момент. — Отчего вы полагаете, что немецкие бомбардировщики смогут разбить эти мосты? Неужели они у нас не прикрыты зенитными пушками?

— В большинстве своём не прикрыты, товарищ Сталин, — лишь пожал в ответ плечами генерал армии, едва не заставив своего собеседника поперхнуться очередной порцией никотина. — Как и везде в армии, у меня в округе катастрофическая нехватка зенитных средств, тогда как стратегических объектов, требующих защиты — десятки тысяч. Зениток же хорошо если под 1000 штук наберётся или около того. Причём к половине из них — тем, что более современные, по всем складам нам вышло наскрести всего по полтора боекомплекта на орудие. Этого точно хватит, чтобы дать отпор в случае возникновения военной провокации. Пять-шесть налётов отразить сможем. Но если немцы пойдут на нас войной, то уже на 2-й день боёв снарядов к этим пушкам не останется вовсе. И новые взять мне будет негде! Ведь, как я уже сказал, на их счёт мы уже выскребли у себя все склады. Про бронебойные снаряды для противотанковой артиллерии вообще хочется промолчать. Их у меня в округе — кот наплакал. К 45-мм пушкам — хватит на отражение 3–4 атак. К 76-мм орудиям — и на один бой недостанет.

— Да как же вы допустили! — слово в слово повторил рык «и. о. царя» Иосиф Виссарионович. Разве что при этом посохом об пол не жахнул по причине неимения оного. Павлову тут повезло, что вопрос адресовался явно не ему.

— Промышленность не справляется. Да и наркомат боеприпасов зачастую спускает предприятиям какие-то нереальные планы, совершенно оторванные от их технических возможностей, — переглянувшись с Тимошенко, принял данный удар на себя Жуков. Всё же это именно ему минувшей весной пришлось лично разбираться, что за чехарда творится как раз таки с бронебойными снарядами в Союзе, отчего он располагал куда более полной информацией.

— Помню, вы уже не единожды жаловались по этому поводу, — покивал головой Сталин. — И товарищ Ворошилов тоже часто жаловался. Неужели до сих пор не разрешили имевшие место быть проблемы?

— Нет, товарищ Сталин, не разрешили. Проблемы, как были, так и остались. К примеру, у нас на всю страну до сих пор имеется один единственный завод, способный снаряжать взрывчаткой 76-мм бронебои. И тот через раз выдаёт брак. Точнее даже не через раз, а в 4 случаях из 5! — Было ли это одной из грандиознейших ошибок, которыми полнилось разросшееся взрывными темпами «промышленное хозяйство» СССР или намеренным вредительством и даже диверсией, осуществлённой на высшем уровне, но для столь ответственной работы в наркомате боеприпасов выбрали, наверное, самый худший и слабо подготовленный завод из всех, что имелись в их распоряжении. Что не преминуло сказаться на плачевном итоговом результате. — Больно уж технология там хитрая из-за особенностей принятого нами на вооружение взрывателя МД-5. Ну и кривые руки тоже вносят свою немалую отрицательную лепту. Так что за последние два с половиной года мы смогли получить лишь порядка 170 тысяч бронебойных снарядов такого калибра из более чем полутора миллионов заказанных. При этом за то же самое время в связи с небрежным хранением пришлось пустить в переплавку от 320 тысяч до 1 миллиона корпусов подобных снарядов, так как их просто-напросто изъела ржавчина, пока они месяцами и даже годами навалом лежали под снегом и дождём, дожидаясь своей очереди на снаряжение взрывчаткой. Более точную цифру не назову, так как там обнаружился полный кошмар с отчётностью и документами приёмки. Мы именно по этой причине месяца три назад были вынуждены принять на вооружение сплошной снаряд — вовсе без взрывчатого вещества, чтобы хоть как-то насытить войска потребными боеприпасами. Но их пока ещё не начали производить, насколько мне известно.

— Сколько у нас таких снарядов в резерве? Сколько мы сможем выделить округу товарища Павлова? — с вновь пробившимся через внешнюю маску спокойствия кавказским акцентом, уточнил хозяин кабинета, примериваясь при этом к очередной папиросе.

— Всего 24 тысячи штук, — понурив голову, чтобы не встречаться взглядом со Сталиным, тем не менее, громко и чётко ответил Жуков. — Это очень мало.

— А сколько должно быть? — сильно чиркнув спичкой, поинтересовался Иосиф Виссарионович. При этом многие нервно сглотнули, так как у переломившейся спички покосилась набок головка, и, судя по брошенному на неё взгляду «вождя», сейчас он был не против свернуть таким же точно образом десяток-другой голов ответственных за данный провал персон.

— По мобилизационным планам почти 800 тысяч требовалось иметь в одном только стратегическом резерве, — без каких-либо подсказок выдал Георгий Константинович, что говорило об одном — в данном вопросе он совершенно точно пытался разобраться, хоть это и не была его «поляна».

— Понятно, — шумно выдохнув, Иосиф Виссарионович отложил в сторону подвёдшую его спичку и взялся за новую. — Сколько мы можем отдать товарищу Павлову?

— Пять тысяч снарядов, — недовольно поджав губы, что-то подсчитал в уме и высказал своё мнение начальник Генштаба.

— Это плюс 4 снаряда на каждую мою трёхдюймовку! — не сдержавшись, откровенно уничижительно фыркнул Дмитрий Григорьевич. — И будет у меня не по 9, а по 13 снарядов на орудие! Во счастье-то великое! На целую минуту дольше стрелять сможем!

— Вышлите товарищу Павлову 10 тысяч снарядов! И столько же в КОВО! Срочно! Остальные же отправляйте поровну в Прибалтийский и Одесский округа! Им сейчас нужнее будет, нежели те без дела продолжат пылиться на складах! — чтобы не тратить время попусту на препирательства, подвёл черту под дележом Сталин, молвив своё веское слово, которому никто не рискнул возразить.

— С позволения товарищей добавлю от себя, — почувствовав поддержку, вновь «расправил плечи» Павлов. — Везите эти снаряды самолётами прямо в Минск! Грузите ими хоть новые ПС-84, хоть старые ТБ-1 и ТБ-3. Главное — везите! — обратил он свой взгляд на Жигарева. Не Жукову же организацией доставки было заниматься! — И снаряды к зениткам тоже точно так же везите! Все, какие можете отдать!

— Товарищ Павлов дело говорит! Раз уж время упустили, надо его срочно навёрстывать! — дал добро на столь расточительный способ доставки секретарь ЦК ВКП(б). — Займитесь, товарищ Жигарев. А товарищ Тимошенко проконтролирует.

— Слушаюсь, товарищ Сталин! — А что ещё оставалось генерал-лейтенанту авиации кроме как выразить полнейшую готовность? Да ничего не оставалось! Тут желания никто не спрашивал. Тут лишь раздавали задачи.

— Хорошо. С 76-мм снарядами разобрались. Что у нас с 45-мм и с зенитными снарядами, о срочных поставках которых также просит товарищ Павлов? — удовлетворённо кивнув головой, наметил дальнейший ход совещания Сталин. И пусть время утекало, он решил потратить ещё десять-двадцать минут на разрешение этого вопроса, раз уж до сих пор мало что оказалось сдвинуто с места.

— Насколько мне известно, по 85-мм снарядам главная проблема — в гильзах. Их по тем или иным причинам просто не успевают изготавливать в потребных количествах. Что же касается малокалиберных снарядов, то их основными поставщиками у нас являются заводы №62, №65 и №259, — продолжил демонстрировать свою компетентность Георгий Константинович. — Но в том-то и проблема, что они могут производить либо одно, либо другое. А так как с принятием на вооружение скорострельных зениток возникла потребность в очень большом количестве 37-мм снарядов для них, от этого очень сильно пострадали заказы на 45-мм снаряды всех типов. Изготовление тех же бронебойных наркомат боеприпасов по какой-то неизвестной мне причине вовсе отменил, хотя осколочно-фугасные оставил в производстве в небольшом количестве.

— Нам ведь сильно нужны и те, и те? — сфокусировав своё внимание на Павлове, уточнил хозяин кабинета.

— Да, товарищ Сталин! — едва заметно кивнул тот в ответ. — Нужны — не то слово.

— Что предлагаете? — как и любой высокопоставленный руководитель, вместо того чтобы самому ломать голову о данном, стороннем для него, вопросе, он тут же свалил поиск решения на плечи самого просителя.

— Если заводы уже сейчас сосредоточены на изготовлении 37-мм зенитных снарядов, то, конечно же, требуется всячески наращивать их выпуск, — подумав с полминуты, озвучил своё мнение Павлов. — Не стоит вносить очередную путаницу в отлаженный процесс. Если он отлажен, конечно. От себя ещё могу добавить, что только моему округу ежедневно потребуется получать никак не менее 27 тысяч таких снарядов. А лучше — вдвое больше. Ежедневно, товарищи! — на всякий пожарный случай обратил он внимание собравшихся на этом моменте.

— А чем вы будете останавливать вражеские танки, когда ваши собственные запасы 45-мм снарядов иссякнут? — очередной вопрос был задан, что называется, не в бровь, а в глаз.

— В первое время, как я понимаю, можно будет рассчитывать лишь на запасы ближайших внутренних военных округов. Плюс, полагаю отнюдь не лишним уже сейчас отдать приказ готовить срочные отправки со складов Дальнего Востока. Хотя бы по 100 патронов на орудие! На самое первое время нам этого должно хоть как-то хватить. А там, надеюсь, наркомат боеприпасов проявит должное рвение к работе и мобилизует на это дело какой-нибудь из гражданских металлообрабатывающих заводов. Да не один, а сразу много! Иного выхода не вижу! Ну, разве что, 76-мм шрапнельными снарядами, поставленными на удар, бить в борта вражеских танков из полковых да дивизионных орудий, выкаченных на прямую наводку. В лоб такой снаряд, понятное дело, современный немецкий танк уже не пробьёт. Мощи не хватит. А в борт — ещё можно попробовать. По крайней мере, на лёгких танках должно сработать. За счёт своей массы и скорости 15−25-мм броню они проломят, — где-то когда-то пенсионер Григорьев находил информацию, что такой снаряд был действенен для поражения броневой защиты толщиной вплоть до 30-мм. Так что в ЗОВО уже заранее был отдан приказ ввести побольше подобных боеприпасов в возимый боекомплект новейших танков и буксируемых трёхдюймовок всех типов.

— Значит, первое время сможете продержаться? — удовлетворённо кивнул Сталин, хоть тут получивший уверение от «первого паникёра», что поначалу армия точно сдюжит.

— Как я и говорил, пока не оказался обвинён во всех возможных тяжких преступлениях, от 6 до 10 дней — сможем, — вернулся генерал армии к главной теме совещания. — А вот после придётся встречать противника на окраине Минска. — О том, что столица БССР может вовсе пасть, Дмитрий Григорьевич не позволил себе даже заикнуться. Слишком уж опасными были не то что подобные слова, а даже подобные мысли.

— Почему именно такие сроки? — не позволив Жукову вновь вспылить, Сталин дал возможность командующему ЗОВО высказаться до конца.

— А здесь я вынужденно возвращаюсь к вопросу авиации, — к ужасу Жигарева принялся переводить стрелки именно на его хозяйство Павлов. — Последние подсчёты показали, что у меня в округе на большее время банально не хватит авиатоплива даже с учётом эксплуатации всего 950 самолётов и с учётом, скажем так, их предполагаемой естественной боевой убыли.

— У вас действительно так мало топлива? — притворно нахмурился хозяин кабинета, будто сам не знал, что с авиатопливом в стране всегда наблюдалась очень напряженная ситуация.

— И топлива мало, — согласно закивал Дмитрий Григорьевич, — и следует учитывать, что немцы точно будут бомбить наши базы ГСМ. Потому, если за первую же неделю мы не сможем полностью сжить со света всю немецкую авиацию, впоследствии они просто-напросто сожгут остатки моих ВВС прямо на аэродромах. Учитывая же, что у немцев изначально имеется определённое превосходство в этом плане — во всяком случае, на моём направлении уж точно, уничтожить их в столь сжатые сроки мы никак не сможем! — развёл он руками, как бы говоря — «не требуйте от меня невозможного». — Стало быть, и наземные войска с теми же мостами да железными дорогами авиацией прикрыть в должной мере никак не выйдет. В том числе по этой причине я и настаиваю на отводе наших войск вглубь территории, в противовес идеи выдвинуть все силы к границе, где мы их тем более не сможем прикрыть с воздуха, так как к тому времени все наши приграничные аэродромы уже будут разбиты германской авиацией. Тогда как с тыловых аэродромов истребители банально не дотянутся — слишком далеко им оттуда придётся лететь к границе.

— Вы полагаете, что страна не сможет снабдить вас топливом в должном объёме? — пока все переваривали услышанное, Иосиф Виссарионович озвучил вполне логичное уточнение, которое просто само просилось на язык.

— Я полагаю, что к тому времени, как это станет острой необходимостью, большая часть крупнейших железнодорожных станций и железнодорожных мостов, включая тыловые, будут уже разбиты германскими бомбами. А потому о поставках тысяч тонн бензина не сможет идти даже речи. Бензовозов же на автомобильном шасси у нас очень мало и мотаться на сотни километров туда обратно они не смогут. И техника не выдержит такой активной эксплуатации, и немецкие истребители-бомбардировщики, непременно, будут за ними охотиться, как и за всеми прочими машинами, дабы разладить всё наше дневное сообщение по дорогам. Не надо быть гением тактики и стратегии, чтобы понимать это, — пожал в ответ плечами Дмитрий Григорьевич.

— И что теперь? Проблемы вы озвучили. А кто будет думать о путях их разрешения? Или же вы предлагаете сдаться? — применил очередной любимый приём всякого высшего руководства Сталин — принялся нагнетать ситуацию и намекать на тяжкие обвинения в адрес очередного исполнителя в том, что он не справился с высоким оказанным ему доверием.

— Нет, конечно! Сдаваться уж точно никто не собирается. Мы эту проблему уже даже разбирали с товарищами краскомами после завершения штабной игры. Несколько переиначили былой опыт по доставке авиацией топлива танковым частям, — имелся такой факт во время «Освободительного похода» 1939 года. — И даже провели первые испытания по превращению старых бомбардировщиков ТБ-3 в этакие летающие танкеры. Там ведь в одних только внутренних топливных баках можно увезти под 8 тысяч литров в каждом. При необходимости звено таких самолётов способно за один вылет доставить на тот или иной аэродром полную заправку для целого полка истребителей, — тут он был вынужден иметь в виду полки с эскадрильями по 15 самолётов, как то и полагалось иметь по существующему уставу ВВС КА. — Но полностью намечающуюся проблему это не решит! По показаниям немецкого лётчика они будут совершать по 5–6 боевых вылетов в день. Стало быть, и нам придётся поддерживать примерно такой же уровень активности. Что, соответственно, потребует 5–6 заправок! Тогда как ТБ-3, чтобы не стать жертвой вражеских истребителей, смогут прилетать только ночью. Да и не так уж много их у меня. И ещё меньше экипажей с допуском к ночным полётам. Потому на всех — точно не хватит. В итоге мы уже спустя неделю или чуть больше будем вынуждены резко сократить количество вылетов наших боевых самолётов, что тут же самым негативным образом скажется на ситуации над полем боя. Контроль неба останется за немцами, независимо от того, нравится нам это или нет.

— Вы рисуете очень неприятную картину, товарищ Павлов, — из тона, которым это было произнесено, никто не понял, попенял при этом Сталин докладчика или же поругал. Но это не помешало всем и каждому состроить максимально напряжённое выражение лиц.

— Именно по той причине, что я её себе уже хорошо представляю, мне приходится выступать здесь и сейчас перед вами, товарищи, в роли этакого «Мальчиша-Плохиша», уговаривающего вас оставить без боя немалую часть нашей территории, — вновь пожал плечами Павлов. — Только в отличие от того отрицательного персонажа детской сказки, я делаю то, что делаю, исключительно ради пользы родине, а не чтобы позволить кому-либо нас победить. Поймите вы, наконец, нам нужно уберечь лучшие войска от самого первого, как противник полагает — «внезапного», удара. Тогда будет кому дать сдачи! Да так дать, что клочья полетят налево и направо! А если мы загоним наши лучшие части на совершенно неготовую приграничную оборонительную линию, там их всех тяжёлой артиллерией и накроют! Вон, товарищ Берия не даст мне соврать, у немцев в приграничье на каждый километр будущего фронта по три-четыре сотни орудий сосредоточено!

— Таким сведениями я не располагаю, — не позволил создать из себя источник «непроверенной информации» Лаврентий Павлович.

— Значит, ваша разведка работает плохо! — сказал, как припечатал, Павлов, с трудом удержавшись от хлопка рукой по столешнице. — Или же где-то на важном информационном узле сидит германский крот, который не пропускает наверх информацию снизу. Потому что я этой информацией располагаю! И видел всё своими собственными глазами! Во всяком случае, в районе Сувалкинского выступа. Про Брестское направление врать не буду — не знаю, так как мой самолёт сбили как раз на подлёте, не позволив оценить всё самому с самого верху, откуда видно если не всё, то очень многое. Кстати, — сделал вид, что спохватился он, — своих пограничников тоже пожалейте. Их ведь в самую первую очередь накроют. А тем ответить будет нечем. Куда им против той же гаубицы или на худой конец миномёта винтовкой воевать? Пропадут зазря! А ведь из них несколько стрелковых дивизий сформировать можно было бы! Да подкрепить артиллерией отдельных артполков РГК! Всё силой бы стали, а не заранее списанным со счетов «активом»! Тут вам не царская армия! Тут бабы больше не нарожают! — принялся Дмитрий Григорьевич давить на революционную сознательность. — Бойцов и командиров Красной армии беречь надо и грамотно использовать в боях, а не кидать, не глядя, в топку сражений! Или кто-то тут полагает, что я не прав? Кто-то полагает, что мы не должны бережно относиться к жизням защитников нашей родины?

— А ты на нашу революционную сознательность не дави! — всё совершенно верно понял Жуков и потому пошёл в контрнаступление. — Не один ты тут понимаешь в тактике и стратегии! И поумнее тебя люди имеются!

— Надеюсь, ты это не про себя, Георгий Константинович? Потому как всем в армии уже стало кристально ясно, что из тебя начальник Генерального штаба, как из дерьма пуля! Ты в этом плане, впрочем, как и бывший до тебя Мерецков, товарищу Шапошникову в подмётки не годишься! — всё же не сдержался изрядно накрученный Павлов и высказал всё, что думает о своём визави. — И сейчас я в этом лишний раз убеждаюсь! Не мыслишь ты стратегически — на три-четыре года вперёд! Как был неплохим командармом так им и остался! Выше так и не вырос! Всё никак понять не можешь, что германская армия — это тебе не пара японских дивизий и не отступающие по политическому решению румыны! С этими в случае начала войны нам придётся рубиться насмерть годы! Годы! Как в империалистическую! А то и куда хуже! Ты же при этом всю нашу кадровую армию хочешь одним махом на убой пустить, лишь бы только отстоять свою точку зрения! Где потом прикажешь брать кадры для развёртывания новых дивизий из мобилизованных? С Луны доставать? И кто ты после этого? Начальник Генерального штаба? Не смеши мои домашние тапочки! Они и так уже порвались!

Ой, что тут началось!

Глава 7 21.06.1941. День триумфа большой дезинформации. Часть 5

Наверное, если бы не присутствие в кабинете главы государства, все остальные участники совещания стали бы свидетелями неумелого, но совершенно точно очень энергичного кулачного поединка. Всё же на лицах обоих вскочивших со своих мест генералов армии можно было легко прочитать жгучее желание начистить физиономию своего оппонента.

Однако Сталин одним фактом своего присутствия заставлял срабатывать «предохранительные клапаны» у раздухарившихся военных и потому означенные визави ограничились лишь эмоциональными выкриками в адрес друг друга, вылетающими вместе с активно выделяющейся ядовитой слюной, да не менее эмоциональной жестикуляцией — такой, что даже итальянцы обзавидовались бы, стань они свидетелями всего этого действа.

И все сторонние увещевания, призывающие, а порой и требующие угомониться пропускались Жуковым с Павловым мимо ушей, пока по кабинету не разнёсся звонкий хлопок ладони по столу.

— Тихо! — это потешивший себя «театром двух актёров» Иосиф Виссарионович решил, что минутке потехи пора подойти к концу и следует вернуться к делу. — Не забывайте о воинской субординации, товарищ Павлов! Товарищ Жуков ваш прямой начальник! А потому извольте не только слушать его, но и подчиняться! Вы всё же боевой генерал! Подумайте, как это всё выглядит со стороны! И представьте себе, что командование армий, корпусов и дивизий вашего округа начнёт точно так же высказывать в ваш адрес недоверие да игнорировать распоряжения!

— Так они все сейчас подобным образом и поступают, товарищ Сталин! — приняв стойку смирно в качестве доказательства готовности подчиняться руководителю страны, не забыл вновь пожаловаться на одну из имеющихся у него проблем Павлов. — В моём непосредственном подчинении лишь три стрелковых и два механизированных корпуса, что ещё не успели войти в состав 13-й армии, и которые по своим силам едва на дивизии тянут. Да десантная бригада ещё! Все же прочие войска — состоят в армейском подчинении, то есть принимают лишь те приказы, что отданы Генштабом Красной Армии и мною только продублированы в их адрес.

— Кстати да, товарищ Жуков, объясните мне, отчего это товарищ Павлов утверждает, что до сих пор не получил приказ о переформировании Западного особого военного округа в Западный фронт? Мы ведь приняли решение об этом ещё 18 числа, — воспользовавшись удачно подвернувшимся моментом, поинтересовался Иосиф Виссарионович.

— Службу плохо знает! — явно с обиды бросил в ответ Георгий Константинович. — Вот и не в курсе! Мы ещё в 4 часа утра 19 июня ему в округ этот приказ направили.

Вот тут Дмитрий Григорьевич очень так напрягся. Он ведь сам менее часа назад жаловался как раз по этому поводу, поскольку, ни находясь в этом времени ничего такого в глаза не видел, ни в далёком будущем пенсионеру Григорьеву не попадалась на глаза подобная информация в интернете. Больно уж много документов по ЗОВО сгорело при налётах или было целенаправленно сожжено при отступлении, чтобы представлялось возможным раскопать всю правду. И вдруг, на тебе, документ-то такой, оказывается, существует!

Но тем горше было осознавать, что реальный Павлов, даже получив на руки такую бумагу, профукал всё на свете. Однако того, реального Павлова, тут более не существовало, и кивать в его сторону не имелось никакой возможности, ведь в этот раз явно накосячил уже он, «обновлённый» Павлов.

— Я подобного приказа не получал и не знал о его существовании. — А что ещё командующему ЗОВО оставалось говорить? Только правду! — Возможно, всё дело в том, что 19 числа я уже в 6 часов утра вылетел на инспекционную поездку по аэродромам и частям округа, что в итоге завершилась сбитием моего самолёта и моим последующим скорейшим вылетом в Москву. Да и штаб у меня, выполняя программу учений, все эти дни находился в режиме переезда на ЗКП. Потому приказ, явно принятый дежурным по штабу, так и не был доведён до моего ведома. Что, конечно же, является не просто досадным упущением, а самым настоящим провалом. Ведь, знай я о нём, даже на стал бы спрашивать твоего дозволения, Георгий Константинович, а ещё вчера сам бы отдал приказ на срочный отвод войск подальше от границы. Ведь целые сутки, считай, потерял. А за сутки, сам знаешь, дивизия со всеми своими резервами и складами на новое место перебазироваться может! Обидно! Теперь из-за чьего-то разгильдяйства придётся нам кровью платить. Большой кровью!

— А за оставшееся время мы эти самые дивизии передислоцировать разве не сможем? — показательно сверившись с часами, уточнил внимательно слушавший «ответчика» Сталин.

— Дивизии — нет, а вот полки — должны успеть, коли получат приказ в течение часа-двух. Им как раз по утверждённым нормам требуется уложиться в 12 часов.

— Так ведь дивизии и состоят из полков, — не понимая не озвученных Павловым тонкостей, слегка нахмурился хозяин кабинета. — Как это тогда выходит, что полки — успевают, а дивизии — нет?

— Всё дело в имуществе и складских запасах, товарищ Сталин, — не только для него, но и для всех остальных гражданских из числа присутствующих генерал армии принялся давать краткий ликбез. — Полки зачастую имеют у себя один боекомплект, одну заправку техники и, скажем так, носимый запас продовольствия. Всё это возможно подготовить и раздать военнослужащим за считанные часы, после чего увести часть на новое место сосредоточение, удалённое не более чем 8–10 километров от прежнего места дислокации. Дивизиям же необходимо эвакуировать с дивизионных складов уже 2–4 боекомплекта и до 3–5 заправок топлива! Да на куда большее расстояние! Соответственно, передислокация корпуса — ещё более тяжкое и продолжительное дело. Там беготни минимум на двое суток. И то, чего уж греха таить, подавляющее большинство в нормативы не уложатся. Нет у нас столько грузового автотранспорта в войсках, сколько для того потребно. Потому и говорю, что лишь полки в оставшееся время сможем с места сдёрнуть. Пусть не склады, но хоть людей с техникой убережём от самых первых налётов. Или не убережём. Это уже, товарищи, от вашего решения зависит. Как совершенно верно только что сказал товарищ Сталин — я человек подневольный в этом плане. Какой приказ поставите, такой и буду исполнять.

— А ты на нас всю ответственность не перекладывай, товарищ Павлов! — мгновенно сообразив, куда подул ветер, предпринял попытку огородиться от чего-то явно нехорошего нарком обороны. — Для того здесь и собрались все, чтобы выработать должное решение. А вы с товарищем Жуковым собачитесь! И лишь наше время тратите зазря! Если есть что умное сказать — говори! Ну а коли нет — других умных людей слушай!

— Со своей стороны я уже сказал всё, товарищ Тимошенко, — всё так же продолжая тянуть спину, недовольно поджал губы командующий ЗОВО. — Теперь могу просить лишь об одном — какое бы решение ни будет принято, примите его, пожалуйста, как можно скорей. Мне необходимо вернуться в свой округ, чтобы успеть отдать приказы на местах.

— Так легко сдаётесь, товарищ Павлов? — прищурив глаза, неожиданно произнёс Иосиф Виссарионович, начав противоречить самому себе, поскольку ещё пару минут назад высказывал совершенно иное, журя своего собеседника за строптивость. Не любил, ой не любил глава СССР тех, кто быстро и легко менял свои решения. И, бывало, устраивал своим визитёрам подобные проверки на вшивость. Вот как сейчас. — Неужели уже не столь уверены в своей правоте?

— Это уже не имеет значения, товарищ Сталин. Как вы совершенно верно отметили, в армии должна существовать жёсткая иерархия и дисциплина. Иначе конец придёт вообще всему, — удерживая морду кирпичом, генерал армии принялся очень аккуратно подбирать слова. — Я, как командующий Западного осо… уже фронта, — быстро поправился он, — высказал свою точку зрения, основанную на моей лучшей информированности о положении на местах именно в моём округе. Моё командование эту точку зрения не поддержало. Что в который уже раз подтверждает нигде не задокументированное, но, тем не менее, веками существующее правило, согласно которому генерал генералу рознь.

— Никогда о таком не слышал. Озвучьте его, пожалуйста, — пыхнув папиросой, Сталин слегка кивнул головой докладчику. — Всегда интересно узнавать что-то новое.

— Извольте. Все боевые генералы делятся на штабных умников, мастеров обороны и мастеров атаки. Товарищ Жуков, к примеру, — из числа последних. Можно сказать — яркий представитель. В атаке он действительно силён. А вот в обороне — очень не очень, — слегка скривил Павлов моську своего лица, не забыв при этом бросить красноречивый взгляд на расстеленную карту. Мол, сами посмотрите, куда он загнал целых 3 армии. — Про его же штабные навыки я уже выразился прежде. Согласен, что сделал это в непозволительно резкой форме. Но вместе с тем употреблённые мною слова реального положения дел не меняют.

— А себя вы, стало быть, относите к мастерам обороны? Так? — задумчиво попыхав папиросой в полном молчании и уделив при этом внимание карте, уточнил в конечном итоге Иосиф Виссарионович.

— Себя я вовсе отношу к небоевым генералам, — откровенно удивил всех Павлов. — Да, товарищ Сталин, такие тоже существуют. И они необходимы любой армии в ничуть не меньшей мере, нежели боевые. Снабженцы. Технари. Управленцы. Поставьте на их место отличного боевого генерала, и тот в лучшем случае вообще ничего не изменит в своей службе — то есть на его «тыловом фронте» начнётся отставание от непрестанно развивающегося противника, в худшем же — развалит всё к чёртовой матери. И наоборот. Больно уж мозги у боевых и небоевых генералов работают по-разному. При этом и те, и другие, конечно же, нужны армии в одинаковой мере. Поскольку без вторых не будет успехов первых, а без первых, вторые рано или поздно окажутся жертвами вражеской армии.

— Значит, вы полагаете, что, став командующим ЗОВО, не смогли в должной мере исполнять свои обязанности, поскольку не являлись боевым генералом? Я правильно понял вашу мысль? — ударил, что называется, не в бровь, а в глаз Сталин, умевший помечать такие вот неудобные моменты в аргументациях своих собеседников.

— Отчего же? Командующий округом — это как раз небоевая воинская должность. Управленческая! Ведь на протяжении всего срока моего нахождения на ней, командование армиями ЗОВО осуществлялось из Генерального штаба. Я и мой штаб лишь отслеживали исполнение приходящих сверху приказов, да обеспечивали должное функционирование всей системы снабжения, обучения, строительства, набора призывников в войска и тому подобного, — пожал плечами Дмитрий Григорьевич. — Но даже я, относя себя к тыловым генералам, прекрасно вижу, что, по крайней мере, в моём округе противника необходимо встречать на определённой глубине своей территории, чтобы в погоне за некой эфемерной непобедимостью не лишиться вообще всего.

— А ты, значит, не считаешь нашу Красную Армию непобедимой? — не упустил случая нанести очередной укол булавкой шумно и тяжело дышащий раскрасневшийся от гнева Жуков.

— Нет непобедимых армий, товарищ Жуков! Бывает только мало или недостаточно бомб да снарядов сброшенных на голову солдат! А при таком колоссальном сосредоточении орудий тяжёлой артиллерии, которые немцы создали на направлении своих потенциальных главных ударов, да зная приказы, отданные их авиации, — сперва ткнул Павлов карандашом в район Сувалок и Бреста, а после указал на доставленные им же допросные листы, — о каком-либо сопротивлении с нашей стороны там не может идти даже речи! Речь может вестись лишь о времени продолжительности вражеского огневого налёта, что сметёт всё живое на своём пути! За час там всех немцы поубивают или же за три часа — нам уже неважно будет! Ведь в обоих случаях мы лишимся целых армий! Армий! Лишимся! Не за понюх табака! Как ты этого до сих пор понять не можешь? У их артиллеристов там ведь, считайте, каждый кустик разведан и внесён в качестве ориентира! Сколько времени-то они вели разведку всеми допустимыми и недопустимыми методами! Практически идеальные условия для любого артиллериста! Так зачем нам самим подставлять свои лучшие войска под их идеальные условия? Может лучше пусть они сами вползут своими частями под прицел нашей артиллерии именно там, где условия ведения огня будут идеальны как раз для нас?

С чего вдруг командующий ЗОВО принялся озвучивать именно подобные слова насчёт градации генералов, которыми в очередной раз обескуражил всех собравшихся? Да с того, что он прекрасно понимал о себе всю правду — ни изначальный Павлов, ни пенсионер Григорьев не обладали талантами полководца-победителя. Да, что-то могли «изобразить» получше многих прочих. Но именно что требуемыми талантами были обделены оба.

Лишь благодаря знаниям из будущего он за последнюю неделю попытался хоть как-то подготовиться к отражению неминуемого нападения, вовсю используя свой «вес» в ЗОВО. А вот что делать дальше, после того, как станет видно, принесли ли его трепыхания хоть какие-нибудь дивиденды, генерал армии не понимал. Знал, что со стороны советских войск будет немало попыток нанести контрудары. Знал, что все они в конечном итоге окажутся провальными, даже не смотря на имевший местами тактический успех. Но при этом понятия не имел — что дальше делать именно ему. Или же попросту откровенно трусил брать на себя ответственность за сотни тысяч и даже миллионы жизней. То есть малодушничал.

А вот в тылу. Особенно в структуре отвечающей за вооружение… Да, тут он мог немало развернуться, даже не обладая должным инженерным образованием. И подготовку к подобному шагу он начал чуть ли не с первого дня своего «обновления». Зря он что ли приказал услать подальше в тыл почти половину тех боевых машин, что изначально находились в его руках, включая даже боеспособные?

Нет! Вовсе не зря! Имелись у него определённые мысли на их счёт, малую часть которых он некогда озвучил начальнику АБТУ своего округа. И претворение этих самых мыслей в жизнь в итоге могло бы сэкономить Советскому Союзу огромные ресурсы. Особенно, будучи претворённые в металле вовремя, а не постфактум, как это, к сожалению, нередко случалось в известной ему истории ВОВ. Просто, чтобы всем этим делом начинать заниматься, требовалось грамотно слиться из передовых рядов воюющей армии.

Но тут его, в который уже раз, «сбил на взлёте» Сталин.

— Ну вот, а утверждали, что не являетесь боевым генералом. Обмануть нас хотели, товарищ Павлов? Так не выйдет! — то ли грозно, то ли шутливо погрозил тому пальцем Иосиф Виссарионович. — Нам с товарищами со стороны лучше видно, кто боевой, а кто тыловой. Что скажете, товарищ Жуков? Боевой он генерал или тыловой?

— Драться умеет, — схоже своему визави сделав морду кирпичом, был вынужден признать Георгий Константинович. А как тут было не признать, если за него это всё уже решили? Недаром хозяин кабинета сперва упомянул, что ему со стороны всё видно и лишь после поинтересовался его мнением.

— Так может ему лучше знать, как драться на хорошо знакомом ему театре боевых действий? — теперь Сталин принялся пробовать на зуб уверенность начальника Генштаба КА.

— Если речь идёт исключительно о военной провокации со стороны немцев, то определённый резон в его намерениях вывести войска из-под удара имеется, — теперь уже Жукову пришлось аккуратно подбирать слова. — Если же это война, убрав свои части от границы, мы полностью теряем возможность, как сковать упорной обороной атакующие силы, так и нанести фланговые удары по главным ударным частям противника, что попытаются прорваться в наш оперативный тыл.

— А я их так и так не смогу нанести, — развёл руками Павлов в ответ на вопросительный взгляд Сталина. — Как я уже упоминал, у меня от мехкорпусов имеется одно название. Вот здесь, к примеру, расквартирован тот самый 6-й мехкорпус в 359 танков, — обвёл он своей эрзац указкой район Белостока. — Но действовать я им смогу лишь на Гродно, — карандаш пошёл на север, — или же на Ломжу, — на сей раз деревяшка с грифелем ушла чётко на запад. — Сувалки же, на которые мне активно намекает товарищ Жуков, для танков сейчас совершенно неприступны.

— Почему неприступны? — нахмурившись, тут же уточнил Георгий Константинович.

— Мало того, что там окапались в обороне как раз обеспечивающие фланговое охранение ударных частей от четырёх до шести германских пехотных дивизий, так вдобавок немалая часть местности перед Осовецким укрепрайоном и Частично перед Гродненским оказалась заболочена из-за разлива реки Бебжа. Плюс надо учитывать сплошные озёра и каналы в районе Августова, где в империалистическую как раз из-за них застряла там царская армия, — слегка преувеличил командующий ЗОВО роль данных водоёмов в той трагедии российского оружия. — Как результат, мои танки смогут продвигаться лишь по двум параллельным дорогам, окружённым натуральными топями, да вдобавок отстающих друг от друга на целых 40 километров, так что никакого взаимодействия между ними ожидать не приходится. То-то немцы обрадуются такой мишени, ползущей прямо им в руки! Головные танки подорвут на минах или расстреляют из противотанковых пушек, замыкающие разобью пикировщиками, а после просто и незатейливо разбомбят все остальные сотни машин, которые намертво застрянут в этих коридорах смерти.

— А немцев мы сможем поймать так же в том же самом месте? — внимательно изучив по-быстрому нанесённые Павловым стрелки, подался вперёд Сталин, словно почуявший присутствие мыши престарелый кот, ещё не утративший свой охотничий инстинкт.

— А немцу туда соваться своей бронетехникой нет никакого резона, — отрицательно помотал головой генерал армии. — Для них там нет никаких целей. Если германские генералы не дураки, в чём я не позволяю себе их заподозрить, они будут пробиваться строго на восток — то есть прямиком на Гродно, а также обходить мой округ севернее — по дорогам Прибалтийского округа, где у нас сил имеется в разы меньше, чем у меня.

— То есть, по вашему мнению, немцы просто обойдут всю вашу оборону стороной? — проследив взглядом за тем, как карандаш удерживаемый докладчиком пробежался от Сувалок до Вильнюса, а уже оттуда — до Минска.

— С этого фланга — да. Во всяком случае, я бы на их месте поступил бы именно так, — позволил себе Дмитрий Григорьевич приписать вражеские планы на грядущую военную компанию. — Тогда, если им выйдет каким-то образом пробиться и с южного фланга — от Бреста, то вообще все боеспособные части моего округа окажутся в окружении. И ведь бить во фланг их этой самой «южной группировки» мне, считайте, нечем. Весь 14-й мехкорпус, в котором сейчас не более 350–370 боеготовых танков Т-26, находится прямо на их пути к Барановичам и оттуда к Слуцку с Минском. Потому тут явно напрашивается встречное танковое сражение. Этим нашим танкам просто скорости хода не хватит, чтобы осуществить стратегически действенный обходной манёвр. Чай не БТ и даже не Т-34. Тихоходы, что с них взять, — как бы извиняясь за несовершенство старых танков, развёл он руками. — А в находящемся чуть севернее 13-ом мехкорпусе сейчас наберётся и того меньше — не более 150 боеготовых танков. Опять же лишь тихоходных Т-26. Да и на те с великим трудом экипажи нашли. Там в корпусе вообще жуткий некомплект кадров во всех частях. Особенно командирских. Так вот, этому 13-му корпусу, который по факту даже на дивизию не тянет, часов девять марша потребуется, чтобы дотянуться до противника хотя бы своим авангардом. И что-то мне подсказывает, немецкая авиация бездействовать по отношению к нему не будет.

— Такого вы мне точно никогда не докладывали, товарищ Жуков, — в наступившей звенящей тишине, показательно спокойно произнесённые Сталиным слова оказались подобны медленному и какому-то акцентированному перебору колоколов. Для кого-то возможно даже похоронных колоколов.

Глава 8 21.06.1941. День триумфа большой дезинформации. Часть 6

— Это… частные моменты, товарищ Сталин, — всё же нашёлся, что ответить раскрасневшийся Георгий Константинович. — Генштаб не может учитывать каждое отдельное болото или каждый холмик, планируя действия всей Красной Армии. Мы намечаем общую стратегию для всех войск, а вот подобные частности — это уже удел даже не штабов округов, а штабов армий или корпусов. Не тот масштаб, понимаете ли!

— Хм… Справедливо, товарищ Жуков, — согласно покивал ему пребывающий в задумчивости хозяин кабинета. — Но можем ли мы пересмотреть в той или иной мере принятую стратегию, если вам напрямую докладывают о существовании таких вот непреодолимых частностей?

— Теоретически рассмотреть можем, — было заметно, что эти слова дались Георгию Константиновичу с большим трудом. — Но здесь и сейчас — точно нет. На это попросту не хватит времени. Ведь, если верить добытой разведывательной информации, у нас в запасе осталось лишь 14 часов. А за столь короткий срок максимум, что мы можем успеть — отдать приказы командованию частей и соединений вскрыть красные пакеты. Да и то, как верно отметил товарищ Павлов, лишь на полковом уровне выйдет в полной мере исполнить заранее подготовленные приказы.

— Товарищ Павлов, вы согласны с мнением товарища Жукова? — Иосиф Виссарионович вновь перевёл своё внимание на командующего ЗОВО.

— Согласен. На сложные манёвры времени точно не осталось. Успеть бы вывести войска с мест постоянной дислокации да организовать срочную эвакуацию семей военнослужащих, — не смог сказать «нет» Павлов. Впрочем, это не помешало ему дополнить свой ответ. — Но если при этом возможно будет учесть те самые частные моменты, я бы с великим удовольствием воспользовался бы правом вмешаться прямо на месте. Не знаю, что происходит у моих соседей с севера и юга, но у меня, к примеру, в самом разгаре окружные учения. И до половины сил всех дивизий 1-го эшелона обороны уже в данный момент находятся на тыловых оборонительных позициях, на которых они размещались ещё в прошлогодние учебные выходы в поля. Потому не скажу за всех остальных, но лично у меня, как у командующего округа, имеется выбор — либо срочно погнать их все обратно к границе, либо столь же срочно отвести оставшуюся половину от границы на тыловые оборонительные позиции. Заметьте, уже частично подготовленные позиции!

— И как вы это осуществите? Сами ведь только что сказали, что времени не осталось.

— Да просто лично прилечу на самолёте в тот же Брест и для начала погоню остающиеся в нём части в Кобрин с Пружанами, — пожал в ответ плечами генерал армии. — Если потребуется, погоню скорым маршем на своих двоих, раздавая ускорительные пинки под зад отстающим. Там по восточному берегу реки Муховец и Днепровско-Бугского канала они хотя бы на сутки-двое смогут засесть в достаточно крепкой обороне, — очертил он на карте предполагаемые позиции. — Во всяком случае, те же немецкие механизированные части с ходу их оттуда не собьют, если мы вдобавок подорвём за собой мосты через эти акватории.

— Сутки-двое? Почему не больше? — последовал от Сталина вполне ожидаемый вопрос.

— Потому что за сутки немцы подтянут туда свою тяжёлую артиллерию и на второй день сравняют с землёй все наскоро выкопанные окопы. Мы ведь, считайте, в голом поле окапываться будем. Тут нам поляки, будь они неладны, крепко подсупонили, конечно, — скривился, будто съел лягушку, Павлов.

— В каком смысле? Чем ещё нам поляки успели подгадить? — Да, слово Иосиф Виссарионович выбрал самое верное. Подгадила Польша и Советскому Союзу, и всему миру во многом и знатно. А в итоге сама оказалась с обгаженными штанами. Причём, в который уже раз за свою историю.

Ну что им мешало в том же 1938 году пропустить если не советские сухопутные части, то хотя бы советскую авиацию через свою территорию для перелёта в Чехословакию, чтобы защитить ту от вторжения Германии[8]? Ведь, окажись там ВВС РККА, и немцы вполне себе могли отступиться от этой страны, что лавинообразно повлекло бы за собой немало внешнеполитических изменений. Так, глядишь, и Польша до сих пор существовала бы в качестве независимого государства, а не в одних лишь сердцах польских патриотов.

Но, к сожалению, недалёкие да жадные дебилы во власти — это была исконная и вечная проблема «Речи Посполитой». Что нельзя было сказать о польских военных. Во всяком случае, подготовку к войне с СССР они вели умно и грамотно. Просто в итоге их раздолбали не «страшные краснопузые» с востока, а «лепшие друзья» с запада, зайдя с той стороны, где Польша никаких защитных сооружений самостоятельно не выстраивала, пользуясь тем, что сохранилось со времён Российской империи.

— Они в своё время не только выстроили по границе с нами свою оборонительную линию «Полесье»[9], но и в должной мере подготовили к боям всю тыловую территорию приграничных воеводств. Да и не только приграничных. Потому теперь по всем рекам в западной части БССР восточные берега голые, как коленка. Конечно, речь идёт только о тех территориях, где имеются хорошие подъездные дороги и устроены мосты. Поляки там на глубину в 15–20 километров вырубили все леса и рощи подчистую, чтобы создать удобное для себя изрядно протяжённое предполье, где нам даже свою дальнобойную артиллерию теперь не укрыть, тогда как с западной стороны тех же самых рек везде, либо лес подходит чуть ли не к самой воде, либо городок имеется, опять же окружённый лесом. Вот и выходит, что наступающие на нас с запада немцы всегда будут хорошо укрыты от взора нашей артиллерии да авиации, а наши войска — всегда будут вынуждены располагаться на самом виду. Потому, чтобы не терять людей попусту, нам, по мере продвижения вперёд тяжёлой артиллерии противника, постоянно придётся оттягиваться на восток, оставляя это самое предполье, тем самым позволяя противнику практически беспрепятственно наводить переправы и относительно легко создавать себе плацдармы. И только на этих самых плацдармах, когда уже враг окажется на самом виду, мы постепенно сможем его бить, коли хватит снарядов.

— И сколько вы намерены отступать? — а вот этот вопрос от Иосифа Виссарионовича Сталина из Кремля оказался более чем сложный. Далеко не каждый «знаток» мог бы дать не него правильный ответ.

Нет, так-то ответ на него у Павлова уже имелся. Зря он что ли всю прошедшую неделю готовился к тому, к чему готовился. Но вот озвучить это так, в открытую, откровенно говоря, смелости недоставало. Ссыкотно было, иными словами говоря. Потому «урезал осетра».

— Скажу так, товарищ Сталин, если дело обернётся именно войной и силы немцев будут не меньше тех, о которых сообщала разведка, то спустя две недели с начала боёв я буду полагать нашим общим грандиозным успехом удержание линии Лида-Барановичи-Пинск. — И, кто бы что ни думал, тут Павлов как раз не рисковал особо, озвучивая такую мысль, поскольку примерно на эту же глубину допускался изначальный прорыв потенциального противника по условиям штабных учений, имевших место в январе 1941 года. То есть в случае чего всегда можно было перевести стрелки на того же Жукова, мол, Генштаб полагал такое развитие событий допустимым.

— Да, помню, вы рассказывали про нехватку топлива и снарядов, — задумчиво покивал головой глава государства. — Две недели, значит?

