Дурак. Книга 1

8. Сказ про волотов, великанов северных (часть 1)

Волна билась в лодку, норовила перевернуть хлипкую посудину, и только мастерство кормчего, ловко обращавшегося с веслом, не давало старой лохани пойти ко дну.

Отромунд невольно хватался за борт каждый раз, как следующий накат воды глухо ударялся о деревянный бок долбленки. Юноша сквозь зубы бранился, сам не зная на что больше — на собственный испуг или же на буйные нападки стихии. После чего утирал лицо от холодных брызг, захлестнувших через борт, и незаметно придвигался на середину перекладины, чтобы лишний раз не раскачиваться. И немного успокаивался.

Ровно до следующей волны.

Порой Отер с завистью поглядывал на дядьку. Старый бирюк устроился возле самого носа и как ни в чем не бывало по обыкновению строгал деревяшку. Сидел он как влитой, будто часть лохани, и не обращал внимания ни на качку, ни на постоянную угрозу быть опрокинутым за борт и утонуть в ледяных водах залива. Как всю жизнь провел на волнах.

Хотя, может так оно и было. Не раз юноша ловил себя на том, что есть, ох есть у старого молчуна повадки речного разбойника.

Но вот сбоку налетала следующая волна, парень тут же забывал про свои размышления и судорожно хватался за борта.

Нет, не быть ему ушкуйником.

Да и не очень-то и хотелось!

Три дня назад путники наконец-то миновали леса, перешли вброд узкую в этих местах речку Вервь и выбрели к берегам северных заливов. По их расчетам там, в паре дней ходу на восток, начинались бескрайние воды Хладного Океяна, суровой ледяной глади, гибельной и неприступной. Путь же странников пролегал через сами затоки прямиком на север, и оставалась такая малость, как перебраться туда.

Однако ж то, что поначалу могло показаться простой затеей, обернулось крупной проблемой. Никто в деревеньках и рыбацких урочищах, что редкими проплешинами раскинулись по берегам, не брался свезти путников на ту сторону. Кто-то пенял на раннюю еще весну, мол, лед только недавно ушел к кромке Океяна. Кто-то на стылые ветра и бури, что могут застать на открытой воде. А кто-то на голодных морских чудищ, что только очнулись ото сна и теперь рыскали по всем заливам окрест. В общем, под самыми разными предлогами, включая чуть ли не Рыбу-Кит, местные наотрез отказывались выходить на лодках. И все эти три дня несчастные путники переходили от селения к селению, будто бродяжки, без особой надежды выспрашивая у каждой рыбацкой хижины переправу.

И везде получали отказ.

Не помогали ни посулы (хотя тут Отер лукавил, из добротного да ценного у него были лишь вещи, оставленные Цтибором, да несколько мелких отщипов серебра, зимнего заработка, что еще не были выменяны по пути на харчи), ни угрозы. За последнее их так и вовсе чуть не отходили дубьем, чудом ушли.

Удача улыбнулась лишь тогда, когда парень и дядька совсем отчаялись и всерьез полагали дожидаться теплой поры да первых промысловых выходов на воду. Подвернулся в одном чахлом урочище, домов на пять, мужичок. Щуплый, махонький, что твой прокуд[53]. И такой же неугомонный.

— А чего ж не свезти, — брякнул он, отвечая на безнадежно брошенную молодцем просьбу. — Свезу. Только не задарма!

Юноша, который не поверил своим ушам, готов был отдать за такое хоть последнюю рубаху. Он впился взглядом в мужичка, в его темное, морщинистое от северных ветров лицо и ждал, пока тот назовет цену. Но щуплый продолжал править старенькую сеть и лишь иногда с хитрецой зыркал на гостей.

— Что возьмешь? — спустя четверть часа не выдержал Отер, чуть ли не хватая коротыша за грудки.

— Что, что, — пожевал почти беззубым ртом мужичок и хихикнул. — А вот твою замечательную алую шапку и возьму. Уж больно ладная работа. У меня сынка во Вьялище к лету поедет счастья пытать да в какое-нибудь ремесло податься. Так он в такой видной шапке сразу пыль в глаза пустит-то. Все увидят какой справный удалец приехал. Да, за шапку свезу вас к дальним островам.

Боясь спугнуть старикашку Отер все же уточнил негромко:

— Нам бы подальше чуть, добрый человек.

