Дурак. Книга 1

8. Сказ про волотов, великанов северных (часть 2)

Юноша шел на подгибающихся ногах.

Он ясно понимал, что с каждым шагом все ближе к своей гибели, что против великана нет ни малейшей возможности выстоять. С тем же успехом он мог с разбегу врезаться в отвесную скалу или попытаться сражаться с сосной. С той лишь разницей, что ни гора, ни дерево не врезали бы дубиной в ответ. Такой вот точно дубиной, которую сжимал в ручище гулко топавший навстречу волот. Очень даже немаленькой дубиной!

«Простите, тятя и матушка, чадо ваше непутевое. Прости, Избавушка, что оставил тебя в лапах отца супостата!» — горько подумал Отер, сделал еще один шажок, выставил вперед меч и крепко зажмурил глаза, ожидая свиста и смертельного удара.

Вот смолкла поступь великана. Миг давящей тишины, что нужен, чтобы занести руку с дубьем и…

— Дозволь мне слово держать, старший из старших!

Купаясь в багряной темноте, что плыла под крепко смеженными веками, юноша не сразу понял, слышал ли он низкий женский голос наяву или же он пропустил тот самый гибельный удар, и теперь грезятся ему чудесные голоса. Старик Гахрен сказывал, что у северных племен, что живут за Хладным Океяном, есть поверье, будто славных воинов после смерти встречают девы воительницы и провожают в чертоги славы. Отеру еще всегда представлялись вместо сказочных могучих дев варяжки — полубезумные бабы, убедившие себя в том, что они прямые потомки богатырей, а еще…

Из глупых раздумий юношу вырвал все тот же голос, доносившийся откуда-то издали. К тому же парень, хоть и не решился открыть глаза, но быстро сообразил, что все еще жив. Потому что ладонь его, сжимавшая рукоять ржавого меча, несмотря на холод была влажна от пота. А мертвые, как известно, не потеют.

— Отцы, мудрые волоты, — не дожидаясь испрошенного разрешения, продолжала невидимая девица. — Вам ли, хранителям и создателям устоев, что передали вы в свое время миру, идти теперь на такие хитрости и коварства, уловками отправляя пленника на верную смерть?

Вокруг замершего и спрятавшегося в своей спасительной темноте парня раздался гулкий невнятный ропот десятков голосов.

— Скажите мне, великие дети камня, дети недр земных, кто бы на месте этого человека не выхватил меч? — не унимался голос. Он нарастал, силился, и на миг Отеру почудилось, будто слышал он уже его. — Когда тебя, плененного, в сетях, волокут неведомо куда, а после бросают к ногам могучих исполинов, кто бы в страхе и трепете не пытался защититься?

Юноша, не в силах пошевельнуться, только слушал.

Слушали и волоты.

И смертельный удар все медлил.

— Есть правда в твоих словах, вернувшаяся, — раздался в ответ звонкий голос вождя. Но теперь не звучало в нем усмешки и коварства. Пылью подернулся он, треснул, и вылезло наружу… смущение? Стыд? — Но все же…

— Не верю я, не хочу верить, что те, кого ставили нам в пример, кого считали мы старшими братьями… отцами, нынче прибегают к уловкам, дабы, прикрывшись старыми укладами, совершить мелкую месть? — в женском голосе звучала сталь. И звенела эта сталь о камень волотов. Высекала искры.

Отер, совсем уже обескураженный, слушал как завороженный, мельком только и успев удивиться, кто же такой явился на вершину ночной скалы, что без страха может отчитывать исполинов севера словно малых детей, да еще и перебивать посреди слова вождя? На ум приходила разве что Мара, хранительница Леса, да только где ж она нынче…

Под веками парня поплыли мутные круги. В руках заныло, и только теперь он понял, что все еще стоит с выставленным вперед мечом. Не самое легкое занятие, между прочим. С мгновение он подумал и с облегчением опустил бесполезную железяку.

Голос девицы приближался, хоть Отер и не слышал шагов. Учитывая, что все обитатели здешних мест топочут как стадо бешеных волов, это казалось сейчас странным.

— Не все люди дурные. Хоть и вдосталь зло творят, — нежданная защитница слегка, едва заметно, дрогнула голосом, но тут же взяла себя в руки. — Я ведь тоже отчасти человек. Учили нас чтить древний уклад, что завещали нам вы, отцы!

