Дурак. Книга 1

4. Сказ про дивных волшбарей-оборотней, что Берендеями зовутся (часть 1)

— И как это у него получилось?

В голосе, который, казалось, шел ниоткуда, промелькнули искорки удивления. Нет, не искорки, так, намек, эхо, будто проказник Аука созорничал, расплескал отголоски по неведомым далям. В остальном же, за исключением той мимолетной слабины, говоривший был холоден, даже бесстрастен. Лед, не голос. А, может, скрывалось за этим что-то потаенное. Хрустнет, пойдет трещинами белая твердь… Что ждет под ней? Черная глубина?

Вопрос надолго повис в воздухе. Так надолго, что можно было и позабыть о том, как внезапно пришел ответ.

— Ты знаешь, Сыч, что крепки запоры, так крепки, что ни одно чаровство, ни одна сила не расколет их, однако… — говоривший, также невидимый обладатель мягкого, текучего голоса, полной противоположности первому, замялся ненадолго. Будто подбирал слова. — Однако, тебе не хуже меня известно, что судьба не знает преград.

И оба надолго замолчали.

А вокруг чудной, словно вытканной умелыми рукодельницами, поляны, где только что беседовали двое, пел лес. Сочная зелень трав трепетала под легким, теплым дуновением ветра. Листья берез, шумные от волнения, суетливые, хороводили, перешептывались, больше всего напоминая людскую толчею в торговые дни. Резало глаза глубокое небо, такое синее, что казалось бездонным. Чистое, не тронутое и дымкой облаков. По полосатым, словно спины котов, стволам носились в играх белки, гонялись друг за дружкой, часто стрекоча на каком-то своем языке, а в кустах то и дело копошилась какая-то живность. Но все звуки, весь трепет и шелест забивало неимоверное многоголосье птичьего щебета, что на разные лады переливалось, плескалось бурей над всей округой.

И странно было даже не то, что над всеми краями Руси Сказочной, от ледяных берегов Хладного Океяна и до рыжего разнотравья Ржавой Степи, давно вступила в свои права сестрица-осень, вот-вот готовясь передать посох власти холодной зиме. И не то, что не было вокруг ни крохи изьяна — ни гнилушки, ни жухлого листочка, ни лишайника, и все будто и впрямь сошло с покрывала чудо-рукодельниц. Дивно было то, что колесо светила на небосклоне не сдвинулось за это время ни на толику.

Вечный день.

И лето. Вечное лето.

— А может всего лишь огреха? — наконец пробормотал ледяной голос, но теперь в нем чувствовалось сомнение, и было ясно, что говоривший и сам себе не верит. Но все же он продолжил: — Сам знаешь, Вран, всякое бывает. Даже стена не всегда огораживает нас от случайных пришлых.

— Слушаю я тебя, братец, и диву даюсь, — усмехнулся второй невидимый собеседник. — Уж кто-кто, а ты-то должен ведать, что не случается случайностей. На том вся наша сила и построена! Мы и есть оплот уклада, твердыня закономерности, и пока вокруг бесчинствует сумятица, пока снаружи властвует… Она…

На миг тот, кого назвали Враном, замолк, смешался, но почти сразу взял себя в руки (или что там у него было) и продолжил:

— Она… Да. Мы за стенами нашего царства храним порядок. Ничего не бывает случайно, Сыч, потому как, если сюда проникнет неразбериха, то… — В голосе говорившего исчезли мягкие оттенки, он возвысился, наполнился внутренней силой, далекими раскатами грома, но тут же, словно миновавшая буря, стих и продолжил неспешно, плавно. — Хоть раз за все века припомни, Сыч, чтобы попавший сюда оказался вдруг просто камушком в сапоге?

— Что ты предлагаешь? — вместо ответа спросил Сыч, чуть помедлив.

— Поглядим, — усмехнулся Вран. В голосе его чувствовалось довольство. — И впрямь, братец, ты всегда успеешь превратить беднягу в медведя, но лучше уж прощупать судьбу. К тому же, это просто весело.

И обладатель мягкого голоса не удержался, залился неожиданно звонким смехом, да так, что на миг перекрыл гомон птиц.

Сыч, не нашелся что ответить и лишь что-то невнятно проворчал.

По поляне скакало вечное солнце. Плескалось в благоухании лесных цветов

Радовалось.

— Говорю тебе, дядька, это морок!

Отромунд шел по широкой тропинке, гладкой и вытоптанной, словно пролегала она не посреди глубокого леса, а вела от родного крыльца до колодца. Ни корешка торчащего, ни камушка скользкого. Не тропинка, а путь-дорога к хоромам князя, разве что не хватает какого служки с помелом.