К удивлению парня мужичок не стушевался, не осекся. Причмокнул, размышляя, и протянул:

— Не-е-е, малец. Далече не свезу. Туда никто не ходит, там уже каменные земли волотов.

— Туда нам и надо, — сокрушенно вздохнул молодец.

— Туда даже за шапку не отправлюсь, — развел ручонками щуплый. — Но ты смотри, малец, коль до островов сладим, то оттуда бродами уж легко дойти. А коль там еще лед не сошел, то и подавно добраться можно.

Юноша глянул на дядьку. Тот коротко кивнул. Какой, мол, выбор. Едем, а там уж разберемся. Впервой что ли.

И Отромунд сорвал с головы шапку, сунул ее в ладони возликовавшему мужичку, а уже через час хлипкая долбленка, которую хозяин гордо именовал лодкой, скрежетнула по дну и поплыла прочь от берега.

На борту замерли, кутаясь от ветра в плащи, дядька и молодец. И лишь у рулевого весла гордо правил щуплый мужичок. Донельзя довольный удачной сделкой.

Уж очень ладную шапку выторговал для сына.

Прошло без малого три часа, прежде, чем вдали показалась едва различимая полоска — судя по всему, крайние острова. Отер поежился. Он уже порядком продрог за время плавания. Ледяной пронизывающий ветер умело находил лазейки даже в плотном зипуне, пробираясь до самых костей. От водяных капель, наносимых, казалось, отовсюду, волосы и бородка юноши покрылись коркой инея. Здесь, на севере, зима все еще цеплялась за каждую пядь, а уж на воде и подавно.

За то время, что они плыли, им довелось пару раз чудом увернуться от проплывающих мимо глыб льда, припоздавших за своими белыми сестрицами на пути к Хладному Океяну. Лишь умение щуплого мужичка обращаться с веслом спасло их от неминуемой гибели.

Со временем молодец впал в какое-то полузабытье, устал бояться и лишь мелко подрагивал, сидя на перекладине. Мысли его текли вяло и лениво. Думал он про странные превратности судьбы, которые за короткое время успели помотать чуть ли не от южных окраин Туга чащоб до самых камней севера. Размышлял о всех тех злоключениях, в которые он успел вляпаться. Вспоминал прошлое, кажущееся теперь таким далеким и ненастоящим, и даже образы Избавы, родичей, соседей по улице, все эти с детства знакомые лица виделись размытыми, блеклыми, далекими. Хотя ведь прошло-то всего ничего — осень да зима. Перегон торгового обоза до Сартополя и тот больше занимает, коль верить купцам-толстосумам. А однако ж вон как…

Из паутины раздумий юношу вырвал противный скрежет где-то под ногами и последовавший сразу толчок. Лодка, почти не сбавляя хода, въехала в берег и пробуравила брюхом пологие камни.

Замерла. Да так, что даже корма ее не покачивалась. Юноша, который поначалу хотел накинуться на неуклюжего кормчего, запоздало понял, что мужичок знал свое дело и загнал лохань с разгону неспроста — волна шла такая, что не сделай он того, то нипочем им не вытащить посудину на берег. Быстро подобрав грязную тряпицу, что служила суденышку парусом, щуплый присел на дно лодки и хитро прищурился, отчего все темное лицо его собралось множеством складок.

— Ось острова, малец, — ткнул он куда-то вперед кривым пальцем. — Как и думал, лед там еще стоит. Пешком до берега волотов дойтить можно.

Отер, который все еще не мог взять в толк, когда он пропустил приближение островов, только моргал. Уснул он что ли? Только недавно лишь полоса в туманной дали обозначилась, а теперь глядь, уж на месте.

— Что, развезло? — хохотнул мужичок, будто прочитав мысли парня. — Такое бывает. Иной раз выплывешь куда, лодочка идет своим ходом, а ты вроде на миг только глаза прикрыл, глядь, а уже вечереет. Море, малец, оно такое!

Юноша только кивнул невпопад. Такое оно, значит, море.

— Ладно, нечего мне с вами лясы точить, — засобирался щуплый. — Дотемна обернуться надо, иначе все, не дождется сынок тятю. А вечереет еще рано. Да и волну нагонять стало. А ну, малец, подсоби, вытолкни мою ладью! Х-ха! Навались!