Вдруг совсем близко раздалось негромкое и печальное, слышимое, наверное, только говорившей и молодцу:

— Далеко не всегда это удавалось, увы…

И тут же громогласно возвестила девица, которая, видать, стояла теперь подле юноши:

— Дозволь мне, старший из старших, взять на себя ответ за этого человека.

Теперь гомон волотов больше напоминал камнепад в бурную реку. Раздавались какие-то выкрики, возгласы, рычание, но все мигом стихло, как только над скалой зазвучал звонкий голос вождя:

— Многое ты можешь говорить здесь, вернувшаяся. Столько, что другим не позволено. И немало мы тебе навстречу идем, — замолк старый волот в раздумьях. Все ждали. — Что ж, так тому и быть. Забирай людя.

И вновь камнепад, шум реки, грохот грома, но опять невидимая плеть хлестнула над скалой, когда вождь добавил негромко в разом наступившей тишине:

— Одно скажи, дева поля, зачем тебе он? Ради чего готова ты дерзить, вступать в спор со мной?

— Уклад, — теперь в голосе девицы зазвучала легкая насмешка, — велит долг всегда отдавать. А меня этот мальчик от такого спас, что ни одному ни живому, ни мертвому не пожелаешь. Учили меня, старший из старших, чтить уклад. На том и стоим, верно?

И вождь не нашелся, что ответить.

От услышанного парень не удержался и все же открыл глаза.

Чтобы тут же охнуть и с размаху сесть, больно ударившись копчиком о холодный камень площади.

Прямо над ним возвышалась Марья.

Мертвая богатырша.

На почти неподвижном лице, бледном и даже каком-то страшном в пляске ночного огня, застыло нечто похожее на благодушие. Отеру трудно было разобраться, способна ли была поляница на проявления чувств.

Это именно она вступила в спор с волотами, не дав великанам провести заранее предсказуемый поединок, и взяла на себя поруку за парня.

— От-откуда? — только и смог промямлить юноша, часто-часто моргая.

Краем глаз он видел, как медленно гулкой поступью расходятся с площади волоты, гудят недовольно, скрываются в черных провалах пещер-хижин.

— Уклад учит, коль ищешь ответов, то ищи их у старших. А из родни у меня только волоты и остались, Отромунд. К ним и пришла. Так-то.

И богатырша одарила его, как показалось молодцу, живой, печальной улыбкой.

Но почти тут же на ее лицо вернулась личина бесстрастного покоя. Однако ж в голосе была теплота и участие, и от такого контраста парня невольно передернуло. Словно шепот близкого человека из домовины.

Дева поля протянула юноше руку и, легко рванув, помогла ему подняться.

— Где ж ты, удалец, дядьку своего потерял?

От этого вопроса парень мигом окрысился, шумно засопел и дернул подбородком в сторону темных пещер:

— Завалило нас обвалом. Твои родичи, небось, и устроили. Меня вот в полон взяли бесчувственного, а дядька…

Голос парня задрожал, и он умолк.

Богатырша внимательно глядела белыми глазами прямо на парня и вдруг слегка вздернула бровь, сказала вкрадчиво:

— Плохо ты знаешь своего пестуна! Такого лега не всякий валун возьмет.

Она вдруг захохотала и, выпрямившись во весь свой немалый рост, двинулась прочь, махнув рукой парню. Пойдем, мол.

И юноше не оставалось ничего другого, кроме как поплестись следом за своей нежданной спасительницей. Не оставаться же, право, посреди становища волотов в ночи.

Звезды с черного небосклона удивленно моргали.

Они стояли на самом краю обрыва, там, где скала круто проваливалась и пропадала в черном непроглядном мраке. Позади них безмолвной громадой возвышалось поселение волотов, молчаливое и таинственное. Лишь отблески негаснущих огней, что все силились перескочить через кривой частокол, не давали миру погрузиться во тьму. Отер в задумчивости глядел куда-то вдаль, туда, где внизу простирались бескрайние каменные холмы, покрытые хмурыми северными лесами. Но сейчас, в ночи, ничего это не было видно, и там плескался лишь непроглядный океан. Звезды робко перемигивались, подрагивали, и оттого казалось, будто все небо слегка приплясывает.