С досады юноша хотел было сплюнуть, но в последний момент передумал, поостерегся. И впрямь, они и так уж всю чащу на уши поставили, дел натворили, не хватало еще и духов прогневить. Плюнешь на тропку, осерчает попутник, броди потом три дня и три ночи кругами. Хотя, если так покумекать, то чем нынче их положение лучше?

Идут вот. Бредут.

— Морок как есть! — прошипел Отер позже, так и не дождавшись ответа от дядьки. — Девица эта и навела. Вот так и спасай их! Мое тебе слово, друже, коль встретим еще в беде девку красную, то нипочем не пособлю. Пальцем не пошевелю!

Молодец в гневе махнул мечом по ближайшей ветке и остановился, недоуменно глядя то на свою руку с зажатым в ней оружием, то на тонкий прутик, раскачивающийся почти перед глазами.

Целый.

Дядька, который шел следом, также встал у него за спиной и воззрился вопросительно. Чего стряслось, мол? Уже битый час бредем, недосуг красотами окрестными любоваться.

— Эка дичь, — задумчиво протянул Отромунд. — Глянь-ка!

С этими словами юноша резко замахнулся и с лихим, молодецким гиком рубанул ветку. Хорошо рубанул, надо сказать, ладно. Как учили, резко, наотмашь и… промахнулся. Точнее не так — железная лента клинка прошла как надо, не съехала, не соскочила, просто прутик в последний момент прогнулся, словно пропуская мимо себя булатную сталь. После чего тут же распрямился, вернулся на место.

— Тьфу ты! — в сердцах все же сплюнул Отер. — Замороковала совсем девка!

И тут вдруг глаза его расширились от страшной догадки. Побледнел так, что стало видно даже в солнечный день, повернулся к ожидавшему позади дядьке и, брызжа слюной, зашептал:

— А что, если… Ты посмотри, дядь, лето вокруг, солнышко! И это в то время, когда уже на зимовье лодки в амбары затаскивают, когда по ночам вода в кадке пленкой ледяной покрыться может, а тут… птички соловушки, дядька! Что, если сгубила нас девка лесная? Стрелами достала…

— Нет, — коротко бросил бородатый спутник Отера. Деловито так, спокойно. Убедительно. Как кистенем пригрел.

И парень как-то сразу угомонился, расслабился. Только кивнул в ответ, будто того и надо было.

— Ну, тогда пошли выход искать, — легко сказал он, развернувшись обратно к тропе. Меч, впрочем, за пояс не убрал, все же дикие места, чужие. — Из одних зачарованных дебрей прямиком в другие угодили.

И зашагал дальше.

На коварный прутик он старался не смотреть, да и оружием больше не размахивал.

Не прошло и получаса, как они вышли на небольшую прогалину, вокруг которой, куда ни глянь, простирался дивный лес, полный щебетом птиц и ласковым шелестом листвы. Одно лишь портило чудесную волшебную картину — черный провал волчьей ямы прямо посреди лужайки. Здоровенной, надо сказать, ямы.

Даже не крепко знакомый с охотничьими заковырками Отер не мог взять в толк, кто мог выкопать ловушку прямо посреди голого, открытого со всех сторон, пустыря, где и схорониться-то было разве что в траве. Любой зверь такую дырку обойдет и даже не почешется. И ладно бы укрыли ее как, ветвями какими аль из листвы и веток ложь-крышку смастерили, так нет же — вот, зияет.

Отер почесал в затылке и вопросительно покосился на стоявшего рядом дядьку. По последнему, впрочем, как всегда было трудно понять, что у него на уме. То ли озадаченный, то ли хмурый, то ли сонный.

— Глянем? — нерешительно бросил молодец и почти сразу же отскочил на добрых два шага, потому как из темной глубины ловушки вдруг донесся слабый стон.

— Кто здесь? — голосок, приглушенный землей ловушки, был совсем тих, и трудно было разобрать, кто там. — Ау? Люди добрые, помогите!

Отромунд пару мгновений напряженно молчал и вслушивался, но быстро взял себя в руки и сказал твердо:

— Если русскую речь знает, значит разумное! Значит можно уговориться!

— Угу, — буркнул дядька. — Как с лембоями давеча.

Юноша решил не обращать внимания на язвительные замечания спутника. Привык. Вот так часто бывало у бородатого бирюка, может молчать три дня, а потом брякнет что, и ведь непременно колкость какую или гадость. Ну его, своим умом сладим!

