Оксана ТокареваДочь Водяного

Дедова дудочка

1995 год

— А почему вы ее чернью зовете? — спросил Михаил Шатунов, пытаясь поудобнее устроиться на продавленном сидении видавшего виды Уазика-«буханки».

Хотя бюджетный внедорожник, продукт семидесятых годов еще советского автопрома, лихо катил по ухабам, с ходу преодолевая крутые подъемы, форсируя мелкие ручьи да болотца, пуская коряги и некрупные камни под колесо, трясло в кабине немилосердно.

— Положим, чернью ее называют чалдоны, а по науке — темнохвойная тайга, поскольку в основном тут растут ель, пихта да кедр, — без усилия выворачивая одной левой руль, уточнил Андрей Мудрицкий, рыжеволосый и рыжебородый великан с медвежьей хваткой, которого можно было бы принять за коренного сибиряка, если не знать, что его дед приехал в Сибирь из Питера после войны на строительство молодого Наукограда.

— Темнохвойная тайга, — пробуя слова на вкус, повторил Михаил.

Правильное и красивое словосочетание звучало слишком сухо — в самый раз для доклада на научной конференции, но никак не для бойкого репортажа. Он на всякий случай записал оба варианта и убрал блокнот. Делать заметки при такой тряске не получалось. Поэтому он решил пока просто накапливать впечатления, рассматривая сквозь подслеповатые от грязи стекла эти самые ели, пихты и кедры.

Здешний пейзаж разительно отличался от родных подмосковных лесов или вотчины предков Мещеры. Особенно сейчас, в середине мая, когда в Средней полосе приусадебные сады и деревья на бульварах одевались нежной белой кипенью цвета, а березняки да дубравы кудрявились нарядными сережками. Таежные великаны о цветении слышать не желали, на забравшихся в их владения людей глядели свысока, хотя и без враждебности, временами снисходительно похлопывая по крыше или бокам машины колючими лапами. Их хвоя насыщенного изумрудного оттенка и в самом деле выглядела темной, особенно в сравнении с пастельной зеленью подлеска, впрочем, тоже в основном состоящего из можжевельника.

Внизу это почти не бросалось в глаза. Зато, когда Уазик выехал на перевал, открыв пассажирам роскошный панорамный вид, от которого захватило дух, тайга заиграла такими яркими оттенками в пределах одного цвета, что рука сама потянулась к старой доброй зеркалке, предусмотрительно заряженной цветной кодаковской пленкой.

Андрей охотно притормозил и какое-то время снисходительно наблюдал за восторженным созерцанием столичного гостя, воспользовавшись остановкой, чтобы выкурить сигарету. Впрочем, на другой стоянке в заболоченной низине уже Михаил рассеянно разминал ноги, прислушиваясь к тайге, пока Мудрицкий делал какие-то замеры грунта и воды и горестно охал над погибшими обитателями безымянного болотца, которых Михаил и разглядеть-то толком не мог, хотя чувствовал их боль, страх и нежелание умирать.

Андрей специализировался по кафедре герпетологии и диссертацию собирался писать о земноводных Сибири. Тайгу любил до самоотречения, знал не только, как функционирует местная экосистема, но и какие виды животных и растений отвечают за ее благополучие. Мировоззрение имел сугубо научное, гармонию природы воспринимал как часть хорошо выстроенной системы, ни в каких духов не верил и даже к литературным тропам относился с изрядной долей иронии.

Михаил средствами художественной выразительности в репортажах старался не злоупотреблять. А что до мировоззрения, то научная картина мира, которую преподавали в школе и которой придерживались его родители, никак не противоречила, а только дополняла его знания о тропах Верхнего и Нижних миров. Да и дедова дудочка всего пару месяцев назад спасла ему жизнь…

Михаилу исполнилось семь лет, когда, отправившись в лес за земляникой, он услышал дивную мелодию, на зов которой пошел, сам того не осознавая.

Он, конечно, к тому времени знал, что дом в деревне, куда они каждое лето приезжали из Москвы отдыхать как на дачу, срублен несколько веков назад кем-то из отцовских предков. Даже слышал про прапрадеда-волхва, похороненного по старинному мокшанскому обряду на лесном кладбище в бревенчатой домовине.

— А он добрым был или злым, если его одного в лесу похоронили? — спрашивал у родителей маленький Михаил, глядя из-за забора дачи в сторону опушки.

— Ну как он мог быть злым, если он твой прапрадедушка, — целовала сына в щеку мать, хозяйским взглядом осматривая теплицы и грядки.