Парень послушно уперся плечом в нос лодки, напрягся, проскальзывая на склизких камнях, и вытолкнул ту обратно на воду. Лохань, которую тут же подхватило течение, споро пошла прочь. Раскрывая парус, мужичок что-то прокричал и помахал рукой, но из-за налетевшего ветра уже ничего нельзя было разобрать.

Молодец помахал в ответ и повернулся к замершему рядом дядьке.

— Вот мы и здесь, — рассеянно пробормотал парень, оглядывая пустынные камни, поросшие редкими низкими елями, белыми от наледи и лишайника.

— Это да, — бросил в ответ дядька, и оба они, сутулясь, двинулись вперед. Чуть дальше виднелась белая полоса прибрежного льда, за которым высились крутые темные валуны.

Земля волотов.

— Мудрено как, — пробормотал Отер, грея руки у костра. — Когда же тут в последний раз люди-то были? Поди, еще во времена богатырей. Как думаешь, дядька?

Бирюк только покивал головой, соглашаясь. Он неотрывно глядел на пляску языков пламени, словно силясь впитать в себя тепло огня.

Лишь спустя час удалось им добраться до самого берега, и не меньше понадобилось, чтобы все же укрыться в глубине редкого леса от пронизывающих ветров, насобирать хоть какого-то хвороста да развести костер. Отогревались долго, не спеша, с чувством. Волоты волотами, погодят великаны северные. Веками ждали, так еще немного потерпят. А вот обогреться после такого заплыва дело важное, не хватало с лихорадкой свалиться. Так что уж лучше лишний час посидим, просушимся, чтобы нутро до самых косточек прогрелось.

Вокруг расплескались сиреневые сумерки, и здесь, в небольшой низине, в рыжем кругу огня было даже уютно. Мерный шум волн, что доносился с залива, казался теперь убаюкивающим и добрым. Одежда давно просохла, ветки в костре потрескивали, то и дело щелкая лопнувшими шишками, да и в брюхе было не пусто — Отер по случаю их приезда на земли волотов расщедрился, достал из старых припасов выменянный еще неделю назад в одном урочище кусок твердого как камень сала. Кое-как порезали да прожевали.

Жизнь потихоньку становилась если не замечательной, то хотя бы сносной.

— Очень чудаковатый мужичок, конечно, — пробормотал Отромунд, зевая. — Свез сюда за какую-то шапку. На такой посудине! Не каждый кормчий в Опашь-остроге пустил бы ладью в опасный путь даже за кошель серебра, а этот… хех!

Дядька, который последние полчаса копался с прорехой в кольчужке, только еще раз хмыкнул, и Отер не стал больше приставать с болтовней. Добавил только:

— Нам же лучше. Давай на боковую что ли.

Бирюк махнул рукой, спи, мол, а я еще посижу. И вернулся к своему занятию. Парень же рухнул на постеленный тут же плащ и почти сразу провалился в тяжелый сон.

Снились ему лица, грубо обтесанные, угловатые, какие вырезают на деревянных идолах пращуров. Разве что теперь были они каменные. Глядели строго мшелыми провалами глазниц.

Молчали.

Шел который день бесцельного брожения путников по землям волотов.

Честно говоря, Отромунд и сам не знал, что им делать, куда идти и как вообще искать тех самых волотов. Не говоря уже о том, где раздобыть заветный меч. И вроде бы такая близкая цель должна была бодрить юношу, гнать вперед, но отчего-то чувствовал он лишь растерянность и опустошение.

Иногда ему казалось, что ходят они кругами, ни на версту не удаляясь вглубь, будто различает он вновь приближающийся рокот волн. Но нет, то были лишь порывы ветра, гулявшего в верхушках деревьев.

Порой слышали они далекий грохот обвалов и странные тяжелые гулкие звуки, похожие на поступь, но вокруг были лишь камни и лес. Только однажды в одну из ночей на привале где-то совсем рядом раздался высокий хрипловатый крик, полный такого отчаяния, что невольно оба путника вздрогнули, подобрались и схватились за оружие. Долго всматривались в ночь, вслушивались, пока не повторился тот же визг. Но был он уже дальше, словно женщина в истерике бежала прочь по черному лесу, забыв себя. Все дальше, дальше…

Почти до самого рассвета не сомкнули путники тогда глаз, стараясь держаться поближе к угасающему костру, и нет-нет, да и слушая холодный лес вокруг.