— Две недели, товарищ Сталин, — чётко кивнул головой всё ещё тянущийся по стойке смирно Павлов.

— А потом?

— А то, что будет потом, от меня уже мало зависит. Будут подкрепления, топливо, боеприпасы, будем стоять насмерть по указанной мною границе! Ещё и фланги держать — коли то потребуется! Но если тыл провалит свою работу и не сможет вовремя обеспечить все поступающие с нашей стороны заявки, дадим противнику последний штыковой бой и будем считать свой воинский долг исполненным до самого конца. Ведь мёртвые, как известно, сраму не имут! — несколько высокопарно закончил свою речь командующий ЗОВО, специально не упомянув о том, что вновь можно будет отступить. Всё же на него и так нет-нет, да бросали неприязненные взгляды те или иные товарищи из числа собравшихся. Потому ещё больше ухудшать мнение о себе, ему было не с руки.

— Армия получит всё, что ей потребуется для победы. Не сомневайтесь, товарищ Павлов, — хоть генерал армии уже успел упомянуть о грядущих годах боёв, Иосиф Виссарионович, по всей видимости, до сих пор не смог до конца понять, насколько тяжёлым ожидается противостояние, отчего и дал такое непродуманное и откровенно невыполнимое обещание. Ведь у страны банально не имелось столько накопленных ресурсов и вооружения, сколько по-хорошему потребовалось бы употребиться для гарантированной остановки немецкого вторжения на упомянутых рубежах. И даже имейся они, пропускная способность железных дорог всегда являлась конечной величиной. Что называется, выше головы не прыгнешь, даже если очень сильно захочешь.

— В таком случае, как только мы сможем перемолоть в оборонительных боях самые боеспособные ударные части германской армии, можно будет начать говорить о возвращении своих территорий, — удовлетворительно кивнул Дмитрий Григорьевич, умалчивая о том, что на это могут уйти годы. Но, не зная его истинных мыслей, виделось возможным предположить, что речь генерал армии ведёт об относительно скором и более чем лёгком отбрасывании противника прочь с советской территории. Каковая мысль, понятное дело, была приятна всем.

Самоуспокоение — вообще приятное чувство, позволяющее людям хотя бы мысленно погружать себя в комфортную среду. Только вот работает оно ровно до того момента, пока на голову не свалится чего-нибудь тяжёлое — либо выпавший из не ремонтируемой десятилетиями стены кирпич, либо непреодолимая проблема, на которую старательно закрывали глаза, либо что-нибудь ещё не менее травмоопасное.

— Вы ещё не получили разрешение на отвод войск, а уже рассматриваете свои действия исходя исключительно из данного манёвра, — тут же попенял тому Сталин.

— Виноват, товарищ Сталин, — вытянувшись аж до треска позвонков, постарался придать себе ещё более официальный вид Павлов. — Но родина и партия доверили мне честь быть достойным советским генералом, дабы я всячески заботился о защите СССР! Что я и делаю, как могу! Товарищ Жуков сидит здесь, в Москве. Далеко и высоко. Да, при этом ему свысока всё видно. Всё, кроме тысяч мелких деталей, которые, если присмотреться получше, изрядно корректируют всю картину. Вы ведь сами, товарищ Сталин, некогда лично разъезжали по всем частям Советского Союза, чтобы на месте разобраться в тех самых мелких деталях, что создавали стране в целом изрядные трудности, — потрафил он хозяину кабинета, в надежде набрать в глазах того дополнительные баллы в свою пользу. — Потому я надеюсь, что именно вы меня поймёте, как никто другой.

— Товарищ Жуков, что с вашей точки зрения случится в стратегическом масштабе, если товарищ Павлов отведёт свои войска от границы на указанные им оборонительные рубежи? — Иосиф Виссарионович кинул быстрый взгляд на Георгия Константиновича, параллельно со всем тщанием дербаня очередную папиросу. Поняв, что никотиновые палочки больше не спасают, он принялся «священнодействовать» со своей курительной трубкой, в попытке найти хотя бы небольшое успокоение в ритуале набивания её табаком.

— В этом случае генерал армии Павлов оставит неприкрытыми фланги приграничных оборонительных линий соседних Прибалтийского и Киевского военных округов, — выложил, наверное, один их главных козырей начальник Генерального штаба КА.

— А если немцы, как утверждает товарищ Павлов, пробьют своими механизированными частями нашу оборону и хлынут в наш оперативный тыл сразу в нескольких местах? Что тогда произойдёт с выдвинутыми к границе частями? Как вы планируете обеспечить их прикрытие, а также остановку противника в этом случае? — Следовало отметить, что именно этот вопрос главы государства поставил Жукова в тупик. И тупику этому образоваться было с чего.

— Никак, товарищ Сталин, — видя, что молчание затягивается, счёл для себя возможным ответить за своего руководителя Павлов. — Полноценная оборонительная доктрина нашим Генеральным штабом не рассматривалась вовсе. Во всяком случае, доктрина обороны своих территорий. К примеру, все действия товарища Жукова на прошедших с полгода назад учениях так или иначе сводились к нанесению в стык между вражескими фронтами встречного контрудара подвижными конно-механизированными соединениями. Естественно, с одновременным сковыванием прорвавшегося к себе в тыл противника частями второго эшелона. Причём не абы какими частями, а тоже подвижными и механизированными. Я же эти планы попросту разрушил на корню, озвучив вам реальное положение дел с бронетехникой в моём округе. И, будьте уверены, что во всех прочих округах состояние наших танков ничуть не лучше. Вот и выходит, что стратегия подвижной обороны с нанесением встречных контрударов есть и она даже не единожды отработана на учениях, а вот претворять её в жизнь, оказывается, нечем.

— То есть она изначально была ошибочной? — недобро сверкнул глазами Сталин, очень не любивший когда его целенаправленно вводили в заблуждение. А как раз этим ныне и попахивало.

— Она не была бы ошибочной, имейся у меня на руках те самые 6 тысяч танков, 100 тысяч грузовиков, 20 тысяч артиллерийских тягачей, свыше миллиона военнослужащих и современные самолёты, как оно должно быть в теории. Но у меня всего этого попросту нет! — развёл руками Дмитрий Григорьевич. — У меня всего в 4–5 раз меньше! Соответственно, и мои возможности в 4–5 раз ниже, чем Генштаб учитывает в своих планах! О чём я вам и толкую, товарищи, уже почти целый час! — окинул он взглядом собравшихся. — И пока из внутренних округов ко мне не подтянутся подкрепления, раза в два превышающие мои нынешние силы, ни о каких стратегических контрударах не может идти даже речи! Стало быть, мой единственный шанс — заставить противника крепко накрепко завязнуть и растерять весь свой ударный порыв, дабы, словно сжимающемуся под давлением куску резины, амортизировать его удары, постепенно откатываясь от одной оборонительной линии к другой, пока у немцев не закончится кураж и, конечно, топливо с боеприпасами! Я ведь не просто так указываю оборонительную линию Лида-Барановичи-Пинск! Именно на ней мы с немцами, так сказать, уравновесим наши возможности по снабжению передовых частей топливом, продовольствием, боеприпасами, подкреплениями! Короче говоря, всем! Растянутся ведь их коммуникации на дополнительные добрые 180–200 километров, которые и их авиации придётся дополнительно преодолевать! И вот тут с ними уже можно будет пободаться на равных!

— Товарищ Павлов говорит правду? У нас действительно не существует оборонительной стратегии? — прекрасно зная, что это так, поскольку и стратегия Генштабом КА выстраивалась исходя из политических лозунгов, проецируемых на всю страну верхушкой ЦК ВКП(б), и присутствовал он лично на штабных учениях полугодовой давности, Сталин, тем не менее, очень умело, всего лишь одним этим вопросом перенаправил весь возможный будущий негатив чётко на Георгий Константиновича. Отчего тот даже вздрогнул, поняв, что в этот момент был запущен процесс поиска козла отпущения.

— У нас существует стратегия подвижной обороны с контрударами, — попытался было «сорваться с крючка» Жуков.

— Та самая, о которой упомянул товарищ Павлов? — мгновенно «подсёк» того Иосиф Виссарионович.

— Да, — вынужденно кивнул в знак утверждения начальник Генштаба КА.

— Она! Уже! Не! Жизнеспособна! — чеканя отдельно каждое слово, словно вбивая гвозди в крышку гроба, аж четырежды прихлопнул ладонью по столу Сталин. — Вам ведь это только что и на карте показали и цифрами объяснили! И после этого вы всё так же настаиваете на своём? На выдвижении наших войск к пограничным оборонительным линиям?

— У нас всё равно нет иного выбора, — угрюмо прогундосил опустивший свой взгляд в пол Георгий Константинович. — Приказы в красных пакетах так или иначе направят войска на исполнение именно такого замысла. За оставшееся время мы попросту не сможем внести такие коррективы, которые предлагает товарищ Павлов.

— Лаврентий Павлович, вы сможете за оставшиеся до нападения 14 часов отвести своих пограничников достаточно далеко, чтобы они не попали под артобстрел с немецкой стороны? — посверлив тяжёлым взглядом Жукова, Сталин неожиданно обратился к руководителю НКВД.

— Если Политбюро примет соответствующее решение, сможем, — очень так хитро снял с себя всю ответственность за оставление границы без присмотра Берия. — Времени точно хватит.

— А вы, товарищ Павлов, успеете убрать из-под удара части 1-го эшелона? — повернулся лицом к тому Иосиф Виссарионович.

— Уже не все, но большую часть — точно успею. Так что потери от самого первого удара точно будут минимизированы. Особенно если товарищ Жигарев выделит мне для полёта обратно в округ новейший двухместный учебно-тренировочный истребитель Як-7УТИ, — придумал Дмитрий Григорьевич, как именно перейти к предметной беседе о замене части имеющихся в его округе самолётов на что-то более полезное и удобоваримое. — Я бы, честно говоря, вообще от нескольких десятков таких машин не отказался в качестве разъездных небесных скакунов для руководящего состава моего штаба и делегатов связи. А то, боюсь, на старичках У-2 мы много не налетаем. Посбивают всех к чертям собачьим и все дела. Да и разведчик из такого самолёта видится мне куда более хороший, нежели из Як-2 и Як-4.

— И чем же вам не угодили двухмоторные самолёты товарища Яковлева? — раскурив трубку, принялся посасывать ту Сталин, пытливо поглядывая на генерала армии.

— А тем, товарищ Сталин, что все наши зенитчики и лётчики-истребители, у которых я интересовался насчёт этих машин, в один голос утверждали, что в небе его не отличить от немецкого тяжёлого истребителя Мессершмитт-110! Потому имею резонные опасения, что их все свои же посшибают, коли начнётся война. Вот их бы я, сменив на двухместный Як-7, с превеликим удовольствием услал бы в максимально глубокий тыл! Вплоть до Дальнего Востока, где их не с кем будет путать! Тем более что их у меня в округе всего ничего наберётся и с производства они уже сняты. Где прикажете запчасти к ним брать? У меня их лётчики уже плачут, что новые колёса к тому же Як-2 днём с огнём не достать, а все старые вот-вот свой ресурс выработают! Что прикажете с ними делать в этом случае? Бросать? Так ведь придётся бросать! Иного выхода просто нет, — сам же спросил, сам же и ответил Павлов. — Только место на аэродромах занимают! Впрочем, как и ещё целый ряд самолётов.

— Вот как? И какие же самолёты вы видите лишними для себя, товарищ Павлов? Особенно на фоне того, что сами только что жаловались на их общую нехватку, — прищурил глаза попыхивающий трубкой хозяин кабинета.

— У меня в округе базируются две сотни дальних бомбардировщиков, которые находятся вне моего подчинения. Каждый из них за один вылет потребляет столько же высокооктанового бензина, сколько сожгут восемь истребителей МиГ-3! То есть их общий вылет на бомбардировку какого-нибудь стратегического объекта будет стоить округу растраты трёх четвертей всего столь ценного топлива! Трёх четвертей! За один вылет! Плюс они сейчас занимают те три самых лучших тыловых аэродрома БССР, на которые я с большим удовольствием увел бы временно не менее половины своих фронтовых бомбардировщиков, чтобы уберечь их от вражеских налётов! С какой стороны ни посмотри, а сейчас они мешают! Они излишни!

— А вы что скажете, товарищ Жигарев? Обоснованы ли претензии и пожелания товарища Павлова в плане указанных самолётов? — нашёл глазами командующего ВВС КА Сталин.

— Обоснованы, — был краток генерал-лейтенант авиации.

— В таком случае, товарищи, есть предложение удовлетворить просьбы товарища Павлова. Все его просьбы! Пока ещё время не упущено, — показательно покосился он на извлечённые из кармана часы.

Глава 9 21.06.1941. День триумфа большой дезинформации. Часть 7

— А мы уже услышали все просьбы товарища Павлова? — не спеша поднимать руку, словно тот прилежный ученик, уточнил немаловажный момент осторожный и предусмотрительный Берия. — Просто не хочется сейчас отдать свой голос «за», а спустя 5 минут узнать, что список пожеланий командующего ЗОВО на самом деле сильно больше уже озвученного. И новые пункты этого самого списка окажутся, либо избыточными, либо вовсе невыполнимыми. Некрасиво может получиться, товарищи.

— Товарищ Павлов, вам есть ещё что сказать или мы можем проводить голосование? — в свою очередь уточнил у генерала армии принявший данный комментарий к сведению Сталин.

— Да, товарищи, как очень верно предположил товарищ Берия, у меня ещё не закончились пожелания. И, уверяю вас, ничем малозначительным в них даже не пахнет. Всё исключительно по делу! — принялся Дмитрий Григорьевич ковать железо пока горячо.

— Тогда постарайтесь озвучить их все побыстрее, — дымя, словно паровоз, хозяин кабинета с некой долей недовольства поторопил своего собеседника. На его плечи и так навалился столь солидный груз ответственности, что не унести. А тут ещё вдруг выясняется, что «главный проситель» озвучил далеко не всё, хотя и так запросил уже немало. Но, следовало отметить, всё исключительно по делу.

— Перво-наперво, товарищи, прошу не отзывать в Ленинградский военный округ, а хотя бы на ближайшие пару недель оставить в БССР генерала армии Мерецкова. Кирилл Афанасьевич всю последнюю неделю инспектировал войска ЗОВО, а потому имеет определённое представление о выявленных проблемах и тех тонких местах, на которые следует обратить особое внимание, — принялся в уме загибать пальцы Павлов.

— В качестве кого вы желаете видеть его в своём округе? Нет. Теперь уже не в округе, а на фронте, — сам же себя поправил Иосиф Виссарионович.

— Мне необходим человек, которому я, по возможности, могу максимально полно доверить присмотр за командованием 10-й армии, — не став ходить вокруг да около, Дмитрий Григорьевич выдал правду матку, как она есть.

— Вы имеет какие-то основания не доверять командованию этой армии? — тут же среагировал Берия, не забыв при этом пройтись холодным взглядом по встрепенувшимся Тимошенко с Жуковым.

— Дело не в том, доверяю я там кому-нибудь или не доверяю, — постарался сойти с той кривой дорожки Павлов, на которую неожиданно для самого себя выскочил, подобрав не совсем корректные слова. — Просто военные советы и штабы армий доселе никогда не находились в моём непосредственном подчинении. Я же лично не могу одновременно стоять за плечом каждого из командармов, чтобы от и до контролировать их действия при выполнении ими поставленных именно мною задач.

— А это разве необходимо, стоять у них за плечами? — нахмурившись, уточнил Иосиф Виссарионович. Всё же сама мысль о том, что, по мнению командующего ЗОВО, командирам целых советских армий требовалась «нянька», приводила к появлению ноющей зубной боли. Ведь что же тогда это были за командармы такие, раз им требовался строгий присмотр, словно каким неразумным детям!

— Да! Необходимо! — проявил твёрдость в отстаивании своей просьбы Павлов. — Они ведь даже не со зла, а просто по уже въевшейся привычке не будут ничего предпринимать, пока не получат из Генерального штаба подтверждения моих приказов, — принялся озвучивать он свои основные опасения, конечно же из тех, которые виделось возможным произносить вслух не вызывая лишних подозрений. — Со временем, дня через 3–4, они, конечно, привыкнут и войдут в должную рабочую колею. Но до того-то момента драгоценное время будет утеряно! А самые первые дни боевых столкновений будут решающими! Надеюсь, это понимают все собравшиеся! Потому в этот период уж точно не может быть места обсуждению приказов командования! И я тому самый что ни на есть показательный пример! Вместо того чтобы подчиниться директивам товарища Жукова, я здесь и сейчас стою перед вами и обсуждаю, как же мне необходимо воевать, теряя на это драгоценные часы! Я — генерал, товарищи! Я понимаю, что мои нынешние действия в корне неверны, если до последней буквы действовать в соответствии с воинскими уставами! Но я имею своё мнение, основанное на моих более глубоких знаниях ситуации на местах! И я препираюсь! И они все, уж поверьте, будут точно так же препираться, особенно после того, как со стороны моего штаба поступит приказ на отступление к оборонительным позициям вместо организации собственного контрнаступления, чему их всех учили из года в год!

— Хм. Ваши сомнения и опасения ясны, — покивал головой Сталин. — Потому и выбор пал именно на одного из заместителей народного комиссара обороны, что он сможет выступать в качестве некоего подтверждения легитимности отданных вами приказов, — как бы проговаривая свои мысли вслух, он принялся озвучивать окружающим собственные измышления на сей счёт. — Что же, это вы очень предусмотрительно задержали у себя товарища Мерецкова, товарищ Павлов. Но у вас ведь, насколько я помню, целых четыре армии. Кто же тогда присмотрит за командованием остальных трёх?

— Если бы моя наглость не имела границ, товарищ Сталин, я бы попросил у вас и у товарища Тимошенко откомандировать на мой фронт в той же самой роли, но уже в 4-ю армию, товарища Жукова, — неожиданно для всех назвал Дмитрий Григорьевич того, с кем лаялся по каждому поводу ещё какие-то считанные минуты назад. — Если немцы пойдут на нас полноценной войной, именно в первые дни положение там будет куда более тяжёлым, нежели в зоне контроля 10-й армии. И кто как не Георгий Константинович смог бы найти нужные слова, выражения и приказы, чтобы заставить наши войска держать указанный фронт? Но, у меня имеются и разум, и совесть, а потому, прекрасно понимая, что товарища Жукова вы мне не отдадите, прошу вас подумать о направлении на ту же роль нынешнего заместителя начальника оперативного отдела Генштаба — товарища Василевского. У него, конечно, звание не столь высокое. Но тут ведь главную роль будет играть не столько его воинское звание, сколько вверенные ему полномочия.

Тут генерал армии несколько лукавил. Тот же Жуков с его тяжёлым характером и страстью к наступательным операциям ему сейчас в войсках нафиг не сдался. Да и по правде говоря, не умел ещё пока Георгий Константинович вести грамотное наступление против действительно серьёзного противника — такого, как Вермахт. Это уже потом, после нескольких поражений лета-осени 1941 года, набив себе изрядно синяков и шишек, он станет мудрее и искуснее в плане ведения боевых действий. Только это его обучение воинской науке обойдётся стране слишком большой кровью. Впрочем, как и обучение того же будущего маршала Рокоссовского, который также не родился военным гением и стратегом от бога.

А вот кто ему был нужен на ключевом месте — так это «громоотвод» на случай возможных будущих разбирательств на тему «кто виноват и что делать» и одновременно довольно осторожный человек, на роль которого очень хорошо подходил такой работник штаба, как генерал-майор Василевский.

— А кого вы желали бы отправить в той же роли в 3-ю и 13-ю армии? — не спеша высказывать своё мнение на сей счёт, Сталин сперва захотел узреть всю картину в целом, потому и задал именно такой вопрос.

— В 3-ю армию уже отправился мой заместитель — генерал-лейтенант Болдин, — видать, истории в определённой мере всё же суждено было повториться и потому «группе Болдина»[10] вновь придётся появиться на свет. Правда задачи перед ней Павлов ныне собирался поставить несколько доработанные и оптимизированные по сравнению с тем, что имели место быть в известной ему исторической линии. — А 13-ю я оставил за собой. Буду одновременно и осуществлять общее руководство Западным фронтом, и контролировать становление этой тыловой армии действительно грозной силой. Как минимум неделя, а то и две у меня на это дело будет, прежде чем придётся кидать её или её отдельные подразделения в бой.

— Ну как, товарищи, вам инициатива, товарища Павлова? — дослушав краткое, но ёмкое пояснение, поинтересовался у всех присутствующих хозяин кабинета.

— Не лишена смысла, — очень так обтекаемо прокомментировал Тимошенко. — Да и мы, в случае чего, будем иметь дополнительный канал поступления самой свежей информации с передовой. И если товарища Жукова я ни за что не отдал бы, то кандидатуры товарищей Мерецкова и Василевского смотрятся приемлемыми для выполнения такой задачи.

— То есть, никакого неприятия озвученной идеи у вас нет? Я вас правильно понял, товарищ Тимошенко? — уточнил Иосиф Виссарионович, чтобы не осталось какой-либо недосказанности.

— Правильно, товарищ Сталин, — кивнул в ответ нарком обороны. Всё же он хорошо видел, что «хозяину» Павлов нынче импонирует, а потому отделаться такой «малой кровью», было куда проще, нежели идти на какое-либо обострение.

— Тогда идем дальше. Чего ещё вы от нас желаете получить, товарищ Павлов? — удовлетворённо прикрыв глаза, секретарь ЦК ВКП(б) махнул трубкой в сторону генерала армии.

— Технических специалистов, товарищ Сталин. Мне кровь из носа нужны специалисты, умеющие эксплуатировать радиостанции армейского, корпусного и дивизионного уровней. Не знаю, как с этим делом обстоят дела у моих соседей, а лично у меня — полный провал, — вновь неприятно удивил собравшихся Дмитрий Григорьевич. — Чтобы вы понимали масштаб трагедии, с которым я вынужден был мириться всё время нахождения на должности командующего ЗОВО, и который я пытаюсь до вас донести, у меня в округе 11 авиационных дивизий, включая две дальнебомбардировочные. Но на них имеется всего 4 краскома, что способны заставить работать имеющиеся радиостанции дивизионного уровня! Четыре! Не четыре десятка! А всего четыре! И та же беда в системе ПВО! У меня на весь округ опять же всего 4 человека, умеющих работать с устройством наведения новых 85-мм зениток! То есть по факту, четыре дивизиона таких пушек смогут вести прицельный огонь, тогда как все прочие — а это около трёхсот орудий, будут просто неприцельно выбрасывать дефицитные снаряды куда-то в небо. И ситуация в сухопутных частях не сильно лучше. К примеру, в каждой из созданных бригад ПТО, имеется всего по одной радиостанции! Большего количества, положенного им по штату, в бригады не выдавали, поскольку некому на них работать! И если тех же танкистов с артиллеристами я худо-бедно по мобилизации смогу со временем набрать, то таких специалистов днём с огнём не сыщешь! Потому и озвучиваю данную проблему на столь важном совещании, воруя у себя же самого драгоценное время.

— Вы знали о существующей проблеме? — сделав каменное лицо, спокойным таким голосом обратился Сталин к наркому оборону. Только вот последний от услышанного тона начал тут же активно потеть.

— Проблема… кхм… — поправил Тимошенко ставший резко тугим воротник, — не нова. Специалистов подобного класса действительно не хватает. Всем.

— И какое вы видите решение? — даже не подумав уточнить, имеет ли вообще данная беда решение, Иосиф Виссарионович задал куда более заковыристый вопрос. Вопрос, подразумевающий, что как таковое решение уже обязано было иметься и даже претворяться в жизнь.

— Если позволите, — видя, что его самый большой армейский руководитель откровенно завис, попросил право высказаться Павлов.

— Говорите, — посверлив того секунд десять изучающим взглядом, всё же чуть кивнул головой глава государства.

— Что касается орудий ПВО, со своей стороны могу предложить лишь одно — если мы не можем вытащить из волшебной шляпы, словно уличный фокусник, подготовленных специалистов и отправить их в войска, нам необходимо заменить на передовой сами орудия. То есть все новейшие 85-мм пушки потребно постепенно сменить на прежние — 76-мм. Системы управления огнём последних хорошо известны нашим краскомам-зенитчикам. Да и снарядов к ним не в пример больше имеется повсеместно на складах. И пусть даже трёхдюймовый снаряд не столь мощный, как у 85-мм пушки, он, по крайней мере, есть в наличии, и будет запущен в сторону противника куда более прицельно. А все новые пушки, по мере их замещения в приграничных округах, отправлять на защиту тыловых городов и объектов. Там ведь и налётов дальней бомбардировочной авиации противника можно ожидать на порядки в меньшем количестве, и возможностей осуществлять обучение мобилизованных не в пример больше.

— Вы говорите, в вашем округе около трёх сотен подобных орудий?

— Совершенно верно, товарищ Сталин. И чуть более полутысячи зенитных трёхдюймовок. Остальное — малокалиберные зенитки, — мигом отозвался генерал армии.

— Тут только под одни орудия потребуется снарядить 6 полных грузовых составов. Тогда как вы сами совсем недавно предрекали нам грядущий кошмар в плане перевозок. Потому, как бы ваша идея оказалась физически не осуществима, — удручённо покачал головой Иосиф Виссарионович. — Тут надо внимательно смотреть и считать, что реально будет осуществить, а что нет. Мы всё же и тылы не можем оставлять вовсе без зенитного прикрытия. А, следуя вашему предложению, это придётся делать. Причём надолго! Чуть ли не на месяц! Пока поезда сходят туда и обратно, пока доставленные вам пушки развезут по местам, а подлежащие обмену доставят на железнодорожные станции.

— Но если вообще ничего не делать, то лучше нам от этого не станет, — предпринял всё же ещё одну попытку облегчить положение своих войск и, соответственно, своё собственное Павлов. — И вообще, желательно, наконец, начать формировать части исходя из унификации их вооружения. А то у меня чего только в дивизиях нет! Даже танки БТ-2 имеются с 37-мм пушками под немецкий снаряд, которые у нас днём с огнём на складах не сыщешь. И что вы мне прикажите делать с этими 23 танками, раскиданным вдобавок по разным дивизиям? Лишь ради них заказывать поиск и доставку столь редких боеприпасов, которые придут уже сильно после того, как машины вовсе погибнут в бою? В иных же дивизионных гаубичных артполках встречаются одновременно аж 5 разных типов орудий — три 122-мм и два 152-мм, часть из которых требуют тягачей для перевозки, а иные только гужевым транспортом и можно тягать. Как при таких вводных прикажете перемещать полк с места на место, как единое целое? Это же физически становится невозможным осуществить! Я уже не говорю про обилие требующихся для них всех боеприпасов! Ведь выстрелы от новых гаубиц физически невозможно применить из устаревших орудий таких же калибров и наоборот! И это лишь самые показательные примеры, которые я предлагаю постепенно изменять к лучшему! Так ведь в итоге и снабжение попроще станет, и управление частями упроститься.

— Мы подумаем, — сделав пару тройку медленных затяжек, Сталин всё же не сказал твёрдое «нет», что уже было неплохо.

— В таком случае, озвучу, пожалуй, финальную на сегодня просьбу. В целях обеспечения максимально возможной экономии авиационного топлива и ресурса самих крылатых боевых машин, прошу и даже требую срочно направить в БССР полдюжины радиоулавливателей самолётов типа РУС-2. — Тут Дмитрий Григорьевич перешёл уже от организационных вопросов к технической стороне решения назревающей проблемы, запросив себе немалое количество самых совершенных советских радиолокационных станций, которые в силу своей немногочисленности пока что прикрывали лишь Москву с Ленинградом, да самые крупные стоянки флотов.

— Они вам действительно так сильно нужны? — Сталин явно не мог знать или помнить вообще обо всём на свете и потому, задавая этот вопрос, попытался вывести просителя на дачу пояснений, из которых уже можно было бы понять, о чём вообще идёт речь. Что это за радиоулавливатели самолётов такие.

— Нужны, товарищ Сталин, — аж рубанул рукой для пущей показушности Павлов. — Как воздух, нужны! Ведь что сейчас у меня имеется из средств раннего обнаружения вражеских самолётов? Лишь звукоуловители, которые только с наземными частями ПВО и могут работать, обнаруживая приближающегося противника километров за 7, или в лучшем случае за 10–15 от места их расположения. А вот означенные мною РУС-2 видят самолёты уже за 120–150 километров! В самом худшем случае — за 60! Но ведь даже такой форы нам будет достаточно, чтобы вовремя поднять на перехват свои истребители! Хотя бы дежурные эскадрильи! Как результат — не придётся эти самые эскадрильи на постоянной основе держать в небе. Пусть далеко не весь фронт, но наиболее важные участки в результате окажутся на несколько порядков лучше прикрыты от вражеских налётов. Да и куда меньшее количество бомбардировщиков противника смогут убежать домой, коли в небе над предполагаемой целью их повстречает не дежурное звено, а половина истребительного полка, как минимум! Если не весь полк в полном составе!

— Мы сможем чем-то поспособствовать в этом плане товарищу Павлову? — понятия не имея, что там творится с производством этих хитрых установок, Иосиф Виссарионович мудро переадресовал озвученную проблему наркому обороны. Всё же кому ещё из числа присутствующих, как не ему, было знать о подобных военных новинках, если не всё, то многое.

— Нет, товарищ Сталин, — сказал, как отрезал Тимошенко. — Этих установок у нас крайне мало. Едва хватило, чтобы прикрыть Москву и Ленинград. И то лишь с угрожаемых направлений. Плюс кое-что досталось флоту для прикрытия самых значимых военно-морских баз.

— Значит, снимите хотя бы по одной штуке оттуда и отсюда. Что называется, с миру по нитке, бедному на рубаху, — катнув желваками, не подумал отступать от своего требования Дмитрий Григорьевич. Что называется, не для себя просил, для дела!

— Ты думай, что говоришь! Столицу хочешь без прикрытия оставить? — мигом взъярился явно струхнувший Тимошенко. Ведь пусть предложение ослабить защиту Москвы поступило не от него, но озвучено всё же было одним из его подчинённых. То есть налицо была недостаточно правильная работа с личным составом с его стороны.

— Во-первых, пара установок погоды не сделают. Во-вторых, немцам до Москвы ещё как-то надо умудриться долететь. Тут ведь тысячи полторы километров от линии фронта будет! В-третьих, я ведь сейчас даже не прошу чего-то излишнего! — принялся показательно загибать пальцы Павлов. — Эти установки и так изначально полагались по штату трём расквартированным в ЗОВО полкам ПВО РГК, но до сих пор не были поставлены. Как результат, мы, считайте, совершенно слепы в плане пресечения вражеских налётов хотя бы на самые важные города округа! И дабы не допустить их уничтожения массированными бомбардировками я буду вынужден постоянно держать в воздухе огромное количество истребителей, что в итоге самым пагубным образом скажется на том сроке, в течение которого мы сможем давать противнику серьёзный отпор в небе Белоруссии!

— Сколько вам минимально нужно этих радиоулавливателей самолётов? — пока военные мерялись тяжёлыми взглядами, вновь взял слово глава СССР.

— Самый-самый минимум — три штуки, чтобы прикрыть Минск с двумя крупными аэродромами в его пригородах; чтобы прикрыть Барановичи, как самый крупный узел снабжения и самый крупный авиационный узел округа, в пригородах которого к тому же сидит мой штаб в запасном командном пункте; и чтобы прикрыть Лиду, как наш будущий этакий передовой форпост, о который будут вынужденно биться немцы, что сейчас сидят в Сувалкинском выступе.

— Если трёх достаточно, почему изначально было шесть? — последовал очередной вопрос от Сталина.

— Насколько мне известно, в этих установках при работе сильно нагреваются лампы. Потому время от времени их надо выключать для охлаждения. Плюс поломки никто не отменял. Потому и сказал 6, что, работая в паре, они могли бы подменять и подстраховывать друг друга, — нисколько не тушуясь, принялся за пояснения Дмитрий Григорьевич.

— Это очень хорошо, что вы вникаете в такие детали, товарищ Павлов. Даже более того скажу! Это похвально! — более чем благосклонно кивнул ему Иосиф Виссарионович. — Но шести установок у нас для вас нет.

— У нас и трёх нет, — тут же буркнул со своего места Тимошенко.

— А сколько есть? — переведя взгляд на наркома обороны, уточнил хозяин кабинета.

— С защиты Ленинграда снимать ни одну нельзя. Там финны рядом. Эти либо сами по нам ударят, либо предоставят немцам свои аэродромы. От моряков мы тоже вряд ли что-нибудь получим. У них там как раз по одной-две установки на базу. Причём, кое-где стоят радиоулавливатели прежней модели — РУС-1, с куда худшими показателями обнаружения воздушных целей. Потому, если поступит приказ, одну установку с охраны Москвы снимем. Плюс следующую, которую соберут, тоже можно пообещать отправить товарищу Павлову, в ущерб всем остальным фронтам, — не забыл под конец своего пояснения добавить шпильку нарком обороны, явно недовольный генералом армии.

— Сегодня одна установка РУС-2 должна быть снята с защиты Москвы и срочным поездом отправлена в Белорусскую ССР, — не терпящим возражения тоном, произнёс Сталин, поставив тем самым жирную черту под спором военных. — Где вы её разместите? В Минске? — а это уже обратились к командующему ЗОВО.

— Нет. Если будет лишь одна, отправлю её в Барановичи. В ближайшие неделю-две именно этот город станет центральным узлом обороны округа. Немцы будут к нему рваться, как бешенные, — принялся разъяснять своё решение Павлов. — Если за это время массовыми налётами сожгут Минск, лично я утрусь. Буду скрипеть зубами от гнева, но утрусь и продолжу воевать дальше. Если же в ближайшие две недели падут Барановичи, в итоге падёт и Минск или же то, что от него к тому времени останется. В том числе поэтому я настаивал на начале эвакуации мирного населения. Минск ведь на 90% состоит из деревянных домов. Если немцы забросают его зажигательными бомбами, сотни тысяч людей в одночасье останутся без крова, если вовсе уцелеют. И что в таком случае прикажете мне с ними всеми делать? А?

— Товарищ Тимошенко, вы снимите с защиты Москвы две установки. И обе сегодня же отправите в распоряжение товарищу Павлову. Одну из которых он сразу же по получении установит для защиты Минска. И после этого будет оберегать столицу Белоруссии пуще глаз своих! Чтобы к городу ни один вражеский самолёт на пушечный выстрел не подобрался! Ясно? — впервые за совещание Иосиф Виссарионович откровенно вспылил и обжёг яростным взглядом вообще всех собравшихся — и правых, и виноватых.

— Будет выполнено! — народному комиссару обороны только и оставалось, что принять к исполнению озвученный приказ.

— Тогда, пожалуй, позволю себе последнее, — слегка поёжившись от тут же метнувшегося к нему грозного взгляда хозяина кабинета, всё же позволил себе взять слово Павлов. — С началом войны у Главного военного совета Красной Армии окажется слишком много вопросов, требующих немедленного решения. При этом многие его члены по вполне понятным причинам не смогут посещать заседания. Стало быть, совет не сможет выполнять свою функцию в полной мере. Да и его нынешних возможностей станет совершенно недостаточно, чтобы мобилизовать на войну всю промышленную и экономическую мощь страны.

— Что вы предлагаете, — явно всё ещё находясь в излишне взвинченном состоянии, весьма резко поинтересовался у того Сталин.

— На всё время войны необходимо создать такой орган власти, находящийся вообще над всеми ныне существующими структурами, приказы которого не потонут в бюрократической машине, как это нередко имело место быть в прежние годы. Та же история со снарядами — тому прямой негативный пример, левая рука делала то, что совершенно точно не делала правая, а голова вообще имела на сей счёт совершенно иные мысли. Все считали себя большими умниками, все ставили грандиозные планы, но никто не взял на себя задачу подсчитать, а хватит ли у страны обрабатывающих мощностей, сырья, времени и прочего, прочего, прочего, чтобы эти самые планы претворить в жизнь! Никто не возразил в самом начале, а лишь пожали плечами по итогу полного провала. Всё! Хватит! — аж пристукнул сжатым кулаком по столу тоже разошедшийся Дмитрий Григорьевич. — Делёжка делянок и перетягивание одеял на себя должны кануть в прошлое! Не те времена настают! Нужно создать такое управление или комитет, во главе с вами, товарищ Сталин, приказ которого был бы обязателен к исполнению любым, кто бы его ни получил. Обязателен и точка! И без всякой оглядки на свои наркоматы или управления! Выполнил поручение — молодец! Не выполнил — тут же суд, винтовку в зубы и шагом марш рядовым бойцом в штрафные батальоны! Независимо от занимаемого положения и прежних достижений! И в самую первую очередь обеспечить жесточайший спрос не только с директоров, да генералов, чтобы они, по въевшейся привычке, не перекладывали ответственность на плечи простых исполнителей, но и с управленцев всех звеньев! Иначе у нас наркомат боеприпасов так и будет продолжать держать армию на голодном пайке, пока мы все в штыковых атаках там не передохнем! А так первым же в этой самой штыковой атаке подохнет не оправдавший доверия народа и партии бывший нарком! К примеру, — всё же взяв себя в руки, он попытался чуть сгладить свою «проникновенную речь», за которую его, небось, уже желали задушить не менее половины присутствующих в кабинете «товарищей».

— А не слишком ли это будет… сурово? — первым предпринял попытку сбить градус напряжения молчавший всё это время Молотов.

— Не слишком! Миндальничать некогда! Воевать надо! — поняв, что лично ему отступать уже некуда, залихватски махнул рукой, словно рубанул шашкой, генерал армии. — Но воевать грамотно! Без всевозможной показухи и фрондёрства, которыми в своё время вовсю грешили через одного офицеры царской армии! — подобрал правильную и идеологически верную «доказательную базу» своим словам командующий ЗОВО. — И потому предлагаю к рассмотрению первый же проект для этого будущего органа власти! Категорически, под страхом расстрела, запретить кому бы то ни было подгадывать те или иные военные операции к красным датам календаря! А то ведь у нас, попомните мои слова, найдутся сотни генералов и тысячи майоров да полковников, которые ради собственного возвеличивания в глазах руководящих кругов и ради личного хвастовства, начнут гнать войска на убой, лишь бы в итоге отрапортовать наверх о достижении какого-либо успеха, например, к годовщине Великой октябрьской революции! Или к 1-му мая! Или ко дню рождения товарища Сталина! И то, что они при этом угробят войска, необходимые для стратегической операции, загубят тысячи, а то и сотни тысяч жизней советских людей, растеряют всю технику, и в итоге тем самым подставят всё высшее руководство не только армии, но и страны, им недоступно к пониманию! Поверьте, у нас в армии полно таких «уникумов»! Но они такие не потому что идиоты, ничего не смыслящие в нашем воинском ремесле, а потому что чванливые и карьеристы, каких ещё поискать! Сам был таким! Но вовремя исправился! А потому прекрасно понимаю, о чём говорю! Вот с ними всеми, чтобы они начали воевать не только нормально, но и с минимизацией потерь с нашей стороны, и требуется начать бороться подобными жёсткими мерами. Иначе будем мы встречать победу с таким потерями, что империалистическая война покажется нам лёгкой прогулкой! Убойная-то сила множества вооружений выросла в разы, а человек остался тем же смертным существом, каковым был прежде! Бронёй не оброс! Что и нам самим необходимо совершенно чётко понимать, и потребно донести эту простую мысль до всех и каждого из числа красных командиров. На этом у меня, пожалуй, всё, товарищи.

Глава 10 21.06.1941. вечер накануне самого длинного дня

— Где это ты так умудрился, товарищ Павлов? — рассматривая здоровый бланш, расплывшийся под левым глазом генерала армии, несколько смущённо поинтересовался Александр Павлович Матвеев. Именно нарком НКВД БССР оказался первым, кто встретил вернувшегося в округ Дмитрий Григорьевича, когда Як-7УТИ доставил того из Москвы на аэродром Степянка.

— С лестницы упал, — показательно почесал сбитые костяшки своей правой руки Дмитрий Григорьевич. — И уж поверь на слово, этой чёртовой лестнице досталось куда больше, нежели мне!

Да, «битва титанов» всё же состоялась, когда отпущенные из кабинета Сталина ваять проект приказа для армии Тимошенко с Жуковым и Павловым отправились в здание Генерального штаба, где их спор разгорелся с новой силой и в конечном итоге завершился-таки вовсю назревавшим взаимным мордобитием двух генералов армии. Так что ныне где-то там, в Москве, и Георгий Константинович щеголял с разбитой губой да отсвечивающим синевой глазом. Тоже левым.

Что называется, высокие договаривающиеся стороны остались взаимно недовольны друг другом, но общее дело всё же сделали. Ведь вернулся Дмитрий Григорьевич обратно в БССР не только с оформленным честь по чести приказом о формировании Западного фронта с ним во главе, но и с той самой «Директивой №1», разве что заметно подправленной его усилиями. Вернулся, когда на часах не было ещё 18 часов вечера! Ну и до кучи хвостиком за его самолётом перелетели в Минск ещё полдесятка Як-7УТИ — все, что удалось отжать в свою пользу для нужды извоза и разведки, в одном из которых прибыл срочно выдернутый в неожиданную командировку Василевский.

— Ну, с лестницы так с лестницы, — понимающе усмехнулся Матвеев, после чего, переменив тему, покосился чуть в сторону. — А это ты кого с собой привез?

— Это генерал-майор Василевский Александр Михайлович. Замначальника оперативного отдела Генштаба. Будет присматривать за командованием 4-й армии. Всё же им придётся принять на себя один из основных ударов немцев, а потому такой пригляд не будет лишним. Глядишь, ещё и присоветуют чего умного. — Дмитрий Григорьевич досконально не знал, имело ли место какое-либо предательство со стороны высшего руководства 4-й армии в известной ему истории хода ВОВ. Но то, что эту армию за считанные дни разнесли в пух и прах, он помнил совершенно точно. А при подобных вводных уже становилось всё равно — было ли тому причиной предательство или же некомпетентность генералитета, или же ещё чего.

Назначением же в «смотрящие» прибывшего с ним «москвича» он надеялся хотя бы несколько снизить возможность такого же развития событий, которые он помнил лишь в самых общих деталях. Ну а в самом крайнем и паршивом случае, появлялся ещё один человек, которого представлялось возможным объявить самым виноватым ради собственного спасения.

— Понятно. Может оно и к лучшему, — слегка покивал головой Александр Павлович. — А то у нас, пока ты отсутствовал, как раз в 4-й армии едва не случилось громкое чрезвычайное происшествие. Очень громкое! Буквально!

— Меня ведь всего сутки не было! — не сказать что простонал, но уж точно безрадостно произнес командующий Западным фронтом. — Что там ещё произошло?

— Диверсия. Почти удавшаяся. На артиллерийских складах в Пинске. Тех самых, где до сих пор хранится чуть ли не треть всех боеприпасов 4-й армии. В процессе вывоза с них снарядов на временные полевые склады, были обнаружены заложенные в зданиях фугасы. И как мне уже сообщили исследовавшие их специалисты, рвани они, и от всех складов, а также от близлежащей базы ГСМ не осталось бы ровным счётом ничего[11],- отчего-то принялся шептать нарком НКВД БССР, хотя поблизости никого лишнего не наблюдалось. — Мало того! Минувшей ночью у нас из Минска едва целый состав с тяжёлыми танками не украли.

— Как это? Состав с танками? И украсть? — аж потряс головой Павлов в попытке уложить услышанное в своей голове. Только вот ничего у него укладываться не пожелало, поскольку он не представлял себе, как и для чего подобное вообще возможно было бы осуществить.

— А вот так! Явились уже сильно за полночь на станцию пять сотрудников НКВД, предъявили сопроводительные документы на эшелон с двумя десятками КВ-2 и приказали в срочном порядке перегнать его прямиком в Гродно[12]!

— Сотрудников НКВД? — не сдерживаясь, откровенно выпучил глаза генерал армии.

— Ряженных, понятное дело, — удручённо отмахнулся рукой Матвеев. — Но, как меня заверяли общавшиеся с ними люди, документы-то с первого взгляда было не отличить от настоящих! Всё честь по чести — номер, подписи, печати. Потому, не имейся твоего прямого распоряжения по разоружению этих КВ, железнодорожники с охраной отдали бы состав, как миленькие, и даже не чирикнули бы при этом.

— Значит… обошлось? — непроизвольно затаив дыхание, уточнил Дмитрий Григорьевич. Всё же речь шла не о какой-то там незначительной мелочи. А о двух десятках тяжёлых танков! Пусть и подлежащих разоружению в связи с его распоряжением о превращении их в БРЭМ. Но, что ни говори, такое происшествие ему впоследствии ой как сильно могли припомнить многочисленные недоброжелатели, количество которых после его визита в столицу лишь возросло. Не помогло бы даже его отсутствие в этот момент в БССР. Свалили бы на него, как пить дать, всех собак.

— Обошлось, — утирая лоб и шею вытащенным из кармана платком, подтвердил старший майор ГБ. — Те для вида поскандалили, поскандалили, да и уехали ни с чем. А мы вообще узнали обо всём произошедшем совершенно случайно и лишь сегодня утром. Так что действуют, действуют эти самые сволочи из «Бранденбурга-800», о которых ты упоминал. И ведь где действуют, гады! В самом Минске! Да так нагло, будто у себя дома находятся!

— А им как раз пришла пора устраивать диверсии. Так как время мира вышло, — похлопав ладонью по своей планшетке, Павлов произнес те самые слова, которые его собеседник в равной степени насколько ожидал, настолько же и боялся услышать.

— Что в Москве решили? — тут же подобрался Матвеев.

— Решили, что роль груши для битья нам не интересна. Потому я привёз с собой приказы о формировании на основе ЗОВО полноценного Западного фронта и о приведении всех войск фронта в полную боевую готовность, — вновь похлопал Дмитрий Григорьевич рукой по своей планшетке. — Нам, наконец, дали право сбивать всё, что залетит на нашу территорию, уничтожать всех, кто пересечёт границу и даже осуществлять ответные действия на глубину до 60 километров на территории противника. Но только после того, как германская армия нанесёт по нам свой первый удар, — сделал он немаловажное уточнение, поскольку идею своего превентивного удара никто не стал даже рассматривать.

