Деревенщина в Пекине 6

Глава 9

Смартфон в руках, открываю дверь ключом и захожу в квартиру. В университетском чате группы кипит бурное обсуждение скорых экзаменов — самое время для поисков недостающих конспектов.

Обещаю одному из студентов отправить фотографии своих записей — и застываю.

Прислушиваюсь.

Из спальни доносится тихое, едва различимое пение. Вьетнамские слова, которых я не понимаю, но мотив песни не весёлый.

Странно. Обычно в это время До Тхи Чанг находится на фитнесе — она никогда не пропускает вечерние тренировки.

Снимаю обувь, убираю телефон в карман. Иду на звук по коридору и останавливаюсь в дверном проёме.

До Тхи Чанг полностью одетая в спортивную форму лежит на кровати поверх одеяла. Руки сложены под головой, взгляд устремлён в потолок. Губы едва заметно шевелятся, продолжая напевать незнакомую мелодию. Голос тихий, почти шёпот, но я различаю каждую ноту.

Что-то случилось.

Разум вьетнамки обычно занят решением практических задач — бизнес, учёба, планы на будущее. А спорт для неё как своего рода медитация, способ держать себя в форме не только физически, но и эмоционально. Способ очистить голову от лишних мыслей.

И раз сегодня она осталась дома, значит, проблема серьёзная. Настолько серьёзная, что решение не лежит на поверхности и требует глубокого анализа.

Интересно.

Лицо кажется спокойным, почти безмятежным, но я уже научился за эти месяцы читать её микровыражения. Лёгкое напряжение в уголках губ. Слишком неподвижный, сфокусированный взгляд — словно она смотрит не на потолок, а сквозь него, куда-то в прошлое или в глубины собственных мыслей.

Монотонное пение продолжается.

— «Когда он поёт, значит душа его плачет»? — обращаюсь к ней.

До Тхи Чанг замолкает на полуслове. Медленно поворачивает голову в мою сторону.

— Угадал, — отвечает она лишённым обычной энергии голосом.

— Проблемы дома?

— Снова в точку, — вьетнамка тяжело выдыхает. Её взгляд возвращается на потолок. — Бывший всё никак не унимается.

Сажусь на край кровати рядом:

— Опять пытается перекрыть поставки мяса?

Она качает головой:

— Хуже. Понял, что до меня ему не дотянуться, и переключился на мою семью. Помнишь, я тебе недавно рассказывала про один из бизнесов матери?

— Сеть премиальных кофеен в курортных городах?

— Да. Странным образом на сразу две точки в разных городах одновременно пришла внеплановая проверка из пожарной инспекции. Везде нашли нарушения, хотя всё в полном порядке — мама святой человек в плане соблюдения норм. И, как ты понимаешь, обе кофейни пришлось временно закрыть до устранения якобы выявленных недостатков. Видно невооружённым глазом, что это целенаправленная атака. Команда пришла сверху, из столицы. Его отец постарался.

Голос у До Тхи Чанг безрадостный, лишённый привычной уверенности. Из состояния беспросветной депрессии её нужно срочно выводить, чтобы мозг включился и начал искать решения вместо того, чтобы зацикливаться на проблеме.

— Погоди-ка. В мире есть четыре нации, в которых можно вообще на эту тему не беспокоиться. Нам не надо доказывать необходимость соблюдения противопожарных правил, это въелось в культуру на генетическом уровне. Как вообще можно найти нарушение там, где его объективно нет?

До Тхи Чанг вновь поворачивает голову, смотрит на меня с лёгкой иронией в глазах:

— Извини, миллион долларов у тебя есть, а вот заведения общепита никогда не было, — произносит она спокойно. — Я не пытаюсь сказать, что богаче или опытнее тебя в жизни. Просто ты никогда не имел дела с пожарниками в рамках гражданского кодекса — хоть своей страны, хоть Вьетнама. Потому что тогда ты бы знал одну простую истину.

— Какую?

Она садится на кровати, скрещивая ноги по-турецки.

— Пожарная инспекция — единственный орган во вьетнамской системе, который исключительно по собственному произволу, никак не отвечая за последствия, может, безнаказанно злоупотребляя служебным положением, закрыть твоё заведение за сорок пять секунд, — чеканит каждое слово. — Сорок. Пять. Секунд.

