Дурак. Книга 1

6. Сказ про Снегурочку-красу и любовь горячую (часть 1)

Меч с противным звуком проскреб по ребрам, утонув в темном нутре мертвяка. Густая вонючая жижа выплеснулась смрадным потоком из раны, измарала клинок по самую рукоять. Отромунд непроизвольно скривился и выдернул оружие, с силой пнув прочь продолжавшего наседать трупаря. Тот с глухим грохотом отлетел в кусты, где и продолжил ворочаться, однако парень не успел прыгнуть следом, дабы окончательно добить падаль, так как почти сразу на него сбоку насело еще два покойника. Разевая страшные пасти, они тянули к молодцу черные, изъеденные язвами руки, старались вцепиться в лицо, в горло. Разорвать!

Уклонившись от настырной нежити, Отер отступил на шаг и в два широких взмаха развалил обоих мертвяков. Гнилая плоть хоть и поддавалась легко, однако силы парня были уже на пределе — вот уже полчаса они только и занимались тем, что секли налево и направо невесть откуда взявшихся погостников.

И ведь шли себе спокойно по тракту, по наезженной даже зимой дороге, а не ломились по ноздри в сугробах сквозь бурелом. Голый лес вокруг проглядывался на сотни шагов окрест, и не заметить ворогов среди кривых темных стволов, торчащих из белых курганов, представлялось совершенно невозможным. А вот поди ж ты!

Трупари вывалились разом, со всех сторон, в каких-то нескольких локтях от путников. Будто появились из-под снега. С перепугу Отер решил было, что попали они в засаду какого-нибудь умруна, уж больно неожиданным и слаженным было нападение, но очень быстро понял, что ошибся. Мертвяки хоть и застали путников врасплох, но двигались неуклюже, нескладно, мешая друг другу. А любой знает, что под Волей колдуна покойники становятся стократ проворнее и опаснее, а главное — действуют разом. Все равно, что сравнить мужиков с дубьем в хмельной драке и отряд витязей. Да и никакого умруна неподалеку видно не было, а потому, быстро раскидав самых обнаглевших мертвецов и похватав оружие, други принялись за дело.

— Все же, дядька, притомился я! — выдохнул хрипло Отер, отсекая тянущуюся к нему корявую лапу. — Говорю тебе, зимой и без того ходить дело гиблое. Так еще и эта пакость за каждым поворотом. Понавылазили.

Дядька, который в нескольких локтях от юноши то и дело сноровисто тыкал копьем в наседавших покойников, только крякнул. То ли соглашался, то ли просто от усердия. С миг поглядев на потуги бородатого молчуна, парень в два прыжка оказался рядом. Пособить. Оружие, конечно, у спутника ладное, да и сам он умелый воин, но только против толпы нежити совсем не годится. Уж не раз убеждались за время странствий. Насквозь проходит да не тормозит почти. И ведь говорил Отер дядьке, давай сменим на что, в каком селении за труды хоть топором разживемся, но тот лишь отмахивался. Его, мол, копьецо и все тут.

Разом ухнув клинком по плешивой рыжей башке ближайшего мертвяка, Отер встал рядом с бирюком.

— Так что я так себе думаю, — чуть погодя сказал парень, немного выровняв дыхание после нескольких очередных взмахов мечом. — На зимовье нам надоть! А то чем дальше мы на север, тем погоды морознее. Итак ночами по домовинам и охотничьим хижинам перебиваемся, последние припасы пользуем, а взамен не оставляем ничего. Тятя говорил, такое делать не след, духов злить. Да и сами уже похожи на этих вот стали.

И он выразительно кивнул в сторону нескольких оставшихся еще на ногах покойников. Дядька проследил за его взглядом и хмыкнул — слова юноши были недалеки от истины. Грязные, в оборванных лохмотьях и примерзших комьях, с землей в спутанных волосах наступающие мертвецы были очень похожи на стоявшего рядом с ним Отера. Тот тоже был перемазан с ног до головы, давно не мыт и нечесан. А учитывая то, что с холодами хоть какие теплые одежды приходилось кроить из линялых шкур словленных животных или даже собирать с оборенных в дороге трупарей, то были они похожи как из одного постоя. Хоть рядом вставай и топай вместе.

Уразумев такое сходство, дядька не удержался и позволил себе усмехнуться.