Лишь теперь, когда парня стало немного попускать, навалилось и осознание миновавшей гибели, и горечь утраты, и растерянность. Его мелко потряхивало, но в том не было вины мороза или то и дело налетавшего стылого ветра, нет. Тело бил озноб переживаний.

Поляница стояла рядом, возвышаясь неподвижной громадиной. Тоже смотрела в ночь. О чем думала в тот момент мертвячка, оставалось для парня загадкой, да и не до того ему сейчас было. Мысли юноши текли тягучей смолой, такие же вязкие и черные. Не знал он теперь, как ему быть, что делать. Не знал и не хотел знать, потому как все вдруг потеряло смысл.

Только ночь, ветер и дрожащие звезды.

— Знать, судьба нам с тобой была свидеться еще раз, удалец, — раздался голос богатырши. — Потому как расскажи кому, что двое, не сговариваясь, повстречаются вновь на другом конце Руси, так засмеют. Не бывает так. А все же мы здесь. Уж не знаю, какая нелегкая тебя сюда занесла, а вот я пришла сюда за ответами. Потому как некуда мне больше идти.

Она помолчала и вдруг села одним махом прямо на мшелый край скалы. Свесила ноги в бездонную пропасть. Отер от такого невольно поежился и чуть отступил от обрыва. Ей-то, может и ничего, и так мертвая, а вот юноше не улыбалось, только миновав расправы, сгинуть от лихой удали.

Дева поля вновь заговорила, не оборачиваясь. Ветер, мечущийся в ночи, должен был бы подхватывать каждое ее слово и уносить прочь, однако ж этого не случилось, и молодец слышал все.

— Я-то после нашего свидания с тобой, Отромунд, пошла по миру блуждать. Посмотреть, как живут нынче люди, как Быль с Небылью ладят, какая нынче правда, какая кривда… — Она осеклась, задумалась, но чуть позже продолжила: — Посмотрела я на белый свет, что много веков назад покинула, и ужаснулась. Совсем все вы растеряли, что богатыри вам завещали. Ни крупицы на осталось. А ведь нам довелось жить в те времена, которые мы считали темными. Вороги кругом, огонь да смерть были, а все же вместе люд держался. И потом, когда уходили последние богатыри, то покойны мы были — в хорошее время отправляем род человечий, в доброе. Что не нужны мы были более, не требовалась наша злая сила землям родным.

Отер, который слегка отрешенно слушал размышления поляницы, удивленно вздернул бровь. Что это за россказни такие, какая еще злая сила? Всем известно, что в давние времена именно богатыри спасли Русь Сказочную от всех напастей, надежным щитом прикрыли от гибели. Небось в склепе своем все подзабыла.

Удивился, но спорить не стал. Слушал.

— Не нашла я в мире больше ни лада, ни уклада. Каждый друг с другом грызется. Даже Небыль и та себя терять начала. Боком, боком вышел вам отринутый Лес, — говорила она негромко, глухо, словно и не Отеру все сказывала, а темной ночи да звездам. — Много бродила я, слушала да слышала. Что случилось, как стряслось. И среди слухов и небылиц поняла главное… Кто-то, уж не знаю со злого ли умысла аль по дурости, но повторил то, что в давние времена Ведающие сделали с волотами.

Она слегка повернула голову и зыркнула блеснувшим в ночи бельмом глаза на парня,. Добавила еле слышно:

— Сделали с нами.

И вдруг она улыбнулась так внезапно, так широко и светло, даже радостно, что парень, сбитый с толку, только открыл рот. Еще миг назад поляница говорила страшными мрачными загадками, а теперь уже веселится, как девка на выданье. Вот уж точно века в кургане не прошли даром.

Богатырша легко поднялась, почти вскочила и, не переставая улыбаться, заголосила:

— А! Права я была, малец-удалец! Рано, рано ты по легу своему решил кручиниться. Говорила тебе, этого не так-то просто изничтожить. Поверь, я в этом толк знаю! Такой и от беды уйдет, и тебя где угодно найдет!

Произнося эту еще более суматошную и странную речь, девица обращалась к Отромунду, однако ж смотрела она куда-то вдаль, к темному краю частокола.

От интереса молодец повернулся и проследил за взглядом поляницы.

«Да куда она таращится?» — растерянно подумал парень, но вдруг обмер. От дальнего конца корявого навала бревен, служившего волотам забором, из ночного мрака показался силуэт.

