Дурак. Книга 1

6. Сказ про Снегурочку-красу и любовь горячую (часть 2)

Когда они вышли за ворота подворья, то прощальный ход как раз двигался мимо них. Впереди по обычаю выступал местный ворожей или знахарь, старый скрюченный дедушка, такой темный и сморщенный, что походил больше на идола с капища предков, нежели на живого человека. Следом тянулись хмурые селяне. Было их много. Мужчины, женщины, детвора. Негромко переговариваясь и стараясь не смотреть по сторонам, прошествовали они мимо вышедших парня и дружинника. А вскоре из-за поворота, который уходил наверх улицы, показались и носильщики.

Покойников было не менее пяти. Несли их на деревянных пологах, покрытых дорогими плащами, из-под которых торчали в разные стороны еловые лапы. Первым провожали мужчину. Когда-то он был крепок, однако теперь, как и все мертвецы выглядел осунувшимся, исхудавшим и каким-то… жалким. Черты лица усопшего уже успели заостриться, что говорило о том, что ушел он искать дорогу в Лес никак не менее трех дней назад.

«Значит, уже все отплакали, отрадовались[43]. Несут теперь или на костер, или просто в чащу?» — подумал Отер, неотрывно наблюдая за процессией.

А мимо неспешно проплывали, покачиваясь от шагов носильщиков, пологи с мертвецами.

Следом несли старшую жену и трех детей. Одеты были они все богато и вычурно. Лиц не разобрать, поскольку головы всех, кроме первого покойника, были покрыты плотным саваном и украшены витыми из сухих веток венками. Да и нечего лишний раз глядеть в глаза смерти. На плащах вповалку было разложено множество разного, от игрушек-плетенок и домовой утвари до цветастого чепца или зеркальца. То, что любили покойные при жизни. То, что понесут с собой в Пограничье.

— Ушел голова, — послышался голос Цтибора рядом. — Не один. Всей семьей ушли. Ездили в соседнюю деревню на свадьбу. Здесь рядом, и пяти верст не будет, а надо же… На обратном пути вьюга накрыла. Все и померзли, вместе с лошадьми. Благо волки не успели погрызть, наткнулись на них поутру охотнички местные.

Отер молча слушал. Нечего тут было отвечать. Тонка нить жизни человеческой, легко обрывается, да и не угадаешь, в каком месте слабину даст. Щелк, и порвалась. Тятя говорил…

Впав в свои раздумья, молодец не сразу понял, что мертвецов уже пронесли, и теперь следом шли плакальщицы, громко и истошно завывая на всю округу. Завершали же ход несколько молодых девиц, которые рьяно и тщательно выметали улицу метлами. Делали это они с таким усердием, что жесткие прутья рассекали лед с настилов, обнажая черную древесину. Оно и понятно, лучше уж постараться, чтобы покойники дорогу к дому не нашли, не вернулись.

Только все одно вернутся. Не сюда, так по округе бродить станут.

— Благо быстро возвертались все, — словно прочитав мысли Отера, сказал дружинник. — Их уже родичи ждали, всех по второму разу отправили в путь-дорогу. Много старый голова для Верес сделал, немало доброго. Потому и покой им теперь будет в домовине на холме у дальней рощи. Пусть в ней новый дом найдут. Знатную мы сложили там избу. Всем селением сработали.

Юноша повернулся к мужчине, чтобы что-то сказать, и застыл с открытым ртом, вновь наткнувшись на пристальный взгляд. Оказывается, все это время Цтибор внимательно следил за парнем. И не просто так вывел его поглазеть на скорбный ход, не от праздного любопытства. Местные-то давно уже проводили, жертвы-дары поднесли да слезы пролили. А пришлому-то и подавно дела не должно быть, а поди ж ты — потащил за ворота. Все оттого, что хотел хитрый дружинник подметить, как на мертвецов да на горе людское чужак посмотрит, не мелькнет ли радость затаенная, не блеснет ли жадный блеск в очах.

Непрост был Цтибор. Умен.

Поглядели в упор глаза серые, заглянули в самое нутро парня, покопошились там. Нет, ничего не сыскали. Вынырнули прочь.

Моргнул десница, улыбнулся, вновь обернувшись добряком.

— Тихого им покоя, — сказал негромко и скрутил вслед почти скрывшемуся ходу знак-оберег. В добрый путь, значит.

После этого он вдруг хлопнул Отера по плечу, крепко так, со значением, и совсем весело добавил:

— Что ж, Отромунд, сын купца Вала, давай подумаем, куда пристроить тебя. Да расскажешь-поведаешь о своих странствиях.