Больно уж сильно в верхах СССР опасались быть обвинёнными в развязывании войны, так как реакция западных стран могла быть очень разной. От радости по причине обретения союзника в войне с Германией, до опять же радости по причине возникновения «общего врага» в лице «красной угрозы», который мог бы заставить нынешних врагов сплотиться воедино, чтобы выступить против Советского Союза единым фронтом.

Такой вот широкий был разброс, с оглядкой на который советскому руководству приходилось, как вести свою внешнюю политику, так и реагировать на грядущее нападение на свою территорию.

Большая политика, будь она неладна, требовала от Советского Союза немалых кровавых жертв, чтобы этих самых жертв в конечном итоге не стало в разы больше, а ситуация — куда тяжелее ожидающейся.

Правда, сам генерал армии имел на сей счёт свои собственные мысли и замыслы, которые в самом скором времени и собирался притворить в жизнь. Зря он что ли всю последнюю неделю уделял столь много времени переформированию и приведению в хоть какое-то подобие боевой готовности всех авиационных полков своего округа?

— Странно. Я из Москвы пока что ничего не получал по своей линии, — нахмурив брови, слегка растеряно пробормотал Матвеев.

— Хм, — задумчиво протянул Павлов. — Я из Генштаба сразу же рванул на аэродром и после провёл полтора часа в небе. Так что тебе уже должны были успеть за это время спустить должные указания. Берия ведь тоже на заседании присутствовал. Может быть, ещё не расшифровали? — вопросительно уставился он на главного чекиста Белоруссии.

— Всё возможно, — явно недовольно дёрнул плечом старший майор ГБ, отлично помнящий относительно недавние рассуждения его нынешнего собеседника об отведении им всем роли этаких козлов отпущения из-за внутриполитической возни на «Олимпе советской власти». — Но время-то, сам знаешь, утекает.

— А если я, как командующий Западным фронтом, отдам тебе приказ на срочный отвод от границы всех пограничников и вообще частей НКВД? Примешь его к работе? — покумекав секунд десять над очередной возникшей проблемой, Дмитрий Григорьевич предложил единственное доступное ему решение.

— Сам ведь знаешь, что лишь твоих полномочий для подобного не хватит. Даже как комфронта! Под таким приказом нужны будут подписи всех членов военного совета округа, точнее говоря, теперь уже фронта, — развел в ответ руками Александр Павлович. — И не только мне, но и командованию армий тоже одного твоего слова будет совершенно недостаточно.

— Есть такое дело, — тяжко выдохнул Павлов, так как его собеседник со всех сторон был прав. Угроза войны угрозой войной, а бюрократию ещё никто не отменял. Потому, вместо того чтобы рвануть сразу же к готовящимся в соответствии с его секретным приказом авиаторам, дабы в последний раз накрутить им всем хвосты и проверить лично, всё ли у них подготовлено в соответствии с заранее намеченным планом, пришлось командующему отправиться в здание Штаба округа. Именно туда ему в самом скором времени предстояло вызвать целый ряд персон, чьи визы были жизненно необходимы для придания его очередным приказам должной законности и легитимности.

Два часа. Ещё целых два часа он был вынужден заниматься исключительно бумажной работой. Составить если не сотни, то многие и многие десятки отдельных приказов для всех армий и соединений окружного подчинения, уделив при этом особое внимание авиаторам и частям ПВО. Всё это дело завизировать, зашифровать, отправить в войска, а после на имеющихся под рукой связных самолётах и броневиках разослать вдобавок бумажные экземпляры в те же самые части в качестве дублирования, дабы никто впоследствии не мог бы сказать, что он ничего такого не получал.

Что-что, а отвечать за чужое откровенное головотяпство, Дмитрий Григорьевич уж точно не собирался. Вот и стелил для себя солому, как и где только мог. Больно уж ему не хотелось вставать к расстрельной стенке, ежели всё вновь пойдёт коту под хвост, как в известной ему истории. Всё же, даже учитывая доступные ему знания и послезнания, он отдавал себе отчёт, что не является гением стратегического военного планирования. А потому не сомневался, что много где ситуация пойдёт совсем не так, как он желал или же хотя бы представлял себе. А переиграть на грядущем «игровом поле» тех, кто десятилетиями обучался искусству войны, да вдобавок обладал уже солидным реальным опытом завоеваний, виделось делом, если не малореальным, то близким к тому.

Вдобавок, только сейчас бывший пенсионер Григорьев, наконец, осознал, что зря в своё время надсмехался над всевозможными американскими сериалами, вроде того же «Стар трек», где главный герой, являясь капитаном огромного космического корабля, вынужден был на постоянной основе лично отыгрывать роль того же десантника или абордажника, или ещё какого рядового члена корабля. Ведь теперь, самостоятельно попав на соответствующую «капитанскую роль», оказался перед лицом главной проблемы всех руководителей — подчинённые обязательно будут лажать. Пусть не вообще всегда и далеко не каждый раз критично, но будут. Обязательно! А когда речь идёт о судьбе мира или как в его случае — страны и многих десятков миллионов её жителей, допускать такого было бы никак нельзя. Именно поэтому он собирался уподобиться целому ряду лучших германских генералов и хотя бы в первые дни постоянно находиться практически на передовой, чтобы не терять самое драгоценное время на должное реагирование в противовес вражеским ходам.

И, да, этого он до сих пор никому не говорил, но нанесение практически превентивного удара по забитым самолётами немецким пограничным аэродромам занимало в его планах ведущую роль. Без этого, увы, у вверенных ему войск не имелось бы ни малейшего шанса избежать той участи, что их постигла при несколько ином ходе событий последней довоенной недели.

Именно поэтому оба минских аэродрома сейчас были под завязку забиты бомбардировщиками СБ-2М-103. На каждом из них ждали отмашки к старту по 5 бомбардировочных полков, имевших в общей сложности 252 боеготовых самолёта или иными словами говоря — 28 эскадрилий по 9 самолётов, уже полностью заправленных и с подвешенными бомбами.

Конечно, учитывая количество полков, уменьшенных приказом Павлова до 27 линейных машин, на аэродромах должно было базироваться 30 эскадрилий общей численностью в 270 самолётов. Но… сколько таких бомбардировщиков успели ввести в строй к началу войны, столько их и подготовили к грядущему налёту. Сказалась нехватка запасных моторов М-103, поскольку промышленность уже переходила на изготовление более мощных двигателей М-105, которых, на удивление, в июне прислали в ЗОВО в огромных количествах в качестве сменных агрегатов для новых типов самолётов. Тех самых, которые пилоты так и не успели освоить.

Тоже вот была беда со срочной эвакуацией этих самых моторов куда подальше в тыл, поскольку для этого пришлось формировать целый отдельный товарный состав. Иначе они так бы и достались немцам или же были бы уничтожены при бомбардировках. То есть в любом случае потеряны для ВВС КА.

Но если собранным под Минском в единый ударный кулак самолётам предстояло уйти в боевой вылет уже совершенно точно после нанесения немцами первых ударов по советской территории, то бомбардировщикам и истребителям первой волны надлежало предвосхитить появление визави над аэродромами своего базирования.

И вот теперь, расправившись со всей «бумажной работой», Павлов в районе 23 часов вечера прибыл на аэродром в Барановичах, чтобы уже отсюда лично проследить за исполнением лётчиками-ночниками его секретных приказов, о которых он, понятно дело, ни словом не обмолвился в Москве.

Здесь-то он и провёл последние предвоенные часы, накручивая себя мыслями о том, что слишком многое не вышло привести к тому виду, как того хотелось бы. Накручивая вплоть до того момента, пока, наконец, не подошло время действовать, а не разглагольствовать.

— Дежурный по аэродрому получил сообщение из Белостока, товарищ генерал армии! — закончив общаться с кем-то по телефону, доложил генерал-майор Полынин — командующий 13-й БАД. Он, да и не только он один, ныне находились подле Дмитрия Григорьевича в центральном здании крупнейшего военного аэродрома БССР. — У них авария самолёта ПС-84, что должен был вылететь к нам. Оба двигателя отказали при взлёте. На борту был 21 пассажир. Все уцелели.

— Оба отказали? — не оборачиваясь, уточнил генерал армии, покачиваясь с пятки на носок и обратно перед выходящим на лётное поле окном.

— Оба, — тут же последовало подтверждение со стороны Полынина.

— И 21 пассажир? — всё так же продолжая изучать едва проглядывающиеся в ночной темноте силуэты ближайших к зданию бомбардировщиков, вновь уточнил Павлов, для взгляда стороннего наблюдателя весьма странно реагируя на новость об аварии.

— 21!

— Хорошо! — к удивлению всех немногочисленных собравшихся, аж прихлопнул ладонями и потёр руки донельзя довольный командующий Западного фронта. — 3 часа, 20 минут, — отметил он для себя, взглянув на наручные часы. — Превосходно! Просто превосходно!

А радоваться ему действительно было с чего. Пусть на словах речь шла об авиационной аварии, на деле всё обстояло совершенно иначе. Ведь передача из Белостока в Барановичи данной информации означала осуществление вылета теми авиационными частями ночников, которые базировались на куда более приближённых к Сувалкам аэродромах.

К примеру, под «двигателями» в данном случае следовало понимать два авиаполка тяжёлых бомбардировщиков ТБ-3, правда, всего двухэскадрильного состава, поскольку на такую работу вышло набрать всего 36 экипажей и боевых машин, что не были задействованы в иных активностях этих старичков отечественных ВВС.

Тогда как под «пассажирами» подразумевались истребители-бомбардировщики И-15бис. Пусть таких самолётов в числе боеготовых насчитывалось в общей сложности 27 штук, но лишь 21 пилот имел допуск к ночным полётам. Потому в данном случае привлечь к нанесению первого удара вышло лишь часть их полка. Зато большую часть!

Стартовали же они все с более близких к границе лётных полей не только потому что относились к разряду тихоходов, а также по той причине, что куда-то требовалось деть огромное количество бомб из числа складированных как раз на приграничных аэродромах. И тут на удивление как раз к месту пришлись именно ТБ-3. Да не просто ТБ-3, а в той конфигурации, что были способны утащить аж до 5 тонн бомбовой нагрузки. И тем ценнее смотрелся их вылет с тех самых аэродромов, где прежде базировались истребители, которым полагалось атаковать наземного противника в основном 8-кг, 10-кг, 20-кг, 25-кг и 50-кг бомбами или же куда реже — 100-кг.

В чём же заключалась ценность? Да в том, что советские военные стратеги ещё в начале 1930-х годов совершили катастрофическую ошибку, приняв в качестве этакого «концептуального боеприпаса» именно 100-кг бомбу. В результате чего под её вес да габариты впоследствии были спроектированы бомбовые отсеки всех советских бомбардировщиков.

Ошибку же осознали лишь после начала Великой Отечественной войны, когда, собрав статистику, вдруг выяснили, что для атаки пехоты и небронированных целей — вроде тех же колонн или аэродромов, 100-кг бомбы подходят слабо. Как оказалось, при их подрыве огромная часть силы взрыва и осколков уходили в землю, создавая при этом солидную воронку, но сея вокруг себя совершенно недостаточные разрушения — не те, что по идее полагались столь тяжёлому боеприпасу. А для атаки тех же танков, куда лучше подходили более тяжёлые 250-кг и 500-кг бомбы, чьи осколки с ударными волнами и разлетались дальше, и пробивную способность имели много большую.

Но, ни те, ни другие не подходили для массированных атак на вражеские аэродромы. Ведь против покуда сидящих на земле своих крылатых визави куда лучше могли показать себя не полдюжины 100-кг бомб, являвшихся стандартной бомбовой нагрузкой старых модификаций СБ-2 — как раз таких, что ныне скопились в Барановичах, а, к примеру, вдесятеро большее количество 10-кг свободнопадающих боеприпасов.

Всё же разнести попаданием одной тяжёлой бомбы находящийся на стоянке тот или иной самолёт на мелкие-мелкие кусочки, виделось куда худшим результатом, нежели повреждение 10 самолётов мелкими осколками от полусотни, а то и сотни мелких-мелких бомб. Ну, как мелких? Размером с 76-мм, 107-мм, а то и 122-мм снаряд, из некондиционных корпусов которых и делали многие советские лёгкие авиабомбы.

И вот тут во всей красе начинали играть ТБ-3, способные таскать, как внутри себя, так и под своим брюхом столь интересные штуки, как ротативно-рассеивающие авиационные бомбы. Эти самые бомбы, сокращённо именуемые РРАБ, по сути являлись пустотелыми цилиндрообразными контейнерами, выполненными из фанеры с листовой сталью. И сами по себе ничего повредить не могли. Но вот их начинка, в роли которой могли выступать все типы мелких бомб весом вплоть до 25-кг, при сбросе с высоты 3000–4000 метров обещали разлететься на площади от 220 до 1700 квадратных метров. А уж на какую площадь впоследствии разлетятся их осколки — зависело от «начинки» РРАБ, самая крупная из которых вмещала в себя до 1200 кг мелких боеприпасов. Так что выходило и обеспечить боекомплектом тяжёлые бомбардировщики, и подчистить с максимальной пользой склады тех аэродромов, которые вскоре предстояло уступить противнику вместе со всем тем, что с них не успели вывезти.

При этом один единственный ТБ-3, имея полную загрузку этих самых РРАБ, при идеальных условиях мог накрыть сплошным ковром взрывов площадь размером с футбольное поле. Соответственно, одна эскадрилья гарантированно «засеивала чугуном и сталью» 9 футбольных полей или один средних размеров военный аэродром. И пусть вражеские самолёты после подобного налёта отнюдь не вспыхивали спичками с гарантией, но, получив осколок в двигатель, бак, какую-нибудь магистраль, шасси или ещё куда, уж точно теряли возможность подняться в небо в самое ближайшее время. Чего для начала было вполне достаточно, поскольку после следовал ещё один налёт, и ещё один, и ещё.

Именно подобным образом немцы в известной Павлову истории и вывели из строя огромную часть авиации ЗОВО в самый первый день войны, попросту забросав советские аэродромы схожими боеприпасами, наполненными 2,5-кг маленькими бомбочками. Но по этой же причине большую часть захваченных впоследствии на этих аэродромах советских самолётов они и не смогли ввести в строй, чтобы продать тем же финнам или румынам. Побитые мелкими осколками самолёты требовали такого ремонта с заменой многих повреждённых агрегатов, осуществить который сами немцы или же их союзники уже не могли.

Впрочем, начиная с этого момента, становилось не ясно, кто и когда будет осматривать трофейные самолёты и будет ли вообще это делать. Ведь время пришло!

— Товарищ генерал-майор, приказываю пустить зелёную ракету. Начинаем! — почувствовав, как солидная доза адреналина ударила ему в голову и поборов порождённую предвкушением дрожь в голосе, отдал столь долгожданный для себя приказ Павлов. Приказ, который мог изменить если не всё, то очень многое. Всё же самолётов у немцев уж точно имелось конечное количество. А без должной авиаподдержки их предполагаемое победоносное продвижение по советской территории обещало очень скоро превратиться в натуральную кровавую баню, каковую вермахт ещё не успел познать на своей шкуре.

Глава 11 22.06.1941. самый длинный день. Часть 1

— Внимание всем! Внимание всем! Говорит «Первый». Повторяю, говорит «Первый», — настроив рацию на заранее оговоренную частоту и покривившись от ударившего по ушам эфирного скрежета, Дмитрий Григорьевич вышел на связь со всеми, кто сидел на этой же волне. — Орёл! Орёл! Орёл! Повторяю! Орёл! Орёл! Орёл! — Так, пока пилот его Як-7УТИ был полностью сосредоточен на управлении самолётом и удержании в поле своего зрения ведущей машины их пары, с которой обеспечивалась навигация обоих Як-ов в пока ещё кромешной тьме, Павлов раз за разом повторял одно и то же слово, означавшее, что приказ на начало бомбардировки заранее намеченных целей им отдан. В противном случае лётчики или же радисты сотен уже находящихся в воздухе советских самолётов услышали бы в эфире слово — «Змей».

Да, тому же генералу армии изначально было кристально ясно, что давать отбой заранее подготавливаемой им операции по уничтожению хотя бы части немецкой авиации прямо на аэродромах, он не собирался. Но не мог же он в самом деле об этом прямо указать в документах, заранее розданных по его прямому распоряжению не только командирам авиадивизий и авиаполков, но и комэскам! Его бы просто не поняли, если бы там не была предусмотрена возможность отмены. Да и ради прикрытия собственного «тыла» от возможных будущих неприятностей и выволочек со стороны очень высокого кремлёвского начальства это требовалось заранее предусмотреть.

Вот и пришлось теперь командующему Западного фронта нарушить установленное им же самим радиомолчание, когда его воздушный транспорт предположительно оказался над Сувалкинским выступом. Во всяком случае, с «пассажирского места» ведущего Як-7УТИ ему подали соответствующий сигнал с помощью ручного фонарика.

И, сверившись с часами, он лишний раз убедился, что они уже должны оказаться на месте. Вылет обоих Як-ов из Барановичей и последующий полёт в сторону Сувалок должен был занять ровно 45 минут, так что на минуту-две они даже обогнали авангард тех стареньких и зачастую тихоходных, но всё ещё способных вывалить на голову врага немалый смертоносный груз бомбардировщиков, которым выпала честь открывать этот «кровавый бал».

— САБы слева! На девять часов! — прорезался в наушниках голос пилота, первым отметившего появление в небе «ярких звёзд» опускающихся на своих небольших парашютах осветительных авиационных бомб.

К сожалению, ночные бомбоштурмовые удары никак не позволяли загрузить участвующие в них самолёты исключительно взрывоопасной начинкой. Не дошла ещё массовая техника до того, чтобы позволять людям видеть во тьме. И даже имеющиеся в ряде стран штучные экземпляры устройств ночного видения обладали более чем посредственными характеристиками.

Потому, что у самой первой волны машин, в число которых вошли 26 штук Р-зет и 21 штука И-15бис, что у всех следующих за ними самолётов часть боекомплекта в любом случае была представлена именно что САБ-ами. Иначе просто невозможно было бы осуществить хоть в какой-то мере прицельное бомбометание, что самому, что следующим за тобой экипажам.

Причём у означенных бипланов эта самая часть боекомплекта являлась основной боевой нагрузкой, поскольку им заранее отводилась роль самолётов-осветителей. И если все прочие машины после избавления от своего груза должны были срочно брать курс на тыловые аэродромы БССР и на максимально возможной скорости валить туда, дабы не свести в воздухе встречу с каким-нибудь залётным мессером, то этим предстояло до последнего нарезать круги над вражескими аэродромами, раз за разом скидывая очередные осветительные боеприпасы по мере затухания сброшенных прежде. Благо тот же Р-зет, к примеру, мог выполнить до 5 подобных заходов, имея под своими крыльями и фюзеляжем аж 10 держателей для бомб.

— Вижу! — не то прохрипел, не то прорычал в ответ Павлов, процентное содержание адреналина в крови которого в этот момент откровенно зашкалило. У него даже в ушах начало немного шуметь и давить в затылке от очередного выброса организмом огромной порции данного гормона.

— Ещё САБ-ы! На 11 часов! Ещё один аэродром подсвечивают! — не дав своему пассажиру насладиться видом первых «воздушных факелов», пилот ведомого Як-7УТИ поспешил обратить внимание своего пассажира на новые «небесные огни».

— Ну, давайте ребятки, давайте. Подсветите как следует своим старшим товарищам этих фрицев, словно тараканов на кухонном полу! Да так, чтобы ни одна гнида не успела заныкаться под какой-нибудь там трельяж или заползти в какую щель! — Понятное дело, никто бормотание генерала армии в данный момент не мог услышать, поскольку говорил он это всё не в эфир, а так, для себя. Но лично ему было откровенно начихать на этот факт, поскольку весь его интерес ныне был сосредоточен исключительно на высматривании реальных итогов осуществленной его стараниями подготовки. Для чего он, находясь на высоте в 4500 метров, силился рассмотреть в прихваченный с собой бинокль, что же именно происходит на подсвеченных участках земли.

Вообще, памятью о будущем он знал, что немцы сами сильно-сильно рисковали, подготавливая свой собственный авиационный удар по СССР. Хотели они того или нет, но им пришлось сосредоточить почти всю свою боеготовую авиацию, отправленную на Восточный фронт, на самых приближённых к государственной границе аэродромах. И чтобы не тратить лишнее время на ту же заправку вернувшихся из первых вылетов боевых машин, эти самые машины изначально имели залитые под самую пробку баки. Плюс к этому шли подвешенные с вечера 21 июня в бомбовых отсеках или же под крыльями бомбы, а также складированные прямо тут же — у стоянок самолётов, новые порции полностью подготовленных авиационных боеприпасов.

Короче говоря, каждый намеченный для атаки советскими самолётами немецкий аэродром в данное конкретное время представлял собой очень взрывоопасный объект. Ну прямо очень! И даже то, что 1-я волна немецких самолётов уже ушла в небо и даже, может быть, уже обрушила свои удары на советскую территорию, не играло особой роли, так как для этого самого первого удара по территории БССР Люфтваффе смогло выделить всего-то порядка трёх десятков экипажей, имевших допуск к ночным полётам. Остальные же пилоты и экипажи в это самое время ждали своей очереди на вылет, либо уже сидя внутри своих самолётов, прогревая двигатели, либо отираясь возле них и высматривая появление на горизонте первых лучей солнца нового дня.

А тут, откуда ни возьмись, вдруг начали зажигаться прямо над головой десятки маленьких-маленьких солнц, уж точно не несущих ничего хорошего всем тем, кто оказался в зоне их подсвечивания.

Зная о том, что звук работающего авиационного двигателя распространяется на очень большое расстояние и особо хорошо слышан в ночи, Павлов заранее указал в своих инструкциях для экипажей самолётов-осветителей 1-й волны ряд несложных, но действенных хитростей.

Частью они были почерпнуты из мемуаров советских пилотов, воевавших на У-2 и Р-5, частью — из мемуаров тех уцелевших немецких лётчиков, которые участвовали в самом первом налёте и впоследствии даже умудрились как-то выжить в многолетней бойне. Так что, ещё пребывания над своей территорией, экипажи советских машин забрались как можно выше, а после, максимально допустимо приглушив газ, дабы не выдать себя ни звуком, ни огоньками, вырывающихся из выхлопных патрубков моторов, больше планировали по направлению к намеченным целям, нежели рвались к ним на всей возможной скорости. Благо расстояния позволяли осуществить такой манёвр.

— Есть! Есть, чёрт вас всех побери! — когда казалось, что его сердце, явно перешедшее на ритм в две сотни ударов в минуту, вот-вот выскочит из груди, Дмитрий Григорьевич, наконец, разглядел, как внизу, на земле, пробежалась целая дорожка из многих сотен следующих друг за другом взрывов. Да что там дорожка! Шоссе! Натуральное многополосное шоссе! Это явно был «привет» от первой девятки ТБ-3, высыпавшей на головы всех тех, кому не повезло оказаться под ними в данный момент, целых 2250 штук АО-20 — авиационных бомб, выполненных из 107-мм осколочных снарядов. То есть налёт одного единственного звена этих «небесных старичков» был эквивалентен залпу 2250 корпусных пушек. И всё это добро обрушилось на один единственный вражеский аэродром. Единомоментно!

— Ещё! Ещё взрывы! — вновь подал голос по внутренней связи явно ликующий пилот. — Да сколько же их! Море! Целое море огня!

Да, именно так всё и должно было происходить. Всё же непосредственно близ Сувалок располагались те два аэродрома, на которые в соответствии с планом Павлова и предполагалось осуществить налёт главными силами ночной бомбардировочной авиации его фронта. Ведь именно на них базировалось подавляющее большинство обнаруженных им прежде немецких истребителей, расквартированных с этого фланга. А каждый уничтоженный на земле Ме-109 или Ме-110 уже гарантированно не мог начать охоту на советские бомбардировщики, которые даже сейчас Павлов был вынужден использовать без истребительного прикрытия. Уж больно сильно хромала культура использования пилотами-истребителями средств связи в ВВС КА, чтобы делать совместные вылеты не только действенными, но и безопасными для самих пилотов советских боевых машин. Причём не только ночью, но и днём. И с этим ещё только предстояло постепенно разбираться, параллельно ведя страшнейшую войну на уничтожение.

— Ого! Вот это да! — а это уже не сдержал эмоций сам Дмитрий Григорьевич, рассмотревший в бинокль, как прямо в зоне массовых подрывов тут и там начали вспухать этакие небольшие огненные грибки.

Именно в этот момент он припомнил читанные когда-то давно в будущем мемуары пилота-бомбардировщика, заставшего атаку немцев на свой аэродром утром 22 июня 1941 года. Примерно так он и описывал гибель самолётов СБ-2 своего полка, что к моменту нанесения по ним ударов были уже полностью заправлены и загружены бомбами. Именно в такие «огненные грибочки» они и превращались один за другим, пока не погибли все до единого в пламени взрывов да всепожирающих пожаров.

А здесь и сейчас подобная картина могла означать лишь одно — некоторые вражеские самолёты уже совершенно точно попали под удар и оказались полностью разбиты в пух и прах. Что не могло не радовать!

Ох, как же Павлов желал сейчас спуститься пониже, на высоту метров 100, а то и вовсе 50, чтобы собственными глазами оценить масштаб уже нанесённого противнику ущерба. Чтобы узреть материальное подтверждение реального результата именно своего воздействия на ход истории. Словами не передать, как желал!

Однако делать это было нельзя категорически. Мало того, что существовала реальная угроза нахвататься осколков, как от своих бомб, так и от явно начавших рваться на земле немецких боеприпасов, так тут ещё вдобавок во весь рост вставала угроза столкновения.

Что ни говори, а лишь на эти два аэродрома были нацелены в общей сложности 185 самолётов из числа ночных бомбардировщиков. И пусть время их подхода, как и эшелон с направлением, заранее оговаривались для каждой эскадрильи, чтобы максимально возможно избежать воздушных таранов со стороны своих же, опасность столкновения оставалась отнюдь не малой. Даже сейчас и даже для их пары Як-7УТИ, что кружили над Сувалками вообще выше всех прочих советских самолётов, подобная угроза существовала!

Впрочем, и о немецких зенитках забывать не следовало тоже. Тем более что первые лучи прожекторов уже начали бить с земли в небо, выискивая подбирающиеся к аэродромам очередные советские бомбардировщики, гул множества моторов которых должен был разлетаться на многие километров вокруг.

— Так их, мужики, так! Всех в труху! — радостно скаля зубы, потрясал обеими руками Павлов, провожая взглядом очередную девятку теперь уже СБ-2, что, не разбивая строй, потихоньку отворачивала на восток.

Уже не менее трети часа он наблюдал за тем, как то один, то другой находящийся в зоне его видимости вражеский аэродром окрашивался очередной волной коротких ярких вспышек, повествующих о том, что ещё одна эскадрилья удачно выполнила поставленную задачу и отбомбилась чётко по цели. Последние уже даже не было нужды подсвечивать теми же САБ-ами, поскольку территории обоих аэродромов вовсю полыхали сотнями пожаров, давая великолепный ориентир пилотам и штурманам советских бомбовозов.

Не смотря на тёмное время суток и не сильно великий опыт, имевшийся у лётчиков ВВС КА, им всё же удалось не просто сбросить бомбы куда-то вниз, а с гарантией накрыть намеченные цели.

Что называется, недостаток качества взяли количеством!

Всё же почти 10 тысяч бомб разных калибров уже упали на «место гнездования» вражеских истребителей, и сейчас, когда на востоке начинала потихоньку алеть утренняя заря, в воздух взмывали очередные сотни советских бомбардировщиков, должных доставить сюда ещё в полтора раза больше схожих боеприпасов. Чтобы, так сказать, наверняка удостовериться в том, что с данных лётных полей уже точно никто в ближайшие дни, а то и недели, не взлетит. На что Дмитрию Григорьевичу очень уж желалось посмотреть своими собственными глазами, но, увы, чего он никак не мог себе позволить. Ведь где-то внизу немцы уже вторглись своими пехотными и бронетанковыми подразделениями на советскую территорию, и потому ему следовало оказаться при штабе 3-й армии, куда в самом скором времени начнут поступать первые доклады о прямых столкновениях с противником.

Да и в Москву следовало как можно скорее отправить сообщение о начале германского вторжения, чтобы там все взбодрились и забыли обо сне да отдыхе. И уж тем более, чтобы не терзались тяжкими сомнениями по поводу начала полноценной войны, которыми верхушка СССР страдала в известной ему истории мира почти 8 часов, по десять раз переспрашивая у командующих фронтов и флотов, а не ошиблись ли те в своих докладах и не является ли это всё провокацией.

К тому же, после того как крайние девятки ночных бомбардировщиков ушли восвояси, немецкие зенитчики, которых, следовало отметить, уцелело явно немало, принялись уделять внимание и паре Як-7УТИ. О чём можно было судить по начавшим рваться метрах в двуустах от них 88-мм зенитным снарядам.

— Всё! Уходим к Лиде, — связавшись с пассажиром ведомого учебно-тренировочного истребителя, которым являлся старший штурман 314-го разведывательного авиаполка, генерал армии дал тому отмашку лидировать его «воздушное такси» к новой точке назначения, после чего предупредил об ожидающемся манёвре и своего пилота. — Только возьми курс так, чтобы пройти в видимости Бержников, — вновь переключился на «разведчика» Павлов. — Хочу хотя бы одним глазком глянуть, чего наши ночники там успели натворить. Может там потребуется повторить удар.

Увы, но, как это нередко случалось на войне, ему не хватило имеющихся сил, дабы объять необъятное. Потому организовать столь же массовый и колоссальный налёт, которым на его глазах подверглись аэродромы Сувалки и Соболево, на прочие известные аэродромы противника, никак не вышло. На те же Бержники удалось нацелить лишь два полка, летающих на И-153, в количестве 45 машин — по числу имеющихся пилотов-ночников, оперирующих именно этим типом самолёта, чего с первого взгляда виделось совершенно недостаточно для полного и безоговорочного решения вопроса существования на этом аэродроме вражеского истребительного авиаполка.

Единственное что утешало и даровало хоть какую-то надежду на очередной успех — это предусмотрительное предоставление этим двум полкам ночных истребителей-бомбардировщиков именно таких И-153, которые уже прошли переделку в штурмовики, получив всё необходимое оборудование для применения реактивных снарядов РС-82.

На 22 июня 1941 года подобных машин во всех ВВС КА насчитывалось всего-то четыре сотни штук на почти 3,5 тысячи произведённых «Чаек». Но ему и Копцу всё же вышло набрать по всем полкам округа потребное количество таких «штурмовых» вариантов этих бипланов, дабы облагодетельствовать ими хотя бы ночников. А сбрасывать бомбу с 3000–4000 метров или же бить РС-ом едва ли не с бреющего полёта — это две большие разницы в плане обеспечения точности поражения. Потому, не смотря на много меньшие привлечённые для очередной атаки силы, командующий всё же надеялся, что если не уничтожить, то гарантированно повредить подавляющее большинство немецких истребителей в Бержниках, у советских пилотов должно было получиться.

— Мессеры прямо по курсу! — неожиданно прервал все размышления Павлова звонкий голос пилота, а следом до уха генерала армии долетел звук дробного перестука, свидетельствовавшего о том, что его «извозчик» открыл по кому-то огонь из того единственного пулемёта ШКАС, каковым вооружали Як-7УТИ.

Глава 12 22.06.1941. самый длинный день. Часть 2

Конечно же, никто из пилотов, обеспечивавших вояж Павлова в ближний тыл противника, не собирался вступать в полноценный воздушный бой с немецкими истребителями. Открыв беспокоящий огонь по неожиданно выскочившим им прямо в лоб Ме-109, советские лётчики больше старались напугать тех, дабы расчистить себе путь и поскорее улизнуть на скорости куда подальше от вынужденно отвернувших в сторону вражеских машин.

Впрочем, особой опасности те, с кем им вышло столкнуться на подлёте к Бержникам, для советских учебно-тренировочных истребителей уже не представляли. Причиной тому был полностью израсходованный при штурмовке аэродрома Гродно боекомплект.

Эта, вернувшаяся с первого вылета, тройка истребителей-бомбардировщиков 2-го полка 27-ой истребительной дивизии Люфтваффе[13] вообще уже должна была находиться на земле ко времени появления в зоне их видимости двух советских самолётов. Но в силу сложившихся обстоятельств вынужденно нарезала круги вокруг своего места базирования, опасаясь идти на посадку. Больно уж настораживающе выглядели чадящие чёрными клубами жирного дыма два десятка горящих на земле машин их подразделения и примерно столько же просто разбитых, ставшие жертвами налёта двух полков советских И-153.

Это потом, когда Советскому Союзу станет недоставать много чего, включая специальные марки порохов для двигательных установок реактивных снарядов, когда их производство передадут в руки неквалифицированных рабочих, когда в войсках ими начнут заниматься наскоро обученные оружейники, РС-ы примутся набирать негативные отзывы пилотов, так как рассеивание этих снарядов станет попросту чудовищным. Но пока имелись на руках довоенные запасы, принятые по всем правилам военной приёмки, пока с ними обращались те кадры, руки которых росли из плеч, пока обеспечивалось их более-менее должное хранение с транспортировкой, они представляли собой весьма точное и смертоносное оружие. Куда более точное, нежели свободнопадающие бомбы.

Да, пусть попасть точнёхонько в движущийся танк можно было разве что случайно или же стреляя залпом чуть ли не в упор, гарантированно накрыть этот самый танк и обсыпать его осколками со всех сторон выпущенные друг за другом 8 реактивных снарядов вполне себе могли бы. А уж для лишённого всякой бортовой брони самолёта, стоящего без движения на аэродроме, подобный удар и вовсе становился билетом на свалку или на худой конец — на капремонт.

Те же пробитые осколками РС-ов топливные баки, а то и детонировавшие бомбы, не оставляли застигнутым врасплох германским авиаторам ни малейшего шанса на спасение своих машин. Впрочем, и самим лётчикам далеко не всем посчастливилось выбраться из кабин подвергшихся внезапной атаке самолётов. О чём, правда, тот же Павлов сможет узнать сильно позже — когда спустя дни к нему в руки попадут результаты допросов пленённых «птенцов Геринга» из числа сбитых над советской территорией. Война ведь только начиналась, а потому воздушные сражения за Белоруссию всё ещё были впереди. Самолётов-то у немцев более чем хватало, чтобы покрыть даже те потери, что они уже понесли на своих аэродромах стараниями одного попаданца. Просто на их срочное перебазирование из Западной Европы требовались хотя бы 2–3 дня или около того.

Но не одни лишь истребители Люфтваффе страдали в этот первый час войны. Ударам советской авиации также подверглись те аэродромы, где базировались немецкие бомбардировщики — к примеру, Элк с Ожишом, на которых во время своего недавнего вылета Дмитрий Григорьевич лично разглядел присутствие немалого числа каких-то тяжёлых двухмоторных самолётов.

По ним прошлись всё теми же реактивными снарядами пилоты-ночники на И-16, как раз получившие в свои руки машины, оборудованные направляющими для РС-82. И пусть их суммарно набиралось всего-то 45 штук на оба этих аэродрома, каждый из их числа смог отметиться уничтожением или же тяжёлым повреждением, как минимум, одного вражеского бомбовоза. То есть суммарно целый бомбардировочный полк Люфтваффе был гарантированно вычеркнут из «уравнения».

Но ведь и это было далеко не всё! На смену своим «ночным братьям» уже вовсю мчались громить вражеские аэродромы поднявшиеся с рассветом в небо эскадрильи прочих истребительных и бомбардировочных полков Западного фронта.

Особенно большую надежду в этом плане Павлов изначально возлагал на 5 истребительных полков, действующих на противоположном фланге — в районе Бреста. Суммарно насчитывая 120 боеготовых И-16 тип 29, что могли нести под крыльями до полудюжины РС-82 каждый, они имели все шансы поймать со спущенными штанами своих визави из 51-й истребительной авиадивизии немцев. Наверное, самых опытных и оттого наиболее опасных пилотов-истребителей Люфтваффе в зоне ответственности Западного фронта.

Всё же до того как его Як-2 двумя днями ранее оказался подбит, генерал армии успел провести разведку над двумя аэродромами их базирования — Седльце и Старавесе. И подметить наличие на каждом из них до одного полка «худых». Что впоследствии также подтвердил и взятый в плен гауптман Йозеф Феце, ныне уже покойный. Причём не просто «худых», а Ме-109F-2 — самых современных истребителей противника! А потому прибить их на земле, пока те не успели подняться в небо в полном составе, виделось очень большим и крайне нужным делом. Ничуть не меньшим, нежели унасекамливание германской авиации на «северном фланге» фронта.

Ведь без прикрытия своими истребителями те же немецкие бомбардировщики с разведчиками да артиллерийскими корректировщиками уж точно не смогли бы чувствовать себя безнаказанно в советском воздушном пространстве, учитывая тот факт, что их собственный первый неожиданный налёт прошёл практически впустую, и советская истребительная авиация уцелела. Зря что ли на всех аэродромах на самые видные места выкатили планеры давно списанных самолётов, чтобы превратить те в идеальные ложные цели? Вот по ним-то и пришёлся большей частью первый, ночной, удар немецкой авиации, тогда как из числа действующих самолётов суммарно пострадали от осколков не более полудюжины машин.

И, наоборот, экипажи своих бомбардировщиков могли бы начать дышать куда спокойней, вылетая на выполнение очередной задачи. Всё же одно дело знать — что тебя совершенно точно перехватят на подходе к цели и совсем другое — столь же точно знать, что перехватывать тебя уже практически некому. Настроение и боевой настрой в последнем случае становятся куда как лучше, так как возникает совершенно чёткое понимание — что отправляют не на смерть.

— Лида «Воздух». Лида «Воздух». Это «Первый». Вызываю Лиду «Воздух», — поколдовав с настройками радиопередатчика, Дмитрий Григорьевич настроил его на частоту 127-го истребительного полка, что отвечал за защиту Лиды, после чего принялся вызывать на связь дежурный самолёт УСБ[14], должный выполнять роль «Гивипередаста» для пребывающих при нём истребителей.

— «Первый», Лида «Воздух» на связи, — сквозь вкручивающийся в мозги неприятный треск помех, от которых Павлов то и дело морщился, прозвучал голос неизвестного стрелка-радиста с вызываемого самолёта. — Слушаю!

— Идём к вам с запада. Время подлёта — 20 минут. Высота — 3000 метров. Прошу обеспечить встречу, сопровождение и прикрытие при посадке на аэродром. Как меня понял, «Воздух»?

— Понял вас, «Первый»! — вновь пробился через шум и треск помех голос собеседника, слова которого приходилось, скорее, угадывать, нежели точно и чётко слышать. — Ответ отрицательный! Повторяю! Ответ отрицательный! Встретить вас не можем! Ведём бой! Повторяю! Ведём бой! Встретить не можем!

Тут генералу армии действительно не повезло. Примерно без четверти пять утра к Лиде подошли три Do-17, имея своей целью огромную железнодорожную сортировочную станцию, на которой обычно скапливалось до полутысячи вагонов со всевозможным армейским имуществом, что попросту не успевали распихивать по складам. На них-то и набросилась дежурившая в небе эскадрилья «Чаек» как раз в тот момент, когда Павлов вышел на связь.

Впрочем, восемь действительно опытных пилотов, даже летая на И-153, сумели растрепать всего одно звено устаревших немецких бомбардировщиков, словно целая стая борзых, играючи нагнавшая трёх отъевшихся и потому ставших очень неповоротливыми зайцев.

Мало кто об этом знал, но, дабы охватить как можно больше целей за как можно меньшее время, в первые дни Великой Отечественной войны немцы зачастую выпускали свои бомбардировщики вовсе без истребительного прикрытия, так как истребители в этот же момент, либо сами что-то бомбили, либо вели свободную охоту. Потому в тех, увы, редких случаях, когда им не везло нарываться в небе на советские истребители, потери они несли тяжелейшие. К примеру, один из налётов на Минск, при несколько ином ходе событий имевший место 24 июня 1941 года, стоил Люфтваффе дюжины не вернувшихся обратно на свой аэродром Ju-87 из тех 18 машин, что были отряжены для данной операции. Так что говорить о том, что советские пилоты образца начала ВОВ все до единого были неумехами — уж точно не приходилось. Хватало среди них и просто опытных лётчиков и ветеранов боевых действий. Просто многое зависело от тех или иных обстоятельств, которые в тот раз сложились сильно не в пользу ВВС СССР. В тот раз! Но не в этот!

Вот и сейчас пилотам 127-го ИАП-а потребовалось всего 7 минут, чтобы вогнать в землю все три вражеские машины, после чего «Воздух» уже сам вышел на контакт с «Первым» и сообщил, что небо чисто и их готовы встретить.

А встреча была необходима!

Как советские зенитчики с лётчиками-истребителями не знали о существовании Як-2/4, точно так же подавляющая часть из них ведать не ведала о таком звере, как Як-7УТИ, который издалека легко можно было принять за тот же немецкий Ме-109. Потому почётный эскорт из 8 «Чаек», являлся необходимостью не столько для защиты от каких-нибудь залётных немцев, сколько от огня со стороны своих же «незнаек».

Читывал в своё время пенсионер Григорьев немало очень горьких воспоминаний ветеранов ВОВ о том, как в начале войны означенные «незнайки» тут и там сбивали свои же новейшие самолёты, пытавшиеся осуществить посадку на их аэродромы. Да и вообще на протяжении всей войны потери от подобного «дружественного огня» постоянно имели место быть в армиях всех воюющих государств.

И, понятное дело, Дмитрию Григорьевичу желалось избежать подобного исхода дела, хотя бы по отношению к своему разъездному транспорту и соответственно к себе. Так что, пока их пару учебно-тренировочных машин не взяла в коробочку четвёрка И-153, они так и держались несколько в стороне от Лиды, потихоньку нарезая круги, да осматриваясь по сторонам, чтобы не пропустить атаку вышедших на свободную охоту немецких истребителей.

Пять аэродромов в Сувалкинском выступе они, конечно, уже успели накрыть, не позволив взлететь с них подавляющему большинству базирующихся там самолётов. Но ведь эти полдесятка лётных полей были далеко не всеми не только на «северном фланге» Западного фронта, но даже в самом этом выступе!

Два или три крупных аэродрома, не считая мелких полевых, где до поры до времени сидели самолёты армейской авиации Вермахта, оказались полностью обделены вниманием советских бомбардировщиков, и потому появления гостей с них следовало ожидать в любой момент.

К примеру, именно по этой причине отстрелявшиеся РС-ами истребители-ночники не должны были сразу улетать на пополнение боекомплекта для нового налёта, а в соответствии с заранее полученными приказами, обязаны были приняться за патрулирование неба над атакованными аэродромами, дабы обеспечить спокойную работу бомбардировщиков 2-й и 3-й волн. Благо носимые запасы топлива позволяли им находиться в воздухе свыше полутора часов, чего должно было хватить для осуществления поставленного приказа.

Что, впрочем, не уберегало от ошибок и случайностей, прямым доказательством чему являлась недавняя встреча с мессерами близ Бержников. Причём никаких «Чаек» поблизости тогда не наблюдалось. Хотя предполагалось, что их там должно было кишмя кишеть. И этот вопрос он собирался задать командованию 11-й смешанной авиадивизии, в гости к которому и прибыл, совершая посадку в Лиде.

— Доброе утро, товарищ генерал армии! — стоило только мотору застывшего на выделенном ему месте стоянки Як-7УТИ затихнуть, как к сдвинувшему назад фонарь «пассажирской» кабины Дмитрию Григорьевичу подскочил полковник Ганичев — командир 11-й смешанной авиадивизии.

Сам явился! Даже разыскивать не потребовалось!

Этого краскома Павлов помнил очень хорошо, поскольку именно его дивизия прикрывала БССР с «северного фланга» в качестве 1-го эшелона воздушной обороны, отчего общение с ним некоторое время назад вышло у командующего очень продуктивным.

Итогом же той самой беседы стало то, что оба штурмовых полка 11-й САД — 190-й и 237-ой, оказались вооружены теми самыми И-153 с пилотами-ночниками, большей частью как раз являвшимися «выходцами» из истребительного полка этой же дивизии.

С одной стороны, данный шаг позволил исполнить приказ Генштаба по формированию этих самых полков, с другой же стороны такой подход дал возможность сохранить прежнее количество истребителей в дивизии даже после «пересмотра» состава всех авиаполков в ЗОВО в меньшую сторону. Всё же, за неимением ничего лучшего, тот же И-153 мог ещё хоть что-то показать в качестве истребителя ПВО. Особенно встречая в небе не самые скоростные бомбардировщики противника.

Да и единственный бомбардировочный полк 11-ой САД потребовал в своё время отдельного внимания, так как в него в конечном итоге включили все 39 боеготовых новейших Су-2, третью часть которых, правда, официально по бумагам приписали к 111 отдельной корпусной эскадрильи 11-го мехкорпуса, входившего в 3-ю армию. Но базировались они все вместе на одном аэродроме в целях облегчения их обслуживания и охраны. Благо что система пневмозапуска моторов этих машин не требовала привлечения дефицитных аэродромных стартеров, в которых очень сильно нуждались те же И-153. Потому их виделось возможным держать на одном аэродроме с истребительным полком не в ущерб боеготовности последнего.

Впрочем, к началу войны на всей территории БССР все ОКАЭ[15] по факту уже были ликвидированы как таковые. Если от них что и осталось — то лишь номера.