Шел себе не спеша.

Кряжистый невысокий мужик в старом, видавшем виды зипуне, поверх которого как всегда была натянута не менее древняя кольчужка…

Топал размеренным чуть скользящим шагом, то и дело тыкал в камень древком копья, словно посохом.

— Дядька… — только и смог выдохнуть Отер.

И, не помня себя, ринулся вперед наугад, не разбирая дороги. Тяжело разглядеть что-то, когда глаза застилают слезы.

Долго, очень долго дядька не мог разорвать объятий, в которые заключил его Отер. Парень трепал друга, словно куклу, что-то бессвязно бормотал и то и дело норовил заглянуть в глаза, будто желая убедиться, что это не наваждение, не морок. И юношу можно было понять, ведь еще мгновение назад он считал спутника погибшим и собственный путь оконченным, а тут такая радость!

На все вопросы, которыми Отер заваливал дядьку, тот отвечал по привычке односложно или же вовсе кряхтел да кивал головой. В этом он был весь, нелюдимый бирюк-отшельник с окраин Опашь-острога.

Поляница все это время стояла чуть поодаль, слегка улыбалась и не прерывала бурного воссоединения друзей. Да и к чему. И лишь когда пыл юноши немного иссяк, а дядька смог высвободиться, то решено было все же уйти со стылой верхушки скалы.

Привал сделали в леске неподалеку, в ложбинке между двух громадных валунов, похожих на сидящих волотов. Отера еще невольно дернула мысль, а что, если это и впрямь были когда-то древние великаны, только уже те, кто стал камнем. Вон, вождь на пути к такому, поди. Тоже когда-нибудь уйдет в лес, сядет вот так среди деревьев и застынет навечно.

От такого парня почему-то передернуло.

Богатырша, устраиваясь напротив, будто прочитала мысли парня и сказала, погладив один из валунов:

— Что чуждым нам кажется, то всегда оторопь вызывает. А если сесть, пораскинуть мыслями, то еще и поспорить можно, чья участь страшнее. Люди, например, вообще уходят через Пограничье в Лес, ведомые ягами-старухами… точнее, уходили. А сейчас так вообще неприкаянными духами блуждают, плоть свою мертвую теребят да поднимают.

С этими словами она глянула на дядьку. Тот лишь кивнул в ответ. Мол, все так, дева. Все так.

Юноша не нашелся, что ответить. Была в словах поляницы истина, было над чем подумать. Ведь верно говорит — участь рода людского похуже многих будет нынче. Не идут мертвые в Лес, не встают в ряды пращуров, разрывается постепенно связь между живущими и ушедшими. Так, глядишь, скоро и чуры перестанут оберегать людей, зачахнут капища, погаснут в избах огоньки в углах предков… Да что говорить, уже гаснут. В скольких селениях довелось побывать проходом за время странствий — во многих урочищах столбы-истуканы с изображениями пращуров в запустении. Чуть ли не коз к ним привязывают. Ох, недобро.

С такими мыслями парень пошарился окрест, набрал хворосту, какой не был совсем сырой и, вернувшись, запалил костерок. Отогреться надо было после таких злоключений и волнений.

Огонь жадно занялся. Протягивая руки к теплому пламени, Отер вдруг заметил, как богатырша отодвинулась подальше, подобрала под себя ноги и словно постаралась укрыться во тьме ночи. Поймав на себе недоуменный взгляд молодца, она сказала спокойно:

— Сам понимаешь, я не совсем живая. Точнее, совсем не живая. Мне людской огонь противен…

— Может, погасить? — встрепенулся юноша с сомнением. Уж очень не хотелось ему коротать ночь во мраке и холоде.

— Оставь, — махнула рукой поляница. — Уже привыкла почти. Волоты-отцы много костров жгут. Уж не знаю почему, но любят они это дело.

И все надолго замолчали, глядя на пляшущие языки пламени.

— Марья, — вдруг заговорил молодец. Да так неожиданно, что даже дядька, который, казалось, задремал, вздрогнул и нахохлился. — А расскажи про себя? Ну, про ту, про былую. Когда богатыри были. Нет, ты не подумай чего, просто уж больно интересно.