От мужицкой ласки с молодца все же съехала шкура и опала под ноги. Цтибор долго смотрел на ту грязную рвань, в которую был облачен парень, нахмурился и процедил:

— Но сначала тебя надо отмыть и приодеть. А то чего доброго ратники все же спутают тебя с мертвяком да и изрубят к щепу. — Он ударил себя ладонями по пузу: — Но сначала отобедать бы, а?

Он подмигнул и, глядя, как Отер жадно сглотнул, заливисто расхохотался.

Дядьку молодец сыскал тем же вечером. Старый бирюк, конечно же, нашел самый захолустный и отдаленный закуток во всем селении и обосновался в сгоревшей сторожевой вышке, которую каким-то чудом еще не растащили на бревна. Черная покореженная башня, ощетинившаяся в разные стороны колючими огарками, как нельзя лучше подходила привычному образу дядьки, и Отер про себя отметил, что, наверное, только здесь бородатый молчун смотрелся на месте.

«Как дома», — кольнула в сердце тоскливая мысль, но парень отбросил ее и поспешил к башенке.

Бирюк, расчистив от снега небольшой островок на завалинке, сидел и по обыкновению строгал деревяшку. Парень хотел было сначала кинуться с объятиями, но сдержал себя и лишь чинно подошел. Постоял перед дядькой, с важным видом заправив большие пальцы за пояс новенького кушака, хвастливо крутнулся туда-сюда.

Бирюк поднял голову и как-то сонно уставился на молодца, обвел пристальным взглядом, будто оценивая, и хмыкнул. Как показалось юнцу — одобрительно. Да и было с чего. Теперь Отер щеголял в новехоньких портках, заправленных в зимние онучи на меху. Вместо рванья на нем была теплая льняная рубаха и плотный темный зипун, а лохматую голову украшала красная шапка с отворотами. Правда поршни[44] на ногах парень уже порядком извозил в черной грязи. И где только найти умудрился в такой-то мороз. Выглядел Отромунд теперь не хуже зажиточного купеческого сынка, кем он, по сути, и являлся. Одно только портило общий вид — все тот же ржавый меч, который торчал из-за ремня поверх уже упомянутого кушака. Даже в богатых закромах Цтибора не нашлось ножен на этакую дуру, что, впрочем, никак не расстроило юношу. Почему-то парень был уверен, что все вокруг также восхищаются его оружием, как и он сам.

Дядька еще раз хмыкнул и бросил скупо:

— Ну жених, — после чего вновь опустил глаза, возвращаясь к своему любимому занятию. В этих словах Отер безошибочно прочитал сразу несколько вопросов. А с чего это зажиточный боярин, которого слушаются ратники, как отца родного, одевает приблудного бродяжку? Чем мы будем заниматься, ведь и гусю понятно, что придется такие царские подарки отрабатывать, да и кормить нас задарма никто не будет? И самый главный — когда мы отсюда уйдем, не нравится мне это место.

— Тебе не нравится нигде, где больше людей, чем я да ты, — обиженно засопел молодец, пытаясь счистить о снег налипшую на поршень черную жижу.

— И того с достатком, — буркнул в ответ дядька, даже не удостоив юношу взглядом.

— Ладно тебе, не ворчи, друже, — примирительно развел руками парень и подсел рядом. Толкнул плечом. — Я, поглянь, и тебе обновку принес. А то ходишь в своей кольчужке, как не продрог еще.

С этими словами он выудил из-под зипуна меховой кожушок. Как только умудрился запихнуть за пазуху. Положил аккуратно рядом.

Помолчали.

Парень не знал, как подступиться к хмурому дядьке и робел, чувствуя недовольство последнего. Да и ощущал вину за собой. Тоже мне молодец, взял да и заснул прямо в сенях Цтибора, за спутника не попросил, словечка не замолвил. А дворня она ж такая, могли и погнать бородатого бродягу, не разобравшись.

— Ты не тревожься, казя[44], — заговорил наконец Отер, глядя под ноги и продолжая елозить несчастной обувкой по уже грязному снегу так, что проковырял борозду до мерзлой земли. — Этот боярин, что нас вчера впустил, он тут десница. Важный человек. Заместо покойного старосты. Видел, небось, по утру ход печальный, как раз мимо твоей башенки к воротам шли. Так вот, мужик он, десница этот, хоть и себе на уме, а вроде добрый. Сговорились мы с ним, что пристроит в охранцы. Буду обходами ночными промышлять. Ну и выделят мне место за столом, теплый угол. Ты-то, я смотрю, себе уже хоромы урвал.