— Хочешь сказать, что у вас во Вьетнаме творится такой беспредел? Можно же подать в суд и потребовать независимую экспертизу. Оспорить решение через судебную систему.

— Теоретически можно, — соглашается До Тхи Чанг без энтузиазма. — Но может получиться так, что эти независимые эксперты окажутся друзьями тех самых пожарников. И они лишь подтвердят наличие нарушения, прикрыв своих коллег. Да, бывает так, что приходится заказывать вторую, третью экспертизу у других специалистов. Во-вторых, комиссия может пойти на прямой шантаж. Они потребуют деньги за нужное заключение.

— Чтобы не попасться на их друзей и знакомых, можно вызвать независимую экспертизу из другого города, — пытаюсь найти решение. — Из Ханоя, например, если проблема в Хошимине.

— Ладно, допустим, мы идём по самому лучшему сценарию. Экспертиза добросовестно и честно провела все необходимые проверки. Доказала документально, что инспектор злоупотребил своими полномочиями и зря закрыл заведение.

— В таком случае суд отменит его решение, так?

— Обязательно отменит. Только вот займёт весь этот процесс от семи до четырнадцати рабочих дней. Минимум неделя, максимум — две. И всё это время точка не работает, сотрудники простаивают, клиенты уходят к конкурентам. Отгадаешь, какая цена аренды коммерческого помещения в самом центре Хошимина?

До Тхи Чанг смотрит на меня выжидающе.

— Если кофейня небольшая, думаю, минимум три тысячи долларов в месяц.

— Пять тысяч, — поправляет меня вьетнамка. — А ещё людям надо выплачивать зарплату, несмотря на то, что заведение закрыто и не приносит дохода. У мамы там такие баристы работают, каждый минимум три языка знает. Вот так простоит кофейня две недели — и всё, можно считать, что мама работает в ноль в этом месяце.

— А точек они закрыли сразу две… — прикидываю примерные цифры в голове.

Десять тысяч только на аренду. Плюс зарплаты персоналу. Плюс потерянная прибыль. Получается около двадцати-тридцати тысяч долларов убытка за две недели простоя.

— Но это ещё не самое страшное, — мрачно продолжает вьетнамка. — Отменить решение коррумпированного пожарного инспектора мы в самом лучшем случае можем за семь дней, правильно? А за сколько времени он сможет наложить новое постановление о закрытии? За сорок пять секунд. Ему достаточно потратить в месяц ровно четыре минуты своего драгоценного времени, чтобы точка не проработала ни одного дня. Четыре похода по минуте каждый — и всё, бизнес парализован полностью.

— Но это не может продолжаться бесконечно, — возражаю. — На каком-то этапе можно обвинить конкретного инспектора в злонамеренном умысле, в систематическом преследовании. Собрать доказательства, показать судье закономерность.

— Можно. Но как это доказать юридически? Будь мы в Америке с их развитой судебной практикой, наверное, что-то можно было бы придумать. А у нас в наших странах это практически невозможно по одной простой причине. Потому что у пожарного инспектора в суде презумпция невиновности и презумпция правоты. Он действует от лица государства, защищая общественную безопасность. Доказать тот факт, что он злонамеренно разрушал чужой бизнес, ты никогда не сможешь.

— Почему?

— Нет мотива, — она демонстративно разводит руками. — Вот скажи мне, какая ему с этого может быть личная выгода? Если бы у него были родственники или друзья, которые на это конкретное помещение претендовали, хотели открыть там свой бизнес — можно было бы попытаться выстроить цепочку доказательств. Но не в нашем случае. Если точка закроется, на её месте появится что-то совершенно другое. Абсолютно не имеющее к этому инспектору никакого отношения. Другой владелец, другая концепция, другой бизнес. Всё, обвинение рассыпается в прах.

— Четыре обязательных слагаемых любого преступления в уголовном праве — объект, субъект, деяние и мотив, — задумчиво перечисляю.

— А мотива нет. И деяние — ну очень спорно. Значит, нет и состава преступления. Дело закрывается.

Задумываюсь над её словами. Логика железная.

— Я так понимаю, эта схема работает уже давно, — предполагаю. — Вы не первые и не последние. Неужели не было вообще никаких прецедентных случаев в судебной практике Вьетнама? Хоть кто-то же пытался бороться?