Всё равно командование сухопутных частей фактически не умело их грамотно использовать. Разве что приписанные к ним У-2 гоняли с делегатами связи. Да и снабжение входивших в них самолётов постоянно хромало на обе ноги. А так, выбрав всю технику и военнослужащих этих корпусных эскадрилий, вышло сформировать ещё три бомбардировочных авиаполка на Р-зет и Р-5, отведённых пока что в 3-й эшелон, и полностью обеспечить наземной аэродромной спецтехникой целых два истребительных авиаполка 1-го эшелона. Это было всяко лучше потери их всех без какого-либо прока, что вновь могло произойти даже после всех внесённых Павловым изменений. Свою-то голову на плечи всем и каждому не поставишь. И потому ошибок, в том числе грубейших, со стороны ну очень многочисленных подчинённых точно следовало ожидать. В том числе поэтому генерал армии решил для себя необходимым делом проводить почти всё время поближе к передовой. Так купировать назревающие проблемы и снижать их дальнейший негативный эффект было куда как сподручней, нежели сидя за 300–400 километров восточнее.

— Не сильно доброе, но утро, — покряхтывая при вытаскивании своего объёмного тела из узкой кабины двухместного учебного истребителя, кивнул Дмитрий Григорьевич в сторону встречающих. — Как вы тут? Не прозевали появления противника? — сумев-таки не без помощи лётчика спуститься на землю, окинул он взглядом аэродром, чтобы убедиться в отсутствии каких-либо признаков возможных разрушений.

— Не прозевали, товарищ генерал армии! — аж расплылся в улыбке полковник. — К городу пытались прорваться три вражеских бомбардировщика. Все трое сбиты! А в остальном у нас всё тихо! — сказал он и тут же захрипел, схватившись за грудь, тогда как вокруг внезапно начали свистеть многочисленные пули, что с чавками и цоканьем принялись входить, как в тела людей, так и в фюзеляж Як-а.

Глава 13 22.06.1941. самый длинный день. Часть 3

— Ну, ни хрена себе, всё тихо! — шипя практически в землю, коей почти касался своим носом, Павлов не забывал активно орудовать локтями и коленями, стараясь уползти куда подальше от подстреленного полковника. Что называется, все отползали, и он отползал. Не до геройства как-то было в такой момент, когда рядом в грунт то и дело влетали очередные смертоносные кусочки свинца в медной оболочке, а у тебя из оружия имелись лишь крепкое словцо, да малокалиберная пукалка в кобуре на поясе.

А меж тем начавшаяся было одиночная стрельба уже перешла в разряд полноценного стрелкового боя, поскольку к прежнему звонкому «лаю» винтовок уже успели добавиться злые рыки пулемётов и захлёбывающееся тарахтенье автоматов.

Учитывая же ровное поле, простирающееся на многие сотни метров вокруг, за исключением того плешивого леска, из которого по ним и был открыт огонь, прятаться здесь было попросту негде. Тот же самолёт слишком сильно возвышался над землёй, чтобы пытаться за ним залечь, да и его фанерная обшивка надёжной преградой от пуль уж точно не являлась. Но так как больше ничего в ближайшей округе не имелось, Дмитрий Григорьевич, извиваясь очень таким упитанным ужиком, дополз до шасси Як-а, за колесом которого и постарался укрыть хотя бы голову.

Так-то это самое шасси тоже ни разу преградой для пуль не являлось. К тому же выглядел толстенький генерал армии, прячущийся за тонкой стойкой шасси, донельзя комично. Это даже не был кадр из комедийных голливудских боевиков, когда какой-то толстячок там пытался укрыться за дорожным знаком или электрическим столбом, это смотрелось со стороны ещё более потешно. Вот только самому Павлову в этот самый момент было вовсе не до смеха.

Не столько выдохнув, сколько грязно выругавшись, он, наконец, смог достать из кобуры свой карманный Маузер 1914[16], после чего аккуратно выглянул из-за колеса самолёта, дабы оценить обстановку. Оценить и понять, что его «игрушечный» пистолетик тут точно ничем не поможет, поскольку дистанция до позиции противника составляла где-то 150–200 метров. Стрелять же просто в ту сторону — значило лишь обратить вражеское внимание на себя и тем самым гарантировать себе смертный приговор. Потому, вновь выругавшись грязно и витиевато, он не придумал ничего лучшего, как притвориться мёртвым, и вскоре неподвижно замер на месте, вдобавок показательно раскинув в стороны руки.

Ему, Ганичеву, да и всем прочим, попавшим в этакую передрягу, сильно-сильно не повезло оказаться не в том месте и не в то время. Ведь в той истории, ход которой «обновлённый» Павлов постарался изменить, примерно в этот же временной промежуток и состоялось нападение немецкой диверсионной группы на аэродром Лиды.

Вот и сейчас этим чёртовым диверсантам, переодетым в советскую военную форму, вышло подобраться практически вплотную именно там, где застыли на стоянке пара Як-7УТИ. И лишь то, что их передвижение было заранее подмечено бдительными часовыми, которые вовремя подняли тревогу, по факту спасло Дмитрию Григорьевичу жизнь. Да и не ему одному.

Пусть первые выстрелы немцы успели произвести практически в полигонных условиях, спустя считанные секунды им самим пришлось активно прятаться, где только можно, так как в их сторону оказался развёрнут станковый «Максим». И не просто развёрнут, а развёрнут с целью открытия прицельного огня.

Это-то, а также ринувшийся в атаку стрелковый взвод из состава мгновенно среагировавшей охраны аэродрома, и спасли в итоге шкуру генерала армии от появления в ней не предусмотренных природой дополнительных отверстий. А вот тому же Ганичеву не повезло. Ход истории его жизни Дмитрий Григорьевич изменить не смог. Полковник и в этот раз получил пулевое ранение правого лёгкого в первый же день войны, после чего оказался отправлен в госпиталь в бессознательном состоянии, где впоследствии и скончался. Что называется — судьба.

По итогам же продлившегося с четверть часа боя убитых и раненых с советской стороны набралось под полтора десятка человек. И это, можно ещё было сказать, им всем посчастливилось отделаться малой кровью. Больно уж удачно оказалась подобрана и обустроена позиция станкового пулемёта, расчёт которого и покрошил в итоге большую часть из тех 39 нападавших, тела которых после насобирали тут и там на подступах к аэродрому.

— Чёрт знает что у вас тут творится! — слегка вспылил пытающийся оттереть от извазюканной формы пятна грязи с зелёными травяными разводами Павлов, когда к нему с предварительным докладом прибежал принявший бразды правления над САД подполковник Юзеев — заместитель выбывшего из строя Ганичева. — Диверсанты, словно у себя дома шастают! Где броневики охраны? Я же вчера отдавал приказ прикомандировать к каждому аэродрому по взводу лёгких бронеавтомобилей!

Лёгких броневиков с пулемётным вооружением типа БА-20[17], ФАИ[18] и даже совсем уж устаревших БА-27[19], для короткоствольных 37-мм пушечек которых уже и снарядов-то невозможно было где-нибудь отыскать, в БССР к началу войны насчитывалось почти полторы сотни штук. Не бог весть что, но на прикрытие трёх десятков аэродромов 1-го и 2-го эшелонов обороны должно было хватить, пусть даже и впритык.

Всё равно в качестве полноценных боевых единиц поля боя их ценность уже являлась околонулевой, в отличие от более крупных, более проходимых, лучше защищённых и несущих 45-мм противотанковую пушку БА-10, БА-6 и БА-3. Да и в качестве машин связи они уже не котировались, поскольку их броня легко пробивалась даже обычными винтовочными пулями на дистанциях менее 100–150 метров. Потому те же немецкие диверсионные группы могли легко расстреливать их на дорогах из засад. Вот и отдал Павлов после своего возвращения из Москвы приказ начальнику АБТУ ЗОВО изъять их повсеместно из стрелковых, кавалерийских и механизированных подразделений, да перевести повзводно на охрану ближайших аэродромов. Отдал бы такой приказ и раньше, но в прежние времена имеющиеся у него полномочия на подобное дело не распространялись.

Танки они, конечно, остановить бы не смогли, случись где прорыв фронта. Но вот отбить такие нападения диверсантов, а то и воздушные десанты — были способны уж точно. Плюс в качестве бронетехники сопровождения групп, отправляемых на поиски сбитых лётчиков или же севших на вынужденную посадку самолётов, они ещё могли смотреться более-менее адекватно.

Однако так уж вышло, что ни одна из них не объявилась, когда это оказалось действительно надо!

— Две машины товарищ полковник Ганичев приказал отправить в качестве охраны той колонны, на которой мы отослали остававшиеся в городе семьи военнослужащих, — уж насколько авиаторы любили показательно манкировать воинской субординацией, но прочувствовавший момент Юзеев тянулся ныне по стойке смирно так, словно проглотил лом. — Ещё одна ушла с отрядом, высланным отлавливать немецких лётчиков со сбитых бомбардировщиков. А две машины неисправны. Нам их такими и притащили на буксире часа четыре назад, — тут же уточнил он немаловажные моменты, чтобы не оказаться накрытым волной новых обвинений. — Исправить же их за прошедшее время у нас не вышло.

— Какой же бардак! — сплюнув от досады, Дмитрий Григорьевич кинул грустный взгляд на свой разъездной Як, после чего снова сплюнул. Какой-то меткий или наоборот не совсем меткий немецкий пулемётчик всадил очередь чётко в район двигателя этого двухместного истребителя, с гарантией выведя тот из строя. Об этом можно было судить по скапливающейся под капотом масляной луже. Да и второй крылатой машине тоже досталось на орехи, свидетельством чему являлся пестрящий пробоинами фюзеляж. — Но это теперь ваше дело, товарищ Юзеев! Разбирайтесь сами! Вы ведь теперь здесь главный, — обвёл он руками лётное поле.

— Разберусь, товарищ генерал армии! В ближайшее же время разберусь! — тут же принялся горячо заверять тот, что всё у него будет в полном ажуре.

— Будем надеяться, — буркнул в ответ Дмитрий Григорьевич, после чего перешёл к тем темам, на которые и собирался изначально пообщаться с командованием авиадивизии. — А скажи-ка мне, подполковник, почему это, пролетая мимо Бержников, я не видел там ни одного нашего истребителя? Там ведь под четыре с половиной десятка наших «Чаек» должно было кружить, подобно коршунам! Но вместо них мы почему-то встретили лишь вражеские мессершмитты!

— Так… — забегав глазками по сторонам, попытался придумать грамотное оправдание Юзеев, но, натолкнувшись на требующий крови взгляд командующего, выпалил правду, как она есть. — Бержники же атаковали не истребительные полки, а штурмовые. Ваш же приказ обязывал оставаться дежурить над вражескими аэродромами лишь истребители.

— А И-153 — это для вас уже не истребитель, что ли? — показательно покосился он в сторону очередной эскадрильи именно этих машин, пошедших на взлёт для смены своих сослуживцев на охране неба Лиды.

— Так ведь… эти из истребительного полка, — проследив за взглядом высокого начальства, как-то даже растеряно промямлил подполковник. — А те были из штурмового, — прибег он вновь к изначальному оправданию, не имея ничего иного, что можно было бы сказать в свою защиту.

— Дебилы, — буквально выдохнув это слово, не сдержавшись, пробил себе дланью по лбу Павлов. — Какие же вы тут все сказочные дебилы!

Вот! Именно из-за таких вот моментов, появление которых было ожидаемо, и ради их своевременного купирования на местах, он и находился сейчас пусть не на самой передовой, но в зоне ответственности войск 1-го эшелона обороны. Ведь как знал, что сразу же начнутся те или иные накладки да несостыковки! С чем и столкнулся не единожды уже в первый же час с начала войны, если учитывать всё с ним случившееся за это короткое время.

— Виноват! — поняв, что гроза близко, продолжил тянуться до хруста в позвонках новый командир 11-й САД.

— Конечно, виноват! Ну как так можно было извратить приказ? А? Как? Там ведь чёрным по белому было написано — все истребители после нанесения первого удара обязаны удерживать контроль над небом до подхода двух последующих волн бомбардировщиков! — Всё же психанув, принялся брызжать слюной Дмитрий Григорьевич, распекая краскома, пошедшего по простейшему пути дословной трактовки приказов и не пожелавшего при этом даже чуточку подумать самостоятельно. — А что мы имеем теперь? А? Над Бержниками кружат мессеры, а вы туда, небось, следуя всё тем же приказам, уже отправили самолёты второй волны! Так? Ну, чего ты молчишь, подполковник? Так всё дело обстоит, я тебя спрашиваю? Отправил туда свой бомбардировочный полк?

— Да, товарищ генерал армии. Три четверти часа назад 16-й ближнебомбардировочный полк ушёл туда в полном составе, — смотря чётко перед собой и лупая при этом глазами в попытке сойти за глупого, но старательного служаку, мигом выпалил Юзеев.

— Значит так, подполковник, — закатив глаза и недовольно цокнув, Павлов принялся высказывать свои мысли на сей счёт. Мысли, не предвещавшие его собеседнику ничего хорошего. — Дебилов нельзя вылечить, но их можно наказать. Потому вот тебе моё слово. Если наши оставшиеся без всякого прикрытия Су-2 там побьют или же уже побили мессеры, ты у меня пойдёшь под трибунал. Всё понял?

— К-х-м, да, товарищ генерал армии, — с хрипом втянув в себя воздух и мигом покраснев лицом, дал единственный возможный ответ попавший под горячую руку авиатор, уже жалеющий о том, что давешние немцы и его не подстрелили тоже. В последнем случае, глядишь, и весь начальственный гнев мог бы пасть на кого другого. Но… не повезло именно ему. — Всё понял!

— А раз всё понял, какого хрена ты ещё здесь! У тебя вон, ещё целое звено «Чаек» под рукой имеется, — ткнул генерал армии пальцем в сторону заступившего на дежурство 3-го звена 127-го ИАП-а. — Поднимай их срочно в воздух и гони в район Бержников! Пусть ищут наши Су-2 и прикрывают тех на обратном пути хотя бы! Может их там сейчас германские истребители вовсю гоняют, пока ты передо мной глаза пучишь, словно мучающаяся от запора лягушка! Чего стоишь! Ну, чего ты стоишь! Бегом выполнять мой приказ! — перейдя на откровенный рык, едва сдержался Павлов от того, чтобы придать тому ускорение поджопником. — И это ещё лучшие! Реально лучшие! — покачал он головой, когда, явно бьющий все рекорды скорости по бегу, подполковник буквально полетел в сторону дежурного звена. — Мрак! Как он есть, мрак! И ведь это даже не первый день войны! А всего лишь её первый час! — Чрезмерно эмоционально всплеснув руками, Дмитрий Григорьевич направил свои стопы на КП дивизии, где, судя по всему, ему предстояло задержаться надолго. Возможно даже на весь день, учитывая то, что улететь отсюда ему, вдруг, оказалось не на чем, так как менее скоростными самолётами он пользоваться опасался, а четыре прочих Як-а уже были приписаны к другим людям! Но, не было худа без добра. Из Лиды ему куда проще представлялось отслеживать ситуацию на наиболее интересующем его направлении вражеской атаки — в ПрибОВО. Да и за своими «деятелями в погонах» явно требовалось присмотреть. Хотя бы первое время.

Леониду Николаевичу Юзееву несказанно повезло. Как повезло и всем членам экипажей Су-2, выступивших во 2-й волне налётов на вражеские аэродромы. К тому моменту когда они появились над Бержниками, та тройка Ме-109, с которыми столкнулся Павлов на пути к Лиде, уже успела приземлиться на родной аэродром, где их, таких красивых, и накрыли посыпавшиеся сверху 100-кг бомбы. Если уж быть до конца точным — ровно 234 бомбы такого калибра.

В отличие от того же Р-10 или И-153 с И-15бис, у Су-2 с наличием современного бомбового прицела было всё в порядке, как и с наличием штурмана-бомбардира, по совместительству выполнявшего роль хвостового стрелка-радиста. Потому, даже проводя бомбометание с горизонтального полёта, точность поражения они обеспечивали на несколько порядков большую, нежели устаревшие машины, где пилотам приходилось действовать на глазок или же просто интуитивно. А штатно имеющиеся на борту Су-2 фотокамеры вдобавок позволили запечатлеть итоги боевой работы и их полка, и обоих штурмовых.

Как впоследствии показали споро распечатанные снимки, лишь на одном этом аэродроме немцы потеряли 45 самолётов, 42 из которых являлись Ме-109. И всей ценой данного успеха был один единственный сбитый зенитками Су-2, да ещё пять машин получили различные повреждения, но сумели вернуться на родной аэродром. «Чайки» же вовсе обошлись без потерь, как вследствие неожиданности их налёта, так и по причине быстрого ухода восвояси — тут их пилотам на руку сыграло некорректное понимание командованием 11-й САД полученного приказа.

Правда, новые потери всё же имели место быть при последующей боевой работе в течение всего дня. Добивание аэродромов, налёты на склады и уж конечно штурмовка растянувшихся огромными колоннами по всем приграничным дорогам немецких частей стоили потери ещё 10 машин, как Су-2, так и И-153 с примкнувшими к ним И-15бис. Но, как оказалось, на общем фоне их можно было признать более чем приемлемыми.

Тем же пилотам-ночникам на И-16 в этом плане повезло чуть меньше. Они как раз выполнили приказ в точности до последней запятой и даже смогли прикрыть те СБ-2, что явились в составе 3-й волны, от подтянувшихся с тылового аэродрома в Пшасныше немецких истребителей. Но вот цена, что им пришлось заплатить, оказалась весомой. Семь «Ишачков» оказались сбиты в первом же бою с полутора дюжинами истребителей-бомбардировщиков Ме-109Е4 и полудюжиной Ме-110 — всем, что немцы сумели наскоро наскрести летающего у себя в ближайших закромах. Противник же лишился трёх своих тяжёлых двухмоторных истребителей и одного «худого», после чего поспешно ретировался в виду явного количественного превосходства «красных». Потому работа по аэродромам подтянувшимися вскоре бомбардировщиками прошла, как по нотам.

Более того, на этом налёты советской авиации не прекратились и в течение дня те же самые И-16 и те же самые СБ-2 ещё дважды наведывались к своим первым целям, добивая на земле всё то, что не вышло сжечь или разбить в труху в самый первый час войны. Уж кто-кто, а они прекрасно знали, что аэродром, лишившийся топливных хранилищ, мастерских, складов боеприпасов и вообще всей прочей потребной инфраструктуры — это уже не аэродром, а просто временная зона базирования, действуя с которой, не сильно-то и повоюешь.

Правда, в процессе ещё два И-16 стали жертвами зениток и их пилотам пришлось прыгать с парашютом над вражеской территорией. Ну и с десяток самолётов привезли домой немало пробоин в своих фюзеляжах. Так что по результатам этого, первого для них дня боёв, все оставшиеся невредимыми машины и всех уцелевших пилотов можно было смело сводить в один полк.

Увы, не обошлись без потерь и прочие советские авиачасти, действующие на «северном фланге» Западного фронта.

Пять СБ-2 из числа ночников ещё в самом первом вылете погибли в столкновениях друг с другом — больно уж опасный изначально был весь этот замысел с массированным ночным налетом, чтобы оказалось возможно вовсе избежать такой трагедии. У трёх самолётов в силу возраста и израсходования ресурса заглохли двигатели, и их пришлось сажать куда придётся. Благо это произошло уже над своей территорией. Ну и зенитки попятнали некоторые машины — куда уж без этого. Немцы «мальчиками для битья» уж точно не являлись и потому активно старались дать сдачи. Да и днём, когда их всё же решились выпустить в новые налёты, от зенитного огня пострадали с полтора десятка машин, благо хоть на удивление обошлось без новых безвозвратных потерь. Хотя некоторые из них и садились впоследствии на ближайшие аэродромы, не имея возможности дотянуть до своих, что впоследствии значительно затрудняло процесс возвращения их обратно в строй.

В третьей же волне, встреченной наиболее сильным зенитным огнём, немало советских самолётов получили те или иные повреждения, заставившие пилотов семи из них вовсе пойти на вынужденную посадку в ближайших же полях. Вдобавок, не менее двух десятков повреждённых машин, хоть и сумели дотянуть до ближайших советских аэродромов, что ещё не были покинуты своими войсками, отныне требовали долгого ремонта, дабы вновь подняться в небо. А два экипажа вовсе весьма обидно побились при посадках. Что называется, война войной, а аварии авариями — их никто не отменял.

Ещё дюжина СБ-2 оказались сбиты, сели на вынужденную или погибли в авариях при последующей боевой работе в районе Сувалкинского выступа, завершившейся лишь с наступлением сумерек. И втрое больше данных самолётов получили повреждения, начиная от совсем лёгких и вплоть до практически фатальных для крылатых машин. Но оно того явно стоило, поскольку немецкая авиация в этой конкретной области, словно вымерла, а в пригороде Сувалок на протяжении ещё двух суток непрерывно рвались снаряды и авиабомбы с разгромленных складов и железнодорожных составов.

На «южном же фланге» всё прошло куда более неприятно для советской авиации.

К тому моменту как 5 полков И-16 налетели на два аэродрома базирования немецких истребителей, там уже их поджидали не менее двух дюжин поднятых в воздух и полностью готовых к бою лучших модификаций Ме-109, которыми управляли очень опытные пилоты. Потому размен в процентном соотношении тут вышел куда худший для советских авиаторов. Заметно худший!

Нет, всех тех немцев, кто не успел взлететь, сожгли с гарантией прямо на местах стоянок или же на взлётных полосах. Как разбили РС-ами и немало открывших было огонь зенитных пушек. Всё же 120 советских истребителей суммарно притащили под своими крыльями 720 реактивных снарядов. Потому люлей поначалу вышло отвесить если не всем, то очень многим. Внизу всё горело, взрывалось и дымилось.

Но вот потом удерживавшие высоту и имеющие превосходную связь немцы смогли скооперироваться и неслабо отыграться за учинённый их сослуживцам на земле разгром, ссадив с неба 17 «Ишачков», в обмен на потерю 5 своих «худых». Да и 4 пикирующих бомбардировщика Ар-2 из 2-й волны, только-только подходящих к намеченным целям, оказались сбиты ими над немецкой территорией, что уж точно не могло вызывать положительных чувств. Хорошо хоть пилоты советских пикировщиков проявили стальную выдержку и, не смотря на всё противодействие противника, выполнили свою работу на отлично, прицельно вывалив свой смертоносный груз прямо на те скопления самолётов, которые не сильно-то дымились к моменту их появления над вражескими аэродромами.

А после вовсе «заявился лесник» и разогнал всех. В том плане, что в 51-ой истребительной дивизии Люфтваффе насчитывалось 4 полка, а оказались сильно потрёпаны неожиданной атакой лишь 2 из них. Вот 80 мессершмиттов двух оставшихся и были более чем оперативно перенаправлены дивизионным командованием с задач по нанесению бомбовых ударов на помощь атакованным «соседям». А, что ни говори, восемь десятков полностью боеготовых Ме-109F2 с опытными пилотами за штурвалами, которые вдобавок контролировали высоту и умеючи кооперировались друг с другом, представляли собой очень грозную силу.

Ко времени их появления на поле боя у многих И-16, уже успевших покрутиться в собачьей свалке на максимальных оборотах двигателей, когда те пожирали топливо, как не в себя, этого самого топлива оставалось лишь на путь до дому, до хаты. И потому их вынужденное отступление в итоге превратилось в натуральное бегство с элементами кровавой бойни. Маневрировать-то на скоростях особо возможностей не оставалось, тогда как куда более быстрые Ме-109F2, имея полные баки и полный боезапас, смогли диктовать исключительно свои правила в этом сражении. Недаром во все времена проигравшие армии несли свои основные потери не столько в самой битве, сколько при неорганизованном драпе войск.

Да, те из числа советских пилотов-истребителей, кто не потерял голову и не выпал из строя своей эскадрильи, смогли оперативно выстроиться в оборонительные круги[20] и таким вот образом стали потихоньку оттягиваться в сторону государственной границы, прикрывая друг другу хвосты. Хотя и это не было панацеей от излюбленного приёма их немецких визави — «соколиного удара», когда падающий сверху на противника самолёт, набирал солидную скорость, делал короткую прицельную очередь по цели и после тут же уходил в набор высоты, становясь недосягаемым для ответного огня. Пусть далеко не каждая подобная атаку венчалась успехом — тут ведь ещё требовалось попасть, но постепенно тут и там какой-нибудь очередной подбитый «Ишачок» вываливался из оборонительного строя, устремляясь к земле.

Вдобавок, нашлись и те среди пилотов И-16, кто откровенно растерялся, а также те, кто посчитал своим долгом не сбережение собственной жизни, а прикрытие уходящих на максимально возможной скорости пикирующих бомбардировщиков, к которым немцы тоже прицепились, как репей. Им всем, понятное дело, пришлось куда как тяжелее, поскольку немецкие пилоты раз за разом клевали их в хвост.

Так оказались потеряны сбитыми или же пошедшими на аварийную посадку в виду, как полученных повреждений, так и опустевших баков ещё 34 советских самолёта, часть из которых теоретически виделось возможным вернуть в строй, попросту доставив им топливо или же эвакуировав на аэродром, прицепив к грузовику. Тут просто требовалось добраться до них вперёд наступающих немцев.

Из всего числа всё же дотянувших до своих аэродромов советских машин, три десятка имели те или иные повреждения, отчего их временно пришлось вычеркнуть из последующей боевой работы.

Противник же при этом отделался донельзя легко, лишившись в ходе боя семи самолётов, подбитых, как хвостовыми стрелками Ар-2, так и редкими удачными очередями огрызающихся в защитных кругах И-16. Правда ни один из них не оказался уничтожен и впоследствии все 7 оказались возвращены обратно в строй.

Это, конечно, не было полнейшим провалом операции как таковой, учитывая тот факт, что 61 немецкий самолёт всё же был уничтожен во время этих налётов и последующих боёв. То есть безвозвратные потери обеих сторон оказались плюс-минус соразмерны. 61 на 55, не считая подранков. Но нехорошее послевкусие, учитывая всего 5 подтверждённых побед в воздухе, осталось. А каким ещё ему надлежало быть, если по итогу пять истребительных полков сточились до полутора, умудрившись завалить при этом всего-то полдесятка мессеров? И ведь это были полки на самых современных модификациях И-16! С опытными пилотами!

Имелось тут, о чём грустить! Имелось!

Впрочем, среди немцев также наблюдался недостаток одних сплошных гениев, способных мигом реагировать на изменение ситуации и выдавать на гора исключительно превосходные идеи. Свои-то аэродромы они в конечном итоге смогли защитить, ну или же то, что от них к тому моменту осталось, а вот выделить после этого истребители для сопровождения собственных бомбардировщиков — не догадались.

То ли посчитали, что у Советского Союза больше не имелось истребителей на этом участке боевых действий — свои-то вернувшиеся пилоты привычно доложили о куда большем количестве сбитых «красных», нежели их вообще участвовало в бою, то ли просто не подумали, то ли сказала своё веское слово неповоротливая армейская бюрократия. Гадать о причинах можно было долго. Но факт оставался фактом. День 22 июня 1941 года стал чёрным днём календаря для всего Люфтваффе.

В то время как подавляющее большинство И-16 тип 29 участвовало в налётах на вражескую территорию, под две сотни И-153 и до семи десятков И-16 прочих типов терпеливо поджидали подхода вражеских самолётов к советским городам и весям, над которыми они вели непрерывное дежурство не менее чем целой эскадрильей в 8 машин. Как и стоявшие на их защите батареи зенитных орудий. И это не считая 2-го эшелона воздушной обороны, где вовсю бдели пилоты МиГ-3, Як-1 и Р-10.

Кобрин, Пинск, Жабчицы, Пружаны, Берёза, Ружаны, Слоним, Волковыск, Барановичи, Скидель, Мосты, Лида — над каждым из этих городов и посёлков в этот день не единожды вспыхивали воздушные сражения, в которых к концу дня с обеих сторон суммарно сгорело под две сотни машин. Как можно было догадаться — большей частью ходивших поначалу без всякого прикрытия и небольшими группами по 3−6–9 самолётов немецких бомбардировщиков.

Здесь история, известная Дмитрию Григорьевичу, повторилась в полной мере. В том плане, что немцы поставили всё на воздушный удар «растопыренными пальцами», а не единым кулаком. Потому и атаковались разом многие десятки советских объектов, но очень малыми силами. Что ныне и сыграло с Люфтваффе злую шутку. Одумались же с той стороны и изменили тактику уж слишком поздно, когда немало самолётов оказалось потеряно с концами.

Так уже к середине дня практически прекратила своё существование 53-я бомбардировочная дивизия Люфтваффе, от которой сохранилось лишь 36 повреждённых He-111, тогда как ровно полсотни точно таких же бомбовозов, не способных похвастать высокой скоростью полёта, оказались загрызены советскими истребителями или сбиты зенитками. Причём 3 победы над ними были одержаны целенаправленными таранными ударами — это над Барановичами отработали, как надо, первые экипажи проекта «Звено», потратившие со своей стороны четыре старых И-16.

Досталось на орехи и экипажам Ю-87 из 77-ой дивизии пикирующих бомбардировщиков, нацеленных поначалу на бомбардировку стратегических объектов в тылу советских войск, а не на работу по передовым позициям. Тоже будучи слишком тихоходными, они лишь в редких случаях умудрялись удрать восвояси, ежели встречались в небе с советскими ястребками. Да и скорострельные 37-мм зенитные автоматы собрали свою жатву в некоторых местах. Так что к вечеру этих «Лаптёжников»[21] насчитали сбитыми ровно 54 штуки.

Ещё полсотни воздушных побед пришлось на машины всех прочих типов, вроде Ju-88, Do-17, Ме-110, Ме-109, Fw-189 и Hs-126. Ну и сорок семь истребителей, помимо погибших в самые первые часы войны, потеряли в этих боях советские военно-воздушные силы Западного фронта, что на «северном», что на «южном» флангах. Так что к концу дня счёт был — 166 гарантированно ссаженных с неба немцев на 151 сбитых, пропавших без вести и разбившихся советских самолётов, так как к этому моменту ещё не было известно, вышло ли эвакуировать хоть какой-то из числа совершивших аварийную посадку.

На аэродромах же Люфтваффе лишилось в этот день ещё 428 самолётов всех типов, не подлежащих ремонту.

По сути, на сей раз зеркально отразилась та ситуация, что сложилась в первый день войны в той истории, которую знал лишь «обновлённый» Павлов. Так что ни техническое превосходство, ни более опытные пилоты, ни ещё что-нибудь в этом духе не могли бы принести столько же пользы, сколько первый внезапный удар по не готовым к отражению атаки аэродромам.

Бей первым! Вот вам и весь рецепт победы! Хотя бы по очкам и поначалу!

По очкам — поскольку нокаутирующим ударом столь серьёзные потери для Германии уж точно не являлись. Да, они были очень неприятны. Да, определённые планы это всё точно ломало. Да, моральный дух уцелевших лётчиков и подвергшихся налётам пехотных частей обязан был упасть на несколько делений. Но на место погибших машин и пилотов уже совсем скоро могли прибыть свежие пополнения, тогда как сиюминутные задачи виделось возможным возложить на плечи множества учебно-боевых эскадрилий 2-го эшелона, а также на мало пострадавшие полки, сосредоточенные изначально для действий против Прибалтийского особого военного округа.

Глава 14 23.06.1941. первый понедельник войны. Часть 1

— Отказывайся от такого счастья, — ознакомившись с расшифровкой донесения, переданного ему из рук в руки Копцом, заметно уставший Дмитрий Григорьевич, не смыкавший глаз уже целые сутки, чуть ли не замахал на того руками и не закричал — «Чур меня, чур!».

Поскольку на «северном фланге» БССР немецкие пехотные и моторизованные части в первый день войны, изрядно задержанные заболоченным бездорожьем, оставленными на дорогах заслонами и постоянными бомбоштурмовыми ударами, не смогли добраться даже до Гродно, Павлов позволил себе в ночь с 22-го на 23-е покинуть Лиду, чтобы перелететь в Барановичи. Всё же именно в Барановичи должна была стекаться информация вообще со всех направлений. Благо авиационные механики поколдовали над наименее пострадавшим от пуль диверсантов Як-7УТИ, частично разобрав второй самолёт, и уже к вечеру тот был готов опять подняться в небо.

Здесь-то, в Барановичах, он по прибытии и столкнулся нос к носу с командующим ВВС Западного фронта, которому теперь не было нужды стреляться. Тот даже наоборот — пребывал в изрядно воодушевлённом состоянии, когда рассказывал о предварительных итогах боевой работы своих «орлов».

Отечественная авиация, конечно, солидно получила по соплям, даже не смотря на все предварительные приготовления. Тут, что называется, цифры говорили сами за себя. Как сам же Иван Иванович и сообщил генералу армии, одних лишь безвозвратно потерянных истребителей набралось аж 113 штук, включая 4 камикадзе! Плюсом к ним шли ещё 63 машины, требующие того или иного ремонта, что на время исключало их из боевых порядков. А суммарно это составляло добрую треть всех их истребительных сил. Но в то же самое время итоговый результат, подтверждённый показаниями десятков пленных пилотов Люфтваффе и фотоснимками, сделанными над немецкими аэродромами, оказался сильно в пользу Советского Союза. Так что генерал-майору авиации даже было чем гордиться.

Впрочем, явился он к Дмитрию Григорьевичу не столько с докладом о потерях и победах, сколько с сообщением о переводе под его командование дополнительных авиадивизий. Тут-то Павлов и «взвыл», выяснив, чего же именно им с барского плеча отрядило высокое многомудрое московское начальство в качестве подкреплений.

— Но, товарищ генерал армии, это всё же целых две авиадивизии! — попытался было найти положительные моменты в уже произошедшем назначении Копец, однако, наткнувшись на очень тяжёлый взгляд командующего, осёкся.

— А я говорю, отказывайся! Мне эти гири на ногах сейчас вот вообще ни к селу, ни к городу! — потряс донесением Павлов, не блещущий радостью от того, что ему на плечи захотели спихнуть аж целых 8 дополнительных бомбардировочных полков и всего 2 истребительных. Будто у него имелось, где их все размещать, чем заправлять, кому обслуживать и с помощью чего вообще обеспечивать запуск в небо!

И, ладно бы, можно было принять хотя бы истребительные полки, чтобы покрыть уже понесённые потери. Но какие это были полки! На оба там насчитывалось всего 75 боевых машин, полсотни из которых приходились на И-153. Вот и выходило, что на бумаге ему дают две смешанные авиадивизии в более чем три с половиной сотни самолётов — то есть силу в глазах многих и многих, а по факту всё, что оттуда можно было бы принять с реальной пользой — это всего четверть сотни И-16 разных типов.

— Но… — вновь порывался что-то сказать Иван Иванович, как оказался тут же перебит в грубой и обидной форме.

— Цыц! Едва-едва успели свои части хоть в какой-то порядок привести. А тут, на тебе, получай ещё целое стадо новых баранов! — всплеснул руками комфронта. — Нет уж! Телеграфируй в ответ, что такого подкрепления нам даром не надо! Отдельные звенья взять оттуда мы готовы для восполнения потерь. Раскидаем их поштучно по нашим уже сформированным и сформировавшимся, как реальная боевая сила, полкам. Тут никаких вопросов у меня не возникнет! Но вот в качестве новых обособленных воинских подразделений они нам в настоящий момент ни к чему. Обязательно ведь возникнет жуткая неразбериха с передислокацией, с постановкой на снабжение, с выстраиванием командных цепочек и с много чем ещё! Времени на это всё угробим — мама не горюй! Нет уж! Пусть лучше истребительных полков на И-16 нам пришлют! Да побольше! Вольём их безболезненно в свои уже имеющиеся дивизии. Или хотя бы пусть просто передадут машины двух указанных истребительных полков нашим лётчикам, оставшимся на время безлошадными! Всяко пользы выйдет больше!

Понятное дело, что отнюдь не каждый потерянный самолёт означал гибель его лётчика или экипажа. Нет, кто-то, конечно же, погиб — война, куда без этого. Кто-то угодил в плен — два-три десятка пилотов уж точно выпрыгнули с парашютами над вражеской территорией. Кто-то прямо в этот момент пробирался голодным, холодным да ободранным по лесам и полям, чтобы выйти к расположению своих войск. А кого-то из числа сбитых уже успели отыскать и даже доставить на родные аэродромы. Пилоты повреждённых машин, опять же, никуда не делись. Так что в присылке новичков, мало того, что, как пить дать, большей частью недавно севших за штурвал, так ещё вдобавок совершенно не знакомых с географией театра боевых действий, пользы виделось совсем немного. Буквально крохотуличка. Оттого Дмитрий Григорьевич и вёл такие речи.

— Да как же я могу отказаться, товарищ генерал армии? — откровенно растеряно произнёс Копец. — Это же приказ, подписанный наркомом обороны, командующим ВВС и начальником Генштаба! Я же не имею права его не выполнить и не принять указанные дивизии под свою руку!

— Вот ведь тоже, не было печали, купила баба порося, — совершенно не скрываясь, скривился Павлов, который также прекрасно понимал, как со стороны может выглядеть отказ от этих самолётов в складывающейся ситуации.

Имеющиеся у него недоброжелатели всё так могли перевернуть с ног на голову в итоге и выставить его в настолько дурном свете, что он потом замучался бы оправдываться перед теми же Тимошенко, Жуковым, а то и самим Сталиным. Особенно на фоне грядущего неизбежного отступления под давлением германских войск.

— Я полагаю, что получить хоть что-то в качестве подкрепления — всё же лучше, чем вовсе ничего, — видя начавшую проступать на лице генерала армии тень сомнения, предпринял очередную попытку смягчить недовольство командующего Иван Иванович. Он слишком рано распробовал вкус победы и жаждал вновь показать себя во всей красе, для чего требовались подкрепления. При этом он пока не понимал в полной мере всех тех проблем, с которыми ему при этом предстояло столкнуться, и что из-за этого боеспособность ВВС фронта могла даже несколько упасть, вместо того, чтобы возрасти. Как говорится, всё полезно лишь в меру, а перебор — он и в Африке перебор. Приткнуть же почти 300 дополнительных СБ-2, в БССР пока что было некуда. На аэродромах едва-едва успевали обслуживать и выпихивать в вылеты уже имеющиеся бомбардировщики, которых после всех потерь насчитывалось примерно столько же. И удвоение их числа могло обрушить всю кое-как налаженную систему.

— Ты, знаешь, сделай-ка вот что, — наконец, приняв решение, ткнул Павлов пальцем в собеседника. — Подготовь мне транспортный ПС-84 и согласуй его пролёт до Москвы, чтобы его свои же с неба не ссадили. А то сейчас все, должно быть, на нервах. Сперва начнут стрелять и только после поинтересуются, а кто это вообще там летит. И собери побольше фотографий разбитых вражеских аэродромов, а также подбей общую статистику по нашим и немецким потерям в самолётах. Лично полечу к товарищу Сталину, чтобы напрямую объяснить ему, чего нам реально сейчас не хватает, а чего и даром не надо, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд авиатора.

— Напрямую? Даже через голову наркома? — с хорошо различимыми интонациями сомнения поинтересовался Копец, полагающий подобный шаг явным перебором. Не говно же на лопате им, в самом деле, предлагали, а дополнительные боевые самолёты. Отчего бы было не согласиться молча, вместо того, чтобы вступать в конфронтацию с руководством?

— Так, думаю, выйдет и быстрее, и куда лучше для нас всех! — явно прочитав по лицу собеседника его мысли, генерал армии вновь ткнул в того пальцем. — Глядишь, ещё откуда-нибудь истребительный полк-другой смогу выцарапать в нашу пользу. А то, если всё продолжит идти такими же темпами, то у нас не то что через неделю, а через 3 дня от ВВС фронта останутся одни рожки да ножки, коли немцы закусят удила и пойдут в банальный грубый размен ударами. У них-то сейчас там, поди, много у кого из высшего командования пригорает пониже спины. С такими-то потерями! Явно не такого отлупа в Берлине ожидали, начиная эту войну. А потому для исправления ситуации им теперь понадобится либо громкая победа, либо не менее громкая месть. И свежих сил для этого они, уж будь уверен, не поскупятся отписать на наше направление. Тогда как у нас теперь едва четыре сотни истребителей наберётся, добрая половина которых — «Чайки».

Особых подробностей Дмитрий Григорьевич не помнил, но то, что после войны вообще все без исключения советские бойцы и командиры вспоминали о практически полном отсутствии своей авиации в небе — это было фактом. Но мало кто знал, что причиной тому в самом начале войны было не только уничтожение авиационных частей приграничных округов на аэродромах, но и то, что подкреплений авиаторам брать было неоткуда! Кто бы что ни голосил о наличии у СССР несметных тысяч боевых самолётов, реальность несколько отличалась от статистических данных.

Тот же Западный фронт в каноничных реалиях ВОВ с 22 июня и до конца лета смог дополнительно получить себе лишь те самые 2 смешанные авиадивизии, которые ныне точно также втюхивали Копцу, плюс ещё одну САД, переброшенную с Дальнего Востока, да пару наскоро сформированных полков — истребительный и штурмовой. И на этом всё!

Учитывая же тот факт, что в них всех суммарно не набиралось и полутора сотен истребителей — большей частью И-16 с И-153, разбавленных всего тремя дюжинами МиГ-3, противопоставить себя на равных Люфтваффе эти части, понятно дело, оказались попросту неспособны. Особенно на фоне того, что прибывали они не все вместе одним скопом, а с солидной разницей во времени и потому к моменту появления очередного подкрепления предыдущее уже успевало сточиться в ноль.

Отсюда и страшнейшие потери в бомбардировщиках, конечно. Те сразу же по прибытию отправлялись в бой, естественно, без всякого истребительного прикрытия и при полном господстве в небе германской авиации. Так и сожгли совершенно бездумно под полтысячи машин с довоенными неплохо подготовленными экипажами. Теми самыми экипажами, которых всю войну впоследствии катастрофически недоставало для полноценного освоения тех же Пе-2.

Однако командующий Западного фронта совершенно точно знал, где относительно свободные истребители имеются в достатке.

Конечно же, речь шла об авиационных частях ПВО Москвы. Как раз накануне войны — 19 июня, если быть точным, на базе двух истребительных авиадивизий был создан 6-й истребительный авиационный корпус ПВО, главной задачей которого стала защита столицы государства рабочих и крестьян. И количество истребителей в этом самом корпусе было соразмерно с их нынешней численностью в БССР.

Понятное дело, защита столицы — это было святое. Абсолютно все нации вкладывались в прикрытие своего центрального города, что называется, по полной. При этом не следовало иметь семи пядей во лбу, чтобы осознать — командующий данным корпусом, а также командующий всеми частями ПВО Москвы, насмерть лягут, но не позволят оторвать от себя ни один авиаполк. Да и в правительстве с партией они, несомненно, найдут поддержку большинства — шкурные-то интересы ещё никто не отменял.

На что же тогда рассчитывал Павлов в этом случае?

О! Он возлагал свои надежды на тот факт, что все входящие в 6-й корпус авиаполки до сих пор должны были иметь такой штат, при котором в каждой эскадрилье находится одно запасное звено. И вот эти самые запасные звенья, как бы не входящие в основной боевой состав полка, он и собирался выпросить себе. Что даже по самым скромным подсчётам могло дать от 48 до 96 истребителей! Причём не «Чаек», а хотя бы «Ишачков»! А то и Як-1! Да ещё с достаточно опытными пилотами!

В общем, имелось, за чем лететь лично.

К тому же, лишним точно не являлось презентовать главе страны наглядные доказательства своего стратегического успеха, который не мог не быть воспринят крайне положительно на фоне того, что творилось в прочих западных приграничных округах. Предупредить-то их командование, конечно, предупредили. Однако Дмитрий Григорьевич на собственном примере прекрасно знал, какой реальный ужас и кошмар творится во всех советских частях и соединениях. Потому и не питал особых иллюзий по поводу того, что авиаторы прочих округов, точнее говоря, теперь уже фронтов, покажут хоть сколько-то сходные результаты с пилотами охранявшими небо Белоруссии.

Про остальные рода войск и говорить не приходилось. Те были ещё более неповоротливы во всех отношениях. Словно там все в командовании дружно хлебнули по литровке тормозухи.

Шутка ли! Ему, командующему фронтом, уже ночью 23 июня пришлось издавать срочный отдельный приказ об обязательной эвакуации раненных бойцов и командиров с поля боя!

Не с передовых позиций в тыловые госпитали! Вовсе нет! А хотя бы чтобы на местах организовывали сборы раненых бойцов по полям и окопам с целью переноски их поближе к фельдшерам! Для оказания хотя бы самой первой помощи!

Отдельный приказ! За подписью командующего фронта! И всё из-за того, что это явление оказалось настолько массовым и повсеместным, что слухи о нём просочились с передовой вплоть до его ушей менее чем за сутки[22]!

Как будто, позабыв все пункты устава, никто на местах этого не понимал, ожидая какой-то отдельной команды сверху о дальнейших действиях! Не понимал, тупо смотря на то, как умирают от кровопотери раненые сослуживцы, и всё равно ожидая команды сверху! Чистой воды маразм!

«Обновлённый» Павлов, как ни старался, так и не смог понять, что же именно творилось в головах краскомов нижестоящего звена, которые на сей счёт вообще не чесались ни на взводном, ни на ротном, ни на батальонном, ни на полковом уровнях вплоть до момента появления гневного окрика с его стороны! У него, как у нормального здравомыслящего человека, банально не складывался пазл в голове.

Однако факт оставался фактом. Столь откровенно постыдный эпизод имел аж массовый характер во всех его войсках и, видимо, не только в его — обучение-то у всех краскомов Красной армии было примерно одинаковым. А в неожиданный массовый групповой дебилизм командиров именно своих частей, он не верил. Стало быть, эта проблема являлась корневой, как и многие прочие, с которыми лишь только-только предстояло столкнуться лицом к лицу.

К примеру, он хорошо запомнил попавшийся однажды на глаза факт, что потери советских войск от сыпного тифа в 1941 году были сравнимы с потерями от воздействия противника. Сотни тысяч красноармейцев и краскомов в самый сложный период войны, когда противник вовсю рвался к Москве, выбывали из строя по причине лавинообразно разрастающейся завшивленности!