— Да трудно сказать, — качал головой отец, вытаскивая из салона новеньких красных «Жигулей» вещи. — Деда Сурая и остальных сыновей он ведь так до самой смерти не простил из-за того, что не захотели по его стопам идти, силу ведовскую перенимать.

— А почему не захотели? — удивился Михаил.

— Потому что предрассудки это все, — отрезал отец. — А дед Сурай красным командиром был. Ты же понимаешь, что волшебники жили когда-то давно и в далекой-далекой стране, — добавил он торопливо, видя насупленные светлые бровенки и искреннее разочарование в синих глазах сына.

Михаил про силу ведовскую не очень и понял, а про далекую страну верить просто не стал. Поэтому, выйдя по зову дудочки на красную от земляники поляну, он почти не удивился, обнаружив там добротный бревенчатый дом на сваях под крытой дерном крышей. Да и сидевший на пороге с дудочкой в руках седобородый старик с прикрытыми тяжелыми веками глазами не выглядел враждебно.

Другое дело, что Михаил испытал едва ли не разочарование. Уж больно неказистым показалось ему лесное жилище. Почти как заброшенная деревенская изба. Когда он шел, прислушиваясь к звучавшей то птичьей трелью, то журчанием весеннего ручейка мелодии, то представлял себе по меньшей мере пряничный домик с леденцовой крышей или хотя бы избу на куриных ногах, шляпкой гигантского мухомора покрытую. Да и посконная рубаха старика совсем не походила на диковинный наряд сказочного волшебника и казалась еще более древней, нежели обвисшая дряблыми складками и сухая, как папирус, кожа.

— Здравствуй, внучек! — улыбнулся старец. — Здравствуй, родимый! Полвека тебя дожидаюсь. Первый ты из моих потомков дудочку услышал. Пряничка захотел? Так подойди — отведай.

Михаил, конечно, знал, что брать у чужих сладости нельзя, но деревенские к таким вроде не относились. К тому же в гостях не положено отказываться от угощения. Да и такой ли старик чужой?

— Ты ведь дедушка Овтай? — спросил Михаил, осторожно надкусывая пряник.

Почему-то его в тот миг не смутило, что он разговаривает с прапрадедом, умершим за полвека до его рождения.

— Узнал, милый, узнал, мой хороший, — потрепал его дед по светловолосой голове.

Вкуса пряника Михаил не почувствовал. Зато и поляна, и дом словно преобразились. Бревенчатые стены засияли желтой олифой, слежавшийся дерн на крыше расцветили незабудки, лютики и иван-чай с кислицей. Посконная рубаха старика сделалась новее, покрывшись затейливой вышивкой, а сам он, хотя и не обрел зрение, но словно окреп и приосанился, выводя на своем незатейливом инструменте причудливый, но странно знакомый волнующий напев.

— А зачем ты играешь на дудочке? — спросил Михаил, когда мелодия стихла.

— Духов созываю, — пояснил дед Овтай. — Познакомить с тобой хочу.

Тогда Михаил впервые их увидел: обитающих в тонких мирах хранителей лесов и рек, болот и озер, подвластных тем, кто понимает их язык и умеет их зачаровывать.

Дальше пришлось постигать науку самому, тыкаясь вслепую, по крупицам добывая знания в трудах этнографов и тщетно пытаясь отыскать практикующих шаманов. Умерший в начале века дед Овтай хоть и сумел призвать последнего в роду, завещав заветную дудочку, но помочь пройти все этапы посвящения был не в силах. А родители просто сначала не поняли, потом назвали фантазером, а осенью отвели в музыкальную школу и отдали на гобой. Отец, хоть и происходил из рода волхва, но был человеком образованным, а шаманизм считал элементом культуры и этнографии. Не более того.

Так прошло восемнадцать лет. Михаил каждое лето приезжал в деревню и обязательно наведывался к домовине, в зависимости от настроения прапрадеда представавшей перед ним то в своем истинном виде, то гостеприимной избой. Когда Михаилу исполнилось восемнадцать, и он поступил в университет, он впервые побывал внутри, а на следующий год даже дошел до Молочной реки о кисельных берегах.

— Эх, Мишка-Мишка, — разочарованно выговаривал ему дед Овтай, узнав, что по окончании вуза внука приняли внештатным корреспондентом в одно из крупных столичных изданий. — И зачем тебе эта газетная писанина сдалась? Уж лучше на историка бы выучился, ентого — этнографа. Глядишь, быстрее ведовство освоил.

— Журналистика — делу не помеха, — оправдывался Михаил, который вообще-то гордился, что без знакомств поступил на один из самых престижных факультетов МГУ и закончил его с красным дипломом. — Есть возможность поездить по стране, людям в их бедах помочь, о знающих шаманах расспросить.