Поляница ответила не сразу. Долго и пристально глядела белыми глазами на парня, будто взвешивала про себя что-то. А, порешив, кивнула:

— Разбередить давно забытое, вместе со мной в кургане погребенное? Тоску по жизни, по родичам палкой потыкать? Не хочу, да надо. Может там мои ответы, в прошлом. Потому как в настоящем я их не нашла.

Они придвинулась чуть ближе, косо глянула на потрескивающий костер, и продолжила негромко:

— Много слышала я про нынешние времена, пока по Руси бродила да сюда добиралась. Про Лес сломанный, про запор невидимый. Слышала и то, что случилось это около двух десятков лет назад, когда сошлись в лютом бое рати иноземные против защитников земли родной. И то, что оказались те спасители не таким уж и благом, и что дурнее было бы, большой вопрос. Баяли сказители странствующие, что Ведающие, бывшие когда-то в почете да уважении у народа, замыслили подлость-коварство. Захотели они ради власти и силы повторить давно содеянное, вновь создать богатырей…

— Навроде вас, — выдохнул Отер, который тоже невольно подался вперед, слушая.

— Да, — улыбнулась мертвячка грустно. — Навроде нас. Разве что Небыль приманили другую. Наши-то отцы были камни ходячие, великаны. В этот же раз связались мудрецы с Лихо. Ну то вы и без меня знаете. А дальше уже как повелось. Появились Лиходеи, полукровки, в которых Быль и Небыль сплетены. Также как в нас. Встали на защиту Руси…

Она тяжело вздохнула, скорее по старой привычке живого когда-то человека. Подняла на слушателей глаза белесые.

— Хоть кто-то из людей задумывался, отчего богатырей лишь один раз сделали, а потом доживать оставили, среди людей растворяться? Отчего не пустить на поток такое дело, словно в кузне с утра до ночи ковать защитников-полукровок как могучие копья? Чтобы сотни непобедимых воинов из века в век бдили на рубежах дозором? А вместо этого лишь раз попробовали, да бросили и забыть те таинства постарались?

Поляница в сердцах махнула рукой, поджала и без того бледные губы.

— Знаю, что не ответите, потому как не задавался никто таким вопросом. Не баят про такое сказители да гусляры. У них мы, богатыри, все в золоте да славе. Оно и понятно, кому ж по нраву будет слушать, что много веков назад Русь спасала кучка безумцев порченых…

Она придвинулась еще ближе, теперь и вовсе не обращая внимания на огонь. Что-то, видать, разбередилось в ней, недосказанное, внутри веками хранимое.

Может полегчает, коль выплеснет.

Взгляд в былое.

— Могута!

Крик летит над деревней, ныряет в колодцы, заглядывает в проемы распахнутых, сорванных с петель, дверей, носится стаей воронья над телами. Крик мечется, проникает в каждую щель, он ищет, ищет того, кто должен услышать.

— Могу-у-у-ута!

В имени, что кричит женщина, бурлит ненависть, клокочет злость, словно нет сейчас для нее никого важнее и никого злее того, кого она кличет. Впору бы испугаться, посторониться яростной девы, но некому, некому уже ни страшиться, ни бежать.

Не осталось живых.

Они лежат на земле, на утоптанных широких тропинках, что змеями извиваются меж домов, в невысокой траве у плетней. Тела виднеются в дверных проемах, видать пытались спрятаться, укрыться, да только куда там… Грузный старик, кажется, местный голова, пытался доползти до капища предков, словно ища защиты. Он карабкался, оставляя в пыли бурый кривой след, тянул руку, взывая к чурам, но деревянные истуканы остались безучастны, не уберегли. Так и затих старик на границе капища и дороги с протянутой в мольбе рукой.

Кровь. Кругом кровь. На телах, на земле. Даже запах ее будто витает в воздухе. Все вокруг грязно-багряное, неряшливое, и от этого могло бы быть вдвойне не по себе, если бы…

— Могута-а-а!

В третий раз крик женщины сорвался на хрип. Переполнявший ее гнев драл горло, вышодил клокочущей пеной.

Девица тряхнула головой и обвела побоище мутными, налитыми дурным багрянцем глазами. Качнула рукой с зажатым в ней длинным мечом, темным от быстро подсыхающей крови. От движения глухо бряцнули наспех надетые наручи, блеснули шипами, какие любят носить богатыри. Под изорванным в клочья, когда-то белым, а ныне сплошь заляпанном бурым так, что не было видно даже вышивки, часто вздымалась грудь. Девица была боса и простоволоса, и лишь валявшийся под ногами свадебный обрядовый венец выдавал в этой бешеной воительнице невесту.