— Попытки были. Но за все восемьдесят лет существования Демократической Республики Вьетнам в тюрьму за взятки и коррупцию попадали врачи из больниц, работники санэпидемстанции, ветеринары из госконтроля. И ни одного пожарного инспектора за такие вот художества так и не посадили.

— Не может же так быть, что они у вас совсем неприкасаемые. Хоть какие-то случаи наказания должны быть.

— Их посадить в тюрьму могут только в одном случае — если сгорел крупный объект и погибли люди. А инспектор накануне подписывал бумаги, что всё в полном порядке, противопожарные требования соблюдены. Вот за такое действительно сажали, есть реальные примеры. И то в большинстве случаев помогал общественный резонанс, освещение в СМИ, давление общественности.

— Хм.

До Тхи Чанг опускает плечи и тихо произносит:

— Война с ножом против танка. Я не знаю, как победить в такой ситуации. Не вижу выхода.

Несколько минут мы проводим в тяжёлом молчании, каждый погружённый в собственные рассуждения. Ситуация действительно непростая.

Ситуация действительно непростая.

— Перед проверкой пожарников на первую точку приходили из санэпидемстанции. Взяли соскобы со всех поверхностей, проверили холодильники, посуду, воду из кранов. Ничего не обнаружили — результаты анализов уже есть, всё чистое. И это тоже не совпадение.

— Так это же совершенно другое ведомство, — удивляюсь. — Министерство здравоохранения и МЧС. Они между собой даже не пересекаются структурно.

— Моя мама бизнесом в сфере общепита занимается двенадцать лет. И эта сеть кофеен далеко не первое её заведение, не первый город присутствия. По всей географии Вьетнама у неё всегда были очень простые, отлаженные отношения с санитарными врачами.

Она поднимается с кровати и начинает ходить по комнате.

— Они приходят с плановой проверкой раз в квартал. Проходятся по помещениям в перчатках, осматривают кухню, зал, туалеты. Следят за порядком, проверяют наличие санитарных книжек у каждого работника, смотрят результаты медосмотров. Видят, что все санитарные нормы соблюдаются, что сотрудники здоровые, что всё стерильно. Им передают в руку конверт — и всё, акт подписан без замечаний.

— Эта проверка отличалась от остальных?

— Ещё как! Никогда не было, чтобы они лезли со своими соскобами в раковины и под них. Да что уж там говорить, они даже унитаз проверили! Брали пробы из самых труднодоступных мест. Копались с чёткой целью хоть что-то найти, — уверенно заявляет вьетнамка. — Но спасибо маме, у нас всё в порядке. Стерильно, как в операционной. Ничего не нашли, пришлось подписывать чистый акт.

— Видимо, после санэпидема кое-кто решил перейти к более кардинальным действиям?

— И я не знаю, что будет дальше и к чему готовиться, — её голос становится взволнованным. — Ждать прихода налоговой? У них, правда, в отличие от пожарников, нет такой возможности совсем уж беспредельничать и действовать по собственному произволу. Сейчас мы с мамой переживаем за другие точки, где проверки ещё не было. Если применят ту же схему ко всем остальным кофейням — бизнес рухнет.

— Не паникуй раньше времени. Давай сделаем так, ты сейчас пойдёшь на фитнес, развеешься, а я кое-кому позвоню и спрошу, можно ли что-то в этой ситуации сделать.

Сразу после ухода До Тхи Чанг сажусь в кресло и беру в руки телефон.

Мой опыт в таких проблемах равен нулю, но я знаю человека, который заточен именно под такие ситуации.

Набираю номер Цукиоки Ран. На пятом гудке она отвечает на вызов.

— Возникла проблема, — начинаю без предисловий. — А собственного ума на её решение не хватает.

— Слушаю, — голос звучит нейтрально.

— Есть нюанс. Если кто-то прослушает наш разговор, я могу пострадать. Речь пойдёт о вещах, которые лучше не обсуждать по обычной связи. Времени на оформление визы, чтобы срочно слетать в Японию и поговорить лично, у меня нет. Нужно решать проблему быстро, желательно в течении нескольких дней.