И с этим всем, а также много с чем ещё, не сильно хорошим, ему только предстояло столкнуться наяву. Разве что до этого момента требовалось дожить. А у каких-то высших сил, судя по всему, это самое «дожить» в планах на его персональный счет — не значилось.

Когда Павлов «выпрашивал» у Иосифа Виссарионовича снаряды для зениток и РЛС, он упирал на то, что Москва от фронта далеко и потому немецкие самолёты до неё нескоро доберутся. И оказался в корне неправ! Первые самолёты 122-й группы дальней разведки, напрямую подчинённой Главному командованию Люфтваффе, появились над советской столицей уже 22 июня. Причём они были засечены постами ВНОС, отчего нервозность командования ПВО Москвы зашкалила, что и привело в итоге к «недопониманию».

Аж целых 36 истребителей оказались подняты в воздух по тревоге, когда очередной пост ВНОС засёк в небе одиночный самолёт, приближающийся к столице. Причём на этом самом посту, как и вообще на 80% таковых, не оказалось достаточно опытных специалистов, которые смогли бы определить тип выявленного в ночи самолёта. А страшнейшая дезорганизация связи, царящая во всей структуре столичного ПВО, не позволила им заранее узнать об ожидании прилёта самолёта командующего Западного фронта.

Как результат, одна из поднятых по тревоге эскадрилий обнаружила в небе неизвестный самолёт, который пилоты из-за темени не смогли идентифицировать, и вся дюжина МиГ-3 один за другим обрушили огонь своих пулемётов на выявленную цель.

— Да чтоб вас всех разорвало и перевернуло! — схватившись за голову, с которой секундой ранее пулей сорвало фуражку, Дмитрий Григорьевич распластался на полу пассажирского отсека ПС-84, на котором, по словам разбудившего его штурмана, уже практически достиг Москвы. — Да чтоб вам икалось до конца дней своих! Да чтоб вам водку перестали продавать на веки вечные! Да чтоб вам бабы перестали нравиться! — пытаясь ужаться, дабы сделаться в объемё как можно меньшим, Павлов с каждой новой пулемётной очередью, прошивающей тонкий алюминий фюзеляжа транспортника насквозь, выдавал одно проклятие за другим в адрес неизвестных пилотов-истребителей.

— Двигатель подбили! Идём на вынужденную! — только и успел выкрикнуть на секунду отвлёкшийся от управления первый пилот, прежде чем самолёт накренился набок и резко пошёл вниз.

Не успевшему же ни за что ухватиться генералу армии оставалось только одно — изображать из себя труселя, попавшие в барабан стиральной машины. Понятное дело, работающей стиральной машины! Вдобавок расстреливаемой при этом картечью из ружья! Во всяком случае, именно подобная ассоциация возникла в его голове после очередной пулемётной очереди, вскрывшей пол отсека в каких-то 10–15 сантиметрах от его носа, в то время как он сам едва не сделал сальто — конечно же, вынужденно и в силу не зависящих от него обстоятельств.

Глава 15 23.06.1941. первый понедельник войны. Часть 2

— Здравствуйте, товарищ Сталин, здравствуйте, товарищи, — поздоровавшись с хозяином кабинета, а также со всеми присутствующими, Дмитрий Григорьевич показательно медленно снял свою простреленную насквозь фуражку и уместил её на стол на всеобщее обозрение. После чего, поморщившись изрядно помятой физиономией, отсвечивающей, как былыми синяками, так и свежими ссадинами, указал рукой на графин с водой, — разрешите водички испить. А то в горле совсем пересохло.

В противовес активно распространяемым в далёком будущем слухам о том, что первые 10 дней с начала войны изрядно напуганный Сталин прятался от всех на своей даче и никакого участия в управлении страной с армией не принимал, кремлёвский кабинет главы государства оказался забит под завязку, можно сказать, первыми людьми страны. А ведь на курантах было ровно 5 часов утра, когда доставившая Дмитрия Григорьевича от места аварийной посадки его ПС-84 побитая жизнью колхозная полуторка в последний раз чихнула своим двигателем перед Спасскими воротами Кремля. То-то их охрана глаза пучила от такого зрелища! Особенно когда из кабины тарантаса выбрался аж целый генерал армии! Точнее говоря, не совсем целый — ибо помятым он выглядел не менее доставившего его грузовика, но при этом ЦЕЛЫЙ!

Молотов, Ворошилов, Берия, Тимошенко, Кузнецов, Каганович, Жигарев — все они, по всей видимости, ещё не ложились спать со вчерашнего дня, впрочем, как и сам Иосиф Виссарионович. И все, как один, оказались изрядно удивлены неожиданным прибытием командующего Западного фронта, свалившегося, как снег на голову, да ещё и выглядящего при этом отнюдь не лучшим образом.

— Что с вами произошло, товарищ Павлов? — потянувшись к стоявшему на его столе графину, Сталин самолично наполнил из него стакан, после чего поднялся и поднёс воду вновь прибывшему. Показав тем самым неслыханное проявление заботы с его стороны!

— Стреляли, — кратко буркнул генерал армии, после чего, благодарно кивнув, буквально в три глотка опустошил преподнесённый ему стакан. — И, надо отметить, стреляли криво-косо, раз уж я всё-таки сумел добраться досюда.

— Кто стрелял? — прищурив глаза, словно снайпер, высматривающий цель, тут же поинтересовался хозяин кабинета таким тоном, что внутренне вздрогнули все. Больно уж много в последнее время этой самой стрельбы оказалось в жизни его очередного визитёра.

— А вон, «орлы» товарища Жигарева, — махнул Павлов рукой в сторону начальника Главного управления ВВС КА. — Как я понимаю, из истребительных полков ПВО Москвы.

— Мои? — с хрипотцой воскликнул генерал-лейтенант авиации, подавившись при этом слюной и закашлявшись от таких-то новостей. А Берия и вовсе подобрался, что та гончая, учуявшая лису, отчего главный авиатор СССР сделался мгновенно бледным.

— Ну а чьи же ещё? — вопросительно уставился на того «возмутитель спокойствия». — Знали бы вы, товарищи, как они мой транспортный самолёт гоняли по всему небу, пытаясь превратить его в дуршлаг! Во! — опустив на пол удерживаемый второй рукой портфель и взяв свою фуражку в руки, просунул он палец в образовавшуюся дыру для большей наглядности. — В миллиметре от черепа пуля просвистела! А сбить так и не сбили! То ли косоглазые, все как один были, то ли руки у них откуда-то пониже спины растут. Но, факт остаётся фактом! Нас, по словам пилотов моего самолёта, штук десять истребителей гоняло! А всего реального результата — один повреждённый двигатель у транспортника, да моя простреленная фуражка! Ну и портфелю тоже немного досталось, — продемонстрировал он взятый с собой кожаный портфель, полнящийся картами и фотографиями, который оказался пробит пулями в двух местах[23].

— Вот как? — нарушил наступившее гробовое молчание Сталин. — Значит, били, били, и не сбили?

— Именно так, — покивал в ответ головой Павлов. — Я-то к вам буквально на пару часов желал залететь, чтобы лично выпросить подкрепления как раз из числа авиационных истребительных полков, что сейчас стоят на страже Москвы. Но, учитывая их квалификацию, которую я сейчас смело, основываясь, так сказать, на личном опыте, могу охарактеризовать, как находящуюся на уровне ниже плинтуса, начинаю сомневаться, а нужны ли мне такие криворучки на фронте.

Придумкой генерала армии или каким-либо необыкновенным стечением обстоятельств столь «жалкий успех» советских истребителей не являлись. Причина их стрельбы в белый свет, как в копеечку, была банальна — ни пилоты МиГ-3, ни пилоты ЛаГГ-3 из числа защитников Москвы, с тех пор как пересели на эти модели истребителей, не провели ни одних учебных воздушных стрельб. Потому тут Дмитрию Григорьевичу очень сильно повезло, что на перехват его самолёта не отправили И-16, пилоты которых в основном являлись весьма опытными и на ять знали свои машины. Впрочем, как и пилоты И-153, целый полк которых также стоял на защите неба столицы СССР.

— Подкрепления? — отставив пока в сторону вопрос открытия огня по самолёту нежданного гостя, вопросительно приподнял правую бровь Сталин в ответ на высказанную просьбу. — Вы же сутки назад в этом же самом кабинете уже просили для своего фронта немало чего. И мы даже изыскали возможность предоставить вам если не всё, то многое из затребованного. А теперь вы говорите, что вам нужно что-то ещё?

— Так целые сутки прошли, товарищ Сталин, — слегка потупившись, словно набедокуривший ребёнок, развёл руками Дмитрий Григорьевич. — И не просто сутки. А сутки настолько тяжёлых воздушных сражений, что мне теперь, кровь из носа, требуются подкрепления.

— Докладывайте, — посверлив Павлова явно не слишком довольным от всего происходящего взглядом, Сталин развернулся и вернулся обратно на своё место. — Мы вас внимательно слушаем.

— Дабы не быть голословным, тут краткий рапорт командующего ВВС Западного фронта, генерал-майора авиации Копца, а также фотографии, сделанные нашими самолётами разведчиками. Прошу ознакомиться, товарищи, — утвердив на столе побитый портфель, генерал армии вытащил из него означенные документы, которые и передал тут же в руки Тимошенко, как своего главного начальника. — Если же говорить кратко, по делу и в двух словах, то за прошедшие сутки мы безвозвратно потеряли в воздушных боях 113 истребителей и ещё 63 машины получили повреждения разной степени тяжести. Потери в бомбардировщиках составили 46 и 101 штуку соответственно. Последние — в основном стали жертвами зенитного огня немцев. Всё вместе это составляет ровно треть моих военно-воздушных сил. Потому, если накал боев останется неизменным, уже через 2 дня мне вообще нечего будет поднять в воздух для защиты городов и войск!

— Откуда такие огромные потери? Что там у вас вообще происходит? Мы тут не можем получить никакой достоверной информации, ни от вашего штаба, ни от штабов иных фронтов! — быстренько пробежавшись взглядом по докладу Копца, повернулся к неожиданному визитёру нарком обороны.

— В том числе для этого сюда и прибыл. Чтобы объяснить всё лично, дабы не осталось никаких белых пятен, недосказанностей и недопониманий, — вытянулся по стойке смирно Павлов, хотя в его случае это выглядело не сильно презентабельно с точки зрения любого кадрового военного — животик-то активно выпячивал, натягивая ремень, да и помятый вид не придавал докладчику должной армейской строгости. — По данным, подтверждённым на поздний вечер 22 июня, наша авиация и зенитная артиллерия сбили в общей сложности 166 самолётов противника. Большей частью — бомбардировщики. Также, как вы можете видеть на привезённых мною фотографиях, бомбардировочная авиация фронта смогла подловить немалую часть самолётов противника на их аэродромах, по семи из которых в течение всего дня наносились массированные бомбоштурмовые удары. Разведка ВВС, основываясь на данные аэрофотосъёмок, насчитала порядка 350 уничтоженных и повреждённых на земле вражеских самолётов. Но, скорее, их было в районе 400. Точную цифру получить не вышло, поскольку многие германские самолёты разнесло на мелкие клочки, как нашими бомбами, так в результате детонации их собственных. Поймали-то мы их, считайте, почти на взлёте с уже подвешенными бомбами.

— Сколько? — вновь не совладав со своим голосом, прохрипел Жигарев, который лучше всех прочих понимал, о каких поражающих всякое воображение цифрах идёт речь. — Полтысячи? Вы утверждаете, что за день уничтожили, как минимум, с полтысячи германских самолётов?

— Да. С полтысячи. Или около того. Скорее даже больше, — спокойно кивнул в ответ Павлов, словно на Западном фронте проворачивали нечто подобное через день, и потому это являлось для него рутиной. — И это не я утверждаю. Об этом говорят факты, — ткнул он пальцем в фотографии, которые сейчас с немалым интересом рассматривали все те, кто первыми успел их ухватить. — Но в том-то и кроется огромная проблема.

— О чём вы говорите? — отложив пробитую пулей фотографию одного из разбитых аэродромов, уточнил Молотов. Да и все остальные оторвались от изучения доставленных бумаг. Никто из них пока не мог понять, к чему клонит генерал армии.

— А вы полагаете, что немцы смогут оставить подобное без должного ответа? Без удара возмездия? Особенно после того, как мы на весь мир объявим об их невероятном провале, опубликовав в газетах эти самые фотографии? — ткнув пальцем в свою недавнюю ношу, Дмитрий Григорьевич с немалым удивлением воззрился на председателя совета народных комиссаров СССР. — Они ведь такие разовые потери в жизни не несли! Да что там потери! У них за все годы войны в Испании суммарно не имелось столько самолётов в этом их легионе «Кондор»[24], сколько мы за один день расколошматили!

— В словах товарища Павлова имеется определённый резон. Немцы действительно не могут себе позволить спустить нам с рук такой успех, — отложив в сторону перекочевавший ему в руки рапорт Копца, принял сторону неожиданного визитёра нарком внутренних дел.

— И ладно если этим делом начнёт заниматься тот же Геринг[25] или кто-нибудь из его ведомства, чтобы реабилитироваться в глазах Гитлера, — воодушевлённый поддержкой со стороны Берии продолжил свою речь Дмитрий Григорьевич. — Эти хоть начнут сильно спешить, и при этом будут думать логически! Будут подходить к делу не эмоционально, а с холодной головой! Потому, скорее всего, попробуют отплатить нам той же монетой, сосредоточившись на атаке уже наших основных аэродромов — тех же Барановичей или Лиды, близ которых их с распростёртыми объятиями поджидают наши зенитчики с истребительными авиаполками. Там мы их и встретим, и пощипаем как надо! Но что если тот же Гитлер воспримет данный факт за личное оскорбление? Он ведь не будет действовать исходя из военной логики и целесообразности, он захочет именно что отмщения! Кровавого и показательного!

— Думаете, он прикажет кинуть всю авиацию на атаку Москвы? — уточнил из-за своего стола Сталин, всё это время задумчиво покуривавший трубку и не вмешивавшийся в разворачивающуюся беседу.

— Не Москвы, — помотал головой Павлов. — До Москвы редко какой немецкий самолёт долетит. Особенно с бомбовой нагрузкой! А вот до Минска… до Минска легко дотянется любой их фронтовой бомбардировщик или тяжёлый истребитель-бомбардировщик!

— Полагаете, Гитлер прикажет бомбить Минск всем, что у него осталось на вашем направлении? — кивая каким-то своим внутренним мыслям, всё же уточнил у неожиданного визитёра Иосиф Виссарионович.

— Полагаю, начав биться в истерике, он прикажет сравнять Минск с землёй. Нам в назидание, — не выказывая сомнения ни интонацией, ни единым жестом, утвердительно кивнул головой генерал армии. — И как командующий Западным фронтом, могу сказать, что у немцев это может получиться.

— Почему? — вновь недобро прищурив глаза, тут же уточнил хозяин кабинета. — Вы же утверждаете, что у авиации вашего фронта сохранилось еще две трети сил. Разве их не хватит для отражения подобного нападения?

— Да потому, товарищ Сталин, что половина моих уцелевших истребителей — это тихоходные бипланы И-153, которые, как наиболее простые в освоении, пришла пора переделать в лёгкие штурмовики, да передать молодым пилотам — только-только выпущенным из училищ, выдав взамен них в руки опытным лётчикам истребительных полков те же Як-1, к примеру! А то ведь весь свет нашей истребительной авиации сейчас гибнет, вынужденно воюя на столь морально устаревших машинах! — отлично осознавая, что он ступил на очень тонкий лёд, критикуя отечественные самолёты, Павлов, тем не менее, принялся на пальцах объяснять существующий расклад. — «Чайки» же физически не способны догнать новейшие немецкие бомбардировщики, вроде Ju-88, не говоря уже об истребителях-бомбардировщиках Ме-110! А по показаниям взятых в плен немецких лётчиков именно такие вражеские машины, увы, почти и не попали под наши бомбовые удары! Армаду же в 200–300 таких самолётов, да под прикрытием сотни-другой новейших истребителей мне будет просто нечем встретить и уж тем более остановить. У меня Минск прикрывают всего 48 истребителей МиГ-3! И всё! Больше у меня там ничего нет! — на время «забыл» он о 5 экипажах ТБ-3 проекта «Звено», которые также уже встали на дежурство над столицей Белоруссии. — Вся моя прочая авиация разбросана по десяткам аэродромов по всему фронту! И я не могу снять истребители оттуда! Во-первых, они там также прикрывают стратегические объекты. Во-вторых, такое рассредоточение техники позволяет нам избежать той же участи, на которую мы обрекли Люфтваффе!

Тут Павлов был и прав, и не прав одновременно.

С одной стороны, после всех понесённых потерь немцы могли выставить против Западного фронта до двух сотен уцелевших Ju-88 и Ме-110, находящихся под прикрытием до сотни Ме-109F2. То есть раза в полтора меньше того количества, к которому апеллировал генерал армии.

С другой же стороны, против ПрибОВО у Люфтваффе с самого начала было развёрнуто почти двести Ju-88 и свыше полутора сотен Ме-109F2, которые фактически не понесли потёрь в 1-й день войны. И временно отрядить их для нанесения удара по Минску, немцы себе вполне могли позволить. Причём их самолётам для этого даже не потребовалось бы перелетать на новые аэродромы. Они большей частью и с текущих площадок могли бы долететь до столицы БССР. И тут предположения генерала армии уже не дотягивали до возможностей противника.

А то, что удар по Минску — не за горами, Дмитрий Григорьевич попросту знал. Даже при несколько ином ходе событий немцы уже 23 июня осуществили первые бомбардировки Минска, а 24 июня вовсе начали громить город, посылая на него одну волну бомбардировщиков за другой, хотя и иных, более близких военных целей у них в то время имелось с лихвой. Стало быть, даже в тот раз данные налёты имели больший политический вес, нежели военную необходимость. Сейчас же этот самый вес и вовсе грозил вырасти в разы. Потому Павлов и высказывал подобные опасения. Всё же конечный спрос за судьбу Минска в любом случае был с него, о чём ему было сообщено ещё на совещании, состоявшемся 21 июня. А отвечать по всей строгости, он не желал ни в коей мере. Вот и явился к Сталину с протянутой рукой.

— Стало быть, опять желаете ослабить ПВО Москвы? — задал очень уж каверзный вопрос хозяин кабинета, поначалу загнав Дмитрия Григорьевича в откровенно патовую ситуацию. Ведь при таком построении вопроса он не мог сказать ни «да», ни «нет».

— Желаю попросить о выделении подкреплений. При этом ни в коем разе не настаиваю, чтобы они были выделены за счёт ослабления защиты столицы нашей родины! — внутренне кривясь от необходимости юлить и оттого терять время, Павлов принялся очень аккуратно подбирать слова своего ответа, дабы не нарваться на очень крупные неприятности.

— Так я же вам уже выделил в помощь целых две смешанные авиадивизии! 23-ю и 47-ю! — встрепенулся, наконец, Жигарев, который то и дело ловил на себе не самые приязненные взгляды со стороны всех собравшихся.

— Всё так, товарищ генерал-лейтенант авиации! — вынужденно подтвердил озвученный факт генерал армии. — Но на обе эти дивизии набирается всего 75 истребителей, полсотни из которых — опять же «Чайки»! Тогда как я не знаю, куда свои девать! Точнее знаю — в тыл, для организации указанной мною переделки этих самолётов. Тогда как мне, в самом-самом крайнем случае, нужны хотя бы сотня-полторы И-16, коли истребителей новейших типов — дефицит! Ми-ни-мум! — по слогам повторил он для большего понимания собравшимися, что это не просто слова. — Иначе, как я уже говорил прежде, через 2–3 дня у меня от ВВС останутся одни лишь воспоминания! Да и про прочие свои опасения я уже успел поведать. И не желаю повторяться. Потому, надеюсь, что вы все прислушаетесь к моим словам, товарищи, и примете верное решение.

Глава 16 23.06.1941. первый понедельник войны. Часть 3

— Сколько у нас сейчас самолётов задействованы в защите Москвы? — поднявшись со своего кресла и подойдя к общему столу, Иосиф Виссарионович взял одну из фотографий и, пристально рассматривая её, поинтересовался у Жигарева о наличии военно-воздушных сил близ столицы.

— На сегодняшний день суммарно — 387 находящихся в строю истребителей, товарищ Сталин. Примерно поровну старых моделей и новых, — приняв стойку смирно, быстро отрапортовал начальник Главного управления ВВС КА.

— А что же у вас так плохо обучены их пилоты, товарищ Жигарев? — отложив фотографию, на которой без мощной лупы всё равно мало что представлялось возможным разглядеть, поднял хозяин кабинета взгляд на «главного летуна» всей Красной Армии. — Вон, товарищ Павлов не даст мне соврать на этот счёт, — очень так чёрно пошутил он, сделав намёк на то, что генерал армии уцелел, даже попав под атаку нескольких своих же самолётов.

— Увы, но почти двести лётчиков — выпускники авиационных школ этого года. Они только-только прибыли в части и едва успели приступить к освоению новых боевых машин. Причём нам даже таких недостаёт! У нас по причине нехватки пилотов 33 истребителя Як-1 так и простаивают на аэродромах в резерве, конечно же, не принимая никакого участия в защите московского неба. — Тут Павел Фёдорович озвучил разом пару основных бед всех военно-воздушных сил СССР.

К началу войны у Советского Союза имелось слишком много молодых неопытных пилотов и немало новейшей, совершенно неосвоенной техники, тогда как принимать на себя первый удар и реально воевать вынужденно приходилось куда меньшему количеству опытных или относительно опытных лётчиков на морально устаревших истребителях типа И-16 и И-153.

Ещё полгода или даже год мира, и боеспособность советской авиации выросла бы на порядки — те же ветераны ВВС успели бы пересесть на новые машины, да и новичков успели бы хоть как-то подтянуть до удобоваримого уровня. Но здесь и сейчас приходилось рассчитывать лишь на то, что имелось на руках.

И Жигарев завуалировано давал всем понять, что у него в авиаполках ПВО Москвы лишних пилотов ни для кого нет. Особенно опытных! Что называется, самому было мало. А потому сверх уже выделенного и просить для Западного фронта ничего не стоит. Всё же за ситуацию на фронте в первую очередь спросили бы с того же Павлова или Копца, тогда как за Москву, случись вдруг что нехорошее, вроде её бомбардировки, уже могли спросить по полной программе непосредственно с него — с человека, который позволил себя уговорить ослабить защиту столичного града.

— Если всё дело упирается лишь в количество людей, то я готов меняться! У меня сейчас по тылам сидят ровно 149 безлошадных лётчиков-истребителей. Таких же точно зелёных новичков, у которых ещё молоко на губах не обсохло, и которых месяцами требуется подтягивать до более-менее приличного уровня, — решив стоять до конца, принялся выкладывать на стол свои немногочисленные козыри Павлов. — И я готов отправить их в ваше распоряжение, товарищ Жигарев. Хоть сегодня же!

— Отчего же вы не используете их, а вместо этого просите подкрепление у нас? — вопросительно уставился на генерала армии Сталин, желающий разобраться, в чём тут вся соль. — Да, я хорошо расслышал, что они неопытные. Но когда-то перед каждым возникнет необходимость зарабатывать этот самый опыт. Возможно даже своей кровью и в бою. Но на то они и военные лётчики, они сами выбрали такую карьеру.

— Товарищ Сталин, бросать их сейчас в бой — лишь впустую терять и их самих, и самолёты, — не стал давать заднюю Дмитрий Григорьевич даже после того, как на него «навёлся главный калибр». — Тем более что у меня для них и самолётов-то нет! Вообще никаких! — слегка слукавил он, поскольку тех же МиГ-3 у него в запасах ещё несколько десятков полностью боеготовых штук точно могло отыскаться. Просто неопытный лётчик и МиГ-3 являлись совершенно несовместимыми по определению. А потому, дабы не терять на пустом месте ни первых, ни вторых, генералу армии было выгодно временно «позабыть» о наличии в загашниках фронта подобных боевых машин. — Тогда как здесь, в тылу, они со временем смогут набраться нужного опыта полётов и достаточно заматереть, чтобы не растеряться при первом столкновении с врагом в воздухе. Заодно и те самые Як-и в строй поставите. Я ведь готов обменять их не 1 к 1, а 2 к 1! Лишь бы только всё на пользу нашему общему делу шло — защите отечества! — привёл он под конец неубиваемый аргумент, возразить которому никто не посмел. Дураков не было.

— Дополнительные 33 Як-а, допустим, мы в строй поставим. Но это означает, что ради сохранения хотя бы текущего уровня обеспечения безопасности Москвы, я никак не смогу выделить вам свыше 33 лётчиков на тех же И-16, — подпираемый со всех сторон взглядами разной степени твёрдости, принялся рассуждать вслух Жигарев. — Вам, товарищ генерал армии, такого подкрепления будет достаточно?

— Это уже лучше, чем ничего, — обрадовано улыбнулся Павлов, внутренне довольно потирая ручки. — Но я предлагаю углубить и расширить вашу мысль! Я также передам вам полсотни И-153 с пилотами из 169-го ИАПа 23-ей смешанной авиадивизии, переподчинённую мне со вчерашнего дня, а вы со своей стороны добавите к тем 33 «Ишачкам» ещё 50 штук И-16. Так сказать, сменяем баш на баш.

— А вам, товарищ Павлов, палец в рот не клади, по локоть откусите, — усмехнувшись в усы, предупреждающе покачал пальцем Сталин всё так же и стоящий рядом со столом.

— Наговариваете вы на меня, товарищ Сталин, — отыгрывая роль наглого, но совестливого просителя, смутился Дмитрий Григорьевич. Разве что ножкой при этом не принялся шаркать по ковровой дорожке. — Я ведь ещё даже жевать не начал. Куда там до откусывания. Это с моей стороны… так, озвучивание вслух самых минимальных просьб и связанных с ними рацпредложений.

— Минимальных, говорите? — всё так же, не скрывая улыбки, хмыкнул Иосиф Виссарионович. — А если говорить не о минимальных?

— В таком случае я бы предложил товарищу Жигареву принять в полки ПВО Москвы все мои оставшиеся истребители И-153, которых насчитывается около двухсот, не считая таковых машин штурмовых полков, выдав мне взамен все свои И-16 и Як-1, — не стал сдерживаться генерал армии, коли ему дали разрешение хотя бы озвучить просьбу.

— А не слишком ли это будет нагло с вашей стороны? — принявшись внимательно рассматривать «пожёванную» фигуру визитёра, уточнил переставший улыбаться хозяин кабинета.

— На самом деле это будет наиболее обдуманно с моей стороны, товарищ Сталин, — чувствуя, как начинает активно потеть во всех местах разом, тем не менее, продолжил гнуть свою линию Павлов.

— Обоснуйте! — кинув в ответ всего одно слово, Иосиф Виссарионович вновь вернулся на своё кресло и, присев, приготовился слушать, словно прилежный ученик.

— Обосновываю, — тут же подобрался Дмитрий Григорьевич. — Ладно ещё ЛаГГ-3 — не сильно манёвренный по сравнению с Як-1, как о том мне говорили некоторые лётчики, но хорошо вооружённый, он представляется неплохим охотником на бомбардировщики на малых и средних высотах. Потому ему действительно прямой путь именно на эту роль. С МиГ-3 тоже всё понятно — сложный в освоении пилотами, но добротный высотный истребитель-перехватчик, которому хорошо бы вернуть прежнее, усиленное, вооружение, чтобы легче бить бомбардировщики с дальними разведчиками на больших высотах. Тут никаких вопросов вообще нет! Оба типа самолётов находятся на своём законном месте, пребывая в полках ПВО! Но я ума не приложу для чего вам здесь, в тылу, более слабо вооруженные И-16 с Як-1, которым самое место исключительно на передовой — в драке против немецких истребителей за контроль над небом. Это же… нелогично, — после непродолжительных размышлений, подобрал он наиболее необидное слово. — У вас ведь сейчас, с учётом полка «Чаек», в системе ПВО Москвы образовывается натуральный зоопарк из совершенно разных машин аж 5 моделей, которые замучаешься обслуживать да снабжать запчастями с топливом как раз по причине их слишком большого «ассортимента». Не проще ли всё это дело привести к единому виду, сделав ставку всего на пару моделей истребителей? Заодно при этом передав фронту те истребители, которые лучше прочих подходят для боя против истребителей противника!

— Ваши слова, конечно, имеют свою долю правды, — взял слово Жигарев, поскольку кто ещё кроме него мог бы апеллировать Павлову в этот момент. — Столь немалое разнообразие машин действительно не способствует повышению боеспособности всего корпуса ПВО, как единого целого. Но даже если теоретически предположить, что мы сможем осуществить обмен ваших И-153 на интересующие вас машины, что вы мне прикажете делать с этими «Чайками»? Вы же сами только что утверждали, что те не способны догнать новейшие немецкие бомбардировщики! И в этом плане я с вами полностью солидарен! Но именно такие немцы и станут посылать на Москву!

— Так передайте их сразу на заводы для переделки в штурмовики, а сами примите вместо них новые истребители, да начинайте гонять на них пилотов, пока мы там, на передовой, выигрываем вам время для активных тренировочных полётов! — посмотрев на генерал-лейтенанта авиации, словно на неразумного ребёнка, принялся пояснять тому свою мысль генерал армии. Что, конечно же, не добавляло ему любви со стороны авиатора.

— Вот так вот просто? — аж фыркнул в ответ начальник Главного управления ВВС КА. — Взять и сменять их на новые самолёты? Может, вы мне ещё мне подскажете, где мне эти самые самолёты взять, не обирая при этом прочие воюющие полки?

— Конечно, подскажу, — с некоторым недоверием и даже недоумением посмотрев на своего собеседника, утвердительно кивнул головой Дмитрий Григорьевич. Всё же он надеялся, что тот в курсе всего на «своей кухне». Особенно после того, как Жигарев продемонстрировал отличные познания в возможностях полков ПВО столицы. — Просто странно, что вы сами не в курсе наличия сотен готовых истребителей, без дела простаивающих на складах наших авиационных заводов.

Вот тоже! Сказать, что ситуация с заводскими заделами самолётов выглядела странной, значило сильно преуменьшить. Это выглядело более чем странно! В то время, когда после начала войны и первых потерь на фронте наблюдалась нехватка истребителей, не менее четырёх сотен новеньких, с иголочки, ЛаГГ-3, Як-1 и МиГ-3 забивали своими «телесами» все места стоянок авиастроительных заводов, будучи никем не востребованными. Четыре сотни!

И такая ситуация, как в своё время прознал пенсионер Григорьев, длилась две первые недели войны, пока кто-то, наконец, не очухался и не принялся срочно раскидывать эти самолёты по наиболее пострадавшим истребительным полкам. Правда, к тому времени уже стало слишком поздно «штопать образовавшиеся прорехи» и потому все эти самолёты в итоге гибли эскадрилья за эскадрильей в бесплотных попытках отбить небо у Люфтваффе.

Зато сейчас те знания из будущего более чем пригодились «обновлённому» Павлову для ведения торга. Хотя и подставил он тем самым Павла Фёдоровича очень неслабо.

— О каких именно самолётах идёт речь? — пока генерал-лейтенант авиации пучил на командующего Западного фронта глаза, озвучил повисший в воздухе вопрос сам Сталин.

— Когда на прошлой неделе по моему указанию кто-то из ВВС ЗОВО занялся изучением этого вопроса с целью повышения боевой эффективности авиадивизий округа, то до меня в итоге донесли информацию, что свыше двух сотен ЛаГГ-3, под сотню МиГ-3 и чуть менее ста Як-1 ждут не дождутся, когда их куда-нибудь заберут с заводов, — пожав плечами, выдал Павлов. — Я бы направил соответствующий запрос в Главное управление ВВС по этому поводу, но тут мой самолёт сбили немцы, а после всё вовсе понеслось галопом. Так что резко стало не до них. Зато, если никто пока ещё не подсуетился, у нас имеется отличная возможность получить для защитников Москвы под три сотни МиГ-3 и ЛаГГ-3. А наряду с моим предложением по переводу пилотов, полагаю, это полностью решит проблему наличия пилотов и современных истребителей для них. Причём не только у меня на фронте, но и в ПВО столицы.

— Проверьте эту информацию, товарищ Жигарев. И если она полностью подтвердится, изыщите в рамках своего управления возможность удовлетворить запрос командующего Западного фронта, — специально сделал Сталин намёк на должность «просителя». Мол, не хрен собачий к ним с просьбой заявился, а «должная величина», право имеющая. Тем более что явился тот с информацией о первой немалой победе. А это было «жирным плюсом к карме». — Но это чуть позже. Сейчас же я бы желал услышать от товарища Павлова информацию об общем положении на его фронте. Не одна же только авиация весь 1-й день войны там воевала. Так?

— Конечно, нет, товарищ Сталин. Наземные сражения у нас также имели место быть в немалых количествах. Но все они несли масштаб местного значения. Не то что на уровне корпусов, на уровне полков столкновения двух армий ещё не случилось. У меня с собой имеются ряд рапортов командиров наших приграничных частей, которые специально оставались близ наших укрепрайонов, чтобы точно зафиксировать время и сам факт нанесения немцами артударов по нашей территории, — вновь принявшись рыться в своём побитом портфеле, Дмитрий Григорьевич выудил на всеобщее обозрение очередную пачку документов. — Также авиационные разведчики сделали несколько вылетов в район Осовецкого, Гродненского, Замбрувского и Брестского УР-ов, а также ряда погранзастав и городков пограничников, чтобы зафиксировать нанесённый им урон. И, как выразился кто-то из штабных командиров, там везде сейчас сплошной лунный ландшафт, столь велико поверхность оказалась изрыта воронками от подрыва тяжёлых снарядов. Прошу! — с этими словами он положил на стол означенные фотографии.

— Наши войска не пострадали? Успели эвакуироваться? — только лишь кинув первый взгляд на ближайшее фотодоказательство, сразу поинтересовался нарком обороны. Да и нарком внутренних дел всем своим видом выказывал заинтересованность.

— За каждый взвод не скажу. До кого-то информация всё же могла не дойти вовремя. Но на уровне батальонов разгромов точно не случилось. Во всяком случае, в результате артобстрелов, — к всеобщему удовлетворению подтвердил своевременность отвода войск Павлов. Довольны же были все по той простой причине, что два дня назад они приняли всё же верное решение, которое тем или иным образом можно было «инвестировать» в собственную пользу.

— А не в результате артобстрелов? — последовало уточнение от внимательно ловившего каждое слово Иосифа Виссарионовича.

— Тут уже, конечно, немцы, по мере своего продвижения вглубь нашей территории, много где сбили с занятых позиций заградительные ротные и батальонные группы. Однако свой долг красноармейцы и краскомы этих подразделений выполнили полностью — авангардные и разведывательные части противника понесли в боях с ними тяжёлые потери и вынужденно остановились, поджидая подхода частей с тяжёлым вооружением, вроде танков и гаубиц.

— Можете нам описать сложившуюся линию фронта?

— Могу сделать лучше! Показать! Точно могу сказать, что в зоне контроля 3-й армии немцы не дошли до Гродно, застряв на линии рек Нёман и Лососянка, — развернув привезённую с собой карту, он принялся по-пролетарски водить по их обозначениям пальцем. — Здесь они действовали лишь силами двух-трёх пехотных дивизий, тогда как, судя по данным авиаразведки, все бронетанковые и механизированные войска из Сувалкинского выступа ударили по Прибалтийскому особому военному округу, обходя оборону моих частей с севера. Как, впрочем, я о том прежде и предупреждал.

— У нас имеются доклады оттуда? — обратился Сталин к Тимошенко, когда речь зашла о Прибалтике.

— Пока ещё нет, — в жесте отрицания помотал головой нарком обороны, после чего все вновь вернулись к изучению расстеленной карты и даже хозяин кабинета подошёл к общему столу, велев генералу армии продолжать прерванный доклад.

— В зоне ответственности 10-й армии — с севера, северо-запада и запада от Белостока противника остановили по реке Бебжа. Здесь тоже действовали лишь германские пехотные дивизии в количестве 5–6 штук. На юге же от Белостока немцев к вечеру остановили по реке Нуржец. Но мною был отдан приказ нашим частям оттянуться за ночь ближе к городу и встать в оборону по реке Нарев, — перевёл Павлов палец километров на 40 севернее, если судить по указанному масштабу карты. — Увы, пришлось заранее уступить противнику столь немалую территорию, чтобы прикрыть естественными препятствиями западный и восточный фланги находящихся там войск. На позициях у Нуржеца это оказалось сделать невозможно в силу географических особенностей местности. Во всяком случае, невозможно имеющимися силами. А вот по Нареву — легко. Там они и неделю продержатся и даже две, если мы сумеем расправиться с вражеской авиацией.

— А что у нас 4-я армия? Как я понимаю, именно на неё пришёлся основной удар немецких танковых частей на вашем фронте, — решил продемонстрировать Иосиф Виссарионович, что кое-что всё же соображает во всей этой «военной кухне».

— Совершенно верно, товарищ Сталин, — тут же канул головой генерал армии. — Наши предположения подтвердились. Тут немцы сосредоточили никак не менее 1000 танков и сверх того несколько сотен всевозможных самоходных артиллерийских установок. Плюс кавалерийские и моторизованные части. Потому подвижность у них — очень солидная. Они весьма быстро заняли Брест, Чернавчицы, Жабинку, Высокое, Каменец и многие менее крупные поселения, действуя небольшими механизированными отрядами в 2–3 единицы бронетехники и 5–10 грузовиков с разведкой из мотоциклистов. Остановить же продвижение их основной колонны дальше на восток вышло лишь районе Кобрина. Да и то не гарантированно! Могли начать где-нибудь просачиваться отдельными подразделениями. А кавалерия — целыми эскадронами, если не полками. В той местности полно всевозможных лесных тропинок с хлипенькими мостками через кучу ручьёв и речушек, перекрыть которые в полном объёме мы не способны. Но с этими пока должны справиться наши собственные засадные отряды и небольшие кочующие механизированные группы, созданные для перехвата как раз подобных вражеских подразделений и диверсантов. Так что в стратегическом плане докладывать пока не о чем, кроме того, что это точно война, а никакая ни военная провокация. Дальнейшее — покажет только бой.

— Благодарим вас, товарищ Павлов, за предоставленные сведения и… за своевременное поднятие тревоги. Теперь всем ясно, насколько вы были правы тогда. И, полагаю, много в чём правы сейчас, — сделал очень такой толстый намёк генерал-лейтенанту авиации Сталин. — Как только завершится наше заседание, согласуйте с товарищем Жигаревым вопросы по усилению авиации вашего фронта.

— С вашего дозволения, я предпочту как можно скорее вернуться в Минск, — посмотрев на наручные часы, Павлов решил сворачивать свой очередной визит в Кремль. — Мало ли что немцам в голову придёт, а я столь далеко от фронта. Вопросами же авиации Западного фронта займётся генерал-майор авиации Копец. Я сразу по прибытию прикажу ему вылететь в Москву. Это всё же его прямые обязанности. Да и знает он в своём хозяйстве поболе моего.

— Верное решение. Нужно уметь правильно делегировать полномочия своим подчинённым. Иначе время ни на что не хватит. Однако, как я понимаю, для возврата в Белоруссию вам потребуется новый самолёт, — благосклонно кивнув в ответ, проявил заботу Сталин, не забыв показательно так покоситься в сторону начальника Главного управления ВВС КА.

— Да, — не стал отказываться от «обновки» Дмитрий Григорьевич. — Если вновь выделите двухместный Як-7УТИ, буду очень благодарен. Прошлый мне понравился.

— Кстати, отчего вы прилетели не на нём, раз уж время дорого, — показательно покосился секретарь ЦК ВКП(б) на часы комфронта. — Истребитель ведь всяко быстрее транспортного самолёта. Вы же именно для таких случаев его и испрашивали.

— Увы, его ещё вчера утром немецкие диверсанты расстреляли из пулемёта. Прямо на лётном поле Лиды. Тогда погиб командир 11-й смешанной авиадивизии, да и в меня лишь чудом не попали, — повинился за утерю командующий Западного фронта. — И проводную связь эти сволочи нам по всей Белоруссии режут только в путь. Так что, если завтра нам вдруг не выйдет связаться с Генштабом, ближе к вечеру пришлю делегата связи с очередным докладом по ситуации на фронте.

— Делегат связи — это хорошо. Товарищ Тимошенко, конечно же, примет его сразу по прибытию. А что касается вас, товарищ Павлов… — подойдя к визитёру, Иосиф Виссарионович положил руку ему на плечо. — Хотя бы на время воздержитесь от полётов. Больно уж тенденция нездоровая выходит. Как ни окажетесь в самолёте или рядом с ним, так в вас сразу начинают стрелять.

— Воздержусь, товарищ Сталин, — чётко кивнул в ответ генерал армии. — Я всё же больше танкист. Так что укроюсь под бронёй.

— Вот и хорошо, — одобряюще похлопал хозяин кабинета своего собеседника по тому же плечу, после чего тот был отпущен восвояси, а прерванное его появлением совещания — продолжено.

И никто в этот самый момент не мог даже подумать, что уж лучше бы Павлов продолжал летать.

Глава 17 23.06.1941. первый понедельник войны. Часть 4

На удивление, Павлов ошибся. Ошибся жесточайшим образом, когда предположил, что немцам потребуется хотя бы день-два на раскачку и подготовку своего удара возмездия. Видимо, он слишком сильно недооценил масштаб истерики, случившейся с Гитлером, когда до того донесли, насколько же сильно обгадились Люфтваффе в первый же день войны.

А не донести не могли. В Берлине, кто бы что ни думал, цвёл и пах тот ещё серпентарий среди нацистских бонз и всевозможных служб, так что смешать с грязью Геринга мечтали многие. В том числе в НСДАП[26], где тот числился вторым по значимости членом партии после самого Адольфа Гитлера. Вот и кинулись наперегонки шептать в уши фюрера. Тот и психанул в итоге. Тем более что потери Люфтваффе не ограничились одним лишь Западным фронтом.

Как оказалось, не один лишь Дмитрий Григорьевич имел семь пядей во лбу. Предупреждённые несколько заранее, нежели при ином ходе событий, а, главное, получившие более конкретные приказы, командующие Прибалтийского, Киевского и Одесского округов тоже успели сделать чуть больше и подготовиться к грядущей «встрече» чуть лучше.

Да, всевозможное головотяпство на местах при этом никто не отменял. Да, какие-то авиационные полки точно так же оказались пойманы на своих аэродромах со спущенными штанами и лишились десятков крылатых машин, разбомбленными на стоянках. Да, более нигде немцы не понесли столь солидных потерь в своих самолётах, как в БССР. Да что там говорить, во всех остальных округах суммарно не было сбито столько истребителей, бомбардировщиков и разведчиков Люфтваффе, сколько ссадили с неба над одной только Белоруссией. Но и успехи немцев с их союзниками на тех фронтах нельзя было назвать поражающими воображение. Порядка полутора сотен советских самолётов оказались уничтожены на аэродромах и вдвое меньше — в воздушных боях, лишив при этом противника примерно полусотни его крылатых машин и столько же надолго выведя из строя в силу полученных теми повреждений.

То есть, что по очкам, что по реально одержанным победам немцы никак не могли присудить себе безоговорочную победу. Распыляя свои силы для атаки разом многих наземных целей, слишком уж большую ставку они сделали на фактор неожиданности, который не сработал. Потому, получив в ответ столь солидный отлуп, они, скорее, наоборот — сами скатились в аутсайдеры. О чём вскоре и должен был узнать весь мир, включая Японию, на нападение со стороны которой на Советский Союз в Берлине делали большую ставку, грезя мечтами о вынуждении Москвы драться на 2 фронта.

Однако не срослось. И порушение этих планов требовало отмщения.

— Товарищ генерал армии! Дымы прямо по курсу! Похоже, Минск горит! — раздался по внутренней связи голос пилота очередного выделенного Павлову Як-7УТИ.

— Вот чёрт! Неужто, не успели? — тут же встрепенулся было задремавший в полёте Дмитрий Григорьевич. Но, попытавшись хоть что-то рассмотреть, он, понятное дело, не преуспел. Вид-то ему из задней кабины открывался лишь налево или направо. Потому лётчику тут же последовал чёткий приказ. — Сделай круг над городом. Надо оценить, что там к чему.

— Слушаюсь, товарищ генерал армии! Только у нас топлива минут на 10 полёта осталось. Потому хорошо бы поскорее пойти на посадку, — шли они по воздушной трассе гражданской авиации, где уже давно все расстояния между ориентирами были рассчитаны от и до, а потому на дозаправку садиться в том же Смоленске не стали — топлива, хоть и почти впритык, должно было хватить на беспосадочный перелёт из Москвы. Теперь вот приходилось принимать фактор топлива во внимание и от него плясать.

— Понял, — выругавшись про себя от невозможности подольше задержаться в небе, откликнулся Павлов. — Гляди по сторонам в оба! Мало ли какие немецкие истребители могли сюда добраться! Не хватало нам ещё столкнуться с ними с нашими пустыми баками!

А переживать и беспокоиться генералу армии имелось с чего. Пусть немцы вряд ли притащили на «Восточный фронт» солидные запасы дополнительных подвесных топливных баков для тех же Ме-109 по причине отсутствия нужды в такой бандуре, это не исключало их отсутствия на все 100%. Да и двухмоторные Ме-110, некогда как раз создававшиеся для сопровождения бомбардировщиков, могли легко покрыть такие расстояния, какие нынче пролегали от границы до Минска. Пережить же атаку этого тяжёлого истребителя, у которого на нос стреляли две 20-мм пушки и 4 пулемёта винтовочного калибра, не смог бы ни один советский истребитель. Да и не советский тоже. Так что терять бдительность не следовало уж точно.

— Бомбардировщики! Наши! ТБ-3! Слева по курсу метров на двести ниже нас, — как только они ещё ближе подлетели к городу, вновь вышел на связь пилот. — Идут почти встречным курсом!