Помощь требовалась и вправду многим. Не выдержав «Перестройки» и «Ускорения», страна едва не распалась на удельные княжества, а теперь переживала ваучеризацию, варварскую приватизацию и гиперинфляцию. И это не считая разраставшегося открытой раковой опухолью и грозившего захватить весь Юг локального конфликта.

Хотя срочную службу Михаилу заменило обучение на военной кафедре, в мясорубку он сунулся по собственному желанию, выполняя задание редакции, и чудом остался жив. Вернее, чудо заключалось все в той же дудочке, взять которую в военную командировку не просто посоветовал, а потребовал явившийся к Михаилу во сне дед Овтай.

— Так ведь в тех краях совсем другие духи живут, — засомневался Михаил. — Всякие вочаби, алмасы и прочие горные шайтаны, — вспомнил он статьи из Мифологического словаря.

— Кто из нас двоих в аниверситете учился? — строго приструнил его прапрадед. — Ты хоть понимаешь, что все эти имена придумали люди? А природа она везде едина. И тонкие миры тоже. Явь, Правь, Славь, Навь. Ты разницу между помощниками славянского Лешего и нашей мокшанской матери лесов разбираешь? Нет? Вот и насчет тамошних духов не переживай.

Дед как в воду глядел. Впрочем, почему как? Он и при жизни владел ведовством, а, застряв на границе миров (так и не найдя в свое время преемника, упокоиться он не мог), и вовсе получил возможность видеть прошлое и будущее. Только поделиться не всегда мог.

— Ты, салага, сам думай, — поучал Михаила Анатолий Тихонович Петров, бывалый военный корреспондент, освещавший еще ввод советских войск в соседнюю дружественную страну на востоке. — Если будешь только сидеть на корпункте и бухать со снабженцами и начальством, то связи полезные, может быть, и приобретешь, а опыта не наберешься.

Михаил с коллегой соглашался, поскольку знал, что, в отличие от некоторых собкоров теленовостей, тот не просто позировал перед камерами на фоне военной техники, а участвовал в боевых операциях и душманов видел вблизи. Другое дело, что, пробираясь по горам с воинами-интернационалистами, он, конечно, не предполагал когда-нибудь освещать конфликт в собственной стране.

— Но ведь автомат нам все равно не выдадут, — вспоминая правила журналистской этики, уточнил на всякий случай Михаил.

— Автомат тебе, салага, и не нужен, — усмехнулся матерый военкор. — Ну, разве что придется из окружения прорываться. Такое тоже бывало. А так наше оружие — вот.

Он указал на зеркалку и блокнот с набором очиненных карандашей. Ручкой, особенно зимой, Анатолий Тихонович принципиально не пользовался. «Замёрзнет нафиг, а тебе интервью записывать».

Горы еще только начали одеваться зеленью, или зеленкой, как говорили военные, но солнце уже припекало по-весеннему, поэтому, хотя дул свежий ветерок, ехать на броне среди гомонящих смеющихся бойцов было почти комфортно. Только следи, чтобы, увлекшись разговором, не сверзиться на дорогу. Накануне они с ребятами замечательно посидели, отмечая чей-то день рождения, и не только со спиртом, но также с гитарой и дудочкой. Утром срочники, которые ехали рядом на броне, упросили продолжить, а Михаил и не возражал. Он ведь не мог сказать, что играет вовсе не для бойцов, вернее, не только для них.

Дед Овтай оказался прав. Хотя горные духи и отличались от привычных родичей Лешего или мокшанской матери леса Вирь-авы, дудочку они слышали и от помощи не отказывались. Другое дело, что обитатели Тонких миров были придирчивы и признавали не всякий репертуар. К примеру, от разных «Масковых лаев» и прочих «Виражей» и «Сияющих», не говоря уже о песнях Примадонны, они либо бросались врассыпную, либо становились неуправляемыми. Зато песни Высоцкого, Цоя или Кинчева слушали внимательно, на зов сразу откликались и об опасности предупреждали исправно.

— Там впереди заминировано, — услышав послание одного из духов земли, подал голос Михаил, ясно видевший заложенную на дороге фугасную мину.

— Почем знаешь, салага? — недоуменно глянул на Михаила Анатолий Тихонович.

— Интуиция, — пояснил Михаил, с тоской понимая, что его скорее отволокут на допрос в комендатуру, чем поверят.

Но лейтенант с тувинским или якутским именем и смуглым скуластым лицом без разговоров связался с головной машиной колонны. Едва только к месту предполагаемого подрыва, обнаружив мину, но не успев ее обезвредить, подобрались саперы, горы разразились огнем, и не только из стрелкового оружия.