Парень меж тем немного передохнул и ринулся в бой с новыми силами. Молодость. Только сейчас вот дышал хрипло рядом, а уже лихо рубится, улюлюкая и в запале выкрикивая бранные слова. Дядька, который не привык прятаться за спинами соратников, поудобнее перехватил древко копья и твердо шагнул вперед.

Под ногами хрустел перемолотый в крошку наст.

Они шли по заснеженной дороге уже не меньше часа.

Недавняя стычка с мертвяками была позади, напоминая о себе лишь ломотой в жилах да парой ссадин.

Смеркалось.

Зимние вечера скорые, ранние. Вот еще только недавно все вокруг было бело под серым небом, а глядь, уже и копятся по оврагам густые смурые[40] тени, а даль в глубине леса медленно заливается багряной пеленой. И как-то становится всегда от такой перемены не по себе. Вроде и не поменялось ничего толком, а все же внутри начинает копиться неприятный холодок, и все кругом кажется враждебнее.

— Говорю тебе! Перезимуем, отдохнем, может и какой деньгой разживемся. Крепкие руки всегда нужны… — Отер лихо поправил некое подобие зипуна и посмотрел на дядьку, но наткнулся на насмешливый взгляд. Потупился и нахмурился. — Будет тебе. Но в ремесло мне да, лучше не лезть.

Бирюк, который шел рядом, крякнул, мол, только ли.

— Ой, ладно, — обиделся парень и в сердцах пнул попавшийся колтун снега. — Во много куда мне не след соваться. Без тебя знаю, что руки не из того места растут. С детства то усвоил.

Он надолго замолчал. Брел вперед, понурив голову и глядя себе под ноги на облепленные белыми комьями поршни. Тоже гостинец с какого-то мертвяка.

— Но в ратное дело? — вдруг вскинулся парень, мигом очутившись рядом с бородатым. — Сгодится, а? Умелый меч в любом урочище нужен будет. И в дозоры ходить, и от мертвяков отбиваться! Вот и сладим!

Дядька с некоторым сомнением посмотрел в горящие глаза парня.

— Прошу тебя, родненький! — вдруг плаксиво заныл тот, мигом сменив лихую браваду на детское канюченье. Разве что за рукав дергать не стал да ножками сучить. — Ты вон какой бывалый, словно в лесах зимних всю жизнь провел, а я уже поистаскался порядком. В баню хочу! И поесть чего-то кроме кореньев, ягод мерзлых и тощих зайцев. Сжалься, дядька! А с первой капелью сразу в путь! Сил моих больше нет по этим чащобам белым шататься.

Бирюк не сводил взгляда с юнца, и в глазах его начинали поблескивать теплые искорки. Юноша все понял мгновенно. Заплясал вокруг спутника, поднимая целые клубы снежной пыли.

— Ух, заживем! — кричал он, и эхо разносило на много сотен шагов вокруг его радостные вопли. — А потом с полными силами дальше на север. К волотам! Меч заветный сыщем, к Избаве вернемся. Богатырями!

Он еще немного погарцевал, но вдруг разом взял себя в руки, оправил свои грязные обноски и важно зашагал вперед.

Дядька, лишь спрятав улыбку в бороде, двинул следом. Он и сам был непрочь немного перевести дух и дать мальцу передышку. К тому же за те несколько недель, как они покинули волшебное царство берендеев, и впрямь выпало немало на их долю. Помимо вездесущих мертвяков и из осенних болот ноги еле унесли, и от бешеного медведя-шатуна отбивались, и… всякое повидать довелось. Потому можно было дать слабину. Да и прав был парень — зимой в пути гибель верная. Не сегодня, так завтра.

Значит, будем пережидать.

Не успела ночь окончательно накрыть мир черным непроглядным покрывалом, а путники уже приметили средь сильном поредевшего леса мрачное в сумерках заснеженное поле.

Прямо за ним, на другом конце, к темному небу тянулись сизые дымки.

Там жили люди!

Лишь чудом дозорные на воротах не угостили их сулицей или стрелой.