Шел третий день.

Отромунд брел по дну небольшой каменной ложбины. Под ногами хрустела прошлогодняя хвоя и подтаявший, но вновь схватившийся снег. Здесь, в таких местах, он будет стоять чуть ли не до лета. Юноше было стыдно признаться самому себе, что он совершенно не знает, что делать, и бредут они просто наугад, в надежде на слепую удачу. И вновь становилось оттого тоскливо и муторно. Или это земли чужие, холодные, навевали такие мысли…

— Как думаешь, — заговорил молодец, чтобы хоть как-то разбавить молчание в пути. Он порой заводил какой-нибудь разговор, часто пустой, ничего на значащий. Чтобы заглушить внутренние сомнения. — Отчего волоты на земле ходить не могут, а лишь по камням?

Дядька закатил глаза и еле слышно цокнул. Эта болтовня парня его порядком утомила, но и затыкать юнца он не хотел. Понимал, что тому нужно порой почесать языком. Молодость, что взять. Да и видно, что нелегко дается уже молодцу такое странствие, вон как поник, плечи понурил. Хоть и бодрится.

— Да знаю! — сам себе тут же ответил парень. Он пролез под громадной каменной плитой, невесть как нависающей над ложбиной подобно крыше, и нырнул в узкий лаз. — Слышал в детстве сказки. Дескать, не носит их мать-сыра-земля. А вот почему не носит? Всегда не носила? Ведь, если верить тем же сказаниям, то волоты из древних пра-народов. Как чудь, дивьи люди или псоглавцы. Были тут задолго до нас, людей. И что, испокон веку земля не носила?

— Камни, — негромко сказал дядька, который пробирался следом за парнем. И, поймав на себе недоуменный взгляд Отера, нехотя добавил: — Волоты — дети камня. Камень уходит в землю. Тяжелый.

Парень остановился и какое-то время смотрел на бирюка. Качал головой.

— Я вот иногда думаю, — произнес он наконец. — В сказители тебе надо было идти, дядька! Речи красочные, витиеватые, заслушаться можно. Краснобай!

И парень звонко рассмеялся, немного отвлекшись от тяжких дум. Что взять с юнца — прыг, скок и прочь печали.

Юноша развернулся, чтобы шагнуть дальше по небольшому ущелью, как вдруг сверху раздался глухой, но быстро нарастающий рокот. Могло показаться, что наваливался он со всех сторон, будто во все борта лодки разом стали бить волны. Все вокруг затряслось, закачалось, и сама земля заходила под ногами ходуном.

— Обвал! — запоздало сообразив, крикнул юноша и кинулся назад, под защиту только что пройденной плиты, но там, где он совсем недавно шел, уже грохотали, осыпаясь, валуны размером с добрую бочку. От давешнего прохода не осталось и следа, а в облаке поднятой снежной пыли и каменной трухи Отер с трудом мог разглядеть наконечник дядькиного копья, которое лишь острием торчало из-под завала.

— Дядька-а-а! — с криком ужаса рванулся вперед юноша, пытаясь удержаться на ходившей ходуном земле, оскальзываясь и стараясь добраться до завала, разгрести. — Дядька-а-а, родненький! Ау!

Сверху, с боков, с краев небольшого, но оказавшегося коварным ущелья, летели камни, гремели по склонам, скакали шустрыми смертельными колобками. Заваливали, загромождали все больше проход.

Отер рухнул на колени. Не обращая внимания на тряску и грохот вокруг, он раскидывал тяжелые камни. Обдирал пальцы в кровь, срывал кожу с ладоней, оставляя на серых глыбах темно-красные разводы. Юноша продолжал разбрасывать завал, кричал, хрипел и все старался не упустить из виду кончик копья. Казалось ему, что стоит только потерять его, и он никогда не сможет отыскать дядьку.

Парень без устали перекидывал валун за валуном, а грохот вокруг все не унимался, и очень быстро Отеру стало казаться, что он оглох, что слышит лишь этот единый шум валящихся камней.