Он кивнул на черную махину, возвышающуюся прямо подле них и вымученно хохотнул.

Дядька молчал и продолжал строгать кусок деревяшки.

Чирк, чирк.

Вжить.

— Я про тебя, конечно, у Цтибора спросил, — вновь заговорил чуть погодя парень. — Словечко замолвил, да только он то ли не расслышал, то ли еще что. Но я еще спрошу, дядьк, мы тебя пристроим тоже куда. Без куска хлеба не оставлю.

Бирюк еле слышно хмыкнул и стал кончиком ножика выковыривать в угловатой палочке то ли сучок, то ли расщепу. То ли глазик пытался вырезать.

Чирк.

Вжить.

Юноша невольно засмотрелся на умелую работу, на неспешные уверенные движения рук и надолго замолчал. Так и сидел.

— И куда ты поделки свои деваешь? — задумчиво произнес он, но тут же спохватился, мотнул головой. — Так! Засиделся я, а мне в ночную идти скоро. Первый обход!

Он резво поднялся, оправил новые одежды, не без удовольствия оглядев себя кругом, но все же на миг задержался, добавил смущенно:

— Ты не кручинься, дядька! Пристроим, — и уже поспешая от черной башни оглянулся, выкрикнул, — ты кожушок-то одень. Не застудись!

После чего почти сразу скрылся за высокими плетнями, обрамлявшими окраинную улицу. Вон, только красная шапка выныривает на каждом шагу.

Дядька проводил глазами алую попрыгушку, дождался, пока та совсем скроется из виду и, усмехнувшись, сказал по-доброму:

— Ой, дурак.

На кожушок он даже не глянул.

Снежка открыла глаза и улыбнулась.

Сладко потянулась, медленно, с наслаждением, и долго прислушивалась к тихому завыванию ветра там, снаружи. Сколько себя помнила, девица всегда любила зимнюю пору, то ли потому, что суждено явиться ей было в этот мир во время бушующей метели, как рассказывали родичи, то ли потому, что назвали ее «стужным» именем. А, может, все было иначе.

Легко поднявшись и в один присест ловко вскочив с ложа, она, слегка пританцовывая, пробежала по избе. Босые ноги девушки почти неслышным шагом промчались по деревянным половицам, темным и шершавым. Крутнувшись вокруг себя, разметав белыми крыльями подол ночного сарафана, она негромко хихикнула в кулачок и стала озираться по сторонам. Никто ли не подглядел ее озорство, никто не потешается? Однако ж все это было так наигранно, что она тут же сама себе махнула рукой и быстрой лаской прошмыгнула за скамью. Уселась и по-детски подобрала под себя ноги.

Ловкие пальцы замелькали в черных, как копоть, волосах, умело и сноровисто заплетая косу.

Не отвлекаясь от своего занятия, Снежка лукаво покосилась в дальний угол, где в неверном рассветном сумраке высилась громада тела.

— Не притворяйся, что спишь, тятя! — крикнула она. Голос у девушки был звонкий, высокий, но без той излишней режущей нотки, что заставляет невольно кривиться. Чувствовалась в нем такая смесь жизнерадостности, беззаботности и озорства, что те, кто слышал его, невольно улыбались. Даже суровые стражники, доблестные охранители родного урочища растягивали рты в довольных ухмылках, топорща усы, всякий раз как слышали пробегающую мимо Снежку.

Темная груда в углу осталась недвижной, лишь издав тихий шелест. То ли выдох, то ли шуршание рубахи. Девушка доплела косу и, ловко подвязав ее красивой алой лентой, надула щеки:

— Ну и сопи себе дальше, старый бука! — и тут же заливисто засмеялась. — А я тебе расскажу, что мне приснилось-привиделось.

По лицу ее пробежала тень, а щеки, и без того бледные, подернулись пеплом. Но почти тут же девица вскочила с лавки и вновь закружилась по избе, приземлившись теперь лишь возле небольшого узкого столика, на котором возлежало тусклое, совсем запылившееся зеркальце.

Черная змея косы тут же упала на пол и мягко изогнулась на спине.