— Поняла. Есть канал для подобных случаев. Сейчас отправлю.

Через минут приходит сообщение с прикреплённым файлом.

Открываю, начинается установка приложения.

Через несколько секунд на главном экране смартфона появляется чёрная иконка с белым замком.

Анонимный мессенджер.

Конечно, подобные инструменты официально заблокированы на территории Китая — как и большинство сервисов, которые правительство не может контролировать. Но любую блокировку можно обойти при наличии нужных знаний и технологий.

С каждым днём у меня становится всё больше потенциальных недоброжелателей, лучше заранее перестраховаться. Не хотелось бы, чтобы запись разговора внезапно всплыла через условные четыре месяца в самый неподходящий момент, когда кто-то решит использовать её как компромат.

Следом за файлом приходит ещё одно сообщение. Длинный буквенно-цифровой код, представляющий собой идентификатор пользователя в системе. Копирую его и запускаю мессенджер.

Меня встречает спартанский интерфейс — разработчики сосредоточились на функциональности, а не на красоте. Всего лишь одно окно с полем для ввода ID собеседника. Пользователю можно либо позвонить, либо написать.

Вставляю скопированный код в поле ввода и звоню японке ещё раз.

Короткие гудки. Отличаются от обычных — более механические. Цукиока отвечает мгновенно:

— На данный момент этот способ связи — лучший из всех доступных вариантов, — говорит она без предисловий. — Сквозное шифрование, серверы в нейтральных юрисдикциях, метаданные не сохраняются. Будешь иметь в виду для будущего.

— Спасибо за наводку, полезный инструмент.

— Так что за проблема?

Я рассказываю про беспредел во Вьетнаме со стороны пожарной инспекции. Про проверки кофеен, фальшивые нарушения и про невозможность юридической защиты в рамках вьетнамской правовой системы.

— Если бы это происходило в Японии, я бы чётко понимала, как решать проблему в рамках своей географии и своих возможностей, — задумчиво произносит японка. — Но в закрытых коммунистических странах порядки совершенно другие. Другая система, другие правила, другие рычаги влияния. Ты бы ещё попросил меня навести порядок в Северной Корее, — с иронией. — Мне, конечно, лестно, что ты такого хорошего мнения о наших возможностях, но вынуждена огорчить — не помогу. Вьетнам — не та территория.

Встаю с кровати и начинаю расхаживать по комнате.

— Понимаю. Сейчас я бы не отказался от совета: у нас с тобой разное мышление и разный подход к проблемам. У тебя наверняка есть идеи, как бы ты поступила. Потому что ты заточена именно на конфликтные ситуации.

— М-м-м?

— Восемьдесят процентов твоей жизни — это аналитические приёмы, стратегическое планирование, работа с людьми через давление и стимулы. Мой опыт с твоим просто не сравнится в этой сфере.

Цукиока молчит несколько секунд, обдумывая мои слова:

— Есть один дорогой способ, если деньги позволяют. Радикальный, но эффективный.

— Какой?

— Физически устранить начальника пожарного управления в Ханое, — спокойно, словно речь о заказе пиццы. — Хлопнуть его и тем самым парализовать всю систему на какое-то время.

Замираю посреди комнаты. Не ожидал настолько радикального предложения.

Слышу, как она делает глоток чего-то.

— Я не знаю их организационно-штатную структуру, — продолжает японка. — Не изучала и не собираюсь. Сам изучай, раз тебе надо. Но я на сто процентов уверена в одном — пожарные инспекции на местах, которые сейчас терроризируют бизнес, они все запущены из одного централизованного источника. Это не хаотичные действия отдельных чиновников.

— Хм.

— Там наверху сидит один человек, который отвечает за методологию проверок, — начинает перечислять Цукиока. — Это его зона ответственности. Второй человек занимается операционной работой — умеет решать вопросы с пожарами, тушением, спасением людей. Это совершенно отдельное направление в министерстве. Такие люди обычно являются заместителями начальника пожарного управления по округу. Третий человек курирует подготовку личного состава — пожарные училища, обучение новых кадров, повышение квалификации. Четвёртый отвечает за управление тыла — снабжение этих пожарных войск или как там у них оно называется. Техника, оборудование, материальное обеспечение.

— Понял.