Грохот, ощущавшийся всем телом, не просто оглушал, а сбивал сердечный ритм. Глаза сразу ослепли от вспышек, в рот и нос набился песок. Мир вокруг изгибался в жутких конвульсиях, причем не только на уровне травмированного шоком от первого в его жизни обстрела сознания. Зрением тонких миров Михаил видел, как рвется ткань бытия, как образуются не просто воронки, а жуткие каверны, сквозь которые в мир людей устремляются слизь и скверна Нави.

Сбитые с толку духи метались по ущелью хуже застигнутых почти врасплох необстрелянных солдат. Хотя благодаря предупреждению ребята смогли дать отпор, позиция была сугубо невыгодная. Михаил в это время, не выпуская дудочку из рук и продолжая играть, с помощью горных духов, обозленных на боевиков, координировал огонь бортового оружия и сбивал прицел вражеских миномётчиков.

Анатолий Тихонович и бойцы, когда они, подорвав злополучный фугас, сумели все-таки прорваться, выйдя из этой засады почти без потерь, потом в толк взять не могли, каким образом ни один из минометных залпов не достиг цели. Осколочные ранения за потери не считались.

— Спасибо, ойуун! * — с уважением поблагодарил Михаила лейтенант.

— Я пока не ойуун, в смысле не шаман, — смутился Михаил. — Мне еще надо наставника отыскать и посвящение пройти.

— Храни тебя Юрююнг Айыы Тойоон *, — с чувством напутствовал его лейтенант.

В поисках знающего шамана, который сможет стать наставником, несколько месяцев спустя после той горячей военной командировки и выхода репортажа о ней Михаил и отправился в тайгу.

— Возьмешь сюжет про загрязнение окружающей среды и захоронение радиоактивных отходов в черневой тайге? Дорога за счет редакции плюс командировочные. Если удастся что-то накопать, и репортаж понравится главреду, поговорим о зачислении в штат.

Экологическую тему у них в издательстве брали неохотно, особенно если материал не был заказным. Какая там борьба с загрязнением окружающей среды, когда кругом банкротятся былые промышленные гиганты, и лишившиеся работы люди остаются заложниками моногородов?

Михаилу выбирать особо не приходилось, тем более он отправился за Урал в знаменитый на всю страну Наукоград, преследуя свои цели, для этого и дудочку взял. Однако уже на первой остановке в пути через тайгу, пытаясь расшифровать безмолвный призыв обитателей гибнущего болотца, понял, что без помощи путей тонких миров в нынешнем расследовании не обойтись.

Банальный криминал об организации мусорного полигона на отчужденных у заповедника землях и захоронении там радиоактивных отходов на деле оборачивался чем-то настолько темным, что даже духи говорить боялись. Из тайги кто-то словно вытягивал жизненные силы, и, хотя на первый взгляд это было пока незаметно, ящерицы с лягушками и утки с вальдшнепами, которых они нашли на следующей стоянке, погибали не только от химического и радиоактивного загрязнения.

Дело о мусорном полигоне выглядело очень нехорошим даже на фоне действительности, в которой криминальные авторитеты и алчные чиновники разного уровня рвали страну на части.

— И, главное, я не понимаю, на кой понадобилось устраивать эту свалку именно в заповеднике? — искренне недоумевал Андрей Мудрицкий. — Кругом, особенно в соседних областях, полным-полно бросовых земель. Те же отработанные карьеры или заброшенные шахты.

Ровесник Михаила, он обладал обостренным чувством справедливости и к новой реальности, в которой не находилось места для фундаментальных исследований и академической науки, относился достаточно болезненно. Приспосабливаться он умел, но не особо хотел, изыскания в рамках грантов выполнял, но липовых экспертиз подписывать не желал и братков не боялся. Впрочем, кто стоит за организацией полигона, тоже не очень представлял.

— Да кто разберет этих упырей и барыг? — обреченно разводил Андрей руками. — Они и так весь город в барахолку превратили! В ведущих научно-исследовательских институтах китайским тряпьем торгуют. Хорошо еще на ядерном реакторе шашлычную не устроили! Мало того, что продали страну за красивую пустую упаковку, так еще теперь обертками со всего мира добивают то, что осталось.

Услышав про «упырей», Михаил подумал, что Андрей даже представить себе не может, насколько близок к истине. Хотя среди разваливающих страну неприятных и мутных личностей людей тоже хватало. Вот только даже Михаил с его сокровенными ведовскими познаниями пока не догадывался, какой могущественной хтонической силе ему предстоит заступить путь.


Загрузка...