— Сколько их? — мигом оживился Павлов и, прильнув к плексигласу фонаря, попытался разглядеть означенные самолёты. — Истребители у них под крыльями подвешены? Видишь, нет?

Ничем иным, кроме как авиаматками, эти ТБ-3 быть не могли, поскольку деятельность всех прочих машин подобного типа ограничивалась исключительно ночной активностью. К примеру, Дмитрий Григорьевич ещё днём ранее отдал приказ отработать в ночь тяжёлыми 500-кг авиабомбами по ранее атакованным аэродромам, чтобы гарантированно вывести их взлётно-посадочные полосы из эксплуатации хотя бы на ближайшие дни. И к наступившему часу все эти тихоходные тяжёлые бомбардировщики уже давно должны были разлететься по своим тыловым аэродромам базирования, где и зашхериться до наступления очередной ночи.

— Пять штук, — раздалось вскоре в ответ. — Ничего под крыльями у них не наблюдаю.

— Вот и хорошо, что не наблюдаешь, — не столько пилоту, сколько просто в пространство произнёс Павлов. — Это значит, что всё идёт по плану.

К началу войны Вахмистров, вывернувшись наизнанку, смог собрать 9 комплектов креплений для проекта «Звено», что позволило отправить 4 оборудованных ими машины на охрану неба Барановичей, тогда как полдесятка встали на дежурство над Минском. Плюс ещё 5 машин он обещал соответствующе оборудовать в течение 23–24 июня. И, судя по всему, его стараниями десяток старых И-16 как раз в это самое время, либо уже прекратили своё существование, сойдясь в таране с вражескими самолётами, либо как раз подходили к конечному этапу своего бытия.

И Павлов очень страстно возжелал увидеть своими собственными глазами момент хотя бы одной таранной атаки. Но возжелал, повинуясь, не тому звериному азарту, что в стародавние времена овладевал людьми на гладиаторских боях, а чувству прекрасного — когда творец окидывает придирчивым взглядом конечный результат своего длительного труда. Пусть даже конкретно для «обновлённого» генерала армии он был не таким уж длительным — всего-то неделя существования в новом для себя амплуа.

Желанию же его было суждено сбыться спустя ещё 3 минуты полёта, когда они с пилотом Як-а, огибая Минск с юга, стали свидетелями столкновения «Ишачка» с Ме-110. Пилот курносого советского истребителя, пикируя на противника сзади сверху, смог подловить того на вираже, когда скорость немецкого тяжёлого истребителя начинала падать особо активно, и то ли несколько промахнувшись винтом, то ли изначально так планируя, в клочья разбил своим левым крылом всё хвостовое оперение немца. Последний подобного обращения, конечно же, не пережил и, уподобляясь кленовой крылатке[27], устремился к земле, вращаясь вертолётиком в плоском штопоре.

И-16, впрочем, хоть внешне и сохранил общую целостность конструкции, тоже не пережил столкновения. Он ещё подёргался некоторое время из стороны в сторону — видимо, пилот пытался понять, насколько пострадало управление, после чего от него отделилась фигурка человека, над которой вскоре распустился купол парашюта. Видимо, самолёт получил слишком серьёзные повреждения, чтобы лётчик решился испытывать судьбу, сажая его на землю, пусть даже аварийно — на брюхо.

Тут же, примерно в полукилометре от места гибели двух крылатых машин противоборствующих сторон, промелькнула ещё пара Ме-110, хвостовые стрелки которых активно отстреливались от преследующего их одиночного МиГ-3.

Если вступать в маневренный бой с «худым» МиГ-у было не с руки, уступая тому по всем характеристикам, то вот тяжёлый истребитель являлся для данного советского самолёта вполне удобоваримым противником. Что ныне и доказывал кто-то из отечественных пилотов, расстреливая правый двигатель ведомого мессера. И, судя по количеству чёрных дымов, тут и там подымающихся с поверхности к небу, куда ни кинь взгляд, не менее четырёх десятков машин обеих сторон уже нашли свой конец в разразившемся над Минском воздушном сражении. То есть бойня в небе велась страшная. Что сразу же и осознал пилот спарки, пока его пассажир «витал в облаках».

— Всё, товарищ генерал армии! Иду на посадку! Топлива совсем не осталось! — даже не сделав полноценный круг над городом, пилот Як-а, единолично приняв решение спасаться, повёл свою машину к аэродрому в Степянке, так как над Лошицей внезапно начали вспухать многочисленные разрывы снарядов зенитных орудий, что могло свидетельствовать только об одном — туда подходила очередная волна вражеских бомбардировщиков.

Как и предсказывал Павлов, немцы решили отыграться на столице БССР, для чего организовали массированный авиационный налёт на город. И если в первых двух волнах пришли 78 уцелевших двухмоторных истребителей Ме-110 из 2-го и 3-го полков 210-ой дивизии скоростных бомбардировщиков, задача которых состояла в бомбардировке и последующей штурмовке обоих ближайших к городу аэродромов и позиций орудий ПВО, то теперь наступало время главных ударных сил Люфтваффе. Ну, той её части, которая сохранилась в местных краях. А сохранилось их пока немало! С учётом подкреплений, временно выделенных командованием 1-го Воздушного флота, действовавшего против Прибалтики, в налёт на Минск смогли отправиться аж 13 волн бомбардировщиков Ju-88, суммарно насчитывавших 265 боевых машин.

Единственное, в чём Павлову при всём при этом повезло — заходящий на посадку Як-7УТИ не привлёк вообще ничьего внимания — ни своих зенитчиков, жадно ловивших своими взглядами, в кого бы всадить снаряд-другой, ни вражеских истребителей-бомбардировщиков, которые всё ещё проскакивали в небе тут и там, сражаясь с уцелевшими МиГ-ами.

Опустив закрылки в посадочный режим, лётчик, чьё имя даже не задержалось в памяти генерала армии, показал свой высокий класс, с первого раза притерев самолёт на три точки, так что их лишь слегка тряхнуло при касании поверхности шасси, да и всё на этом. Сели, можно сказать, очень комфортно, словно на тяжёлом транспортнике. Правда, открывшийся Дмитрию Григорьевичу вид, когда он сдвинул фонарь назад и принялся крутить головой по сторонам, уж точно не вызвал у него положительных эмоций.

Частично немцы всё же добились своего и успели поймать на земле несколько советских истребителей, жалкие остатки которых догорали на местах стоянок. И, судя по числу источников дыма, только на этом аэродроме с дюжину МиГ-ов так и не успели взмыть в небо, чтобы принять бой. Хотя, возможно, часть дымов принадлежала какой-нибудь наземной технике, которой тоже досталась своя порция вражеских бомб и снарядов. Во всяком случае, пока учебно-тренировочный истребитель не замер на месте, мимо взора его пассажира успели проплыть пара раскуроченных бензовозов, ныне представлявших собой просто перекрученные куски обгоревшего металлолома.

— Товарищ генерал армии! Выбираемся! Быстро! — самолёт едва успел остановиться, как пулей выскочивший из своей кабины пилот подлетел к своему высокопоставленному пассажиру и принялся помогать тому выкарабкиваться наружу. — Самолёт — мишень приметная. Если какая-нибудь вражина поблизости появится, непременно атакует! Потому нам лучше как можно раньше оказаться подальше от него.

— Кто же против, — проклиная про себя свой излишний объём телесов и их же вес, пробурчал в ответ Дмитрий Григорьевич, стараясь занести ногу на борт истребителя, чтобы после спуститься на край крыла. — Хотя терять очередной разъездной самолёт будет обидно. Новый могут и не выдать с такой-то статистикой их утраты.

— Эй, товарищи! Сюда! Быстрее сюда! Тут щель вырыта! Тут укрыться можно! — неожиданно метрах в двадцати от них словно вырос из-под земли какой-то красноармеец, принявшийся размахивать над собой руками, дабы привлечь внимание прибывших. — Быстрее же, товарищи! Немецкие самолёты опять вернуться могут!

Поступившее предложение оказалось более чем своевременным, поскольку спустя считанные секунды над аэродромом на сверхмалой высоте пронёсся очередной Ме-110, хвостовой стрелок которого даже успел дать неприцельную очередь в сторону Як-а и тех, кто находился рядом с самолётом. Потому уже через 7 секунд забега и пилот, и Павлов рухнули в подготовленное явно на скорую руку укрытие, в котором с их прибытием тут же стало весьма тесно.

— Когда начался налёт и что тут вообще происходит? Почему зенитки не стреляют? — слегка отдышавшись, Дмитрий Григорьевич отыскал взглядом махавшего им бойца, которого и начал тут же закидывать вопросами.

— Нашу зенитку разбили ещё в самом начале, — как оказалось, красноармеец входил в состав расчёта МЗА, потому, рассмотрев звание интересанта, даже лёжа вытянулся во весь рост и как-то умудрился отдать честь, прежде чем начать докладывать по существу вопроса. — Мы едва 10 выстрелов успели сделать, как рядом разорвалась бомба и посекла осколками, как само орудие, так и всех людей. Я один чудом уцелел. Орудие собой прикрыло. А все остальные так там и остались лежать, — осторожно выглянув из их небольшого окопчика, махнул он рукой в сторону 37-мм зенитного автомата, что сиротливо стоял метрах в ста от укрытия в окружении полудюжины неподвижных тел. — После точно так же накрыли расчёт сержанта Зябликова. Вон их пушка виднеется, — на сей раз его рука показала в противоположную сторону. — А что случилось с остальными — я не в курсе. Первое время с их позиций сильно стреляли. Даже сбили кого-то! Но сейчас сами видели — молчок. Немцы то и дело налетают и безнаказанно расстреливают из своих пушек всё, что движется. Так что, товарищи командиры, лучше из укрытия носа пока не казать.

— Понятно, — недовольно пробурчал генерал армии. — А с нашими самолётами что? Видел? Сколько немцы на земле побили?

— Как не видеть! Всё видел! Дежурное звено точно успело взлететь. Все восемь штук! — сообщил боец хоть одну хорошую новость. — А вот оставшиеся восемь МиГ-ов противник пожёг. Двух прямо на взлёте сбили. Вон от них дымы в конце взлётной полосы в небо поднимаются, — указал он пальцем в нужном направлении. — Ещё одну пару на ВПП расстреляли. А остальные, видать, и пробовать взлететь не стали. Так их на стоянке и пожгли. Хорошо хоть лётчики разбежаться по укрытиям успели.

Говоря о парах и восьмёрках, боец ничего не придумывал и не ошибался. Ведь именно столько сейчас и насчитывалось машин в звене и каждой полной эскадрильи истребительных авиаполков Западного фронта соответственно.

Это ещё до начала боевых действий, когда Павлов на скорую руку проводил в рядах своих ВВС «реформу», он, прикрываясь поступившими сверху приказами о формировании новых истребительных полков, временно сократил звенья с 3-х самолётов до 2-х. Тогда же из эскадрилий были изъяты все запасные звенья, что позволило в итоге привести части военно-воздушных сил к куда более управляемому виду. Пусть и за счёт солидного сокращения в них количества боевых самолётов.

Зато теперь его пилоты-истребители могли летать парами, что с тактической точки зрения было куда проще полётов тройками. Да и отвлекаться ведущему теперь приходилось всего на одного ведомого, что изрядно развязывало его руки в плане совершения тех или иных воздушны манёвров. Особенно в бою!

Но никакое изменение структуры ВВС округа не смогло уберечь от неожиданного налёта и потому теперь приходилось лишь пожинать плоды случившегося провала.

О провале же Дмитрий Григорьевич принялся раздумывать после того, как со стороны Минска до его слуха принялись доноситься звуки групповых подрывов каких-то явно очень мощных авиабомб. Да и отдалённое дружное тявканье многих десятков зениток не прекращалось ни на секунду всё время его пребывания в укрытии, что свидетельствовало о наличии очень уж большого числа вражеских самолётов участвующих в налёте.

Впрочем, случались и приятные глазу моменты. Как минимум, пара горящих немецких бомбардировщиков долетели до Степянки, в окрестностях которой и разбились. Плюс порадовал пилот МиГ-а, поджёгший прямо над аэродромом тяжёлый истребитель немцев, по завершении чего рванувший в сторону города явно бить ещё кого-нибудь с крестами на крыльях, фюзеляжах да хвостах.

А после им всем в течение ещё целого часа пришлось лишь пялиться в небо из своего окопчика, да ждать, когда же всё закончится. Ибо ничего большего со своей стороны никто из них сделать более не мог.

— Трое. Всего трое. Точнее даже, два с половиной, — покачал головой Дмитрий Григорьевич, рассматривая последний из вернувшихся в Степянку истребителей местного полка. Если два МиГ-а практически не привезли на себе никаких серьёзных повреждений, то третий оказался столь изрядно побит пулями, да снарядами, что его пилот не решился выпускать шасси при посадке. Так этот самолёт, посчитанный за половинку, ныне и покоился на брюхе, пока вокруг него суетились механики. — И это из двух дюжин!

— Из четырёх дюжин, товарищ генерал армии, — поправил его неслышно подошедший командир 313-го ОРАП-а, к которому по хитрой схеме и были приписаны эти МиГ-и. — Я связался с Лошице. У них вообще никто из боя не вернулся. Ни одного самолёта. Утверждают, что многие наши пилоты шли на таран бомбардировщиков, когда заканчивались патроны. Потому и не осталось ни одной машины. А так это на самом деле или нет — покажет лишь время и расследование.

— А что там с городом? Есть хоть какая-нибудь информация? — обернувшись к прибывшему майору Петрову, мрачно поинтересовался Павлов.

Он и сам прекрасно видел, что со стороны Минска тянется безумно огромный шлейф дыма, наглядно свидетельствующий о многочисленных пожарах. Но ему хотелось услышать хоть какую-нибудь конкретику, чтобы понимать, за что хвататься и куды бечь в самую первую очередь.

— Электростанция №1 полностью разбита прямыми попаданиями тяжёлых бомб. Немцы по ней били прицельно, с пикирования. Она находится недалеко от Лошице, потому там и в курсе уже на её счёт, — пояснил майор причину своей информированности на сей счёт. — Также в районе складов наблюдаются очень сильные пожары. А большего они и сами не знают. До кого-либо же в городе я дозвониться не смог. Видать много где кабели перебиты. Так что, точнее ситуацию сможем оценить лишь после того, как поднимем в воздух ваш самолёт, да осмотримся сверху.

Глава 18 24.06.1941. первый вторник войны

— Н-да, хреново, — почёсывая свою бритую наголо кумекалку, подбивал в уме итоги свершившегося налёта Павлов, к которому со всех сторон постепенно стекались рапорты всевозможных подразделений, управлений и служб. — Знатно нас приголубили. Ничего не скажешь. Ещё и потери в истребителях такие, что караул.

Он бы и рад был оказаться сейчас где-нибудь в районе Барановичей или Лиды, чтобы куда более оперативно получать данные с передовой, где подтянувшие свою артиллерию немцы принялись взламывать первые хоть как-то подготовленные линии обороны советских войск, но «политический момент» требовал его нахождения в столице БССР. Или хотя бы в том, что от неё осталось после длившихся почти целые сутки пожаров — из-за гибели под бомбами многих пожарных расчётов, немногочисленной пожарной техники и вывода из строя городского водопровода, подавляющее большинство загоревшихся зданий отстоять у огня не вышло, как не вышло не допустить распространения пламени на ближайшие постройки.

Командование Люфтваффе, хоть и выполнило непредвиденный приказ фюрера по бомбардировке Минска весьма споро, осуществило это отнюдь не нахрапом. Всё же тем самым нахрапом они уже попытались завоевать небо над БССР днём ранее и получили тогда по сопатке. Потому в этот раз операция, пусть и состряпанная ими на коленке, оказалась провёрнута с учётом допущенных ранее ошибок.

Больше не было никаких многочисленных, но малых отрядов в звено-два размерами — все действия проводились исключительно силами полков. Больше не было недооценки советской истребительной авиации — первые удары утром 23-го июня пришлись как раз по аэродромам её базирования. И, главное, больше не было послезнания Павлова — а потому дать должный и своевременный отпор столь великим силам Люфтваффе на сей раз не получилось.

А совместно всё это привело к откровенной катастрофе фронтового уровня и открыло двери для ещё большей трагедии, но уже в масштабах всего СССР. Чего теперь требовалось как-то избежать.

— Вызывали, товарищ генерал армии? — постучавшись в дверь, осторожно заглянул в кабинет начальник контрразведки фронта — майор государственной безопасности Бегма.

Представал он перед взором командующего, имея определённую опаску, поскольку именно по его приказу в ночь с 22 на 23 июня, как раз пока Павлов отсутствовал, был «изъят» и тайно отправлен в Москву генерал-майор авиации Копец, против которого были даны показания о его участии в очередном заговоре военных.

Причём приказ на арест командующего ВВС Западного фронта был им получен из Москвы ещё 21 июня, но тому же Дмитрию Григорьевичу он не сказал об этом ни единого слова, предпочтя провернуть всё втихую за его спиной. Что, понятно дело, не могло остаться без последствий. Особенно на фоне всего произошедшего в последние сутки.

И вот теперь, когда отрывной календарь показывал уже 24 июня, похоже, наступало время расплаты за свои действия.

— Вызывал. Садись, — не оборачиваясь, махнул Павлов рукой в сторону ближайшего к себе стула. Сам же он в это время рассматривал из проёма окна своего чудом уцелевшего рабочего кабинета торчащие тут и там печные трубы, что только и остались на пепелищах многочисленных изб, да полностью выгоревшие изнутри, смотрящие ныне на всех закопченными провалами окон, кирпичные коробки стен бывших многоэтажных жилых домов. — Послушай-ка вместе со мной доклад товарища Позднякова.

С удивлением узнав о том, что авиация фронта оказалась обезглавлена, комфронта, поскрежетав в бессилии с часок зубами, был вынужден направить к Жигареву заместителя арестованного Копца для согласования с тем получения оговоренных подкреплений, а на «хозяйство» оказался временно поставлен комбриг Поздняков — командующий ВВС 4-й армии.

Пусть у самой 4-й армии этих самых ВВС покуда не имелось, так как вся авиация продолжала оставаться в подчинении фронтового командования, именно в зоне её ответственности случились тяжелейшие бои и потому лучше всех прочих собрать относительно быстро всю требуемую генералу армии информацию мог находящийся там же Поздняков. Он же впоследствии наведался на ряд аэродромов в тылу 3-й и 10-й армий, после чего, «подбив бабки», взял курс на Минск.

С ней-то — с итоговой информацией о боях за 23 июня, тот и прибыл на доклад к Павлову, вызвав у того форменную истерику. Правда, истерику тихую. Тот, не говоря ни слова, достал из сейфа бутылку водки, набулькал себе целый стакан и выдул тот одним махом, после чего… повторил данное действие ещё раз, прежде чем задать первый уточняющий вопрос.

И вот теперь, когда первое негодование схлынуло, возникла необходимость отыграть определённый спектакль перед майором ГБ, дабы тот проникся до печёнок от осознания всей глубины и смрада той выгребной ямы, в которую сам же сиганул по приказу высокого начальства.

Да, Копец всё равно уже был арестован, и ничего поделать с этим было нельзя. Но случившееся в свою очередь открывало для Дмитрия Григорьевича некоторые «окна возможностей», если в правильное время, правильному человеку и с правильной расстановкой акцентов подать определённую информацию. Для чего требовалось определённое содействие со стороны Бегмы, к которому того предстояло склонить, скорее всего, путём шантажа.

— Мне начинать? — посмотрев на вновь вошедшего, на всякий случай уточнил комбриг Поздняков.

— Да, давай, докладывай, что там на передовой творится. Насколько наши дела плохи? — дал тому отмашку Павлов, так и продолжив стоять у окна.

— Что же, на сегодняшний час известно, что помимо 39 уничтоженных МиГ-3 с пригородных аэродромов Минска, — 9 штук всё же уцелели, хоть большей частью и сели побитыми тут и там на вынужденную посадку, — в Барановичах мы безвозвратно потеряли ещё 19 таких машин. А также ровно две дюжины МиГ-1 сожжены прямо на стоянках. — Зачитывая доклад о понесённых потерях, Поздняков откровенно скрипел зубами. Не такого, ой не такого он, да и не только он, ожидал после успешного отражения вражеских налётов в первый день войны. — При этом потери в И-16, на удивление, оказались куда скромнее — сбиты или сожжены на земле суммарно 27 машин всех типов, — о существовании камикадзе он не был в курсе и потому машины, утерянные в результате таранов, в его отчёте не учитывались. Иначе итоговая цифра оказалась бы куда солидней. — Но больше всего досталось нашим полкам на «Чайках». Мы недосчитались 79 бипланов, как уничтоженными в воздухе и на земле, так и пропавшими без вести. Итого наши военно-воздушные силы сократились на 188 одних только истребителей. Ну и сверх того уничтожено 15 бортов самолётов всех прочих типов.

Для того, чтобы проложить путь своим бомбардировщикам к Минску, немцы, не смотря на все понесённые в первый день войны потери, смогли набрать немалые силы, чтобы в первую очередь атаковать те аэродромы, которые на дальних подступах прикрывали столицу Белоруссии со стороны Бреста и Сувалок.

На них-то и обрушился удар 11 полков одномоторных машин Люфтваффе, всё ещё не способных дотянуться до главного города республики. Да, уже неполных в силу прежде понесённых потерь. Но… 11 полков — это было 11 полков в составе 341 истребителя Ме-109 серий E и F, 33 пикировщиков Ju-87 и 22 штурмовиков Hs-123. С какой стороны ни взгляни, а это была солидная сила. Более чем соразмерная остаткам советской истребительной авиации Западного фронта.

Даже повстречав в небе над советскими аэродромами прикрывавшие те эскадрильи И-153 с И-16, они банально взяли верх количеством и качеством, ссадив на землю одного защитника за другим. Как ни крути, а эскадрилья-две «Чаек» или «Ишачков» никак не могли противостоять на равных трём дюжинам одновременно налетевших на них вражеских машин! А то и ещё большему количеству! И даже вызвать помощь от соседей оказалось попросту невозможно, так как те подвергались такому же точно нападению в то же самое время.

Отсюда и росли ноги столь удручающих генерала армии цифр итоговых потерь.

— Половина всего остававшегося парка наших истребителей, — играя на публику в лице майора ГБ, ошарашено выдавил из себя Дмитрий Григорьевич, прикрыв глаза ладонью. — Половина, — якобы не веря до конца в цифру, которую сам же и озвучил вслух, убито произнёс он просто в пространство. — А что там с повреждёнными машинами? — всё так же, не отнимая длани от своего лица, сухо уточнил он у докладчика.

— Пока известно о 88 подлежащих восстановлению истребителей всех типов, — поджав от накатывающего гнева губы, уточнил данный момент Поздняков. — Только вот их ещё как-то эвакуировать оттуда надо, чтобы направить в мастерские.

— Это катастрофа, — отвернувшись от окна, генерал армии вперил полный откровенной злобы взгляд в Бегму. — Минск сожжён. Истребительная авиация почти вся выбита. А у противника, судя по всему, сохранилось ещё столько мессеров, что он в ближайшие дни гарантированно скинет нас с неба! И всё это результат твоих действий, товарищ майор государственной безопасности! — обвинительно ткнул он в него пальцем. — Ведь если бы ты не арестовал Копца, у нас бы не посыпалась вся с трудом налаженная система взаимодействия наших авиаполков, центром которой являлся Иван Иванович!

Конечно же, никаким таким «центром» генерал-майор авиации не являлся. Для такого у него всё же не хватало, ни опыта, ни технических средств — в ВВС фронта до сих пор наблюдался дефицит в 690 связистов, способных работать с чем-то сложнее проводного телефона. Но знать об этом могли очень и очень немногие. На чём и решил сыграть Дмитрий Григорьевич в попытке прижать к стене своего главного контрразведчика, который служил отнюдь не только Павлову.

— Я… выполнял приказ, — прекрасно понимая, к чему именно ведёт командующий Западного фронта — слово «предательство» буквально витало в воздухе, и сбледнув от того с лица, решил прикрыться единственным имеющимся у него оправданием Бегма. Что, впрочем, не сильно ему помогло, учитывая те слова, которыми продолжил с ним общаться генерал армии, после того как Поздняков покинул кабинет, оставив двух краскомов наедине.

Так они и проговорили тет-а-тет с пару часов, пока к Дмитрию Григорьевичу не начали подтягиваться на совещание ничуть не менее важные персоны, включая руководство Белоруссии.

— Ну как? Потери подсчитали? Большие разрушения? — мрачно поинтересовался Павлов у первого секретаря ЦК КП(б)Б.

Если кто-то полагал, что налёт на Минск завершился за какой-то час-полтора, то этот человек сильно ошибался в своих суждениях. Дабы гарантированно избежать взаимных столкновений в воздухе со своими же самолётами, да и в силу невозможности одновременного запуска в небо разом всех своих бомбардировщиков, немцы заранее разбили свои силы на волны по 18–27 машин в каждой, которые и накатывали на город с периодичностью в 15–20 минут.

Тактика эта была отработана Люфтваффе годом ранее в налётах на Великобританию, так что ничего особо сложного для штабов их авиадивизий в организации подобного «конвейера смерти» не было. Потому на протяжении почти 5 часов столицу Белоруссии раз за разом закидывали десятками тонн бомб, совершенно стирая не такой уж и крупный город с лица земли, накрывая при этом всех тех, кто пытался отстоять его у разгорающихся пожаров.

Тот же схожий по размерам населения с Минском английский Ковентри, подвергшийся такой же точно бомбардировке 14 ноября 1940 года, всего за 1 день налётов лишился 4330 домов и множества промышленных сооружений. Каменных и кирпичных домов и сооружений, между прочим!

Какого же тогда опустошения следовало ожидать в выстроенном на 85–90% из древесины советском городе? Явно, ещё более солидного!

— Чудовищные, — скривился глава БССР, на плечи которого и лег почти весь груз ответственности по нормализации ситуации в пострадавшем Минске. — По предварительным подсчётам выходит, что третьей части всего жилого фонда города не сохранилось. А это около 12 тысяч домов. Весь центр, южные и восточные районы города выгорели подчистую. Количество же погибших я даже примерно назвать не смогу. Многие остались под завалами или засыпанными в подвалах, раскапывать которые попросту некому — у нас катастрофическая нехватка рабочих рук. Многие в панике бежали из города с тем, что могли унести в руках, отчего узнать их судьбу не представляется возможным. Во всяком случае, в ближайшее время уж точно. Да и те останки погибших, которые лежат на виду, ещё собирать да собирать. Но одно могу сказать точно — счёт потерь гражданского населения пойдёт на многие-многие тысячи.

К сожалению, не смотря на все предупреждения Павлова и принятые им меры, на 2-й день войны ещё мало кто понимал всю тяжесть начавшегося противостояния. В советском обществе, что во властных структурах, что в среде простых обывателей, её воспринимали примерно так же, как некогда воспринимали Империалистическую, вёдшуюся где-то там, на западных рубежах, и непосредственно не затрагивавшую будничную жизнь крупных тыловых городов Российской империи.

Вот и в Минске, даже на фоне объявления всеобщей мобилизации, сбора ополчения и активного развёртывания систем ПВО с ВНОС, большая часть населения продолжала жить привычной им мирной жизнью. Трамваи ходили по расписанию, театры и кинотеатры даже не думали прекращать свои сеансы, газеты печатались и распространялись так же, как и прежде. Да что там говорить — все магазины работали в прежнем режиме и даже их ассортимент оставался неизменным. Потому и улицы оказались забиты народом, когда с неба посыпались первые бомбы.

Экипажи германских Ju-88, имея приказ не просто разбомбить ключевые объекты инфраструктуры Минска или же находящиеся на его территории заводы, а показательно сжечь город, отработали большей частью зажигательными боеприпасами. Именно это позволило уцелеть многим критически важным объектам, вроде железнодорожных сортировочных станций и депо со многими заводскими цехами. На них просто не стали отвлекаться. Но вот жилые дома, больницы, магазины и вообще немало общественных учреждений восстановлению уже не подлежали. Оставшиеся от них руины теперь куда проще было снести, чтобы после построить нечто новое, нежели пытаться восстановить их до изначального вида.

— Ясно, — сухо произнёс нервно дёрнувший щекой генерал армии, который попросту измаялся ожиданием звонка или же «гостей с солидными полномочиями» из Москвы.

Всё же считанные дни назад ему были обещаны «все муки Ада», если он не убережёт Минск. И вот, Минск разгромлен уже на 2-й день войны. Стало быть, лично поставленное самим Сталиным задание провалено с треском. А всепрощением Иосиф Виссарионович никогда не страдал.

При этом «добровольно сдать себя в руки органов» Павлов пока никак не мог себе позволить, поскольку до начала реализации его главной задумки оставалось ещё 2–3 дня, которые требовалось удержаться на текущей должности и с текущими полномочиями.

— А что у нас с запасами продовольствия? Склады-то городские почти все сгорели, — пока терзаемый невесёлыми мыслями Павлов отмалчивался, уточнил у Пономаренко не менее «изъёрзавшийся на стуле» начальник республиканского НКВД. К нему уже начали поступать сообщения о многочисленных актах мародёрства и разграбления уцелевших магазинов, так что не сегодня-завтра он ожидал зарождения огромных проблем, связанных с началом голода.

— И с продовольствием, и с питьевой водой всё очень плохо, — не стал успокаивать того глава республики. — Прежняя система распределения уничтожена почти полностью, а новую выстраивать опять же некому. Как я уже прежде говорил — у меня нет людей. Очень многие погибли или пропали без вести. Потому вся надежда на армию с НКВД, — развёл он руками, в наглую перекладывая свои проблемы на плечи «служивых».

— Начинайте эвакуацию города, — вернулся в беседу Дмитрий Григорьевич, решившийся на этот очень серьёзный шаг, не дожидаясь соответствующего дозволения из Москвы. — Кто способен уйти сам, пусть уходит своим ходом в сторону Могилёва, Орши, Витебска, Смоленска. Я отдам приказ службе тыла организовать для таких выдачу на выходе из города суповых концентратов и консервов из расчёта на 5 дней пути. Для всех остальных предлагаю объявить конкретные даты вывоза железнодорожным транспортом. В первую очередь вывозите семьи с малолетними детьми. По районам проживания там всех разделите что ли, дабы у нас не началась паника и давка за места в поездах. Хотя она так и так начнётся. Но тут порядок обязаны обеспечить сотрудники НКВД. Это ведь их непосредственные обязанности. И обязательно объявите, что поначалу вывозить в тыл будут только тех, кто лишился жилья. Всё равно нам необходимо их всех куда-то девать. Армия же со своей стороны начнёт разворачивать по всему городу полевые кухни для выдачи горячей пищи и кипячёной воды всем остающимся. Я отдам соответствующий приказ. Иначе, боюсь, всевозможных эпидемий нам не избежать. Будто у нас без них проблем мало.

— Вы уверены, товарищ Павлов? — переглянувшись со всеми присутствующими, осторожно уточнил Матвеев. Всё же эвакуация республиканской столицы — делом являлось не только нетривиальным, но и политическим. За такое самовольство и голову могли не глядя снять.

— Уверен, — лишь кивнул в ответ командующий Западного фронта. — Готовьте соответствующий приказ. Поставлю на него свою визу. Как и вы, товарищи, — стрельнул он взглядом в майора ГБ и Пономаренко. — Но до того как люди начнут покидать Минск, они должны стать свидетелями суда.

— Суда? — нахмурился, не понимающий о чём идёт речь, глава НКВД БССР.

— Да, суда, — вновь утвердительно кивнул Дмитрий Григорьевич. После чего уточнил, — Что там с экипажами сбитых немецких самолётов? Многих уже отловили? Сколько из них именно с бомбардировщиков, а не с истребителей?

Так как тюрьмы находились в ведении НКВД, а всех пленных временно свозили в них, именно майор ГБ мог знать наиболее точную информацию на сей счёт.

— Когда последний раз интересовался, отловлено было уже 77 человек. А вот кто из них с какого самолёта — я не интересовался. Но, судя по всему, через день-другой их станет больше. К нам поступали сообщения об аварийных посадках нескольких немецких двухмоторных бомбардировщиков на нашей территории, — указал Александр Павлович основание своих предположений. — Видимо, какие-то из повреждённых самолётов не смогли дотянуть до линии фронта. Да и вражеских истребителей над передовой побили немало. Их лётчиков тоже прикажите везти к нам? — Советские МиГ-3, И-153 и И-16 из полков 1-го эшелона обороны погибли в изрядных количествах отнюдь не впустую. Да, потери немцев оказались там заметно меньшими, нежели у советской стороны, но они всё же были. Особенно в районе Барановичей и Пружан, куда германское командование вынужденно было направить не менее 88 истребителей Ме-109Е из своих учебно-боевых эскадрилий, изначально привлечённых в качестве массовки. Там-то 18 из них навсегда и остались в качестве обломков. А вообще советским пилотам и зенитчикам засчитали в этот день 35 подтверждённых побед над Ме-109. И плюсом к ним шли 5 сбитых пикировщиков Ju-87 и 7 ссаженных с неба штурмовиков Hs-123. Так что лишь с них пленных набиралось почти с полсотни человек.

Но, понятное дело, над столицей Белоруссии немцы потеряли ещё больше самолётов.

Люфтваффе хоть и преуспели в выполнении главной цели своего налёта, отнюдь не остались безнаказанными. Десять дюжин 76-мм зенитных орудий, три дюжины успевших подняться в небо истребителей МиГ-3 и почти три десятка «таранных» И-16, которым активно помогали расчёты зенитных пулемётов и МЗА, смогли собрать немалый урожай вражеских машин.

Подсчёт побед с советской стороны всё ещё вёлся, но те же немцы уже были в курсе, что из состава главной ударной группы назад на аэродромы у них не вернулись 47 истребителей-бомбардировщиков Ме-110 и 29 штук Ju-88.

Последних могло бы вернуться значительно больше, но выбравшийся из окопчика Павлов вовремя додумался связаться с аэродромом близ Осиповичей, где базировался «таранный» полк на старых И-16, и, в открытую матюгаясь самыми последними словами, потребовал срочно заправить и поднять в небо всех, кого только можно.

Так над Минском до завершения вражеских налётов появились в общей сложности ещё шесть троек подходящих друг за другом своим ходом «Ишачков», пилоты которых с ходу кидались таранить немецкие бомбардировщики замыкающих волн. Тогда-то немцы и понесли свои основные потери в Ju-88, экипажи которых напоследок подняли настоящую панику в эфире, истеря из-за «совсем лишившихся ума красных», что принялись таранить их самолёты один за другим.

Кстати именно поэтому и пленных оказалось сравнительно немного. Конечно же, сравнительно с количеством погибших над столицей БССР вражеских самолётов. Ведь из протараненных бомбардировщиков, большей частью либо взрывающихся в воздухе, либо сваливавшихся в штопор, спастись практически не представлялось возможным.

Правда и заплаченная за это цена оказалась высока. Очень высока!

— Пилоты истребителей не нужны, — отрицательно помотал головой Павлов. — Пусть узнают, кто там из экипажей именно бомбардировщиков. Будем их судить и показательно вешать.

— Вешать? — записывая указание в блокнот, аж подавился от неожиданности Матвеев.

— Вешать ну или расстреливать — не суть важно! Важно, что мы всё это дело задокументируем от и до! Весь ход процесса! И после распространим данную информацию по всему миру! — ударил кулаком по столу пышущий гневным взглядом генерал армии. — Пусть отныне каждый знает, что за военное преступление, совершённое против гражданского населения Советского Союза, наказание будет лишь одно — смертная казнь! И обязательно заочно осудим всех тех, кто отдавал приказ бомбить Минск, а также находился в командной цепочке, планировавшей данную операцию! Пусть теперь трясутся от страха! А остальные пусть думают, желают ли он в будущем участвовать в схожих акциях устрашения мирных жителей нашей великой страны! И номером один в очереди на виселицу должен числиться сам Адольф Гитлер! Так что скажи там своим ухарям, товарищ Матвеев, чтобы выбили их тех немцев все нужные для того показания. Дабы впоследствии ни один комар носа не подточил!

Глава 19 25.06.1941. первая среда войны

Задрав голову вверх, Дмитрий Григорьевич прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, с трудом сдержавшись от того, чтобы не закашляться. Ещё совсем недавно привычная утренняя свежесть с нотками ароматов цветущих деревьев, что в последние годы была присуща Советской улице летнего Минска, исчезла с концами, уступив место забивающему все рецепторы смраду гари и разложения.

Даже получив изрядно по зубам, немцы не остановились на уже достигнутом и днём 24 июня, как раз после завершения утренних совещаний у Павлова, их самолёты вновь появились над столицей БССР, чтобы завершить начатое — полное уничтожение города. Чего они, собственно, и добились в конечном итоге, не смотря на всё оказанное им сопротивление.

Да, во второй раз их явилось уже меньше. Хватило всего на 8 волн в 2–3 девятки машин каждая. Но и воздушных защитников у горожан оставалось уже совсем немного. Так к моменту очередного появления «птенцов Геринга» по всем аэродромам фронта вышло набрать и стянуть к Минску всего 28 боеготовых истребителей МиГ-3, быстренько сведённых в один полк, к которым присовокупили срочно выведенные из Барановичей 13 уцелевших «таранных» МиГ-1, никак не показавших себя на передовой. Благо хоть пилотов для них хватило. Причём таких, кто на этих самолётах действительно умел летать и воевать.

А больше практически ничего поставить на защиту города и не вышло — изрядно обескураженные сверхнизким процентом выживания своих сослуживцев пилоты «таранных» И-16 почти единогласно заявили о своём отказе служить родине «ТАК», требуя дать им в руки полноценные истребители, на которых можно было бы сражаться, а не идти на почти гарантированную смерть! Лишь полдюжины из числа этих молодых лётчиков нашли в себе достаточно отваги, чтобы сесть в кабины обречённых на гибель машин.

И все до единого, что эти И-16, что эти МиГ-и оказались потеряны при отражении нового налёта, когда последние полтора десятка уцелевших Ме-110 и чуть более двух сотен Ju-88 принялись постепенно равнять с землёй северный и западный районы белорусской столицы.

— Летят, — прервал «дегустацию воздуха» генералом армии находившийся подле него диввоенюрист[28] Румянцев — военный прокурор Западного фронта. В отличие от Павлова, он не закрывал глаз и потому первым заметил появление в небе воздушного прикрытия будущего шествия.

— Им бы на сутки раньше появиться, — открыв глаза, проводил Дмитрий Григорьевич своим полнящимся усталости взглядом целый полк Як-1, вставший на дежурство непосредственно над центром города.

Ему всё-таки выделили из состава ПВО Москвы 95 истребителей Як-1, которые пока пришлось размещать лишь рядом с Минском и на тыловых аэродромах фронта, где только и имелись запасы высокооктанового топлива.

На передовую же практически сразу ушли все 175 «Ишачков», также переданных от щедрот московского начальства на бедность Западному фронту. Но, как и в ситуации с Як-1, данное подкрепление припозднилось со своим прибытием. Всего на сутки! Но припозднилось! Ведь в тот же самый день, когда Люфтваффе добивали Минск, по всему фронту случилась очередная грандиозная и продолжительная «грызня истребителей», итогом которой стало уничтожение или выведение из строя последних 70 находившихся в строю «Чаек» и 79 «Ишачков», ценой безвозвратной потери 35 «худых».

Дело в результате дошло до того, что к вечеру 24-го июня в строю из числа истребителей у Павлова оставалось лишь 10 последних боеготовых И-16 тип 29 и вдвое больше Як-1, в силу своего кастрированного вооружения всё так же стоявших на охране Гомеля. И это на фоне 308 неисправных или же повреждённых, но ещё годных к ремонту истребителей всех типов, скопившихся на десятках аэродромов, откуда их как-то требовалось эвакуировать в тыл.

Он даже уже начал было подумывать об отдаче приказа о переводе на передовые аэродромы «таранных» И-16 тип 5 и тип 10, которых под его рукой насчитывалось ещё 119 способных хотя бы один раз подняться в небо машин. Не то, чтобы они могли хоть как-то переломить складывающуюся ситуацию в пользу ВВС КА, но, пожертвовав ими, виделось возможным продержаться ещё день-два.

Последнее, впрочем, не понадобилось — уж больно вовремя было получено сообщение о подходе столь необходимых подкреплений.

— Что уж теперь говорить, — понимающе покивал головой Румянцев, кинув при этом взгляд по сторонам, где на фоне сплошных руин, под которыми до сих пор оставались погребёнными тысячи тел погибших, толпились по обочинам хоть как-то расчищенной дороги уцелевшие минчане. Не все, конечно. Всё же, заявись сюда весь город, и жуткая давка на улице была бы неизбежна. Но даже по самой скромной оценке пятнадцать-двадцать тысяч «зрителей» тут набиралось. Улица-то была очень длинной.

— Правильно. Время разговоров прошло. Настало время действа. — Внутренне собравшись, генерал армии махнул рукой и гаркнул во всю свою глотку, — Караул! Шагом! Марш!

Это, конечно, не было полноценным аналогом того марша десятков тысяч пленных немцев по Москве образца 1944 года, о котором знал «обновлённый» Павлов. Что называется и дым был сильно пожиже, и труба сильно пониже. Собрать-то к началу шествия вышло всего 178 отловленных лётчиков и прочих членов экипажей сбитых над Минском германских самолётов чьё удвоение за последние сутки произошло исключительно в силу отваги проявленной советскими пилотами истребителей.

Если те же старенькие И-16 уже никак не могли догнать сбросивший бомбы и уходящий пикированием Ju-88, отчего пилоты «Ишачков» всегда были вынуждены выходить лоб в лоб, то вот убежать от МиГ-ов немецкие бомбардировщики уже не смогли. И потому, помимо сбитых пулемётным огнём, у них набралось ещё три десятка протараненных именно МиГ-ами, после того как боезапас тех подходил к концу.

Сыграло при этом свою роль и то, что пилотами данных истребителей являлись, наверное, одни из самых опытных боевых лётчиков Западного фронта. Нагоняя Ju-88 c хвоста, они срубали винтами хвостовое оперение выбранной жертвы, после чего порой даже умудрялись сесть на вынужденную посадку, тем самым сохраняя свою боевую машину, более чем подлежащую ремонту.

При этом кто-то из них, конечно же, погиб, сражаясь с авангардом из полутора десятков Ме-110. Кого-то смогли достать из оборонительных пулемётов экипажи бомбардировщиков. Но благодаря их действиям, а также в силу плотного заградительного огня сохранившихся зениток ещё 67 немецких самолётов канули в небытие. Причём, если при первом налёте основной урон понесли тяжёлые истребители, то в этот раз их оказалось слишком мало, чтобы отвлечь всё внимание защитников на себя.

В результате к утру 25 июня у немцев на данном участке фронта вовсе не осталось боеготовых Ме-110, а количество Ju-88 сократилось всего до 31 целой машины и ещё 66 находящихся в ремонте. А всё вместе это означало лишь одно — полный крах всех тех планов, которые противник выстраивал, в немалой степени опираясь на возможности своей авиации.

Впрочем, столь резкое сокращение поголовья Ju-88 в зоне ответственности Западного фронта стало итогом не только успехов советских зенитчиков и авиаторов. Часть-то самолётов, причём большую, командование 2-го воздушного флота одалживало у 1-го воздушного флота лишь на время ударов по Минску. И спустя двое суток, когда эта операция была признана завершённой, оказалось вынуждено вернуть их обратно. Точнее говоря, вернуть всё то, что сохранилось — все 99 штук. Как и подавляющее большинство уцелевших Ме-109F2, в отсутствие которых советская авиация Северо-Западного фронта успела доставить вторгшимся в Прибалтику немцам немало очень неприятных моментов. А потому, учитывая прибывшее из-под Москвы подкрепление, именно 25 июня военно-воздушные силы Западного фронта в одночасье стали превосходить своего визави. По истребителям — раза в два. А по бомбардировщикам — раз в двадцать, имея боеготовыми в строю аж 536 одних только СБ-2 всех модификаций, до поры до времени сохраняемых, как на тыловых аэродромах БССР, так и на аэродромах Московского военного округа.

И уже совсем скоро это самое образовавшееся превосходство Павлов собирался реализовать в полной мере, даже не подозревая о его наличии — данных-то из вражеских штабов ему никто на блюдечке с голубой каёмочкой не предоставлял.

Но прежде он собирался лично поприсутствовать на исполнении вынесенного военным трибуналом приговора.

— Может, всё же ограничимся проводом пленных, чтобы люди знали — виновные в их трагедиях пойманы и потому не уйдут от наказания? А вынесение приговоров оставим на усмотрение верховного суда СССР, — в который уже раз завёл диввоенюрист всё ту же пластинку, что и прежде. Больно уж то положение, в котором он оказался, было ему неприятно.

С одной стороны, видя своими собственными глазами, что произошло с Минском и, имея перед глазами прямой приказ, подписанный всеми членами военного совета Западного фронта, об организации суда над всеми непосредственными исполнителями убийства многих тысяч мирных жителей города, Румянцев прекрасно понимал — он обязан приговорить всех преступников к высшей мере наказания. Иного итогового результата просто не поняли бы. И не простили бы. Что бы там ни говорил на этот счёт закон. Тем более что генерал армии то ли просто предупредил его, то ли завуалировано пригрозил, пообещав сделать достоянием общественности весь ход процесса. А прослыть тем, кто стал «адвокатом дьявола» военный прокурор фронта уж точно не желал. Не в текущей ситуации — когда вокруг имелось несметное количество вооружённых людей в форме, многие из которых потеряли друзей или близких.

Да ограничься он после такого лишь присуждением подсудимым тех или иных сроков отсидки в лагерях — на что он изначально был готов пойти без всяких разговоров, его бы тут же линчевали сами минчане! Потому выбор у него на самом деле был без выбора. Особенно с учётом открывшихся обстоятельств.

С огоньком «поработавшие» с отобранными после первоначальных допросов пленными сотрудники контрразведки и НКВД в итоге предоставили такие показания с их стороны, о которых любая сторона обвинения могла бы только мечтать.