Еще! Еще глыба. Вот ему почудилось, что он увидел в этой тряске среди снежно-серого завала руку, знакомую руку дядьки, потянулся и…

Среди гула катящихся валунов молодец вдруг каким-то чутьем услышал другой, отдельный перекат.

Бах, дзинь, бах!

Говорят, что свист стрелы, которая предназначена тебе, ты слышишь заранее. Врут, конечно. Как мертвый может рассказать о том, что именно он услышал перед тем, как отправиться искать Лес.

Бах. Дзинь.

Среди гула камнепада юноша, словно в застывшем киселе времени, слышал именно этот катящийся валун.

Слышал и все продолжал тянуться к руке дядьки, что-то крича.

Дзинь.

Говорят, что свист стрелы…

Врут, наверное!

По крайней мере, когда небольшой, не больше кулака, камень врезался в голову юноши, он не почувствовал ничего. Просто мир вокруг разом погас.

В узком ущелье затихал обвал.

Облака, низкие и темные, больше похожие на тучи, раскачивались из стороны в сторону, и поначалу Отеру показалось, что он лежит на дне все той же лодки-долбленки. Вот и гулкие мерные удары волн слышны откуда-то снизу. Кидают щуплое суденышко, треплют. Оттого и пляшут облака в хмуром небе. Что, молодой странник, совсем тебя разморило на воде, прямо посреди плавания и заснул? Эх ты!

Парень решил поскорее вскочить и усесться на перекладине, дабы не вызвать насмешек дядьки и щуплого кормчего, однако ж оказалось это весьма непросто. Точнее, совсем не просто. Ноги юноши вместо того, чтобы упереться в мокрую древесину дна лодки, беспомощно заболтались в воздухе, сам же он стал раскачиваться, будто тряпица на ветру, а в бока и где-то снизу впились в тело жгуты веревок. И почти тут же нахлынула дурнота, а в голову хлестнула волна боли. Скривившись и зашипев, парень вновь попытался совладать с непослушным телом, но все было тщетно. Его раз за разом бросало из стороны в сторону и он, не находя опоры, лишь раскачивался.

— Дядька! — вдруг встрепенулся Отер, борясь с накатившей тошнотой и стуком десятков молотков в висках. Мысли путались, перед глазами все плыло, но память постепенно возвращалась. Туда, где было ущелье, обвал и рука верного друга, до которой было так близко, так…

В отчаянии юноша тихонько завыл и схватился за голову. От этого резкого движения невидимые веревки натянулись и парня вновь качнуло в сторону так, что он даже врезался спиной во что-то твердое. Словно в каменную стену влетел.

— Потрепыхайся мне! — раздалось вдруг откуда-то сверху. Словно с дозорной башни окликнули. Голос говорившего был даже не низкий, а утробный. Так бывает, если крикнуть в пещеру или колодец и потом долго вслушиваться в раскатистое затихающее эхо. А еще он был медленный. Слова тянулись, выдыхались. Так говорят уставшие люди и старики, однако не было слышно в том говоре ни дребезжащих дряхлых ноток, ни измождения. Только скука. Докучает, понимаешь ли, кто-то… трепыхается.

Отромунд, которому все еще было трудно хоть как-то собрать мысли в кучу, уставился наверх и попытался разглядеть невидимого ворчуна, но там вновь оказалось лишь пляшущее небо. Парня опять замутило, он зажмурился и стал проваливаться в забытье.

— Дядька! — простонал он еле слышно. — Где?

— Что он там бормочет? — раздался похожий трубный голос с высоты, но шел он уже откуда-то сбоку и чуть сзади. И вновь в уши ударил низкий гул, который он поначалу принял за волны. Повторялся он раз за разом и видимо стал таким привычным, что стоило большого труда обратить на него внимание.

— Молвил я тебе, что у Щели надо было придушить заброду, — ответил первый голос. — И хлопот бы не было. А то теперь тащи его!

И почти тут же Отера резко подбросило вверх, встряхнуло и закружило. Больше всего походило это на то, как резвились порой мальчишки, поймав жабенка, сунув его в крынку и встряхивая. Только теперь именно парень ощущал себя тем лягушонком. Когда же тряска улеглась, и юноша смог открыть глаза, то наконец удалось ему оглядеться. Наверх он покамест благоразумно решил не смотреть. И без того тошно.