— Пожарные инспекции, проверки заведений — это отдельное направление деятельности, отдельная методология и, скорее всего, отдельный высокопоставленный чиновник в ранге заместителя министра. Судя по тому, что ты мне рассказал. Разные города Вьетнама, координированные действия одновременно в нескольких точках. Всё это указывает именно на столичный уровень. Команда идёт сверху вниз, из Ханоя.

— Логично.

— Человеку снизу просто сказали выполнить задачу. Он согласился и делает, что ему приказали. Возможно, даже не понимая полной картины происходящего, — заканчивает японка. — Если ты спрашиваешь, как бы действовала я лично, если бы это происходило на моей территории, то в первый раз я бы этого человека предупредила. Серьёзно, жёстко, недвусмысленно.

— Например? — спрашиваю я скорее из чистого интереса, чем из намерения применить эти методы на практике.

— Первым делом пострадало бы то, что дорого человеку материально. Внезапно разгромили квартиру, пока он на работе. Выбили окна, испортили мебель, залили водой. Ничего не украли — просто целенаправленно уничтожили. С машиной ещё проще, — с энтузиазмом продолжает Цукиока. — Просыпаешься посреди ночи, а твой автомобиль либо разбит вдребезги, либо подожжён. Страховая возместит ущерб, но сам факт посылает очень чёткий сигнал: мы знаем, где ты живёшь, где паркуешься, мы можем дотянуться до тебя в любой момент.

— Допустим, он не понял бы намёка или не захотел его понимать. Что тогда?

— Дальше пришлось бы сделать больно уже непосредственно самому человеку. Не убивать, но травмировать достаточно серьёзно, чтобы он запомнил этот урок надолго. А на третий раз, если и это не помогло… — якудза делает паузу. — Нет, убивать всё равно не стали бы сразу. Это крайняя мера. Просто отправили бы человека на длительный больничный. Может, на месяц-полтора, пока перелом не срастётся как следует.

— Хм. Значит ты уверена, что дотянуться до человека будет легко?

— Вполне. Пожарники — это не та категория должностей, чтобы постоянно ходить с личной охраной, — объясняет она. — Даже в Северной Корее такого нет, насколько мне известно. Это как бы формально не считается силовым блоком в структуре государства. Хотя их реальные полномочия зачастую больше, чем у многих силовиков.

Она коротко смеётся.

— Уникальная дырка в законодательстве всех стран! Огромная власть, но нет соответствующей защиты. Пока к пожарникам не приставляют государственную охрану. Если только человек не попал в программу защиты свидетелей по какому-то уголовному делу — тогда да, будет сидеть под охраной. Но это совсем другая история.

Обдумываю услышанное несколько секунд. Информация ценная с точки зрения понимания механизмов давления, но применять её на практике я бы не хотел.

— Спасибо за совет, Цукиока-сан. Но не думаю, что это приемлемый путь решения проблемы. Лично для меня.

— Тут каждый решает для себя сам, — отвечает она нейтральным тоном, без осуждения или одобрения. — Я просто излагаю возможные варианты действий.

Пауза. Я расхаживаю по спальне и перевариваю всю полученную от японки информацию.

— Чисто из интереса, — продолжаю. — Что бы ты делала дальше в гипотетической ситуации, если бы он всё равно появился на работе и продолжил кошмарить чужой бизнес, даже будучи временным инвалидом? Забинтованная рука, шея в ортопедическом воротнике, чтобы голову держать. Со смешным таким видом на одной ноге прыгает по кабинету на костылях. Но всё равно упорно приходит на работу каждый день и продолжает войну. Что бы ты дальше предприняла?

— Печально, но в таком случае остаётся только одно решение — валить окончательно, — произносит она бесстрастно. — Между нами, во Вьетнаме это сделать проще, чем во многих других странах. Потому что они относительно недавно воевали. У них, в отличие от той же Японии, всё ещё живы те, кто держал оружие в руках.

— Ветераны войны, которая закончилась в семьдесят пятом году?

— Не только. Ещё они с вами в семьдесят девятом воевали — Первая Социалистическая Война. Два коммунистических государства на истребление друг против друга.