Наиболее высокопоставленный офицер из числа пленных — майор Хейнце, командир 1-го полка 3-й бомбардировочной дивизии, который знал много больше рядовых пилотов, даже не пережил допросов, столь жёстко его «досуха выжимали», когда осознали, что приказ на бомбардировку Минска подразумевал под собой именно целенаправленное разрушение города, а не уничтожение его промышленности и инфраструктуры. Голые факты — номера приказов и ответственные лица, из этого майора в буквальном смысле вырывали щипцами вместе с небольшими частичками его тела.

Тут Павлову сильно повезло, как с отдачей высшим германским руководством такого приказа, о чём он, конечно же, изначально не был в курсе, так и с подчинением чекистов Матвееву, с которым имелась предварительная договорённость выступать на внутриполитической арене единым фронтом. А данный суд, кто бы что ни думал, имел немалый именно внутриполитический флёр.

Да и майор государственной безопасности Бегма из контрразведки изъявил очень большое желание «подружиться» с генералом армии, после того как оказался припёрт тем к стенке озвученными пока что устно и тет-а-тет обвинениями в содействии противнику. Больно уж сильно ударил по нему и его позициям очень несвоевременный арест Копца, который можно было трактовать ну очень по-разному. И все эти возможные варианты трактовки оказались озвучены ему Дмитрием Григорьевичем одновременно с требованием сделать выбор — станет ли Бегма личным врагом самого командующего или же станет его соратником в деле защиты родины.

Майор ГБ вынужденно выбрал дружбу. Естественно, имея в виду сдать впоследствии Павлова со всеми потрохами. Но сейчас главное было то, что «нужные» доказательства его людьми были собраны и задокументированы чин по чину. Что неслабо облегчило работу прокурора.

С другой же стороны имелся один казус, который Румянцева и заставили интерпретировать самостоятельно, что вгоняло его в ужас более всего — ведь тут он ставил себя выше верховного суда страны.

В Уголовном кодексе СССР имелась статья за номером 4 о том, как следует судить иностранцев, совершивших преступление на территории Советского Союза. Имелась в нём также статья 193.18, по которой совершившие указанное в данной статье военное преступление советские военнослужащие имели все шансы заработать себе высшую меру наказания. Но при этом не имелось ни одной статьи о наказании иностранных военнослужащих, совершивших то или иное военное преступление против советских граждан! Это вообще не было предусмотрено юриспруденцией СССР!

Вот его и прогнули применить своей властью одновременно две указанные статьи, чтобы согласно статье №4 распространить действие всей главы IX УК — «Преступления воинские», на вообще всех военнослужащих, находящихся на территории СССР, независимо от страны их принадлежности.

Да, это было чистой воды натягивание совы на глобус. Да, при наличии мало-мальски смышлёных адвокатов всех членов экипажей немецких бомбардировщиков реально могли бы отмазать от «вышки». Да, правительствами многих иностранных государств данный суд мог быть признан незаконным.

Но тут Павлов просто закусил удила, поскольку ему — не столько генералу армии, сколько ещё пенсионеру Григорьеву до чёртиков надоело смотреть на то, как его великая страна то и дело оглядывается на мнение «западных партнёров». Тех самых «партнёров», которые ныне и сделали всё возможное, чтобы столкнуть лбами фашистскую Германию с СССР. А во время войны загнали Союз в такие долги, за реструктуризацию которых в последующие десятилетия вытребовали от Москвы немало политических преференций и уступок.

— Товарищи! Жители славного города Минска! Города, уничтоженного тёмной фашистской ордой, что заявилась на нашу родную землю лишь с одной целью — творить убийства с разрушениями! — взяв в руки слегка помятый рупор, принялся вещать на всю площадь Павлов. — Сегодня вы станете свидетелями торжества закона и справедливости! Первого, но, уж будьте уверенны, далеко не последнего! Сегодня на центральной площади города будет приведена к исполнению высшая мера социальной защиты наших граждан! Сегодня на ваших глазах будут расстреляны все те, кто специально, целенаправленно, прекрасно осознавая, что они совершают военное преступление, бомбил и жёг жилые кварталы Минска! Его больницы! Его школы! Его детские сады! Его театры и библиотеки! Всех вас, товарищи!

Не прошло и полчаса неспешного шествия, как вся процессия из пленных немцев и конвоирующих их бойцов НКВД добралась до площади Ленина, где возвышались закопченные руины наполовину обвалившегося Дома правительства. Здесь-то и планировалось устроить показательное исполнение решения трибунала, которое вдобавок фиксировалось не только фотокорреспондентами, но даже снималось на раздобытую где-то кинокамеру.

— Сейчас вы видите перед собой две группы попавших к нам в руки лётчиков фашистской Германии, — простёр генерал армии свой рупор в сторону уже разбитых на два отряда немцев. — Все они без исключения явились к нам с войной. Все они являются нашими врагами, бороться с которыми до последнего вздоха, до последней капли крови — обязанность каждого красноармейца и краскома. Но между ними имеется огромная разница! Одни из них — военнопленные, которые обладают всеми правами и обязанностями именно что военнопленных. Да, они всё такие же наши враги. Да, мы сходились с ними в бою, теряя своих товарищей, своих друзей, своих однополчан! Но они честно исполняли свой воинский долг, что ныне мы обязаны учитывать, как представители цивилизованного и правового государства. Вторые же — не просто военнопленные! Они — военные преступники, которые вместо того, чтобы опротестовать изначально преступный приказ своего командования по целенаправленному уничтожению Минска и его мирных жителей, с удовольствием кинулись выполнять его со всем возможным тщанием! Не протестовать против него! Не сбрасывать бомбы мимо жилых кварталов города, а то и вовсе на подходе к нему! Не имитировать неисправность своих самолётов, дабы не становиться преступниками! Нет! Они кинулись его выполнять! С максимальным старанием! — рубя правду-матку, Павлов раз за разом рубил вдобавок рукой воздух, выплёскивая этими жестами своё собственное нервное напряжения. — Они сожгли наш город, сожгли наших родных, друзей, знакомых и соседей, прекрасно понимая, что убивают мирных жителей! И для таких преступников, совершивших целенаправленное массовое убийство гражданского населения Минска, у Красной армии и судебной системы Советского Союза, имеется лишь один ответ — смертный приговор за все содеянные ими преступные злодеяния!

Возможно, кто-то ожидал, что после этих слов собравшаяся толпа разразится громкими выкриками выражения согласия с услышанными словами, да проклятиями в сторону осужденных, но, нет, толпа молчала и это звенящее молчание пугало сбившихся в кучки пленных куда больше. Молчание и те полнящиеся тяжёлой решимости взгляды, что навалились на них со всех сторон. Они ведь не просто так стояли, ожидая своей судьбы. Им параллельно переводили всё то, что произносил командующий Западного фронта. И оттого ужас в глаза приговорённых с каждым новым словом начинал плескаться всё больший и больший. А кто-то из них уже даже разрыдался и, упав на колени, принялся вымаливать прощения.

— Запомните товарищи, — тем временем продолжал свою речь Дмитрий Григорьевич, — здесь и сейчас произойдёт не просто казнь преступников! Здесь и сейчас мы также заочно приговариваем к смертной казни всех тех, кто отдал сей преступный приказ! Мы приговариваем к высшей мере наказания генерала авиации Бруно Лёрцера — командующего 2-ым воздушным корпусом Люфтваффе! Мы приговариваем к высшей мере наказания генерала авиации Вольфрама фон Рихтгофена — командующего 8-ым воздушным корпусом Люфтваффе! Мы приговариваем к высшей мере наказания генерала-фельдмаршала Альберта Кессельринга — командующего 2-ым воздушным флотом Люфтваффе! Мы приговариваем к высшей мере наказания полковника Ганса Зейдемана — начальника штаба 2-ого воздушного флота Люфтваффе! Мы приговариваем к высшей мере наказания рейхсмаршала германского рейха Германа Геринга — главнокомандующего Люфтваффе! И, наконец, — сделав паузу, он обвёл суровым взглядом вообще всех, кто со всем вниманием ловил каждое его слово, — мы приговариваем к высшей мере наказания того, кто непосредственно отдал приказ на уничтожение Минска с его жителями! Мы приговариваем к смертной казни Адольфа Гитлера — фюрера Германии! Таково наше слово! И пусть знает каждый из вас! Пусть каждый из вас передаст мои слова всем свои знакомым, всем встречным, всем, с кем когда-либо сведёт его судьба! Любой, кто только попробует хоть как-то, хоть в самой малости опротестовать данный приговор, вынесенный нашим военным трибуналом в адрес всех этих военных преступников, сам является их прямым приспешником и точно таким же военным преступником! Помните об этом, люди! И завещайте помнить всем своим потомкам!

Павлов верил в дебилизм отдельных представителей советского общества и даже представителей советской власти, что могли попробовать повесить на него собак за всё вот это. И потому подстраховался, толкнув именно такую речь. Речь, что по его приказу совсем скоро будет распространена через листовки по всем войскам Западного фронта и по всем газетам Белоруссии, которые только выйдет издать в текущих условиях. Ведь именно этим сотням тысяч бойцов и миллионам людей предстоит стать его главным щитом от нападок со стороны всех тех своих злопыхателей, кто пожелает воспользоваться моментом и облить его помоями с головы до ног. Ну и для будущих поколений подобный наказ тоже было не лишним оставить. Помнил он, сколько всякой откровенной падали, укрывающейся якобы либеральными ценностями, не без активной финансовой помощи «западных партнёров» начало появляться в его стране, расползаясь по её «организму» подобно раковой опухоли. Отдельные моральные уроды даже как-то умудрились продавить установление мемориальной доски в честь того же Маннергейма — прямого соучастника организации блокады Ленинграда. И, главное, где! В Санкт-Петербурге! И это вместо того, чтобы заставить финнов признать его военным преступником со всеми вытекающими из этого последствиями!

Хотя о чём вообще можно было говорить, если та самая, проклинаемая всеми разумными людьми, свастика оставалась официальным символом финских ВВС даже в XXI веке? Что Дмитрий Григорьевич, среди много прочего, желал бы подправить. Да так подправить, чтобы у много кого рожа стала бы сильно-сильно кривой от стороннего физического воздействия.

— А теперь приказываю приступить к исполнению приговора!

Завершив с выступлением, Павлов не сдвинулся со своего места до тех пор, пока на его глазах не была расстреляна последняя партия военных преступников, выстраиваемых вдоль одной из уцелевших стен Дома правительства.

По его приказу даже доставили тело почившего майора Хейнце, в которого также показательно всадили несколько пуль, чтобы никто потом не мог докопаться, что, мол, этого «невинного агнца» зверски замучили в застенках НКВД. Нет! Для всех он официально на момент своего расстрела оставался жив, в полной мере приняв полагающуюся ему кару.

И это было правильно!

Глава 20 26.06.1941. первый четверг войны

Проводив взглядом кувыркающуюся в неуправляемом штопоре «Раму», она же ближний разведчик-бомбардировщик Fw-189, генерал армии удовлетворительно кивнул головой, отдавая дань пусть не восхищения, но явного довольства пилотам той восьмёрки Як-1, что групповым огнём завалили-таки этот не сильно шустрый, но поразительно живучий и невероятно вёрткий вражеский самолёт. Недаром многие советские асы впоследствии станут причислять именно его к одним из сложнейших воздушных противников.

За последние 2 дня это был уже третий по счёту германский самолёт-разведчик, уничтожение которого Павлов наблюдал лично из-под крон деревьев, что надёжно укрывали место расположения его временного штаба, развёрнутого в лесах примерно в полусотне километров севернее Минска. А вообще счёт побед советских лётчиков-истребителей над вражескими разведчиками в небе над данной местностью перевалил уже за два десятка, причиной чему была активная работа советской авиации вообще и ночных бомбардировщиков в частности.

Не смотря на то, что 1-й эшелон воздушной обороны фронта держался из последних сил, буквально тая на глазах, немцы до сих пор так и не смогли перебазироваться на какой-нибудь аэродром поближе, отчего их истребители всё ещё банально не доставали до данных мест. Потому самолётам отрядов ближней разведки, способным взлетать с обычного поля и неотрывно продвигающимся вперёд вместе с моторизованными частями, приходилось ходить на дело без всякого прикрытия. С понятным итоговым результатом — солидными потерями.

Всё же командующий Западного фронта не просто так поставил перед новоприбывшими лётчиками-истребителями задачу сделать определённый воздушный квадрат самым настоящим «Бермудским треугольником» для любого вражеского самолёта. Чужие зоркие глаза в небе ему совершенно точно были не нужны. Особенно здесь и особенно сейчас!

— Ну что там доносят наши «говорящие с ветром»? — Стоило только сбитому самолёту скрыться из вида, как Дмитрий Григорьевич продолжил свой путь к дивизионной радиостанции, выделенной 26-му отдельному батальону связи. Именно этот батальон обслуживал едва законченную формированием 26-ю танковую дивизию, вобравшую в себя все танки КВ-1 фронта наряду с полусотней Т-26. Последние — это было всё, что осталось в строю от довоенного состава 20-го мехкорпуса после вывоза в тыл всей нерабочей боевой техники. — Сколько насчитали уже прошедших мимо нас немецких танков?

Прекрасно помня, что немцы спокойно прослушивали все радиопереговоры советских войск, Павлов ещё в первые дни своего «обновления» задумался о быстром, дешёвом и гарантированном способе защиты тайны своих будущих переговоров. И не только своих, но и командования всех подчинённых ему соединений тоже.

Естественно, задумался, не голося об этом на каждом углу, а желая решить проблему втихую и не привлекая лишнего внимания. Хотя бы до поры до времени.

Как результат, тут и там отовсюду — из пехоты, артиллерии, танковых войск мобилизационное управление ЗОВО начало выдёргивать тех редких представителей малых народностей Советского Союза, кто попал служить в БССР. Выдёргивать и свозить под Минск, где их делили по языковым группам и начинали быстренько приобщать к службе радистов.

Конечно же, никто при этом не собирался требовать от них знания радиотехники или той же азбуки Морзе, не говоря уже о чём-то большем. Вовсе нет! Их, скорее, делали временными придатками к уже обученным радистам. Тем более что век их изначально предполагался недолгим.

Потому единственное, что от них требовалось — научиться обращаться с микрофоном, привыкнуть к вечным трескам помех, чтобы разбирать доносящиеся из наушников слова, да создать простейший словарь тех терминов, которыми возможно было бы обозначать время, расстояния, танки, броневики, машины, гаубицы, противотанковые пушки, зенитки и т.д. А то в своё время пенсионеру Григорьеву было прямо стыдно смотреть, как в одном советском военном фильме за другим отыгрывающие роли командующих актёры то и дело интересовались количеством «огурцов». Будто этот самый «огурец» мог надолго остаться тайной за семью печатями для противника!

Вот он и решил воспользоваться подсказкой американских кинематографов, весьма неплохо показавших, как во времена Второй Мировой войны морская пехота США использовала в качестве связистов выходцев из индейских племён, чей язык японцы никак не могли понять. Потому и обозвал в итоге новичков-связистов в честь названия фильма — «Говорящие с ветром».

В самые первые дни с начала войны он ещё позволял своим войскам использовать русский язык для общения, чтобы противник раньше времени не насторожился. Но вот уже второй день как в эфире все желающие могли слышать лугововосточный диалект марийского языка, явно совершенно незнакомый противнику. На нём же и сейчас должны были передать очередные данные о проходе немецких танков через посёлок Красное, что раскинулся посреди пути от уже занятого немцами Молодечно к Минску. И пусть посёлок этот сам по себе был небольшим — всего-то на 1 тысячу жителей, малоценным назвать его язык не поворачивался, поскольку именно в нём пересекались многие капитальные дороги, окружённых со всех сторон либо заболоченными низменностями, либо непроходимыми для любой техники лесами.

— Со вчерашнего дня насчитали уже 487 танков, 182 бронемашины прочих классов и 166 буксируемых орудий, — сверившись со своими записями, тут же отозвался командир батальона, практически безотрывно присутствовавший в кунге автомобиля связи. — Но с Минского укрепрайона доложили с час назад, что их пока пробуют на зуб сравнительно небольшими силами. Не свыше полусотни танков при поддержке примерно полка пехоты и тяжёлой артиллерии. Куда же делись все остальные — пока неясно.

Да, именно здесь и именно в эти дни Павлов ожидал подхода по шоссе Вильнюс-Минск 7-й и 20-й танковых дивизий Вермахта. Дивизий, с одной стороны, максимально насыщенных техникой — во многих прочих схожих подразделениях Вермахта тех же танков имелось меньше на добрую треть. С другой же стороны — идеальных для их поголовного истребления имеющимися под рукой у генерала армии силами и, что самое главное, имеющимися в закромах частей боеприпасами.

Всё же основу двух этих танковых дивизий составляли лёгкие танки с бронёй в 25-мм и тоньше, которую виделось возможным проломить даже силой взрыва 76-мм фугасного снаряда. Что уж было говорить о бронебоях! А потому при должной подготовке безоговорочная победа над такими машинами была гарантированна.

Та же танковая рота Героя Советского Союза — Зиновия Григорьевича Колобанова, состоявшая из 5 танков КВ-1, всего в одном бою смогла записать себе на счёт 43 победы как раз над схожими танками. И пусть этого легендарного боя его роты ещё не случилось в этой, уже изменившейся реальности, не принимать к вниманию данный факт отнюдь не следовало.

Дмитрий Григорьевич не стал концентрировать все свои КВ-1 в единый бронированный кулак, а разбил на роты по 7 машин, которые и были заранее расставлены в засадах тут и там вдоль нескольких шоссе и дорог, как раз опираясь на свои куцые знания именно об этом бое. Да и не могли бы девять десятков КВ действовать все вместе, так как местность, где совсем скоро им всем предстояло принять свой первый бой, изобиловала не только густыми лесами, но и болотцами с мелкими речушками, мосты через которые уж точно не могли выдержать вес в 50 тонн. Потому, дабы объять все необходимые просторы, пришлось заранее дробить танковые полки на ротные группы, которые и расползлись по намеченным позициям ещё в первые дни войны, используя лишь капитальные дороги. И по этой же причине в случае чего одна рота тяжёлых танков, увы, никак не могла бы прийти на помощь другой, случись какая беда.

Но тут приходилось рисковать, ибо иного выхода просто не имелось.

Впрочем, особо сильно помочь противнику эта разобщённость советских тяжёлых танков уже никак не могла. Тем ведь даже не требовалось лезть в самую гущу сражения, отыгрывая в основном роль этаких затычек на всех возможных путях отступления немцев, дабы те точно не смогли сбежать. Во всяком случае, поначалу.

— Что же, значит все, кого мы тут поджидали, успешно залезли в мышеловку, — довольно улыбнувшись, принялся потирать ладони генерал армии, готовившийся в ближайшие сутки лишить противника как минимум 1/7 части выставленных тем на «игровую доску» танков. — Отсылайте нашим авиаторам сигнал «Окно». Пусть теперь немцы на своей шкуре познают, что это такое — полный контроль противника над небом. Всем же прочим нашим засадным группам, а также штабам 6-го и 17-го корпусов телеграфируйте сигнал «Замок». Настало время перекрыть противнику вообще все возможные пути к побегу.

Если тактика применения подвижных механизированных соединений Красной Армии в самую первую очередь имела своей целью уничтожение тыловых складов и командных пунктов противника, дабы посеять в его рядах панику и раздрай, то в Вермахте подобным частям ставилась иная главная задача — перерезать все пути отхода основным вражеским силам. Для выполнения чего германским танковым и моторизованным дивизиям требовалось, не встревая в долгое противостояние со встречающимися по пути узлами обороны, обходить те стороной и, не останавливаясь ни на час, продвигаться параллельно откатывающимся под ударами авиации и пехоты основным силам противника. Естественно, опережая того!

Что, собственно, армия фашистской Германии и осуществляла в данный момент. Или же, во всяком случае, пыталась осуществлять по всему фронту, растянувшемуся от Балтики до Чёрного моря.

И вот здесь у «обновлённого» Павлова появлялось нехилое окно возможностей для устройства огромнейшей ловушки. Он-то совершенно точно знал, что как минимум 3 из 4 танковых дивизий 3-ей танковой группы генерала Гота настолько сильно оторвутся от должных обеспечивать их фланговое прикрытие пехотных и моторизованных частей, что на пару дней окажутся предоставлены самим себе.

Одна из них — 7-я танковая дивизия, вырвавшаяся на восток глубже всех прочих, даже едва не была уничтожена в известной ему истории, когда все её пути коммуникации с тылом оказались перерезаны нанёсшей неожиданный фланговый удар 100-ой стрелковой дивизией Красной Армии.

В тот раз, к сожалению, не срослось. Силёнок у советского командования не хватило, чтобы поддержать хоть чем-то успех данной дивизии, которой вскоре самой пришлось срочно отступать, дабы не попасть в окружение.

И именно эту «оплошность» Дмитрий Григорьевич потихоньку исправлял на протяжении последних 10 дней, в том числе оттягивая к Минску танки КВ, размещая на танкоопасных направлениях бригады противотанковой артиллерии, и вообще перераспределяя технику с вооружением и людьми между механизированными корпусами, которым вскоре предстояло взять на себя роль первой скрипки.

Так, ещё совсем недавно являвшиеся силой лишь на бумаге 17-й и 20-й мехкорпуса Красной Армии, к настоящему времени получили на вооружение достаточное количество вооружения и бронетехники, чтобы сравняться по своим силам и возможностям с 7-й, 20-й и 12-й танковыми дивизиями немцев, с которыми им вскоре и предстояло сойтись в бою.

А 6-й механизированный корпус со своими 359-ю танками, сосредоточенный за последние дни в лесах севернее Лиды, да с поддержкой 204-ой и 208-ой моторизованных дивизий, должен был пройтись паровым катком по преграждающей ему путь 18-й моторизованной дивизии немцев. Ведь, сделав это, он открывал себе беспрепятственный проход как к захваченному немцами Вильнюсу, так и в тылы 19-ой танковой дивизии Вермахта. Четвёртой и последней танковой дивизии 3-ей танковой группы генерала Гота, которую тоже можно было бы неслабо «пощипать», а то и вовсе разгромить.

Да, в известной Павлову истории советские войска что-то подобное и попытались изобразить, но в силу «общей разрухи управления» слишком долго проваландались и в итоге наткнулись в месте намеченного прорыва на заблаговременно выстроенную немцами противотанковую оборону, где и прекратили своё существование, как сила, с которой надо считаться. Однако здесь и сейчас на стороне Красной Армии имелось значительное преимущество — мало того, что марш до соприкосновения с противником обещал занять не более 30 минут, вместо двух суток, так ещё Дмитрий Григорьевич выделил все свои боеготовые СБ-2 для обеспечения этого самого прорыва. А 536 фронтовых бомбардировщиков, способных за раз вывалить на головы вражеских солдат от 600 до 1000 килограмм бомб каждый — это была мощь. Мощь, которую вдобавок должны были поддержать огнём реактивных снарядов почти сотня И-16 тип 29, каковые и поступили на фронт из состава полков ПВО Москвы.

Причём в данном случае никто, конечно же, не говорил о нанесении одного единственного удара. Вовсе нет! Полки, что бомбардировщиков, что истребителей должны были выполнить за сегодняшний день не менее трёх вылетов всем своим составом. А это в свою очередь означало расходование порядка 14 тысяч 100-кг бомб и около 1800 реактивных снарядов. То есть выходило по одной «сотке» на каждого солдата и офицера 18-й моторизованной дивизии противника и примерно по одной 82-мм ракете на каждую единицу техники этой же части.

И только после такой вот предварительной подготовки, уже ближе к вечеру, на ликвидацию остатков вражеской обороны должен был выдвинуться самый мощный мехкорпус Западного фронта.

Но это всё должно было происходить где-то там, в районе Лиды. На подступах же к Минску действия авиации планировались куда более активные. Благо тут от аэродромов базирования советских самолётов до гипотетических мест сосредоточения целей набиралось 50 максимум 70 километров. А иногда и того меньше! Потому интенсивность нанесения бомбовых ударов ожидалась раза в два более частой, что, правда, несколько компенсировалось, как общей нехваткой самолётов, так и их меньшей боевой нагрузкой по сравнению с СБ-2.

Для работы же по забившей все ближайшие шоссе и лесные дороги технике 7-й и 20-й танковых дивизий Вермахта генерал армии смог наскрести по всем своим загашникам примерно вдвое меньше всевозможных ударных самолётов, нежели должны были отметиться в районе Лиды. Четверть сотни И-15бис, три дюжины перекинутых из-под Гомеля Р-10, 95 штук Р-зет и Р-5, 58 кое-как освоенных экипажами Пе-2 и Су-2 в количестве 34 бортов. Плюс ещё четверть сотни И-16 тип 10 должны были участвовать в штурмовке, ведя огонь исключительно из своих пулемётов, так как никаких бомбодержателей на них не имелось, а для чего-то большего — вроде ведения воздушных боёв, они банально не годились. Да и мишеней для них обещало найтись немало, так как личного состава в танковой дивизии немцев насчитывалось почти столько же, сколько в советской стрелковой дивизии полного штата.

Вот все эти 273 самолёта и должны были выбить у противника подавляющее большинство артиллерии, а также мотопехоту, чтобы впоследствии тяжёлым КВ-1 не пришлось отвлекаться на «всякую мелочь» при охоте на «разбегающиеся тараканчиками» вражеские танки.

А то, что немцы окажутся вынуждены повернуть назад — не подлежало сомнению. Ведь помимо занятого четырьмя стрелковыми дивизиями Минского укрепрайона, их на выходах с основных трасс поджидали десять закопавшихся в землю дивизионов 76-мм пушек Ф-22 и целых 133 противотанковых САУ с 45-мм пушками, выполненных на шасси Т-20 «Комсомолец». И это не говоря уже о четырёх полках корпусной артиллерии и двух полках ещё более тяжёлых орудий резерва главного командования, уже развёрнутых на позициях и готовых к открытию огня по заранее намеченным координатам. Дорог-то, по которым со стороны Вильнюса к Минску могли выйти танки, имелось очень конечное количество — всего 7. А потому заранее устроить близ них укреплённые оборонительные позиции оказалось вполне разумным делом.

Будь на то воля Павлова, он бы с превеликим удовольствием привлёк бы к делу уничтожения 3-ей танковой группы Вермахта ещё и танковые дивизии 11-го с 13-ым мехкорпусов. Но те, к сожалению, уже как 3-й день кряду вели непрерывные бои против 20 пехотных и 3 охранных дивизий Вермахта, что наступали на Белосток с севера, запада и юга.

Имея в общей сложности 298 танков Т-26, которые на сей раз никто не отправлял в убийственные марши на многие сотни километров и не бросал на штурмы заранее подготовленных противотанковых оборонительных позиций, оба корпуса вполне себе справлялись с поставленными задачами, заметно сдерживая противника. Да, пусть даже 45-мм пушечки этих танков не сильно-то подходили для ведения огня по пехоте, в качестве подвижных бронированных огневых точек они столь сильно портили кровь врагу, что «немецкая военная машина» начала откровенно буксовать на этих направлениях уже на второй день с начала войны. И лишь постепенное целенаправленное отступление советских войск на восток из Белостокского выступа позволяло немцам рапортовать наверх о хоть каких-то своих успехах на данном направлении.

Ну а 14-й мехкорпус, понятное дело, ныне был повязан по рукам и ногам в противостоянии 2-ой танковой группе Гудериана, которая, следовало отметить, заметно превосходила 3-ю по своим боевым возможностям. Благо хоть помимо мехкорпуса на том направлении хватало иных советских частей, заранее посаженных в глухую оборону, включая одну из бригад ПТО, так что сдерживать рвущиеся вперёд бронетанковые колонны Вермахта пока что выходило. Но даже так к 26 июня уже были оставлены Кобрин, Пружаны, Берёза, Дрогичин и Иваново, а немцы вовсю вгрызались в оборону Красной Армии, выстроенную по рекам Нарев, Ясельда и Огинскому каналу. Причём падение нынешней линии обороны советских войск автоматически ставило бы крест на всех гипотетических попытках удержания Белостока, что Дмитрий Григорьевич изначально понимал и отчего отталкивался, принимая решение о постепенном оставлении всего Белостокского выступа. Только вот в тот раз, который ныне оказался изменён усилиями «обновлённого» Павлова, к 26 июня 2-я танковая группа Гудериана уже вовсю пробивала оборону Минского УР-а с юго-запада. До чего им сейчас было, как до Луны. Стало быть, и взаимодействие двух танковых групп оказалось в совершенном раздрае, даря командованию Западного фронта возможность разобраться с ними по очереди. Что, собственно, и собирался сделать командующий Западного фронта.

Глава 21 27.06.1941. первая пятница войны. Часть 1

— Пропускаем. Ждём более достойную цель, — отдал краткий приказ экипажу своего КВ-1 Павлов, который стрелок-радист тут же продублировал на остальные 7 танков, находившихся в засаде вместе с танком командующего фронта. — Этих либо наша пехота потом на лесной дороге встретит, либо в районе отбитого назад Красного сожгут Т-26, — уточнил он логику принятия решения, проводив взглядом три раскачивающихся с борта на борт немецких грузовика, что свернули на дорогу к Красному, да на максимально возможной для себя скорости проскочили по центральной и единственной улице крохотной, всего в 10 дворов и 1 усадьбу, деревеньки Луковец. Немцы в ней, конечно, оборудовали свой небольшой охранный пост, но взвод броневиков БА-10 и последующая зачистка мотострелками 210-й дивизии оставила от них лишь одни воспоминания. Что, собственно, впоследствии и позволило тайно устроить тут танковую засаду из 8 КВ-1, разбитых на 4 пары. А немцы, сильно занятые боями на передовой, и не почесались даже.

Говорил же он с такой уверенностью о появлении более достойной цели по той простой причине, что Луковец, как и Красное, могла похвастать тем, что на подступах к ней сходились разом 4 добротных дороги. Только вот если 1 из них вела через густой лес на запад — как раз к Красному, ещё 1 на север, по которой и подполз к данной деревне «штабной» отряд, то 2 остальные тянулись к Минску и его пригородам, откуда и ожидалось прибытие отступающих немецких танков. Всех танков 7-й танковой дивизии Вермахта, ушедших именно в том направлении.

Правда, те до сих пор всё никак не желали появляться, хотя их активно бомбили уже второй день кряду.

— Полагаете, что немцы всё же побегут, товарищ генерал армии? — не первые сутки мучимый данным вопросом, всё же не выдержал и задал его лейтенант Зайцев — командир выделенного Павлову танка. Уступив своё место под бронёй командующему, сам он переместился на место заряжающего, а сейчас вовсе торчал в единственном башенном люке, высматривая в бинокль, не пылит ли в их сторону кто-нибудь ещё. — Может, всё же сами вновь потихоньку двинемся им навстречу? Ведь, чем быстрее их повстречаем, тем скорее уничтожим!

— Побегут. Куда им тут ещё деваться? — хмыкнул в ответ на этот юношеский максимализм Дмитрий Григорьевич, не отрывая глаза от окуляра ПТ-К[29]. — Я даже в свою панораму прекрасно вижу, что в той стороне половина неба затянута сплошным шлейфом чёрного дыма от горящей техники. А значит наши авиаторы, не смотря на всё противодействие, дают вражине жару! Ну и преодолеть ту противотанковую оборонительную линию, что мы выстроили на выходе со всех лесных дорог на данном направлении, немцам уж точно не выйдет. Там ведь одних только трёхдюймовок под 60 штук в землю врыто! Плюс три взвода наших КВ сидят в засадах! Плюс почти полторы сотни самоходок с сорокопятками. Не говоря уже о пехоте и минных полях. Так что нет, шалишь! Германцу теперь только один путь — искать обходные дороги, то есть возвращаться обратно по своим же следам, да попадать тем самым прямо к нам в руки. Потому сидим и ждём. Не сейчас, так через час или же два появятся. Либо же просто сгинут под бомбами в конечном итоге, чему лично я буду рад. И нам меньше мороки, и немногочисленные трёхдюймовые бронебои сохраним для будущих свершений.

Так и не столкнувшись в минувший четверг с достойным огня тяжёлых танков противником, генерал армии даже отдал приказ перенаправить удары всех СБ-2 на позиции 7-й и 20-й танковых дивизий немцев, дабы подтолкнуть командование тех к более активным действиям. И неважно каким — атаке Минского укрепрайона или отступлению в сторону уже подготовленных засад. Тем более что из штаба 6-го мехкорпуса ещё вчера ближе к вечеру поступило долгожданное известие об успешном прорыве вражеской обороны в районе посёлка Вороново — как раз севернее Лиды, и нанесении ударов по ряду тыловых частей немцев, совершенно не ожидавших, что на них вдруг выскочат десятки советских танков.

Немецкие пехотные дивизии, что изначально были приданы 3-ей танковой группе, вынужденно пропуская вперед моторизованные части, банально не успели подойти к тем местам, чтобы с гарантией прикрыть от подобных «эксцессов» вырвавшихся вперёд тыловиков подвижных соединений, за что нынче многим тысячам германских солдат и приходилось расплачиваться своими жизнями или же свободой.

Насколько помнил Дмитрий Григорьевич, к 26 июня, помимо почти всего тыла 3-й танковой группы, где-то в тех краях должны были находиться порядка 2000 автомобилей и десятки тысяч военнослужащих всевозможных тыловых служб 8-го воздушного корпуса, что были высланы вперёд для организации целой сети аэродромов подскока и проведения линий связи. Больно уж сильно в своих мемуарах ругался на них Герман Гот, так как те в первые дни войны, постоянно застревая, где только можно и нельзя, то и дело устраивали пробки, тем самым тормозя продвижение вперёд его танков. Вот и запомнился пенсионеру Григорьеву некогда этот момент. И грядущее уничтожение чуть ли не половины всех наземных сил целого корпуса Люфтваффе стоило немало, уж точно находясь на одном уровне с разгромом танковой дивизии. Всё же там служили не простые стрелки и танкисты, а ценные технические специалисты, обучение которых длилось не один год.

Впрочем, своё грязное дело кто-то из них выполнить явно успел, так и не попав в прицел советских танков — уже с самого утра 27 июня в небе над пригородами Минска вспыхнули ожесточённые воздушные бои, стоившие советским лётчикам немалой крови.

Тем же авиаполкам на СБ-2 неслабо досталось ещё в предыдущий день. До района-то Лиды немецкие истребители спокойно долетали со своих прежних аэродромов, а потому ценой прорыва 6-го мехкорпуса стала безвозвратная потеря 58 бомбардировщиков и 13 «Ишачков». Да вдвое больше машин вернулись на аэродромы с повреждениями или сели в полях на вынужденную посадку. Теперь же экипажам скоростных бомбардировщиков и вообще всех оставшихся у ВВС Западного фронта ударных самолётов то и дело приходилось отбиваться от наскоков мессеров ещё и тут, где вчера даже духа их не было. Видимо, громогласные оры командиров погибающих под ударами с неба танковых дивизий достигли ушей командования группы армии «Центр», которое всем своим весом надавило на Люфтваффе в плане срочной организации воздушного прикрытия.

— Ага! Не нравится! — неожиданно для Павлова вдруг воскликнул Зайцев, так и продолжавший торчать наполовину снаружи, высунувшись в люк.

— Что там? — поинтересовался Дмитрий Григорьевич, так как в свою оптику не смог рассмотреть ничего такого. Благо двигатель танка был заглушен, а потому никакие посторонние шумы не мешали им общаться без использования танкового переговорного устройства.

— Под два десятка наших истребителей перехватили очередную группу мессеров! — радостно раздалось снаружи. — Ну, теперь-то они им покажут, где раки зимуют! А то, ишь, повадились наши бомбардировщики бить!

К середине дня генерал армии уже раз пять лично наблюдал, как появившиеся в небе германские истребители ссаживали вниз один советский бомбардировщик за другим, пикируя на тех с высоты, словно коршуны на жирных уток. Всё же из-за имеющихся проблем со связью взаимодействие бомбардировочных и истребительных полков оставляло желать много лучшего. И с этой горькой правдой приходилось попросту мириться, неся обидные потери. Хорошо хоть при этом экипажи сбитых самолётов спасались на парашютах над своей территорией и потому имели все шансы вскоре вновь вернуться в строй.

Но также наблюдал он пару раз и то, что ныне описывал ему молоденький лейтенант-танкист — когда отечественные истребители успевали перехватывать противника.

Чтобы избежать путаницы и взаимного недопонимания в среде своих авиаторов, генерал армии попросту отдал приказ постоянно держать над местом разворачивающегося сражения не менее трёх истребительных эскадрилий Як-1 в качестве патрульных сил. При этом каждой такой эскадрилье полагался самолёт-наводчик — в основном СБ-2 или Як-7УТИ, связист с которого поддерживал постоянный контакт с, наконец, пришедшей и развернувшейся близ Минска первой станцией радиолокационного наведения РУС-2.

Это-то порой и позволяло советским истребителям перехватывать те группы вражеских самолётов, что время от времени подходили с запада. В том числе организовывать такой вот групповой перехват силами целого полка, каковой ныне и наблюдали засевшие в засаду танкисты с пехотой.

Причём, судя по всему, далеко не все «худые» взлетали с уже наскоро выстроенных где-то на советской земле аэродромов подскока, так как у некоторых из них под фюзеляжем хорошо просматривалась солидная такая «капля» подвесного топливного бака, что отрицательно влияла на аэродинамику Ме-109, но и избавиться от которой для ведения боя решались отнюдь не все немецкие пилоты. Видать, не слишком-то много этих самых ПТБ нашлось в ближайших запасах Люфтваффе, и потому лётчиков чихвостили, ежели те возвращались обратно на аэродромы без столь ценных в сложившейся ситуации устройств.

В свою очередь именно это и позволяло советским Як-1, несколько не дотягивающим по своим основным характеристикам до показателей германских Ме-109F2, не столь уж сильно уступать своим противникам, что в скорости полёта, что в маневренности. Потому зачастую их столкновения близ Минска заканчивались ничьей, но в пользу советской стороны, так как именно немцам приходилось отступать, не добравшись до бомбардировщиков. К тому же даже не сбитый, а лишь подбитый «худой» имел немало шансов не дотянуть до своего аэродрома, тогда как повреждённые Як-и, даже сев где-нибудь на вынужденную, впоследствии могли быть возвращены в строй.

— Едут! Товарищ генерал армии! Едут! — ещё спустя примерно полтора часа проведённых в наблюдении за дорогами да воздушными схватками, радостно закричал юркнувший внутрь башни Зайцев. — По дороге со стороны Смолевичей подходят! Судя по количеству поднимаемой пыли — огромная колонна!

— Точно не очередные мотоциклисты или тыловики какие? — Дороги, близ которых они засели в засаду не простаивали впустую. По ним в направлении Красного то и дело проскакивали небольшие группы грузовиков или же посыльных на мотоциклах. И, понятное дело, таких они не трогали, не желая выдавать факт своего нахождения в местных краях. Всё равно в той стороне имелось, кому встречать таких «гостей».

— Точно! — расплылся в откровенной улыбке лейтенант. — Нет, мотоциклисты там, конечно, тоже присутствуют. Как обычно, идут передовым дозором. Но прямо за ними двигаются бронетранспортёры и даже танки. Лично видел! Хоть и далече было.

Кв-1 Павлова и КВ-1 ротного командира были расположены в засаде так, чтобы иметь возможность вести обзор и простреливать вдоль целых 5 километров дороги на Смолевичи — вплоть до моста через реку Выпрата. Также со своей позиции они могли держать под огнём не менее 2 километров дороги, что вела к старому шоссе Вильнюс-Минск и уже оттуда к Вишнёвке и Острошицкому городку — то есть к дотам Минского укрепрайона. Потому именно с их позиции открывался наиболее хороший обзор той местности, откуда ожидалось появление противника. Вот и не было ничего удивительного в том, что первым поднял тревогу куда более глазастый лейтенант, нежели кто-либо ещё из «засадных сидельцев».

— Хм, — чуть довернув свой прибор наблюдения в нужную сторону, Дмитрий Григорьевич, не отрываясь от изучения показавшегося в его поле зрения противника, уточнил, — полагаешь, штабная колонна?

— Очень на то похоже! Причём, с солидным охранением! — от нетерпения, командир танка даже кинул хищный взгляд на ближайший к себе покоящийся в держателях унитар, чего, впрочем, сам Павлов видеть никак не мог, находясь к тому затылком. — Видать, испугались того, что никто из посланных в тыл, назад так и не вернулся.

— А вот это уже дело! — понаблюдав с минуту за вытягивающейся из леса колонной, наконец, повернулся к летёхе командующий фронта и удовлетворительно кивнул. — Передай всем. К бою! Ждать нашего первого выстрела! А после выбирать цели по своему усмотрению и атаковать до тех пор, пока там не прекратится всякое движение.

Вообще немцам, что сейчас потихоньку вползали в подготовленную для них ловушку, очень сильно не повезло. Не повезло им в том плане, что особенности местности близ Луковец позволили всего одному взводу танков и одному батальону моторизованной пехоты устроить здесь натуральный огневой мешок.

Чтобы выйти на путь к Красному, немецкой колонне предстояло совершить на практически открытой местности три последовательных поворота на 90 градусов каждый — так тут были устроены дороги.

В итоге, выходило, что на каждом из участков пути, идущих после этих поворотов, вражеские танки подставляли борт, а то и корму под пушки одной из пар КВ-1, расставленных этаким полукругом на дистанции примерно 1 километра друг от друга. Причём общая протяжённость дороги, находящейся под прицелом советских танкистов, составляла при этом не менее 7 километров. А на таком протяжённом пути спокойно мог уместиться целый танковый полк Вермахта — то есть практически все танки их любой танковой дивизии, в которой и существовал всего 1 танковый полк, облепленный «для массы и многозадачности» всевозможными вспомогательными подразделениями.

Так что при очень-очень большом везении всего один небольшой засадный отряд тяжёлых танков всего в одном сражении мог бы разделать под орех всю основную ударную силу 7-й танковой дивизии Вермахта.

В этом-то и состоял главный риск, на который пошли немецкие генералы, решившие гнать свои танковые и моторизованные части вперёд, без оглядки на отстающую пехоту. Слишком уж много подобных — удобных для организации засад, мест оставляли они практически без всякой охраны в своём тылу, рассчитывая на то, что советские войска охраны тыла окажутся рассеяны, как их внезапными ударами, так и налётами бомбардировщиков Люфтваффе, и в итоге не смогут оказать организованного сопротивления.

Что, в принципе, и произошло в той истории, кою знал один единственный человек во всём мире. И чего уж точно не должно было произойти точь-в-точь здесь и сейчас. Зря что ли «обновлённый» Павлов, зачастую жертвуя многими прочими направлениями своей обязательной для командующего ЗОВО деятельности, изначально уделял столь много внимания именно созданию инструментов выбивания вражеской авиации и усилению противотанковой обороны там, где немцы по его замыслам обязаны были уткнуться в непреодолимую стену.

Теперь же наступало время пожинать плоды своих усилий. Усилий не только последних 12 дней, но и тех многих месяцев, что некогда ушли у пенсионера Григорьева на подготовку к написанию очередного цикла своих книг в жанре альтернативной истории.

Всё же, окажись он в этом времени без целенаправленно собранных когда-то сведений о начале Великой Отечественной войны, без обдуманных в спокойной обстановке и отшлифованных в спорах с самим собой замыслов, без чёткого понимания того, что делать в первую очередь, а чем можно пожертвовать — у него не вышло бы претворить в жизнь и десятой доли того, что уже было сделано его стараниями.

Но… всё произошло, как произошло, и потому ныне оставалось не провалить с треском собственные же начинания.

— Есть, товарищ генерал армии! — довольно сверкнул глазами Зайцев, принявшись дублировать полученный приказ радисту.

А пока экипаж готовился к бою, сам Павлов продолжал терзаться мыслями, был ли он прав, настояв-таки, на своём личном присутствии близ этой деревушки.

С одной стороны, он аж кушать не мог, как желал лично пустить кровь врагу. Сам! Своими собственными руками! Пусть хотя бы отдавая приказы экипажу КВ-1! Это в нём «бесновалась» частичка пришельца из будущего — обычного рядового советского человека, выросшего на чувстве гордости за свой народ, сумевший одержать верх над столь грозной силой. Потому и залез в этот танк, хотя мог бы сейчас сидеть, как минимум, километрами 8-ю севернее, где они оставили свои тыловые части и штаб 26-ой танковой дивизии.

С другой же стороны, он совершенно чётко понимал, что ему, как командующему всего фронта, здесь уж точно не место. Не по чину ему было сражаться почти на передовой, словно комбату какому-то. Но… ничего не мог с собой поделать. Желание увидеть своими собственными глазами как из-за его воплощённых в жизнь придумок не просто рушатся вражеские планы, а наяву гибнут лучшие силы противника, оказалось выше его сил и логичных уговоров всех прочих — держаться подальше от мест боёв.

И вот уже совсем скоро ему предстояло познать на своей собственной шкуре, какая же часть его нынешнего «Я» оказалась права. Та, что оперировала лишь голой логикой и сейчас крутила пальцем у виска, наглядно давая оценку его разумности, или же та, что жила чувствами и буквально рвалась отдать приказ на открытие огня. И ценой за это знание могла стать его собственная жизнь. Всё же даже 75-мм лобовой брони не могли на 100% гарантировать его выживание в будущем сражении. Имелись, имелись у немцев снаряды, способные пробить насквозь даже столь солидную защиту.

— Экипаж, как меня слышно? — стоило только первым бронемашинам немецкой колонны повернуть на первом перекрёстке налево и тем самым подставить борт под огонь его КВ, как генерал армии обратился к танкистам по танковому переговорному устройству. — Приказываю запустить двигатель, — дождавшись ответа ото всех, отдал он команду «оживить» их грозную машину, чтобы наводчику не пришлось вращать многотонную башню исключительно вручную. Находились они примерно в 700 метрах от перекрёстка, ведущего к деревне, и потому имелась немалая надёжда, что противник вовсе не услышит рокота дизельного В-2 за нескончаемым гулом собственных двигателей и лязгом гусениц своих машин. — Зарядить осколочно-фугасный! — на всякий случай он также не забыл продублировать свои слова демонстрацией находящемуся точно за ним лейтенанту своей руки с растопыренными пальцами[30]. — Наводчик, возьми на прицел ориентир 12, — дал он понять, куда заранее следует развернуть башню. — А теперь, товарищи, ждём, пока как можно больше немцев не окажутся в ловушке.