Однако легче от этого не стало, потому как все вокруг продолжало раскачиваться. Плясал проплывавший мимо лес, играли в чехарду серые валуны, прыгали туда-сюда низкие колючие кустарники и бежали озорными ручейками дорожки белесого мха. Отер судорожно постарался за что-то схватиться и все же нашел опору, долго пытался собрать в кучу плывущий взгляд и в итоге уставился на то, за что держался.

Веревка. Точнее даже целый канат, какими пользуются ладейщики-мореходы. В три пальца толщиной, не меньше! И лишь чуть погодя Отер сообразил, что он попросту болтается в сети или же мешке плетенке. Разве что в очень большом. Значит, его куда-то и кто-то везет или несет. Уже что-то!

Молодость и сила брали свое, а потому очень скоро парень стал приходить в себя, и теперь у него достало крепости духа поозираться. Глазами он высматривал похожую узницу в надежде разыскать дядьку. Авось его тоже вот так нашли бесчувственным и пленили, но другой сети нигде не было видно.

— Ты уклад знаешь! — вновь раздался голос позади. — Любой, даже людь, кто в наши края ступает, будет ответ держать в кругу. Кто выжил, конечно.

Над головой юноши словно опять начался камнепад. И весь сжавшись, запоздало парень понял, что это был хохот.

Оглянувшись туда, откуда доносился голос, Отромунд застыл с открытым ртом. Даже боль и дурнота отступили, и теперь парень только и мог, что глотать воздух и едва слышно похрипывать. Там, среди качающегося леса и неба следом за ним шла гора. Точнее, было это очень сильно похоже на человека, хоть и нескладного, угловатого, несоразмерного, только росту в нем было никак не меньше пяти-шести саженей. Великан был гол по пояс, и тело его украшали какие-то неведомые рисунки. Вокруг пояса и на плечах были повязаны медвежьи шкуры, и лишь ноги были укрыты плотными штанами и шерстяными обмотками. На веревках, что заменяли ремни, болталось множество самого разного хлама, из которого Отер смог разобрать какие-то крюки, пару деревянных грубых истуканов и несколько поломанных, почти сгнивших щитов. Судя по тому, что выглядели они на поясе гиганта как детские тарелочки, когда-то принадлежали щиты людям.

И лишь теперь понял молодец, что за мерный гул раздавался вновь и вновь вокруг. Это были шаги. Каждый раз, как громадная ножища опускалась на каменную тропу, по окрестности разносился тяжелый раскатистый рокот. Будто два булыжника столкнулись.

Совсем растерявшись, парень только и мог, что подумать — что ж, малой, ты нашел то, что искал. Вон они, волоты. Дальше-то что?

И тут же в сердце кольнуло больное. Дядька! Неужто так и сгинул под завалом? Неужто из-за его, Отеровой прихоти, нашел свой конец бирюк в чужих краях и теперь обречен будет бродить нежитью неприкаянной?

Слезы навернулись на глаза парня. Он часто задышал, всхлипнул и мазнул рукой по носу.

— Прости, дядька! — шептал он, стараясь проморгаться. — Прости, родненький. Не уберег. Я вернусь и все, все обряды проведу, чтобы не стать тебе здесь нежитью какой, не угасал чтобы твой ведогонь на чужбине. Ох, дядька! Что ж я тяте-то скажу!

Как ни странно, но о своей участи парень совсем не думал, с головой уйдя в отчаяние и горе по погибшему спутнику. Хотя, может и стоило бы, потому как вряд ли дорогих гостей волокут в родной дом в сетях.

Да и не сокрушаются, что сподручнее было бы придушить.

— Цыть, мелюзга! — раздалось сверху на бормотания парня. Его опять встряхнули, и юноша счет за благо до поры затаиться.

Кое-как скорчившись в своем узилище, парень замер и затих. Мир вокруг раскачивался под тяжкий грохот поступи великанов.

Наверное, на какое-то время он все же забылся, потому что очнулся оттого, что в бок и плечо больно ударила земля. Точнее, камень.

Поняв, что теперь он может ощущать под ногами опору, молодец постарался подняться и долго выпутывался из тяжелых сетей, которые висели на плечах мертвыми змеями и все не хотели отпускать свою добычу. Когда же с освобождением было покончено, то парень выпрямился и огляделся.