А коль стрельнули бы, то были б в своем праве. Оно и понятно — почти к ночи дело, когда уже давно все засовы заперты, а обереги наговорены, вдруг приносит кого-то прямиком под стены урочища. И это посреди зимы лютой, когда не каждый купец с обозом да при охране решится даже в соседний острог поехать, а тут пешком! Да и кто — то ли житель лесной дикий, то ли отшельник, что люда честного годами не видал, из одежды и не разобрать, что висит. Тряпье какое-то, да и то такое, что даже свиньям в хлев не все кинуть захочется. Коль не походка б резвая и голос звонкий, то точно бы за мертвяка принять можно.

И сулицей туда.

Ан нет, свезло.

Вовремя Отер стал вопить от радости да, сам того не ведая, спасся от гибели. И ведь поначалу дядька пытался вразумить юношу, убалтывал обождать до утра в ближайшем перелеске, а там уж двинуть к селению. Да только куда там. Почуявший всем нутром близкое тепло очагов, аромат каши и, главное, людское, обжитое, парень как разума лишился. Только отмахивался от увещеваний дядьки и как завороженный топал вперед.

Бирюку даже показалось, что, объявись на пути Отера какое из древних чудищ, встань между ним и вожделенным урочищем, то развалил бы молодец ту гадину от башки до пупа и даже глаз бы не отвел от ворот заветных. А потому дядьке оставалось лишь плюнуть и тащиться следом.

— Люди добрые! — с улыбкой теперь голосил юноша, запрокинув голову к темной махине бревенчатых массивных ворот, ощетинившихся на него десятком кольев. — Гой еси, люди-и-и! Впустите бедных путников на постой!

Наверху, под скатами дозорной крыши, повисла тишина, но слышно было то бряцанье кольчуги, то какая-то возня, то скрип тугой тетивы.

Парень ждал и радостно скалился невидимым стражникам и, кажется, не совсем понимая, в какой опасности находится.

— Может ты и бедный путник, — на воротах, видимо, что-то порешили, и оттуда раздался приглушенный басовитый голос. — А может и приспешник черных сил, злой человек, что подослан к нам дабы чинить пакости.

Говоривший не спрашивал, а будто размышлял лениво, вел беседу сам с собой. Так примериваются в раздумьях, уже наложив стрелу, куда бы сподручнее ее пустить.

— Да я, да как же… — задохнулся от удивления и досады молодец, запоздало понимая, что увещевания дядьки были не столь глупы.

— Сам посуди, — продолжали сверху, не обращая внимания на возмущение парня. — Являешься невесть откуда, из лесу, зимой. И просишь впустить тебя за частокол, внутрь, где наши семьи, скот, круг пращуров. А потом р-раз, и колодцы потравишь аль еще чего…

Парень совсем было растерялся. Только глотал ртом морозный воздух и искал глазами поддержку у дядьки, но тут на воротах раздался другой голос. Властный, спокойный.

Голос, привыкший повелевать.

— Перестань стращать мальчишку, Иврек. Не видишь, на нем лица нет. Мир вокруг жесток, но это не значит, что и мы должны быть такими же. Коль путнику нужна помощь, то сначала обогреем. А там уж и расспросим, в тесном кругу, кто таков да откуда. — Говоривший добавил чуть насмешки и спросил у невидимого Иврека: — Или ты думаешь, что мы всей ратью управу не найдем на пришлого?

— Н-нет, мудрый Цтибор, — дозорный явно замялся и бормотал сбивчиво, — кругом ты прав.

— Вот и славно. Отоприте ворота, — спокойно велел властный голос и добавил приглушенно, словно обращался куда-то вглубь, — верно, что за мной послал, а то сам понимаешь, эти вояки…

Где-то внутри, за бревнами, раздался скрежет, грохот, и вскоре массивные ворота медленно, словно не желая впускать чужаков, стали расходиться в стороны. На своем пути они оставляли глубокие борозды, собирая по бокам целые сугробы свежего еще снега.

До конца открывать не стали, чай не князь приехал и не обоз. Так, на три локтя, не больше. Но того и было достаточно Отеру, дабы не мешкая протиснуться внутрь.

Чтобы почти сразу оказаться в окружении доброго десятка хмурых крепких мужчин. Оружных и доспешных. Множество суровых глаз, поблескивавших из прорезей глубоких шлемов, недобро глядели на юношу. Но тут из-за спин ратников выступил плечистый мужчина в богатом камзоле и накинутой поверх шкуре до самой земли.