— А-а-а. Было, да…

— Не все из ветеранов там живут хорошо, мало кто получит от государства то, что им обещали за пролитую кровь. Многие озлоблены и нуждаются в деньгах. Найти человека с боевым опытом и нужными навыками во Вьетнаме будет легко, причём в районе шестидесяти — это немного. Там же ополчение вас вынесло в семьдесят девятом, не регулярная армия. Кому-то было вообще четырнадцать-пятнадцать лет, таких немало, читай учебники.

— У нас не пишут.

— Читай вьетнамские… И рынок нелегального оружия в стране большой, несмотря на все усилия властей. В общем, я бы валила.

— Какой-то невесёлый расклад со всех сторон, — мрачно суммирую.

— У пожарников правила записаны кровью погибших, — философски замечает Цукиока. — Наставление по ведению переговоров в якудза — его никогда не существует в письменном виде, но оно есть в устной традиции. И оно тоже записано не чернилами на бумаге, а кровью. Тут надо для себя решить, что тебе дороже: жизнь конкретного урода и чистые руки — или защитить свою женщину. Я за тебя этот выбор не сделаю. Ты спросил, что бы делала — я ответила.

— Чисто хрестоматийно, для расширения кругозора. Место заместителя министра пустым долго не бывает. Первого чиновника похоронили с почестями, наградили посмертно государственным орденом за службу — героически погиб на боевом посту, пенсия семье. Приходит следующий назначенец на эту должность — и всё продолжается по прежней схеме, что в таком случае?

— Тогда получается, ты завалил не того человека. По секрету, чтобы ты не думал в неправильном направлении — это практический опыт латиноамериканских картелей, не японский. Но он доказал свою рабочую эффективность.

— Слушаю.

— Во-первых, ты завалил не того конкретного человека, значит, устранять надо было того, кто заказывает всю эту музыку. Ты знаешь, кто заказчик?

— Знаю. Как в народе говорят, не пойман — не вор. Но скорее всего это её бывший, сын министра сельского хозяйства Вьетнама. Всё указывает именно на него, больше просто некому быть заинтересованным.

— Почему?

— Он долго и упорно пытался создать проблемы ей, а когда понял, что не может, переключился на её семью.

— Значит, устранять надо не пожарных инспекторов-исполнителей, а заказчика, — резюмирует Цукиока.

— Бывают ситуации, когда до него физически не дотянуться. Что тогда?

— Из жизни. Одного заместителя министра хлопнули снайперским выстрелом тридцатого мая, новый исполняющий обязанности был назначен уже тридцать первого. Четвёртого июня в этом же самом кабинете министерства другой снайпер с другой точки хлопает второго заместителя. Ещё через неделю устраняют третьего на этой должности, — продолжает якудза. — До конца лета погибли то ли семь, то ли девять человек, один за другим.

— Хренасе.

— Они и офисные помещения меняли, и переезжали в другие здания, и усиливали охрану. Но люди продолжают погибать именно на этой должности. Какое послание наркокартель Эскобара посылал таким образом кабинету министров Колумбии?

Чешу за ухом.

— Понял логику. В конечном итоге в кресло больше никто добровольно не захочет садиться и в него будут сажать людей как в наказание, под страхом смерти.

— Правильно. Так должность заместителя министра по пожарной безопасности превратится в смертный приговор. Никто не соглашался занять её добровольно.

— Да уж, — выдыхаю. — Страшно жить в таком мире.

— Да ладно тебе! — смеётся японка. — Ты спросил — я ответила. Не предлагаю устраивать кровавую вендетту и серию заказных убийств. Только озвучила свои мысли.

Якудза делает глоток чего-то.

— Справедливости ради, — добавляет Цукиока. — Такой сценарий с серией убийств чиновников был возможен разве что в Колумбии девяностых с её слабым государством. Но я очень сомневаюсь, что во Вьетнаме дадут спокойно убить подряд пятерых высокопоставленных чиновников.

— Получается, надо решать вопрос напрямую с сыном министра, — размышляю вслух. — А вот как…

— Что ты голову ломаешь? Вывезти в джунгли подальше от города, поставить ноги в металлический таз, залить жидким бетоном и поставить на край обрыва. Чтобы стоял над бурной речкой, глядя вниз на камни.

— Г-хм.