Эх, как бы Дмитрию Григорьевичу желалось, чтобы и сам Герман Гот оказался в наблюдаемой им колонне. Ведь его гибель или же пленение могли посеять сущий хаос в рядах противника. Но, увы, командующий 3-ей танковой группы Вермахта должен был пребывать вместе со всем своим штабом где-то в расположении 19-й танковой дивизии. Той самой, что несколько отстала от остальных трёх, и против которой Павлов выставил на игровую доску собранный на живую нитку 17-й мехкорпус.

Генералу армии изначально было понятно, что этот самый мехкорпус не справится с поставленной задачей и за день-два-три сражений поляжет практически в полном составе, отдай он командующему корпуса приказ на встречный или фланговый удар по противнику. И такая жертва даже могла бы считаться логичной, поскольку позволила бы добиться скорейшего успеха в других местах. Тому же 6-му мехкорпусу, вовсю громящему вражеские тылы, к примеру, это могло бы обеспечить куда более спокойное оперирование на коммуникациях противника. А так ему вскоре предстояло столкнуться с должным противостоянием.

Однако Павлов поступил иначе. 17-й мехкорпус изначально был направлен в район городка Воложин, в лесах на подступах к которому и засел в засаду, ожидая прохода через него рвущихся к Минску вражеских танковых частей. И вот, пропустив мимо себя противника, уже второй день как этот корпус вовсю окапывался в том самом Воложине, откуда предварительно выбил какую-то тыловую часть немцев.

Сделано всё это было для того, чтобы наглухо заблокировать последний доступный противнику путь отхода от Минска, что оставался в их руках после перехода Красного под контроль Красной армии. Иных дорог, по которым могла бы пройти техника, попросту не оставалось. А потому этому корпусу предстояло сыграть роль этакой двухсторонней наковальни, о которую станут биться с двух сторон две, а то и три вражеские танковые дивизии разом, пока тех самих с тыла будут подпирать и постепенно перемалывать танки 6-го и 20-го мехкорпусов, не говоря уже об авиации.

Но чтобы максимально приблизить этот момент, сперва требовалось разобраться со всеми теми, кого командующий Западного фронта мог лицезреть в свой ПТ-К.

Глава 22 27.06.1941. первая пятница войны. Часть 2

— Ориентир 12, право десять, танк противника, орудием, семьсот двадцать, огонь! — передал Павлов наводчику данные по самой первой цели, после чего вновь приник к окуляру панорамы, желая во всех деталях рассмотреть процесс грядущего триумфа.

Немцы шли очень плотным строем да вдобавок сразу в два ряда, совершенно не соблюдая должные промежутки между техникой. А потому к тому моменту, когда головная бронемашина колонны добралась до места засады той пары КВ-1, что разместилась западнее всех прочих, генерал армии успел насчитать свыше 100 танков, броневиков, грузовиков и тягачей, уже миновавших тот самый ориентир 12. И, как минимум, вдвое большее их количество пока ещё находилось на подходе к первому повороту под прямым углом. Точнее говоря, находилось на том участке дороги на Смолевичи, который простреливался хотя бы одним из советских танков. А уж какое количество техники всего состояло в колонне — понять было совершенно невозможно, так как её конец терялся где-то далеко за деревьями и тучами пыли.

— Выстрел! — не прошло и десяти секунд, как раздалось по ТПУ со стороны наводчика, и 76-мм пушка жахнула, выпустив первый снаряд данного сражения. — Есть попадание!

Прекрасно помня, что в казённике орудия покоился осколочно-фугасный снаряд, Дмитрий Григорьевич в первую очередь дал наводку на подставивший свой борт лёгкий танк чешского производства Т-38, тянувший на буксире одноосный прицеп-бочку с запасом бензина, скорее всего уже опорожнённую. Мало того, что толщина его борта не превышала 15-мм, так ещё вдобавок вся броня чехословацкого, а теперь и чешского производства отличалась очень большой хрупкостью. И при разрыве на ней достаточно мощного ОФС, огромные осколки брони откалывались и, влетая внутрь танка, буквально выкашивали его экипаж ничуть не хуже осколков самого снаряда. А 76-мм снаряд в этом случае мог считаться достаточно мощным.

— Осколочный заряжай! — тут же гаркнул Павлов, вновь демонстрируя находящемуся прямо за ним лейтенанту растопыренную пятерню. — Наводчик, левее двадцать, танк, орудием, огонь! — дождавшись хлопка по правому плечу от временного заряжающего, что в их случае означало — новый унитар загнан в казённик, указал он кого надо бить следом.

Их первая поражённая мишень, получившая снаряд чётко в борт боевого отделения, встала на месте, как вкопанная, не выказывая никаких признаков жизни, а потому командующий фронта принял решение не добивать его контрольным выстрелом, а уделить внимание следующему в очень длинной очереди. Что, правда, не всегда было правильным действом. Всё же далеко не каждый танк надёжно выводился из строя после первого же поражения снарядом. И, даже потеряв ход, мог продолжать вести огонь с места. Но тут требовалось по максимуму воспользоваться внезапностью их нападения и «попятнать» снарядами как можно больше вражеских машин, пока те не начали отвечать из всех стволов или же сваливать куда подальше. Дороги-то находились в окружении не только лесов, но и полей, по которым гусеничная техника вполне себе могла проползти до ближайших укрытий — тех же лесов или всевозможных строений в деревне. А добить подранков можно было и чуть позже. Особенно если те лишались хода.

— Есть попадание! — вновь раздался радостный возглас наводчика, а в боевом отделении ещё больше всё заволокло белёсым дымом от сгоревшего пороха, что принялся стелиться из автоматически выплюнутой орудием стреляной гильзы.

— Бронебойный! — продемонстрировав кулак и едва не закашлявшись от распространяющейся по всему танку какой-то химической вони, отдал новый приказ Павлов. — Наводчик, левее пять, танк, орудием, огонь!

Следующим в очереди на уничтожение шёл уже куда лучше защищённый Т-4, едва не протаранивший шедший перед ним и внезапно застывший на месте подбитым Т-38, потому и было принято решение бить по нему дефицитным бронебоем.

Если изначально этот немецкий танк имел такие же толщины брони, что и чехословацкий Т-38, то ко времени нападения на СССР немцы сильно доработали его защиту, доведя ту у наиболее современных модификаций до 30−40-мм у борта и 50−60-мм в лобовой плоскости. А поскольку разобрать с такого расстояния, что там была за модификация, не представлялось возможным, Дмитрий Григорьевич решил не рисковать и бить наверняка.

— Выстрел! — опять последовало предупреждение со стороны наводчика, и по ушам всех членов экипажа ударил новый несколько приглушённый грохот.

— Мимо, чёрт тебя дери! — если бы это было возможно, генерал армии с досады саданул бы кулаком по какой-нибудь поверхности. Но вокруг была лишь броня, да острые углы всевозможных устройств, отчего он решил сохранить целостность своей руки и лишь выругался. — Ещё раз в него же!

Судя по всему, переволновавшийся наводчик забыл внести корректировку после использования осколочно-фугасных снарядов, потому и последовал промах. Всё же два разных типа 76-мм снарядов имели разный вес и форму, что заметно сказывалось на траектории их полёта при ведении огня на дистанции свыше 400–500 метров. Вот и сейчас вместо того, чтобы влепиться в борт, бронебой пролетел чуть выше башни, не чиркнув даже по той же сильно выпирающей вверх командирской башенки.

— Есть! Есть! Попал! — аж захлопал от радости в ладоши наводчик, когда очередной выпущенный им снаряд настиг-таки намеченную цель. И как настиг! Поражённый им Т-4 практически мгновенно взорвался от детонации боекомплекта, отчего его башню сорвало с корпуса и подбросило вверх метров на 5–10, после чего та, перевернувшись несколько раз в воздухе, рухнула на моторное отделение. Да, такова была плата за обладание более крупнокалиберным вооружением, чьи боеприпасы имели куда большую тенденцию к детонации при получении повреждений. Это, впрочем, касалось и советских танков, вооружённых 76-мм пушками или же чем-то помощнее.

— Дзанг! — внезапно раздалось по всему танку, по которому, судя по всему, прилетел первый ответный вражеский снаряд. И если бы не шлемофоны, барабанные перепонки танкистов могли и пострадать неслабо. Но их наличие, а также достаточно толстая броня позволили обойтись минимальными негативными ощущениями. Даже самой лёгкой контузии не последовало, так как, судя по всему, поразивший КВ снаряд был 37-мм и вдобавок ударил по касательной. А потому эффекта нахождения внутри колокола, по которому со всей дури саданули кувалдой, не случилось.

— Ориентир 11, право пятнадцать, бронебойным, танк противника, орудием, семьсот восемьдесят, огонь! — не став искать того, кто мог бы вести по ним огонь, Павлов предпочёл вывести из строя очередной Т-4, попавшийся ему на глаза в том мельтешении техники, что понемногу начинало твориться во вражеском стане.

С момента их первого выстрела прошло минуты полторы и там, на дороге, противник уже потихоньку приходил в себя — немцы отошли от первого шока и принялись готовиться к отражению нападения. Посыпавшиеся из кузовов остановившихся тягачей расчёты орудий принимались разворачивать свои пушки в сторону расположения «засадного полка». Некоторые грузовики и бронетранспортёры сошли с дороги влево, чтобы укрыться за корпусами танков. Те же танки тут и там также принялись скатываться с дороги, да расползаться по окружающим полям или же ворочаться на местах, чтобы подставить под обстрел свой лучше забронированный лоб.

Вот в одного такого Дмитрий Григорьевич и пожелал всадить очередной снаряд, пока тот не открыл огонь. И пусть даже бронебойный снаряд, выпущенный из немецкой короткоствольной 75-мм танковой пушки, не мог бы пробить броню КВ даже при стрельбе в упор, ощущения от удара гораздо более тяжёлой болванки обещали стать ещё более неприятными, нежели при поражении 37-мм или 50-мм снарядами. Да и для пехоты, оберегающей позиции КВ, огонь 75-мм пушек был куда более губительным.

— Выстрел! В яблочко! — не подвёл наводчик, всадив снаряд чётко в башню указанной мишени, не потратив на это и пятнадцати секунд. Не зря, ой не зря все указывали именно на него, как на лучшего наводчика среди экипажей КВ-1, отчего генерал армии и выбрал для себя именно этот танк. Дистанция-то боя была вполне солидной, и демонстрировать на ней результативность в 80% попаданий — дорогого стоило.

— Ещё в него же! — подметив, что поражённый Т-4 не замер на месте, а продолжил движение, приказал добавить тому люлей Павлов. На сей раз он решил, что контрольный выстрел в данном случае не будет лишним. Всё же в 7-й танковой дивизии Вермахта служили сплошь ветераны, прошедшие французскую компанию, и потому могли неприятно удивить в самый неожиданный момент. Да и танк этот был покрепче своих более лёгких «коллег по ремеслу». К тому же, всегда следовало учитывать возможный брак снаряда, отчего тот превращался в простую болванку, что могла прошить цель насквозь, не принеся при этом каких-либо фатальных повреждений главным механизмам боевой машины, а то и вовсе расколоться, не пробив брони — имелся такой грех у тех бракованных бронебоев советского производства, что порой умудрялись проходить военную приёмку и попадать в войска.

В результате лишь после третьего прямого попадания очередной вражеский танк начал дымиться и из него со всех люков полезли танкисты. Вот этот конкретный эпизод и демонстрировал наглядно, отчего генерал армии совсем недавно выпрашивал бронебойные снаряды, уверяя высшее командование и руководство страны, что имеющихся запасов ему категорически недостаточно. Ведь с начала боя не прошло и 5 минут, а уже оказались растрачены 5 бронебоев из 13 имевшихся в укладках. И такая ситуация складывалась отнюдь не только у экипажа Дмитрия Григорьевича и вообще не только у танкистов. Те же расчёты орудий ПТО нередко были вынуждены добиваться 5–7 прямых попаданий в цель, чтобы гарантированно уничтожить вражеский танк. Особенно это касалось 45-мм пушек, чьи снаряды наносили куда меньшие повреждения, даже проникнув под броню.

А после начался сплошной конвейер в стиле вестерна — кто кого быстрей перестреляет.

Стрелял КВ-1 командующего, стреляли тяжёлые танки приданного ему взвода, стреляла пехота и, конечно же, стрелял противник. Стрелял много, часто и нередко метко.

Так за последующие полтора часа боя лишь в танк Павлова пришлось не менее трёх десятков попаданий, обеспечивших всем членам экипажа не прекращающийся ни на секунду гул в ушах и головах. Два КВ вовсе перестали выходить на связь, и было неизвестно, что там с ними приключилось — им просто сбили антенны или же боевые машины уже кем-то сожжены. Да и прикрывающей танки пехоте явно досталось — не могло не достаться, учитывая изначальное превосходство противника в количестве боевой техники и живой силы.

— Всё, кхе, кхе, больше ничего не вижу за всеми этими пожарами, кхе, — непрерывно кашляя от раздирающего лёгкие дыма сгоревшего пороха, который практически полностью заместил собой весь воздух внутри танка, оторвался от окуляра своей оптики генерал армии. Вот уже как пару минут он крутил влево-вправо небольшой перископ ТП-К в попытке разглядеть хоть что-нибудь на поле боя, но многочисленная чадящая техника, рвущиеся тут и там боеприпасы и занявшиеся огнём дома попавшей под раздачу деревеньки обеспечили образование огромного дымно-пылевого облака, перекрывшего всякий обзор. — Что там у нас со снарядами?

— Четыре шрапнели осталось. Какие будут приказания? — не дождавшись какой-либо очередной чёткой команды, прохрипел сзади лейтенант Зайцев. Этого молодцеватого лейтенанта теперь можно было бы принять разве что за вылезшего из забоя шахтёра, но никак не за бравого краскома, столь сильно он оказался покрыт с ног до головы чёрным налётом, сверкая вдобавок непрестанно слезящимися красными глазами. Впрочем, как и все в экипаже танка.

— Четыре, говоришь? — не поворачиваясь к нему, просто произнёс в пространство Павлов. — Это мы знатно тут повоевали, — покачал он головой, быстро подсчитав, что они успели выпустить 110 снарядов, прежде чем дальнейший огонь оказался невозможен. — Знаешь что? Вызывай-ка наши тягачи. Пусть везут ещё снаряды. — Лишённые башен КВ-2 было решено применить не только в качестве БРЭМ, но и для перевозки в высвободившемся пространстве боевого отделения ящиков со снарядами. Что было очень актуально, учитывая острейший дефицит в Красной Армии специализированных бронированных доставщиков боеприпасов. — А как пополним с них боекомплект, потихоньку двинемся вперед, на зачистку. Заодно передай в штаб дивизии, чтобы отдали приказ на выдвижение в нашу сторону всем тем её частям, что прежде сидели в обороне в районе укрепрайона. Пусть начинают выдавливать остатки вражеских сил под наши пушки. Ну или пусть начнут перемалывать их своим огнём и гусеницами, если кого повстречают по пути. Я не обижусь, — хмыкнул он, что, правда, никто не увидел. — Нам за сегодня кровь из носа надо завершить все основные дела здесь, чтобы уже завтра начать бить 20-ю танковую дивизию немцев. А дальнейшей зачисткой в местных лесах пусть занимаются полки НКВД и ополчение. Всё же это уже не наш профиль. На танках-то особо меж деревьев не полазаешь. Тогда как немцев по лесам здесь разбежалось, как тараканов по общежитию. Чую, не одну неделю их тут будут вылавливать. Разве что оставим им Т-40 — мелкие, юркие и с крупнокалиберными пулемётами. Эти танчики тут придутся к месту, как нигде.

Тут чуйка генерала армии не подвела. Точно так же, как в известной ему истории советские части, оказавшиеся в окружении, порой целыми месяцами выходили к линии фронта, громя по пути вражеские тыловые обозы, лишившиеся своей техники немецкие танкисты и мотострелки ещё долго наводили шороху в окрестностях Минска. Всё же 10 тысяч готовых сражаться солдат и офицеров — это было 10 тысяч! Что ни говори — сила. Сила, с которой в той или иной мере следовало считаться.

Однако это всё было делом будущего. А пока, по прошествии двух часов, ушедших на короткий отдых, перекус и частичное пополнение боекомплекта, полдюжины КВ-1 одновременно покинули свои изрядно разбитые вражескими снарядами позиции и потихоньку двинулись вперёд — к разбитой ими колонне, прикрывая своими корпусами потянувшуюся вслед за ними пехоту.

Увы, оба КВ-1, что размещались ближе всего к противнику — в небольшой роще, что раскинулась всего в 400 метрах от дороги на Смолевичи, и которые ударили во фланг основной части немецкой колонны, оказались слишком сильно повреждены, чтобы принять участие в дальнейших действиях. Как уже стало известно, одному из них даже умудрились сорвать с креплений башню, поразив ту рядом прямых попаданий 88-мм снарядов — это отличились временно приданные 7-й танковой дивизии зенитчики Люфтваффе, которые, впрочем, так и остались навсегда на этой «дороге смерти», поражённые огнём прочих советских танков. Вот и приходилось действовать ещё меньшим числом боевых машин, постепенно давя сопротивление тех редких очагов обороны, что образовывались тут и там из тех немногих, кто не сумел или не пожелал отступить в ближайшие леса, бросая на произвол судьбы тяжёлое вооружение. Причём давя, порой, в прямом смысле этого слова.

— Ух, чёрт! — выругался приложившийся головой о казённик орудия Павлов, когда его сильно мотнуло от попадания очередного немецкого снаряда в борт башни как раз с его стороны. Уже пятого снаряда за последнюю минуту. — Кто это по нам так лупит, словно из пулемёта? Хоть кто-нибудь эту сволочь видит?

— Вижу! — радостно воскликнул Зайцев, после того как в них влетел ещё один снаряд. В один из четырёх неповоротных перископических наблюдательных приборов он всё же смог рассмотреть, откуда по ним вели огонь. — И не только я! Там, метрах в трёхстах справа, кто-то из наших только что противотанковую пушку гусеницами раздавил.

— Так им и надо, — удовлетворённо кивнул в ответ на эту новость Дмитрий Григорьевич, растирая очередной синяк на ушибленном подбородке. Правда, радовался он недолго. Секунд двадцать или чуть больше. — Да чтоб вас всех подняло и перевернуло! — стоило ему только вновь приникнуть к окуляру ПТ-К, как КВ-1 аж вздыбился вверх, словно вставший на задние ноги боевой конь, а снаружи в тот же самый миг послышался душераздирающий скрежет рвущегося и сминаемого металла. А следом в многострадальный левый борт башни вновь что-то ударило. Ну, как, что-то? Понятное дело — снаряд.

Впоследствии выяснилось, что из-за застилающего всё поле боя дыма механик-водитель банально не разглядел севший в поле на брюхо небольшой колёсный тягач лёгких противотанковых пушек — по сути почти легковушку, на которую и наехал неожиданно для всех. А разобиженные немецкие артиллеристы, чей транспорт и оказался уничтожен прямо на их глазах, изрядно огорчившись, принялись палить по советскому танку практически в упор — свою пушку они успели оттащить от застрявшей машины всего-то метров на 40–50. И пока КВ-1 не раздавил в блин попавшую под гусеницы машину и вновь не утвердился на грешной земле, они успели всадить в того с десяток 37-мм снарядов.

Впрочем, в данном случае пушка РаК-36 полностью оправдала данное ей немецкими солдатами уничижительное прозвище — «колотушка». Выпущенные из неё обычные бронебойные 37-мм снаряды не смогли нанести тяжёлому советскому танку каких-либо заметных повреждений, лишь увеличив количество небольших сколов на его толстой шкуре. Тогда как саму её в конечном итоге вдавили в податливый и жирный грунт точно так же, как прежде вдавили в землю её тягач. Больно уж близко она оказалась к танку Павлова, чтобы виделось возможным достать её из орудия. Вот мехвод и постарался на славу.

Случалось при зачистке и такое, что неожиданно начинал открывать огонь тот или иной стоявший прежде без всякого движения немецкий танк — видать не все танкисты покидали свои обездвиженные машины, видимо, ожидая подхода подкреплений и веря исключительно в свою победу. Потому, окажись на месте КВ-1 хотя бы Т-34, без новых обидных потерь советским танкистам было бы не обойтись. На таких коротких дистанциях броня средних танков не сдержала бы даже 37-мм снаряд. А так получавшие очередные попадания толстокожие тяжёлые танки лишь медленно и методично расстреливали в ответ таких вот оживающих недобитков, да продолжали своё степенное продвижение вдоль разбитой колонны, выискивая кого бы ещё угомонить раз и навсегда.

Как впоследствии подсчитали, в данной засаде немцы потеряли 81 танк Т-38, включая 4 командирских, 26 лёгких Т-2 и полторы дюжины Т-4 — то есть практически два танковых батальона, пусть и неполного состава. А к ним в компанию затесались 23 бронемашины разного типа, 5 командирских Т-3 — то есть лишённых вооружения для установки дополнительных радиостанций, и 42 полугусеничных артиллерийских тягача, тащивших на буксире, как гаубицы, так и зенитки с ПТО. Ну и с сотню побитых пулями с осколками грузовиков достались победителям в качестве трофеев.

Да, это всё составляло не более половины бронетанковых и артиллерийских сил 7-й танковой дивизии, а потому уничтоженной данную войсковую часть Вермахта считать было преждевременно. Но тут следовало принимать во внимание тот факт, что прежде данная дивизия лишилась не менее восьми десятков танков всех типов в приграничных боях в Прибалтике, а после и на линии Минского укрепрайона, а также от действий советской авиации.

Потому в качестве реальной ударной силы 7-я танковая дивизия Вермахта уже прекратила своё существование. И теперь на очереди стояла 20-я танковая дивизия всё того же Вермахта, которой уже перерезали все возможные пути отхода и которую лишь требовалось «обескровить».

Хотя, по правде говоря, это самое «лишь» звучало излишне оптимистично, ведь к вечеру 27 июня из 91 штуки КВ-1 в строю оставалось 73 боеготовые машины, тогда как остальные либо оказались слишком сильно повреждены в боях, либо вышли из строя во время марша. Да и бронебойных снарядов у их экипажей уже практически не оставалось в закромах. И это после уничтожения всего одной танковой дивизии противника, тогда как в планах Дмитрия Григорьевича значилось уничтожение четырёх подобных подразделений противника лишь на одном «северном фланге» Западного фронта.

О том же как при этом всём он будет останавливать ещё 5 куда более мощных танковых дивизий 2-й танковой группы Гудериана, что активно пробивались к Барановичам, генерал армии Павлов страшился даже думать. Страшился, но всё равно думал. И все приходящие ему в голову мысли самому командующему очень сильно не приходились по нутру. Ведь помимо танков здесь, под Минском, а также днём ранее под Лидой он уже лишился сбитыми и повреждёнными доброй половины своих бомбардировщиков, при том что вражеская авиация всё никак не заканчивалась и не заканчивалась, будто у Люфтваффе имелся где-то бездонный колодец, из которого они день за днём черпали всё новые и новые силы, которые и бросали в бой против его ВВС.

Так что если даже сейчас, при максимально доступной подготовке и действиях от обороны, победы давались очень непросто, то совсем скоро уровень сложности добычи этих самых побед обещал вырасти в разы. И это ни разу не радовало. Вот ни разу!

Глава 23 28.06.1941. первая суббота войны

— Что это было? — с трудом сфокусировав зрение на то и дело расплывающемся лице возвышающегося над ним человека, выдавил из себя пришедший в сознание Павлов.

Последнее, что он помнил — его КВ-1 выдвинулся по старому шоссе Вильнюс-Минск из Вишнёвки, ещё вчера оставленной противником в покое, в сторону Красного вслед за тремя ротами тяжёлых танков и полком моторизованной пехоты, которым предстояло сбить вражескую оборону в районе Нового Двора, Рогова и Радошковичей как раз для выхода к Красному.

Что-что, а мигом выстраивать оборону в занятых населённых пунктах немцы умели. Этого у них было не отнять. Особенно если они были вынуждены задержаться там на неопределённое время. И потому, пока их танки с мотопехотой испытывали на прочность оборону советских войск в районе Минского УР-а, противотанкисты с зенитчиками и артиллеристами обустраивали себе позиции в указанных посёлках и деревнях.

Конечно при этом авиация Западного фронта не оставляла их без своего пристального внимания. И вчера, и сегодня позиции всевозможных подразделений 20-й танковой дивизии Вермахта обрабатывались бомбоштурмовыми ударами, как минимум, ежечасно. Но если ещё два дня назад у Павлова под рукой имелось под шесть сотен годных к делу фронтовых бомбардировщиков и штурмовиков, то теперь их едва набиралось с три сотни. А ведь ещё требовалось окучивать места сосредоточения 12-й и 19-й танковых дивизий противника! Потому далеко не все самолёты из числа этих трёх сотен содействовали продвижению танков 20-го мехкорпуса КА.

Боевые потери, аварии при взлётах и посадках, технические неполадки и катастрофическая нехватка запчастей изрядно подточили силы ВВС Западного фронта за считанные дни не прекращающихся сражений. Такого Павлов уж точно не предполагал, когда жаловался на засилье в авиации совершенно избыточных для его планов СБ-2. Теперь-то он думал совершенно иначе.

Дело даже дошло до того, что Дмитрий Григорьевич этим утром отдал приказ о срочном привлечении к нанесению бомбовых ударов тех самых дальних бомбардировщиков ДБ-3Ф, от которых он ранее просил себя избавить. Благо авиационное топливо, в том числе высокооктановое, на удивление начало поступать с тыловых баз ГСМ в весьма солидных объёмах. Всё же к началу войны Советский Союз смог накопить в неприкосновенных резервах порядка 1 миллиона и 200 тысяч тонн авиабензинов — то есть свыше годовой потребности мирного времени всех ВВС КА, чего с лихвой должно было хватить на несколько месяцев ведения очень интенсивных боевых действий. И генерал армии этим воспользовался, требуя от авиационного начальства фронта совершать не менее 5 самолётовылетов ежедневно для каждого бомбардировщика и штурмовика.

Однако даже преобладание в небе пригородов Минска советской авиации не могло гарантировать повальное уничтожение всех сил 3-ей танковой группы Гота и потому пошедшим в контратаку танкистам с пехотой 20-го мехкорпуса КА приходилось сталкиваться с неслабым сопротивлением. Броня тяжёлого танка — и та не всегда могла гарантировать полную защиту и непременный успех затеянного мероприятия. Вот и танку Павлова внезапно прилетел откуда-то «презент», хотя он двигался даже не в 3-й волне наступающих, а вслед за ней.

— Судя по всему, в нас ударило что-то крупнокалиберное, — устало выдохнул лейтенант Зайцев, на пару с наводчиком оттаскивавший от подбитого КВ с трудом вытащенного из башни командующего фронта, получившего неслабую контузию. — Как бы не все 150-мм! Попали бы нам в башню, и мы бы с вами уже не разговаривали. А так лишь опорные катки вырвало, да трещины по сварным швам корпуса пошли. Фух, здесь пока останемся. Отдышаться надо, — затянув Павлова в воронку от авиабомбы, рухнул рядом с ним командир подбитого танка, к которому вскоре присоединились остальные члены экипажа.

— Ого! И как это мы умудрились схлопотать шестидюймовый снаряд? — с не меньшим трудом ворочая языком, генерал армии уточнил момент, который не зафиксировался в его собственной памяти.

— Случайно, скорее всего, — пожал плечами лейтенант, лёгкие которого работали, как меха. — Под заградительный огонь попали, не иначе. И фатально не повезло получить едва ли не прямое попадание.

— А почему думаешь, что это заградительный огонь был. Может быть, прямой наводкой били? — чтобы поддержать разговор, принялся размышлять Дмитрий Григорьевич, стараясь поскорее прийти в себя, дабы перестать изображать из себя мешок с картошкой.

И слова его при этом не могли являться откровенным бредом.

Да, пусть крупнокалиберные орудия, что немецкие, что советские являлись изрядно громоздкими для применения их на прямой наводке при стрельбе по танкам, таковые случаи уже не являлись исключением. Как он сам совершенно чётко знал из тех рапортов, что время от времени попадали к нему в руки из штабов 4-й, 10-й и 3-й армий, там артиллеристам порой приходилось выставлять 122-мм и 152-мм пушки и пушки-гаубицы именно для такой стрельбы.

Где-то попросту подошли к концу все бронебойные снаряды. Где-то то и дело наблюдалась неспособность 45-мм бронебоев пробить броню германских Т-3 и Т-4 с усиленным бронированием. Где-то все противотанковые и дивизионные пушки уже оказывались подчистую выбиты. Вот и шли в дело орудия корпусной артиллерии, чьи тяжеленные осколочно-фугасные снаряды при попадании в любой вражеский танк попросту разрывали тот на куски.

Хоть это и было сравни забивания гвоздей микроскопом. Но порой забить гвоздь виделось куда важней сохранения этого самого микроскопа. Причём реалиями боя это было для обеих сторон. Тем же немцам требовалось как-то останавливать советские тяжёлые танки.

— Нет, товарищ генерал армии. Точно заградительный, — не согласившись с высказанным предположением, помотал головой Зайцев. — Стояли бы они в засаде на прямой наводке, танки нашей первой или же второй атакующих волн их непременно уже смели бы огнём своих орудий. Они же вон уже где, километрах в трёх впереди нас. Можно сказать, вплотную к избам Нового двора уже подошли, — махнул он рукой в сторону едва просматривающейся где-то впереди небольшой деревушки в дюжину дворов, где попытались закрепиться какие-то части немцев, включая танкистов. — А так как мы с места вели поддерживающий огонь шрапнелью да осколочными, нас могли принять за артиллеристов, вот немцы с передовой и выдали задачу на наше подавление.

— Значит, просто не повезло, — безрадостно констатировал Дмитрий Григорьевич, у которого перед глазами мир всё ещё несколько плавал, а уши всё ещё были «забиты ватой».

— Так и есть, — кивнул лейтенант, тут же уткнувшись моськой в землю и прикрыв голову руками. Он, как и остальные собравшиеся в воронке танкисты, очень вовремя услышал свист подлетающего снаряда, отчего и постарался сделаться «плоским и зелёным».

— Бум! Бум! — метрах в двадцати от них легли два «крупнокалиберных чемодана», поднявших в воздух сотни килограмм земли.

— Тикать отсюда надо, пока не накрыли, — отплевавшись от попавшей в рот пыли, высказал разумное предложение наводчик. — Хотя бы до наших тягачей доберёмся и ладно. Под их бронёй не так опасно находиться будет, — уточнил он, что имеет в виду не «Ворошиловцы», а «обезбашенные» КВ-2, четыре штуки которых вышли в сопровождение их колонны, и ныне пребывали где-то в тылу вместе с зенитчиками и снабженцами. — Ладно, мы помрём. Жалко, но не велика потеря для страны. А ежели что с товарищем генералом армии случится? А? — железобетонно залегендировал хитрец потребность в их отступлении, сказать против чего хоть одно слово никто не смог. Хотя по действующему уставу они, как экипаж подбитого в наступлении танка, теперь обязаны были действовать в дальнейшем в качестве пехоты и бежать в атаку с личным оружием в руках. Что в свою очередь Павлов считал полным маразмом, так как это вело к огромным потерям подобных специалистов на пустом месте. И с этим ему ещё только предстояло что-то сделать.

Хотя, почему предстояло? Для Западного фронта он уже издал приказ об обязательном направлении в тыл всех «безлошадных» танкистов, коли их боевую машину не представлялось возможным ввести в строй на месте. И то же самое касалось артиллеристов с миномётчиками да зенитчиками. А то, дай волю всяким дуболомам, они бы и сбитых лётчиков в окопы с винтовкой в руках загнали бы, совершенно не понимая, что подготовка такого специалиста зачастую обходится стране куда дороже стоимости того же самолёта. И уж конечно она не сравнима по затратам времени. Ведь новый самолёт можно было построить за месяц, тогда как на подготовку хорошего лётчика уходили годы. Да и с танкистами ситуация была схожа. Потому их всех Дмитрий Григорьевич по возможности старался сберечь для будущих свершений. Война-то только начиналась и подготовленные бойцы с командирами уже в самом недалёком будущем обещали стать страшнейшим дефицитом. Особенно на фоне неминуемого разрастания Красной Армии и развёртывания новых дивизий.

К тому же, лично у него в тылу простаивали без подготовленных экипажей целых 138 танков Т-34, которые ну очень бы хотелось поскорее ввести в строй и бросить, наконец, в бой. Ведь боеготовых танков, впрочем, как и всех прочих систем вооружения, катастрофически недоставало для парирования всех возникающих угроз.

Вообще, танкисты в частности и механизированные корпуса Западного фронта в общем на сей раз хоть и несли солидные потери в непрекращающихся боях, откровенного разгрома не познали.

Отсутствие вражеского доминирования в небе и действие от обороны самым положительным образом сказались на выживаемости боевых машин и их экипажей, которые в свою очередь очень удачно поддерживали тут и там пехоту, работая в качестве подвижных огневых точек или подвижных же орудий ПТО.

Не в последнюю очередь благодаря именно им немцы так и топтались в районе Гродно на «северном фланге»; понесли огромные потери в пехоте при наступлении на Белосток, не выполнив при этом главного — не окружили в Белостокском выступе основные силы 10-й армии СССР, которые благополучно отступили на восток и встали в оборону по рекам Свислочь и Нарев, а также не смогли синхронизировать наступление своих 3-й и 2-й танковых групп. Последняя на своём «южном фланге» до сих пор взламывала оборону советской 4-й армии по реке Ясельда и в районе Пинска, теряя там людей, технику и драгоценное время.

Разве что 6-му мехкорпусу КА, которому пришлось отсекать всю 3-ю танковую группу Гота от шествующей вслед за ней германской пехоты, да вдобавок пытаться вернуть контроль над Вильнюсом, досталось на орехи.

Не сильно облегчило его положение даже наличие ста танков Т-34. Ведь ему в боях пришлось сойтись не только с очень многими тыловыми частями противника, которые так или иначе огрызались, но также с напичканными противотанковой артиллерией двумя моторизованными дивизиями, повернувшей назад 19-й танковой дивизией и с засевшей в обороне в столице Литовской ССР 900-ой моторизованной учебной бригадой Вермахта, в состав которой входили, как буксируемые ПТО, так и САУ. А ведь Т-34 это был далеко не КВ-1 в плане своей броневой защиты и живучести. Порой их подбивали даже одним единственным попаданием 37-мм бронебойного снаряда.

Павлов этого ещё не знал, но к тому моменту, как 20-й мехкорпус, в составе которого он пребывал, выдвинулся в атаку на позиции 20-й танковой дивизии немцев, потери 6-го мехкорпуса составляли уже 127 танков БТ-7 и 58 танков Т-34. Да и приданным этому корпусу моторизованным дивизиям тоже прилетало неслабо. Ведь изрядно перепугавшиеся немцы бросили на их уничтожение не только все ближайшие части, но и почти всю авиацию 1-го воздушного флота — ту, что уцелела после операции по уничтожению Минска. А там к 28 июня насчитывалось под 100 боеготовых Ju-88 и примерно столько же истребителей, противостояли которым всего-то четыре десятка И-16 с аэродромов Лиды.

В общем, уже сейчас можно было утверждать, что вскоре 6-му корпусу грозило превратиться из хищника в жертву. Подкреплений-то получить ему было неоткуда. Впрочем, как и всем остальным сражающимся частям Красной армии Западного фронта.

Да и 20-му мехкорпусу не просто так дался разгром 7-й танковой дивизии противника. Мало того, что полторы дюжины КВ-1 пришлось списать в потери, хоть и не безвозвратные, так и немало 76-мм пушек с эрзац самоходками оказались уничтожены или же повреждены на оборонительных позициях в районе УР-ов, где те противостояли первому накату немецких танков. А потому весь корпус по своим силам едва-едва тянул на дивизию. Причём уже заметно потрёпанную.

Так что положение Западного фронта, не смотря на все отличия от такового в несколько иной истории, хоть и не складывалось для Советского Союза откровенно провальным, было очень тяжёлым. Чаши на весах противостояния по несколько раз в день склонялись то в одну, то в другую сторону. И пока никто не мог бы с гарантией сказать, чья сторона одержит верх в итоге.

Но чего пока вообще никто в мире не знал, включая самого попаданца, уже привнесённые вмешательством «обновлённого» Павлова изменения начали заметно сказываться на ходе сражений в зоне ответственности остальных фронтов. К примеру, действующий в Прибалтике 56-й моторизованный корпус Вермахта в самый неподходящий для себя момент получил приказ срочно отвернуть на юг и форсированным маршем идти на выручку атакуемой со всех сторон 3-ей танковой группе.

Да, именно этот манёвр позволял ему дня через четыре выскочить, как чёртику из табакерки, на «северном фланге» Западного фронта. Причем, не в районе добротно защищённой Лиды, не в районе Воложина или Красного, где засели в обороне советские танки, и даже не в районе Минского УР-а, а уже за ним. Выскочить вообще за всеми оборонительными линиями советских войск в БССР! То есть там, где попросту некому было противостоять такой силе, что в итоге могло привести к той самой стратегической катастрофе, от которой так старался уберечь вверенные ему силы Павлов.

Разве что те самые находящиеся в резерве 138 «тридцатьчетвёрок» с постепенно набираемыми для них экипажами, будучи подкреплёнными парой полков добровольцев, могли бы выступить данному противнику навстречу. Ну и остатки советской бомбардировочной авиации имели бы возможность поспособствовать в уничтожении очередного вырвавшегося слишком далеко вперёд супостата. Каковых совместных сил теоретически могло бы хватить для должного противостояния и даже одержания верха, так как в этом немецком корпусе наличествовало всего 2 дивизии — танковая — вооружённая большей частью всё теми же лёгкими Т-38, и моторизованная, уже немного потрёпанные в боях и практически лишённые снабжения из-за слишком сильно растянувшихся коммуникаций.

То есть выживание всего 56-го моторизованного корпуса по факту было поставлено под вопрос в тот самый момент, когда его командование выполнило приказ и отвернуло строго на юг, прервав своё прежнее победоносное шествие.

Вдобавок этот же манёвр не позволил указанным частям Вермахта с ходу форсировать Западную Двину в районе Двинска и тем самым обрушить весь Северо-Западный фронт, заодно открывая немцам прямую дорогу на Ленинград. И теперь уже было неясно, появится ли у них очередная подобная возможность, так как в тот же день отдельные части Красной Армии как раз начали выстраивать оборонительные линии по Западной Двине, зарываясь там активно в землю. Да и прибытие подкреплений из внутренних округов ожидалось уже в первых числах июля, что ещё больше понижало надежды Берлина на быстрое победоносное шествие, так как вело к разрушению самой концепции блицкрига и приводило к переходу к натуральной окопной войне.

Столь же вынужденно не остался в стороне от происходящего в Белоруссии и 41-й моторизованный корпус немцев, также, как и 56-ой, действовавший в Прибалтике. По приказу сверху прекратив преследование разбитых им частей 3-го и 12-го мехкорпусов КА, все его подвижные соединения срочно выдвинулись в район атакуемого советскими войсками Вильнюса, для чего им пришлось совершить скорый марш на дистанцию в 200 километров. При этом подавляющему большинству неожиданно оставшихся без танковой поддержки немецких пехотных дивизий пришлось сильно умерить пыл своего дальнейшего продвижения. А кое-где и вовсе засесть в глухой обороне. Советские-то войска в Прибалтике хоть и получили целую серию неслабых щелчков по носу, всё ещё не были окончательно разбиты или же рассеяны. И полученная передышка позволяла им привести себя в относительную норму, дабы дать отпор, если не вражеским танкам, то вражеской пехоте уж точно.

Вот и вышло что, по сути, планируя поймать в ловушку лишь 3-ю танковую группу Гота, Дмитрий Григорьевич в итоге разменял свой 6-й мехкорпус на удержание советскими частями большей части Прибалтики.

Почему разменял?

Да потому что уже 30-го июня на сильно потрёпанные в предыдущих боях части 6-го мехкорпуса КА, вдобавок растянутые на фронте в 50 км, со всех сторон, кроме юга, одновременно обрушились 3 танковые и 3 моторизованные дивизии противника. А это, что ни говори, являлось смертным приговором для него. Да и не только для него!

Правда спустя целую неделю тяжелейших боёв все эти 6 дивизий Вермахта окажутся вынуждены надолго встать на отдых в том, что останется от Вильнюса, дабы привести себя хотя бы в относительный порядок, так как только в танках их общие потери превысят четыре сотни требующих среднего или же капитального ремонта машин.

И это всё совместно ставило ну очень жирный крест на изначальных планах Вермахта по скорейшему выходу немецких войск к Ленинграду. Ведь весь их ударный кулак на данном направлении оказался разбит, а свежих сил для повторения подобного — банально не имелось. Подкрепления, срочно сдёрнутые из Западной Европы, всё ещё находились в пути. Да и сильно впечатлённые финны, с которыми Москва оперативно поделилась множеством фотографий разгромленных немецких танковых колонн и аэродромов, а также наглядно продемонстрировала сотни пленных пилотов, предпочли на время отложить назначенное на 29 июня выдвижение своих войск на советскую территорию да посмотреть, а чем же там закончится противостояние «основных игроков». Больно уж сильно их немецкие союзники не справлялись со взятыми на себя обязательствами, неся при этом какие-то чудовищные потери.

Но это было делом очень скорого будущего. А пока пять членов экипажа одного подбитого КВ-1 по-пластунски продвигались в тыл, отползая куда подальше от падающих за их спинами 150-мм осколочно-фугасных снарядов. Отползали и молились про себя, не смотря на наличие партийных билетов в карманах. Ведь в окопах атеистов не бывает.

— А ещё кто-то говорит, что понедельник день тяжёлый. Видели бы все эти люди, какая у меня сейчас суббота! Точно взяли бы свои слова назад, — бурчал себе под нос загребающий руками и отталкивающийся ногами генерал армии, мысленно проклиная свой наеденный животик, мешающий ему сделаться более плоским, незаметным и компактным. — Эх, а ведь завтра воскресенье. Вот когда не помешало б отдохнуть. Особенно от всего от этого кошмара! — прихлопнул он ладонью по земле от вспыхнувшего негодования. А дальше последовал невероятно громкий близкий взрыв и застивший его глаза свет.

Эпилог

— Не успел. Опять не успел, — грустно произнёс Дмитрий Павлович, вспомнив и осознав, где именно и перед чьим взором он вновь очутился. Как когда-то в своей прошлой жизни он не сумел завершить начатый цикл книг, точно так же в своей «временной» жизни он не преуспел в доведении до логического завершения всех необходимых с его точки зрения начинаний. И это было донельзя обидно — не увидеть итогов своего труда, не узнать в чём именно был точно прав, а где ошибся. — Впрочем, немудрено, что не успел. За 7 дней и даже за два раза по 7 дней такое простому человеку физически не успеть осуществить.

Припоминая всё то, что он сделал, отыгрывая жизнь генерала армии Павлова, пенсионер Григорьев прекрасно осознавал, что даже ведай он тогда о выделенном ему столь ограниченном сроке, у него всё равно не вышло бы завершить все потребные для закрепления удовлетворяющего его промежуточного результата шаги, не говоря уже о достижении приемлемых итоговых результатах.

Слишком уж многое зависело не от него самого и не от его влияния на реалии мира, а от огромного количества прочих людей, начиная с простого красноармейца, в этот раз получившего в руки «коктейль Молотова» и сумевшего сжечь им вражеский броневик и заканчивая руководителями государств, что принимали те или иные решения.

Да, осуществить какое-то минимальное влияние на них он смог. И это даже принесло свои результаты. Но влияние оказалось именно что минимальным, а не критическим. Каждый из них в полной мере сохранил свободу воли и лишь слегка подправил свою собственную активность, получив на руки дополнительные карты, привнесённые в мир «телодвижениями» изменившегося Дмитрия Григорьевича. А подобные «круги на воде» никак не могли разойтись по всей глади мироздания за столь короткий период.

И потому это даже было хорошо, что он не ведал об отведённом ему сроке, ибо, впав в депрессию, мог бы сразу опустить руки, ничего так и не изменив. Не каждому ведь дано стать столпом народов и наций, на которого будут равняться будущие поколения. В большинстве своём человек слишком слаб и слишком обыден, чтобы добиваться меняющих мир результатов.

— Это был твой выбор и твои дела, по итогу которых будет определён твой дальнейший путь. Как и все, кто был до тебя, ты стал сам себе судьёй, — как и в прошлый раз раздался разом отовсюду глас, что прервал мельтешение мыслей у духа лишившегося бренного тела. — Ступай же теперь дальше по проторенному самим тобой пути, который ты, не ведая того, выстраивал всю свою жизнь. Выстраивал каждым своим словом, каждой своей мыслью, каждым своим делом, и каждым своим бездействием. Ступай, ибо твоё время вышло. — С этими словами под духом раскрылось «окно», в которое он медленно и начал погружаться, не имея никакой возможности противиться своему перемещению.

— Я сожалею лишь о том, что не успел сделать всего, что мог бы, на что хватило бы моих сил, но никак не обо всём том, что успел совершить! — прежде чем отправиться в неизвестность, выкрикнул в пространство пенсионер Григорьев. Именно таковы были его последние слова. Слова человека прожившего достойную жизнь. Не идеальную, далеко не всегда праведную, полнящуюся и негативными поступками тоже, но достойную.

— И это тоже будет учтено, — раздался глас в уже опустевшем пространстве, когда «окно» закрылось за очередным духом, ушедшим из небытия. — Всё будет учтено.