Да, он наверняка лишился чувств, потому как был уже глубокий вечер. Темное небо искрило бледными звездами, а лес вокруг превратился в черный колючий монолит. Лишь там, где он стоял, теперь было светло — пламя от множества факелов и костров освещало широкую площадь так обильно, что резало глаза.

С замиранием юноша озирался по сторонам, с трудом веря в правдивость происходящего. И было немудрено, ведь случилось ему оказаться не где-нибудь, а прямиком в становище волотов, древнего народа, помнящего еще рождение мира. Хотя, где он еще ожидал быть, коль всю дорогу тащили его сюда два великана, да то и дело сокрушались о невозможности придушить «мелюзгу»? В хоромах подводного владыки? Вот бы сейчас дядька задал за глупые размышления, зыркнул бы так язвительно, что до утра не по себе было б.

При воспоминании о покинутом спутнике сердце Отера сжалось, кольнуло острой болью. Вновь нахлынула такая печаль, что дыхание сперло, а к горлу подкатил неприятный ком. Не уберег друга верного, оплошал!

«Да и самому скоро сгинуть суждено!» — подумал молодец, оглядываясь по сторонам.

Селение волотов в целом было трудно даже назвать таковым. Больше напоминало оно пологое каменное плато, что распласталось на вершине громадной скалы, открытое всем ветрам. То, что юноша принял поначалу за частокол леса, оказалось нагромождением исполинских коряг и поваленных деревьев, которые, видимо, должны были служить неким подобием ограды. От кого здесь обороняться могучим волотам, было неясно. Да и скорее всего служила эта преграда лишь защитой от ветров.

Посреди площади полыхал очаг. Круг черных от копоти камней, никак не меньше двадцати шагов в поперечнике, сдерживал в себе трепещущее от порывов ветра пламя. Был этот костер так огромен, что Отеру показалось, что внутри него полыхает целая изба, да не простая, а о двух этажах. Не костер, пожар целый!

Вокруг очага, прижимаясь к самому бурелому ограды, виднелись бесформенные груды камней, в которых с большим трудом можно было угадать жилища. Походили они больше на последствия обвала, и лишь по черным провалам входов удавалось понять, что служили они обиталищами местным. Почти возле всех таких махин возвышалось опять же по каменному столбу, роста в три Отеру. И на вершине каждого покоилась чаша, внутри которой полыхали костры. По чаду и запаху юноша безошибочно угадал, что горела в них смола. Тем урочище пранарода потомков скал и ограничивалось. Кое-где, правда, можно было различить желтоватые то ли клыки, то ли бивни неведомых животных, что украшали некоторые входы, развешенные над проемами, но тем все и заканчивалось. Ни узоров, ни утвари, ни какого бы то ни было уклада.

Камни и огонь.

Если и могли что мастерить великаны, то лишь что-то совсем простое. Да и нужды в том им не было, видать. Оно и понятно, коль ты сын горы каменной, то и ни к чему тебе излишество. Тепло одежды или еда.

«А костры, однако ж палят! — подумал ехидно Отер. — Мерзнут аль обычай такой?»

Невольно юноша тронул бок, без особой надежды стараясь нащупать меч. Но каково же было его удивление, когда верный ржавый спутник оказался на месте. Болтался себе спокойно, уцепившись угловатыми облезлыми «усами» за веревку пояса. На миг молодец обрадовался и ловко выхватил свое оружие, выставив вперед. Однако одного взгляда вокруг хватило, чтобы понять — ни к чему волотам отбирать железяку у «мелюзги». Им такой штукой разве что в зубах поковырять.

Так и замер парень, дурень дурнем, озираясь и поводя перед собой бесполезной железкой.

Помимо двух великанов, что притащили сюда парня и теперь стояли шагах в десяти да довольно щерились, возле костра-исполина собралось с десятка два волотов. Все как на подбор здоровые мужики, похожие на истуканов. Отсюда, снизу, их головы казались маленькими, детскими, но почему-то Отеру даже не пришла мысль посмеяться. Обряжены все были почти в то же, что и пленители юноши — обрывки шкур, кое-как слаженные портки да обмотки. Против ожиданий парня не выглядели волоты на куски скал ничем, кроме как угловатостью и размерами. Черты их суровых лиц, хоть и излишне покореженные, все же походили на людские. В Опашь-остроге родном, например, сизый Кача, известный любитель бражки, по утру и не так перекошен бывает и ничего. Человек вроде. Так и у этих. Нос вон шишкой, глазки из-под кустистых бровей смотрят, волосы темные на ветру трепещут, кожа хоть и темная, ветров битая, а все же человечья. Разве что бород не носят, так то кто ж их разберет, может и уклад такой. А вот что смотрят недобро, то дурной знак. Это к знахарке не ходи, к беде.