— Выползай, змей! — сорванным голосом просипела она. — Негде тебе прятаться!

Из дальней избы, богатой, длинной, украшенной венками и праздничными вениками ветвей, раздался слабый шум. То ли стон, то ли хрип. И через мгновение в темном проеме появился крепкий мужчина. Был он широкоплеч и статен. Даже годы, хоть и наполнили его тело излишней грузностью, но все же сохранили былинную могучесть. Ростом он был так высок, что ему пришлось согнуться и склонить набок голову, чтобы миновать притолоку. Великан. По сравнению с ним мертвецы вокруг дома и на улице смотрелись игрушечными, ненастоящими. Как будто детвора, вдоволь наигравшись куклами, побросала их прямо в пыли. Однако и девица с мечом не сильно уступала ему.

— Явился, — ядовито процедила невеста, шагая вперед и ловко подкидывая в ладони меч. — Что, богатырь, уже не так смел?

Мужчина обвел пустым взглядом побоище, ненадолго останавливаясь глазами то на одном, то на другом теле и бормоча себе что-то под нос. На девицу он не смотрел. Одной рукой он зажимал рану на животе, и между пальцев толчками пробивалась густая темная кровь. Во второй же крепко сжимал булаву, больше похожую на оглоблю.

— Что же ты, Марья, — прошептал он потерянно, пока девица шла к нему быстрым легким шагом. — Что же ты наделала!

Девица, не сбавляя темпа, выкрикнула:

— Ты ли на нашей свадьбе при застолье похвалялся, что лучший богатырь, чем невеста твоя? Ты ли бил себя в грудь да орал, что во-о-от так будешь жену молодую за косу держать?

Мужчина, видимо тот самый Могута, покачал головой:

— И… и из-за этого ты… всех? — в глазах его опустошенность постепенно уходила, сменялась мутной пеленой, наливалась дурной кровью. Точно такой же, какая плескалась в очах наступавшей девицы. На бледном лице его, широком и когда-то благодушном, обозначились острые складки, заиграли желваки. — Что ж, бешеная дочь богатыря Добрати, богатырша Марья, моя несостоявшаяся женушка, давай порешим, кто кого будет в семье за косы таскать!

И с хриплым рыком Могута, совсем забыв про рану, вепрем ринулся вперед.

Они встретились у плетня…

Тяжелая тишина повисла над лощиной.

Даже костерок, напуганный сказом поляницы, забыл потрескивать и лишь тихонько гудел.

— Вот оттого и не повторяли больше Ведающие никогда Обряда заветного. И себе, и потомкам запретив даже пытаться вновь смешать Быль и Небыль, — после долгого молчания заговорила негромко богатырша. — Потому что-то, что задумывалось как благо, дурным обернулось. Когда была утеха ратная для богатырей, когда были вороги, то было куда нам выплеснуть свое безумие. Крушить, ломать. Побеждать! Но когда кончились супостаты, извелись злодеи, и даже самого завалящего чернокнижника нужно было неделями по лесам выискивать… вот тогда-то и аукнулся Обряд. Кипела кровь в первых богатырях-волотовичах, бурлила и в их потомках, не унималась. Требовала вечной битвы, вечной славы. И в какой-то момент поглядели мы друг на друга… Кто сильнее среди равных, кто удалее. Стали мы друг с другом встречи искать. На пирах бражных бились до смерти, в полях да на дорогах. Про нас-то в сказаниях, погляжу, только хорошее и осталось. Так оно и лучше. Видать, в том и был изъян смешения Были и Небыли для нас. Не было нам покоя, вечный бой нас звал, безумие битвы. А коли нет врага, то и друг, и брат сойдет…

Отер и дядька ошалело молчали, внимая каждому слову Марьи. Сейчас все то, чему сызмальства учили их, что сказывали про былое, осыпалось сухой трухой. И в головах место славным богатырям уступали обуреваемые безумием битвы полукровки. Для которых было важно лишь одно — битва ради победы. Не важно над кем.

Парень вдруг вскинул голову и спросил растерянно:

— Да неужто нельзя было сладить никак богатырям с яростью?