С этими словами молодец, обойдя мужика, с опаской двинулся к яме. Приблизился к самому краю. Осторожно, держа меч на изготовку, он медленно заглянул внутрь. И, конечно же, ничего не смог рассмотреть — от слепящего летнего солнца провал ловушки казался полным мрака. Разве что удалось приметить несколько кольев да какое-то шевеление на самом дне. Но больше было не разобрать.

— Эй, — крикнул юноша в черную дыру. При этом он постарался придать голосу властности, богатырства, но получилось это скверно. — Помощь нужна?

И замер, вслушиваясь.

— Нет, чуры тебя задери, — вдруг отозвались из глубины. — Я здесь отдохнуть прилег, а то наверху солнышко припекало сильно. А подмогу зову от скуки!

Отер на миг задумался, решая, обидеться ли ему и оставить ли наглого незнакомца в яме или все же помочь. В итоге парень пришел к выводу, что скверный характер не повод бросать человека на верную погибель. И он недовольно прокричал:

— А вот как развернусь, да и уйду, будешь остроты острить птахам-дурехам. Что тогда делать станешь?

Внизу раздалось копошение и невнятное чавканье, словно кто-то жевал толстыми губищами, после чего раздалось:

— Не серчай, добрый молодец! Сам понимаешь, коль посидишь на дне сырого провала среди кольев пару дней, так и не такое ляпнешь. Ты прости дурня Чепотлю. Это меня, значит. И это, — голос совсем уже сник, замялся. — Пособи, а?

Только теперь Отер запоздало с ужасом сообразил, что несчастный, угодивший в охотничий капкан, мог быть ранен, потому как обычно на дне таких ловушек натыканы вострые клинья да палки заточенные. Хотя почти сразу юноша успокоился и здраво рассудил, что коль провалился бы Чепотля два дня назад да напоролся на кол, то давно бы уже кровью изошел и всех делов.

Проведя таким образом личные умозаключения и оставшись весьма доволен собой, молодец положил в траву меч и припал к земле. Он постарался хоть что-то высмотреть внизу, дабы понять, как глубоко до дна.

Стал вглядываться.

— Может пособишь чем, дядь? — крикнул он после нескольких попыток и повернул голову к уже присевшему на подвернувшийся пенек спутнику. Тот уже весьма вольготно расположился, достал чурбачок и стал строгать.

— Не, — только бросил в ответ мужик, даже не собираясь отрываться от своего занятия.

— Ты кому? — раздалось встревоженно со дна ямы.

— Да так, — зло проворчал юноша и крикнул вниз, — до тебя, мил человек, сколько? Дотянуться смогу?

— Не! — ответил Чепотля и вздохнул приглушенно. — Тут локтя четыре, даже не допрыгнуть.

— Эх, — пробормотал Отер, продолжая лежать на сочной траве. — Какого б огнива, а то ни зги не видно. Хоть понять, какую подмогу ладить или глаз тебе не выколоть палкой спущенной.

— Огниво это можно. Ты только того… этого… — донеслось из волчьей ямы и почти тут же в темноте что-то звякнуло, скрежетнуло, и во мраке полыхнул огонек.

В тот же момент юношу как подбросило. Чуть ли не подлетев с земли, он отпрыгнул прочь от черного провала, запнулся о свою же ногу, завалился назад и покатился кубарем. Так, часто суча и взрывая землю руками и ногами, он добрался до дядьки. Тот даже не обратил внимание на перепуганного парня, который пытался трясущейся рукой наугад нащупать прислоненное неподалеку копье мужичка. Хмыкнул только.

— Там… там… — только и повторял меж тем Отер, не оставляя попыток схватить оружие спутника.

— Это да, — неизвестно к чему брякнул дядька.

И оба теперь неотрывно смотрели на темнеющую дырку посреди прогалины.

— Эй, молодец? — вновь раздался оттуда приглушенный голос. — Не сбежал? Молодец! Я ж сказал, чтобы ты того…

Когда же парень немного пришел в себя и осознал, что, по крайней мере сейчас, ему ничего не угрожает, он собрался с духом и крикнул:

— Ты кто такой?

Из ямы сокрушенно вздохнули:

— Чепотля я, проходили ж уже!

— Ты… ты чудище! — невольно взвизгнул молодец и пристыженно умолк.

— А вот сейчас обидно было! — грустно сказали из ямы. — Да, я не человек, но и не тварь неразумная, кровожадная. Сам рассуди, стал бы я тогда на помощь звать?

— Кто ж вас знает, коварных чудищ! — совсем осмелев, ответил Отер. — Может так ты путников обманываешь, в доверие втираешься, а как тебе на помощь спешат, веревку вниз кидают, тут ты хвать и вниз добряка незадачливого? А?