— Добро пожаловать в Вересы, — весело сказал он, и Отер тут же понял, кому принадлежал властный голос там, наверху, на дозорной площадке.

Мужчина быстро развернулся и пошел прочь, жестом указав парню следовать за ним. Ратники нехотя расступились, и Отромунд в сопровождении притихшего и настороженного дядьки двинулся вперед.

Они шли темными улочками, едва освещенными сторожевыми столбами, и с каждым движением Отер чувствовал навалившуюся усталость. Тело юноши, последние недели только и знавшее, что превозмогание и борьбу то с непогодой, то с нежитью, почуяв близкий отдых, сдало. Руки и ноги будто налились оловом, стали пудовыми, и молодцу все труднее удавалось заставлять себя шагать. В голове шумело, а глаза слипались так, что он готов был прямо здесь рухнуть в ближайший навал снега и уснуть. Лишь силой воли да шиканьем дядьки парень толкал себя вперед, стараясь не отстать от идущей перед ним темной фигуры провожатого.

Отер почти не запомнил дороги. Да и трудно было разглядеть хоть что-то в неверном отблеске чадящих плошек, покачивающихся на стылом ветру и противно поскрипывающих цепями. Обрывками перед глазами всплывали темные настилы улиц, широкий двор, богатый терем и сени, залитые таким мягким, таким забытым домашним светом, что…

Мысли становились похожи на кисель.

Оказавшись в тепле, юноша окончательно раскис и стек по ближайшей бревенчатой стене на скамью. Уже проваливаясь в забытье, он увидел перед собой встревоженное лицо Цтибора и доносящийся сквозь пелену его голос:

— Э-э, братец, как тебя разморило-то. Видать, немало на долю выпало. Да, с тебя такого и не дознаться ничего. Спи уж, утро вечера мудренее.

И стоял в темном углу у самого порога нахмуренный дядька, глядел куда-то в ночь и даже не думал прикрыть дверь.

«Напустит холода ж!» — подумал юноша и провалился во мрак.

Упал в тяжелый сон.

Утро встретило Отера привычным шумом возни, какая всегда творится в любом доме. Дела и каждодневные заботы создавали тот непременный гул, состоящий из шорохов, голосов, бряцанья утварью или шелеста платьев, в общем, всего того сонма звуков, которые делают жилище живым.

Спросонья парень чуть не решил, что он у себя, в родном купеческом тереме в Опашь-остроге, что вот сейчас выбежит орава братьев да сестер, пронесутся дикими гусями, снесут все на своем пути. Выглянет из светлицы матушка, покачает головой в притворной строгости, опять, мол, заспался, бездельник. И раздастся из глубины палат приглушенный голос тяти, уже давно занятого решением торговых вопросов, может, вызнает причину задержки сплава лесов вниз по реке или же сетует на выросшие цены для пушнины, ведь было б за что — это не мех, а смех один, чумные белки…

Но почти сразу Отер вернулся в реальность и, разом поднявшись, сел. Был он там, где его и оставили — в сенях на лавке, разве что прикрытый теплой шкурой (уж не с Цтиборова ли плеча?). Оно и верно, где ж ему быть. Не тащить же такую орясину через весь дом. Да и одежды на нем были такого вида, что на месте хозяев он бы тоже нипочем не впустил бродягу дальше порога.

Кстати о бродягах.

Юноша стал озираться в поисках своего спутника, однако ж дядьки нигде видно не было. Впрочем, это было нормально, нелюдимый бирюк небось и встал чуть свет, и уже где-то укрылся. Водилось за бородатым молчуном такое, не любил он среди люда шумного быть.

Продолжая кутаться в уютную шкуру, потому как-то ли с устатку, то ли со сна парня немного потряхивало, он толкнул тяжелую дверь и вышел наружу.

Взору юноши открылось широкое подворье. Шагов пятидесяти в поперечнике, не меньше. Жили тут богато, не отказывая себе ни в высоких амбарах в два яруса, ни в скотнике, из которого доносилось глухое мычание и блеяние. Живность-то на зимовку, понятно, при себе держали, да только коль таковая имелась, то простой люд прям в избы сгонял, а здесь хозяева отдельный покров имели под такое дело. Хотя, если вспомнить, с каким почтением обращались к Цтибору дозорные у ворот, то имел он в урочище явно не последний голос. Староста, может?