— Пытались, — спокойно ответила Марья. — Как не пытаться. Иные отшельниками уходили, как Святогор-дед. Другие в чужие земли шли, там славу да битву искать, в мире всегда умелый топор пригодится. Кто-то семьей жить пытался, как человек… Но все неизменно кончалось кровью. Своей ли, чужой.

Мертвячка откинулась назад и прислонилась спиной о валун.

— Однако ж кто-то подсказал вашим Ведающим про Обряд, нашептал, навел на нужные рукописи, набросил угли страха, неведомого врага… — говорила она негромко, прикрыв глаза. — Так появились Лиходеи. Защитники. Богатыри тоже, если разобраться. Разве что изъян у них был другой, скорее всего. Они, как и мы, не были злыми и тоже истово верили, что творят благое дело. Но… против крови не попрешь.

Марья надолго замолчала, будто собираясь с мыслями. Отер и дядька даже не думали поторапливать или окликать ее.

— Да и что вы, после того, как Лес закрылся, ведунов всех поизвели, капища их пожгли, а кого не убили, тех изгнали, так то тоже зря. Ведь они верили, что на благо Руси стараются, что защищают. — Она открыла глаза и слегка улыбнулась. — Как ладно выходит. Все-то, получается, добрые, все хорошие.

И тут же нахмурилась, добавила:

— Не все. Тот, кто напел дурную затею, точно знал, что делает. Вот он-то и зло самое, — дева поля развела руками. — Только кто ж такой властью обладает… Кто знал и мог сделать так, чтобы мир вновь наступил на те же грабли.

Все вновь надолго замолчали. Каждый думал о своем.

Пел тихо костерок, завывал в кронах деревьев неугомонный ветер, силясь нагнать с далекого залива стужу, ухал в ночи потревоженный сыч. Небось, мышку искал. Трое сидели в ложбине у подножья волотовой скалы, и казалось, что сплетались над ними прошлое, настоящее и грядущее. А над всем этим незримой страшной тень застыл некто.

Нечто.

— А вы-то здесь какими судьбами? — спохватившись, спросила вдруг Марья, словно очнулась. — Сели мы с вами прошлое поминать да о мире думать, а за всеми этими передрягами да вызволениями всяких удальцов и позабыла вызнать.

Юноша глянул на дядьку и, получив ободряющий кивок, вдохнул поглубже и начал:

— У нас, славная богатырша, тоже, знаешь ли, сказания удивительные имеются…

И почти до самого рассвета Отромунд с живостью, размахивая то мечом, то руками рассказывал Марье про приключения. И про коварных лембоев, и про мертвяков, и про мавок заложных, и про то, как берендеи-колдуны путь-дорогу им сюда указали, в край волотов.

Лишь про снегурочку-мервячку умолчал молодец, но за то не стал журить его дядька. Все понимал старый бирюк.

— И вот так мы добрались до этих краев. Вызнать про меч-кладенец заветный, сыскать его и возвратиться за Избавой-любавой.

— Красивая сказка, — улыбнулась богатырша, и юноша мельком отметил, что все чаще становится та подвижна лицом, совсем уж не походит на застывшую маску, что была ей личиной там, в лесу возле кургана. Словно оживает. Глупость, конечно, но все же.

— Красивая, — повторила Марья. — Такую можно на торжищах сказывать. Если серебра не отсыпят, то уж накормят от пуза. Жаль, что конец у нее неведом.

— Это как? — насупился Отер. — Вот как-нибудь вызнаем у волотов про кладенец. Коль ты изволишь нам помочь, воительница, то в ножки упадем. Тебя вроде вождь чтит, может подскажет что…

Богатырша задумчиво смотрела на рассветное небо и не отвечала.

— Верно же? — неуверенно спросил молодец, переводя взгляд с мертвячки на дядьку.

— Нет здесь меча, что тебе нужен, — девица перевела белые глаза на Отера и слегка пожала плечами. — Давно нет. Если бы берендеи хоть иногда показывали нос из своего чудо-мира, то, может и знали бы что побольше.

— То есть как нет? — внутри молодца все рухнуло.

— Много из чаровного оружия в наше время было в ходу. У каждого богатыря, поди, всегда при себе какая безделица, а была. У кого сапоги-скороходы, у кого копьецо, промаха не знающее, а кого и меч-засечник. Тот, что тебе как раз и нужен. И был меж нами уговор негласный, что каждый потомок волотов исполнял беспрекословно — коль погибал богатырь, обладатель чудо-вещи, то надобно было передать ее отцам-волотам. А уж они бы схоронили, вернули невидаль в недра земли-матушки, откуда они и вышли. Все чаровные предметы — кладенцы. Там им и место.