— Прочитать ему мораль, люди становятся очень сговорчивыми и внимательными слушателями в таком необычном положении. Как бетон начнёт схватываться и твердеть — вытащить его из тазика. И пусть идёт домой пешком в своих башмаках с застывшим раствором на ногах, по десять килограммов на каждой ступне.

— Этот вариант нравится мне больше.

— Только телефон обязательно отобрать, чтобы он был полностью без связи несколько часов, — добавляет японка. — Это даст время на размышление о жизни, пока топает.

— Да вот не верю я, что с типом, как её бывший, получится договориться просто на словах, — выдыхаю скептически. — Пусть даже таким экзотическим методом.

— Получится, поверь опыту, — уверенно возражает борёкудан. — Такие как он, особенно озлобленные бывшие, обиженные жизнью — они, как правило (не знаю даже, почему так работает психология) в девяти случаях из десяти оказываются очень жидкими. Да, они сильны в бумажных войнах, в подковёрных политических интригах, могут блестяще сыпать остроумием в зале суда, широко и демонстративно расправляя плечи перед камерами. Выглядеть уверенно на публике.

— Ещё как могут, — соглашаюсь, припоминая прошлые попытки перекрыть воздух До Тхи Чанг.

— Но когда им всего один-единственный раз прилетает кулаком в нос, они резко сдают назад, — весело продолжает она. — Не хочу сказать обобщённо, что абсолютно все такие люди очень быстро ломаются, но они очень быстро и болезненно вылетают из своих привычных психологических слепых пятен и зон комфорта. Резко начинают трезво смотреть на окружающий мир и реальные расклады сил. И, как правило, довольно быстро сдаются и идут на попятную.

Интересный у неё опыт. А ведь я догадывался, что в личной жизни Цукиоки Ран не всё так гладко. Но спрашивать подробности не буду.

— И убрать его, как бы цинично ни звучало вслух, — продолжает японка. — С практической точки зрения звучит даже рациональнее и проще. Потому что исполнителей для такой работы можно найти буквально за час. А если взять исполнителя из региона или страны, где нет договора об экстрадиции с Вьетнамом — то всё, это вообще неотслеживаемый минимальный риск. Жаловаться властям будет просто некому. Мёртвые с того света претензий не предъявляют.

— А в случае, если его всё-таки оставить в живых, не оставляем ли мы за собой след?

— Такие люди, как ты его описал, только один из десяти оказывается настоящим отморозком без страха. Но остальные девять настолько психологически не кремень внутри, что хватит одной беседы. Если её проводят правильные люди, которые знают, как действовать в таких ситуациях и как эффективно убеждать, — подчёркивает.

— Хм.

— Ты владеешь понятием «Переформатирование базовых настроек личности»?

Глаза лезут на лоб от неожиданности:

— Читал кое-что по профилактике боевых психических травм в воюющей армии, — припоминаю. — Это сложнейшая задача, требующая нескольких месяцев интенсивной работы даже в условиях стационара.

— Так вот, есть такие прикладные специалисты, хоть и у нас. И есть наработанные инструменты «переформатирования базовых установок личности», аха-х.

— Ну и ну.

— За тридцать минут беседы один на один. Правда, кроме якудзы не знаю других. Таз с жидким бетоном на ногах — это классический, проверенный временем, рабочий инструмент. Наши люди бы… За тридцать минут — если бы не языковой барьер.

— Тридцать минут⁈

— Ага. Думаю, во Вьетнаме тоже должны быть такие люди, — рассуждает якудза. — Есть уверенность.

— Откуда?

— Их военная и политическая история не сильно уступает по сложности нашей или вашей именно в новейшей истории. Тебе надо найти ресурс у них, который сделает работу.

— Дочитай лекцию до конца. Как?

— Этот вопрос решается деньгами. Едешь в нужный город Вьетнама, снимаешь жильё, живёшь там какое-то время. Ходишь по заведениям, общаешься с местными, тратишь деньги в правильных местах, аккуратно наводишь нужные справки через знакомства — парень ты коммуникабельный.

— Ехать во Вьетнам? — в эту сторону даже не думал.

— «Хорошую работу чужими руками не сделать». Вспомни, как ты меня нашёл, вообще через интернет.

— Хм ещё раз.

— Включи мозги. Найди человека примерно такого же профиля, как я. Только во Вьетнаме.