Снежка одним движением ухватила резную рукоять, но не стала любоваться на свое отражение, отложила, лишь игриво завертела головой. Была она и впрямь хороша собой. Находясь в той прекрасной поре, когда детская порывистость уже сменилась девичьей грацией, но еще не перешла в женскую размеренность, девица для своих лет была не очень рослой, даже хрупкой. Из-за этого казалась она словно ненастоящей, воздушной. Тронь — и рассыплется в руках, растает. Узкие плечи и гибкий стан были сокрыты белой сорочкой, почти сливающейся с бледной кожей, и от этого водопад угольных волос казался стократ чернее. На милом лице, все еще хранившем следы детской вздорности, под небольшим носиком расположились припухшие губы, которые были всегда чуть приоткрыты. И оттого создавалось впечатление, что Снежка или рассеянна, или удивлена. Но то сразу проходило, стоило заглянуть в ее глаза. Два большущих озера цвета весеннего стылого неба встречали любопытных такой бездонной пустотой, что не каждому суждено было оттуда выплыть. Ох, и немало приходилось гонять тяте кочетов-женихов, с прошлой весны ошивавшихся под окнами терема и не дававших проходу красавице на базаре. Случалось особо горячих юнцов и дубьем охаживать, и в провожатые к девице ставить крепкого родича, дабы неповадно было. Как вошла девка в пору, уже не одно молодецкое сердечко сгубила.

Продолжая прихорашиваться, то проводя по точеным серпам бровей, то тут же шаловливо вздергивая пальчиком нос, Снежка заговорила:

— Сладко спала я, тятя. Дивно. Только… — На лицо ее вновь набежала тень. — Под самое утро приснился мне сон странный, сон страшный.

Она умолкла надолго и обвела их нехитрое жилье пространным взглядом. Будто видела в первый раз и бревна стен, и грубые скамьи вдоль них, и темный угол-алтарник, обиталище предков. В сумерках, в робких рассветных лучах, что пробивались сквозь схлопнутые еще ставни, вдруг показалось ей все каким-то чужим, мрачным. Но девушка фыркнула, зажмурилась, и дурное видение пропало.

— Сон, — протянула она и чуть повернулась к тяте. — Будто бегу я босая по лесу зимнему, ночному. Кругом лишь стволы деревьев голых, тянут ко мне лапы кривые, черные. Но не боязно мне и не холодно. Словно как дома я и кругом все родное. Бегу я, быстро бегу. Хрустит под ногами босыми снег, и я даже в ночи кромешной вижу, что белый он, нетронутый.

На миг девушка задумалась, опустила глаза и перекинула через плечо косу. Стала теребить, в руках дергать.

— И бегу я, словно ищу кого-то. Очень, очень мне найти нужно. А впереди только лес. И позади. Со всех сторон лишь снег, ночь и деревья. И нет этому конца-края. А внутри меня, вот здесь, — девица приложила руку к груди, почти у самой шеи. — Будто льдом все сковало.

Тятя, что продолжал сопеть в углу и явно не собирался вставать в такую рань, а тем более отвечать дщери-болтушке, только протяжно присвистнул. Но Снежке и не требовалось ответа. Продолжая крутить в пальцах смоль волос и окончательно растеряв недавнюю свою беззаботность, она добавила тихо:

— И казалось мне, будто смотрит кто-то мне вослед. Злой. Страшный!

Она умолкла совсем, долго-долго глядя перед собой. Даже мять несчастную косу забыла.

— Ой, заболталась я с тобой, лежебока! — вдруг как ни в чем не бывало захохотала она, вспорхнула с лавки и помчала к сундукам. А уже через миг из утробы узорчатых коробов полетели цветастые тряпки и наряды.

На мгновение из этого вороха вынырнуло ее бледное улыбающееся личико. Показав розовый язычок куда-то в сторону темного угла тяти, Снежка произнесла слегка капризно:

— С тобой заболтаешься, все утро красное пропустишь. А там вон какие погоды. Снега с ночи намело, ух. Все кругом белым бело, небось. Побегу ножки разомну да пройдусь по округе, — она хихикнула, выставив перед собой бледно-голубой платок. — Ты только не тревожься!

И вновь юркнула почти целиком в нутро сундука.

Тятя лишь протяжно вздохнул.

[43] Отрадовались — на поминках принято было не только печалиться, но и радоваться, вспоминать светлые и хорошие моменты с усопшим, даже танцевать и петь песни, так как считалось, что излишняя скорбь может «вернуть» покойника в виде упыря.

[44] Поршни — вид обуви. Делались из кожи, по форме похожи на чешки. Крепились веревками к голени.

[45] Казя — уменьшительное от казатель, т.е. наставник.