В яме надолго замолчали.

Молодец меж тем, только теперь сообразил, что оставил свой замечательный меч возле провала. На карачках он стал пробираться за оружием, очень стараясь не хрустеть травой. И когда он уже взял рукоять, из темноты вдруг раздалось:

— Кругом ты прав. Может и такое быть. Нечего мне на такое ответить, — в голосе невидимого Чепотли вдруг проступило столько тоски, что юноше стало как-то не по себе. Хоть и понимал он, что и это может быть хитростью, а все же сердце защемило. — Чудище я и есть. Глянешь, и сразу в дрожь. Ты того… этого… иди своей дорогой, молодец. Чтобы я, значит, тебя не утащил на дно. Иди!

Парень, встал на ноги и отряхнул порты. Вздохнул.

— Да что ж у меня сердца нет? Помогу я. Ты давай только того-этого… не вздумай чего учудить! — крикнул он в темноту, невольно передразнив узника ямы. — А то у меня тут дядька. С копьем!

С этими словами Отер лихо развязал с пояса веревку, поддерживающую штаны, приладил к ней топорик и стал спускать в яму. Он обмотал один конец своего самодельного аркана вокруг руки и гаркнул:

— Чепотля! Хватайся за топорик, — подумал и добавил растерянно, — чем ты там можешь ухватиться.

И впрямь, то, что сейчас сидело на дне волчьей ямы, мало походило на человека. Во всяком случае, рук у существа точно не было. Только в самых диковинных сказках слышал Отер байки про подобных тварей, да и то здраво полагал, что былинники, которые отчего-то решили сочинить совсем уж диковинную зверюгу. Будто не доставало им, балаболам, чудищ да нечисти всякой, что под боком. А вот поди ж ты.

Однако вскоре парень ощутил, как на другом конце, внизу, кто-то цепко ухватился за топорик. Веревка натянулась, заелозила по краю ямы, поднимая земляную пыль. Отер ткинулся назад, уперся ногами, с натугой хыкнул и стал тянуть.

Он хотел было крикнуть дядьку, чтобы пособил или хотя бы прикрыл копьецом, но на удивление дело пошло так споро, что он и опомниться не успел, а над границей охотничьей ловушки уже показалась громадная лобастая башка. Следом же появились лохматый загривок, свиной пятак над зубастой пастью и широкие, с добрый лопух, уши. В них на модный манер в проколы были вставлены цепи с увесистыми кистенями на концах. Завершало всю эту красоту неимоверное количество узоров и закорючек. Нечто подобное любили делать местные ушкуйники в Опашь-остроге, вбивая палочками золу себе под кожу. Только они все больше рисовали обережные знаки или животных, а у чудища из ямы завитки больше походили на невиданные письмена.

С сопением, держа в широкой пасти топорик, Чепотля перекатился через край ямы, мотнул в воздухе короткими босыми то ли лапами, то ли мохнатыми ногами и замер в траве.

Теперь, рассмотрев неведому зверюшку, Отер от удивления даже забыл кликнуть дядьку. Только и смог выдавить:

— Ты… ты калбей?

— Ага, — выплюнул топорик и раззявил в довольной улыбке пасть небыльник. Он был явно польщен тем, что его узнали. — Нечасто, небось, про нас слыхивал?

— Нечасто, — признался юноша. Одной рукой он уже вновь выставил меч, а другой старался удержать спадающие штаны. — Драться не будешь?

Странное существо ловко подскочило на ноги, встряхнулось, замотало ушами и забряцало цепями, и у юноши закралось подозрение, что оно совсем не выглядит как бедолага, несколько дней провалявшийся на дне ямы. Но не успел молодец озвучить свои подозрения, как Чепотля хохотнул:

— Не буду. Я добро помню. Вот коль оставил бы ты меня, не пособил, то худо бы тебе было, парень. А так… ладного тебе пути!

С этими словами калбей вдруг мигом скукожился, свернулся калачом, став похожим на гигантского, с доброго кабана, ежа, и в одно мгновение укатился в чащу. Миг, и о нем напоминала теперь лишь немалая просека.

Совершенно сбитый с толку и растерянный Отер только и мог, что смотреть вослед умчавшемуся небыльнику.

— Хоть бы дорогу подсказал, гузно с ушами, — промямлил парень, шмыгнул носом и смешно, по-детски, поморщился.

Подошедший неспеша дядька только кивнул согласно. Гадина, мол, неблагодарная. Юноша в сердцах погрозил пропавшему уже из виду калбею кулаком.

И штаны, конечно же, сползли на землю.