Парень опустил глаза на почти истлевший костерок. От черных угольков к бледному небо вились кривые струйки сизого дымка.

— Что ж так? — тихо сказал он. — Нельзя было князю передать аль еще кому?

— Нельзя, — пожала плечами богатырша. — Мы, волотовичи, хоть и безумцы, да только нет в нас ничего, кроме жажды битвы. Ни алчности, ни властолюбия. А представь, что достанется какому-нибудь князю… или тому же Осмомыслу твоему такой подарочек? Сколько бед он натворить может?

Парень насупился:

— Я слово дал, я и исполню. А уж что он там делать будет, то не мое дело.

— Твое право, — холодно согласилась богатырша. — Ты человек, тебе личное ближе. Как говорится, спасу родню, а остальной деревне гореть. Мешать я тебе не буду. Отговаривать, вижу, тоже бесполезно. Да и дядька твой вон уже к копьецу своему подбирается незаметно. На всякий случай.

Она с усмешкой кивнула в сторону хмурого бирюка.

— Но и помогать не стану, — она поднялась во весь свой немалый рост, потянулась. — Только знай, мальчик, что послали тебя за сказкой. За небылицей, которой, может, и нет давно вовсе.

— Ты, дева поля, коль внимательно про наши похождения слушала, должна была уразуметь, что мы по самую макушку в сказке. Сам вызнаю…

— Стой, буйная голова, — спокойно окликнула богатырша собравшегося уже было уходить парня. — У волотов можешь не вызнавать. Не знают они, куда делось. Давно было дело. Однако ж, коль ты в самом деле думаешь, что в сказку попал, то держи путь к полканам. Только они сладить с кладенцами могут по уму.

И, поймав недоуменный взгляд молодца, добавила гневно:

— Да, где-то они еще остались. Не всех мы извели в свое время.

С этими словами поляница повернулась и легким шагом пошла прочь. Юноша запоздало окликнул ее:

— Благодарю, дева поля! Только… ты-то куда теперь? И как же твои ответы?

— Я их получила, малец-удалец. Я их получила.

С этими словами они скрылась среди частокола темных деревьев. Лишь еще пару раз мелькнул среди стволов белый погребальный сарафан.

Исчез.

— Все было… напрасно?

Отер обернулся на неподвижного дядьку.

Старый бирюк, который уже умудрился вновь выудить откуда-то деревянный чурбачок и начать строгать, только закусил ус. Хмыкнул:

— Э, не. Идем, пока идется.

Он фыркнул и добавил:

— В сказку!

Где-то в лесу защебетала одинокая птица.

Лист Ведающих: Волоты

Облик.

Могучи великаны волоты. Статью и ростом напоминают дубы исполинские. Выше даже самого крепкого воина людского в несколько раз. К древнему народу, что жили в землях русских издавна, принадлежат они. Одежды носят мало, лишь шкуры да тряпье какое. Стволы деревьев служат им дубинами. Ликом хмуры исполины севера да несговорчивы.

Обиталище.

Издавна обитают волоты на севере, по левую руку от Хладного Океяна. Там их край, там их родина. Не могут волоты ступить на землю мягкую, лишь скалы да камни держат их, оттого и не уходят они дальше своих краев.

Норов.

Нелюдимы великаны, живут обособленно, чтут древний уклад. Когда-то, говорят, волоты помогали людям. Да и богатырей, что Русь много веков назад уберегли от поругания, не без их подмоги сотворили, однако после закрылись они. Никого у себя более не привечают.

Вняти.

Волоты есть народ, что из камня вышел, в камень и обратится. Почитают они лишь свою Мать-Скалу. Нет у этого племени ни женщин, ни детей малых — сразу из недр выходит взрослый волот, когда пора его приходит. Обратно же постепенно оборачивается великан, пока не застынет, не замрет глыбой неподвижной.

Борение.

Мало чем получится одолеть исполинов, мало что берет твердую плоть. Говорят, что возможно изрубить великана лишь волшебными мечами, да только байки все это, пустое балабольство скоморохов.