Не зная, как быть и что сказать, Отромунд только и мог, что с открытым ртом разглядывать хозяев становища. Да и не оставалось ему ничего, кроме как принять свою недолю. Что тут поделать уж.

Время шло, но ничего так и не происходило. Трепетали языки пламени в чашах на столбах и в центральном кругу, стояли вокруг волоты, уставившись на пленника, подвывал ветер, что не оставлял попыток ухватить очередной сноп искр из огня, да моргали на черном небе звезды. В какой-то момент молодец уже собрался было сказать что-нибудь, хоть и не по обычаю узнику первым рот открывать, но тут исполины сдвинулись, стали расступаться. Все вокруг наполнил тяжелый гул шагов, такой, что Отер ощутил под ногами содрогание скалы. Коридор, который стали образовывать великаны, становился все шире, и вскоре из темноты от самой дальней пещеры-хижины к костры стал шествовать припоздавший волот.

Юноша без ошибки понял, что перед ним вождь, голова или как было принято величать здесь самого главного и мудрого. Был он чуть ниже остальных мужей и как-то дряхлее что ли. Нет, не было на его челе морщин, не был он сгорблен или худ, однако ж сразу было понятно, что являлся он самым старым среди всего рода. И лишь теперь юноша разом и полностью поверил в сказания про далекий северный пранарод, что родились из камня и уходят в камень. Потому что именно к последнему и был близок шествующий к очагу великан. Кожа его во многих местах приобрела буро-серый оттенок и даже отсюда выглядела шершавой и твердой. Плечи и руки его заострились резкими углами, и местами на них виднелись мелкие кривые сколы, будто крошились валуны. У шеи, по бокам и на лице можно было различить целые пласты темного мха, который незаметно переходил на шкуры и куски одежд. Лицо же вождя теперь утратило сходство с человеческим и больше напоминало лик идола. Такой, какие снились юноше совсем недавно по самому прибытию в эти холодные земли. Видать, так волоты и уходят — становясь обратно куском камня.

Старый великан дошел наконец-то до костра и застыл. Ветер подхватил гулкое эхо его последних шагов, повертел его и бросил. И над промозглой горой, над урочищем на самой ее вершине вновь повисла тишина. Но в этот раз ненадолго.

— Уклад, — заговорил вождь неожиданно молодым и звонким голосом. — Требует от нас давать каждому, кто пришел в наши края, в края наших дедов и матери горы, право держать ответ!

По кругу волотов прошел нестройный ропот, больше похожий на раскаты далекого грома. Отер не разобрал, были ли то возгласы одобрения или же наоборот. А старик меж тем продолжал:

— Мы чтим уклад. — Вновь гомон, но вождь не обратил на это никакого внимания. — Чужак-людь может держать ответ…

Он на миг замолк, обвел своих соплеменников взглядом и добавил:

— Ты обнажил меч, людь, — в голосе его читалась явная издевка, и юноша запоздало понял, что великанам только того и надо было. — Ты выбрал, как ты хочешь держать ответ. Это твое право. Поединок, значит, поединок!

Только теперь почти неподвижный каменный лик вождя дрогнул и треснул довольной улыбкой.

— Мы чтим уклад.

И тут же вся скала вновь содрогнулась от дикого хохота десятков глоток волотов.

Отер, у которого заложило уши, лишь растерянно моргал и смотрел, как из общей толпы к нему двинулся, наверное, самый громадный и могучий великан. По всему видать, его соперник.

«Ну вот и все, паря, — как-то отстраненно, даже спокойно подумал молодец. — Жди, дядька, авось скоро свидимся!»

И без особой надежды парень двинулся навстречу шагающему гиганту.

Как там в былинах? На погибель верную отважно…

Ох, страшно-то как!

[53] Прокуд — вид домовой нечисти. Озорники и проказники. Ростку были чуть больше четырех локтей.