В легкой растерянности разглядывая, как по двору шустро снуют по своим делам домочадцы и служки, Отер не сразу заметил, что рядом с ним встал кто-то. Да так, что смутное раздражение стало копиться внутри. Не дядька. Тот всегда слева держится, чтобы в случае чего замаху не мешать, а тут… Справа встал. Однако, повернув голову, юноша тут же широко улыбнулся, поклонившись, потому как негоже было не оказать почтения приютившему тебя хозяину.

— Благодарю тебя за ночлег и заботу, добрый Цтибор! — громко и раскатисто, как учил тятя, заголосил молодец. Вчерашней слабости почти не осталось, а потому был он вновь бодр и весел. Разве что утробное урчание в животе да все не отпускавший озноб не давали в полной мере ощутить радость жизни. — Дядьку выискиваю, может в хлеву где?

Мужчина пропустил вопрос мимо ушей. Он глядел куда-то вдаль, слегка улыбаясь той улыбкой, какую могут себе позволить люди, облеченные властью. Довольной улыбкой. Теперь Отер мог разглядеть своего покровителя как следует, и из простого ночного силуэта в богатом камзоле он стал превращаться в человека. Плечистый, рослый. Сразу по повадке было понятно, что вояка. Судя по всему в набегах и нажил достаток. В волосах уже искрилась седина, однако ж борода была черна. Еще не стар, но уже в летах, а потому имел выпирающее под темной тканью брюшко, обычное для осевших на своем богатстве мужчин. Угловатое скуластое лицо с широким носом и два блюдца серых глаз слегка навыкате почему-то напоминали Отеру водяного. Хоть он и ни разу не встречался с озерными владыками, но представлял себе их именно такими. Важными, надутыми. При этом не разило от хозяина тем омерзительным высокомерием, какое, для примеру, сразу угадывалось в гнусном Осмомысле, чтоб его полозы…

Вспомнив про подлого воеводу, юноша шумно засопел.

— Откуда ты? — без обиняков спросил мужчина, и молодец понял, что разговор будет важный. Оно и ясно, впустить чужака из зимнего леса в родное урочище, да еще и на ночь глядя. Много, ох много вопросов есть у Цтибора, и его можно понять. Теперь Отер прекрасно осознавал, как сильно рисковал он вчера. В родном остроге стражники так даже б и вопрошать ничего не стали — приласкали бы оперенной гибелью и опосля изрубили для верности. Вот и весь сказ.

Постаравшись придать себе как можно более спокойный и взрослый вид, парень ответил:

— Из Опашь-острога я. — И добавил зачем-то: — сын купца Вала.

— Опашь. Не близкий край, — протянул мужчина и вдруг резко повернулся к юноше, вонзился острым цепким взглядом. Не вырвать. — Изгнанник?

Отер выдержал, не отвел глаза.

— Будь я изгнанником, — холодно ответил он, стараясь подавить вспыхнувшие внутри гнев и обиду. Далось это ох как непросто. — То в ближайшие селения бы и подался в надежде, что дурная молва не дойдет, а не тащился бы в такие дали через ледяную погань!

— Тут ты прав, — задумчиво молвил Цтибор, вновь превращаясь в расслабленного увальня, и парень про себя еще раз отметил, что ох как непрост был этот странный человек с властным голосом. — Изгнанник ищет покоя, а не гибели, хотя… Как, говоришь, тебя звать?

— Отромунд, — важно подбоченился молодец, при этом шкура чуть не сползла с его плеч, приоткрыв грязные обноски. Это не укрылось от хозяина, и он слегка скривился.

— Что ж, Отромунд, сын купца Вала. Будем знакомы. Как ты уже верно подметил со слов болтливых стражников, звать меня Цтибором. Я бывший дружинник славного князя Омерда, да примут его пращуры. И здешний… — он слегка замялся, усмехнулся. — Скажем так, я здешний десница[41].

— А где же голова[42]? — не удержался юноша.

Мужчина тяжело покачал головой и ответил с грустью:

— А его как раз вон и сносят вниз по улице.

И шагнув по ступеням вниз, Цтибор сделал приглашающий жест.

— Пойдем. Проводим хорошего человека.

[40] Смурый — темно-серый.

[41] Десница — правая рука. Здесь: исполняющий руководящие обязанности.

[42] Голова — староста, глава селения.