Дед против богов: чип им в дышло!

Глава 14. Карго-культ

При дневном свете фрагмент выглядел совсем по другому.

Ночью в нише он казался просто металлическим обломком, каких в любой мастерской навалом. Сейчас, на солнце, было видно: металл живой. Не в смысле движется — в смысле внутри что-то есть. Еле заметная структура под поверхностью, как прожилки в камне, только тоньше. И холоднее, чем должен быть металл на таком солнцепёке.

Дед сидел у стены, делал вид, что правит черенок. Фрагмент лежал на колене, прикрытый тряпкой — только краешек виден, только ему.

«Итак,» — думал Жуков. — «Вопрос простой: когда».

После побега — нельзя. В ходе побега аннунаки дадут болевой сигнал, и если он не готов — упадёт вместе со всеми. Толку ноль. Значит — до. Значит — пока есть время и пока никто не смотрит.

Сколько времени осталось — он уже не считал по дням. Инспектор приходил. Директива активна. Это значит — не дни, а в любой момент.

«Сегодня ночью,» — решил он. — «Больше ждать нечего».

Система подтвердила без запроса:

[Рекомендуемый срок активации: немедленно. Риск промедления: критический. Процедура: от 40 минут до 2 часов. Рекомендация: проводить в состоянии покоя, горизонтально.]

«Горизонтально,» — повторил дед. — «Значит — лёжа. Ночью. Если сейчас залягу горизонтально, могут у начальства вопросы возникнуть».

Убрал фрагмент обратно за пояс. Взял черенок, продолжил работу.

Нин подошла после полудня — принесла воду, поставила рядом, не уходила.

— Сегодня?

— Ночью.

Нин помолчала.

— Больно будет?

— Скорее всего.

Она кивнула. Взяла пустой кувшин.

— Хаве не говори, — сказал дед.

— Почему?

— Потому что она скажет что-нибудь умное. — Пауза. — А мне сейчас умного не надо.

Нин чуть качнула головой — то ли согласилась, то ли просто отметила — и ушла.

Дед смотрел ей вслед.

«Железяку в голову,» — думал он. — «Мало было приключений».

Взял следующий черенок. Продолжил.

Работа была простая и привычная — руки делали сами, голова оставалась свободной. Это Жуков ценил в ручном труде всю жизнь: пока руки заняты, думается лучше. Не отвлекаешься на слова, на людей, на суету — просто работаешь и думаешь. На заводе лучшие решения приходили не в кабинете у прораба, а вот так — за монотонной работой, когда руки идут по памяти и мозг в тишине.

Сейчас мозг получил тишину — и немедленно начал считать.

Что он знает про фрагмент? Найден в нише под городом. Лежал восемьсот лет. Оплавлен с одного края — значит, был в огне или рядом с чем-то горячим. Структура сохранена. Система опознала его как «Антисеть» второго уровня.

Что он знает про «Антисеть» вообще? Первый уровень у него уже есть — встроен изначально, вместе с базовым имплантом. Дал какую-то защиту от болевого сигнала — слабую, но есть. Значит, второй уровень — усиление того, что уже работает. Не чужеродный элемент. Своё, только лучше.

«Как прошивка на телефоне,» — думал дед. — «Была версия 1.0 — глючная, медленная. Ставишь 2.0 — работает нормально. Только здесь не телефон, а голова. И „перезагрузка“ в данном контексте звучит не очень».

— — - -

Увидел он это случайно — в середине дня, когда нёс доски от навеса к кладовой.

У восточной стены, в тени, где обычно никто не сидел в такую жару — трое. Двое из серии LU, один — старший, с виду лет сорок, с шрамом на подбородке. Дед видел его раньше, знал — работал в доме давно, ещё до новой партии. Звали его как-то просто — дед не запоминал имена тех, кого не знал близко, только клички: косой, хромой, большие руки. Как-то так.

Они что-то делали. Руками — медленно, с повторами. Один начинал движение, двое повторяли. Одно и то же, одно и то же — жест, пауза, жест.

Дед замедлил шаг, не останавливаясь. Смотрел краем.

Система среагировала:

[Идентификация жеста: технический протокол активации кристалла-носителя серии «Ме». Оригинальное назначение: инициализация хранилища данных. Текущий контекст: ритуальное воспроизведение без функциональной нагрузки. Статус: нефункционально.]

Нефункционально.

Дед дошёл до кладовой, сложил доски. Постоял.

«Значит так,» — думал он. — «Кто-то из аннунаков когда-то делал этот жест. Рабы смотрели. Запомнили форму — но не поняли смысл. И теперь повторяют. Молятся, считай. На своём языке без слов».

Он вернулся к работе. Но мысль не отпускала — крутилась, цеплялась за другие.

В его время такого было полно. Люди крестились — а крест был орудием казни, придуманным римлянами для рабов и разбойников. Читали «Отче наш» по-церковнославянски, не понимая половины слов. Звонили в колокол — потому что «так положено», а зачем именно — не спрашивали. На Пасху красили яйца — традиция, дедовская, прадедовская, а откуда взялась — никто толком не скажет. Красиво как бы.

Карго-культ. Он читал про это когда-то — про островитян в Тихом океане, которые после войны строили из соломы самолёты и взлётные полосы. Видели, что настоящие самолёты привозят еду и вещи. Решили: надо сделать похожее — и еда придёт. Форма без содержания. Ритуал без понимания. Но со смыслом, хоть и бесполезным.

«У нас — то же самое,» — думал Жуков. — «Только масштаб четыре тысячи лет. Аннунаки ушли — а люди остались копировать их движения. Назвали это религией. Стали убивать друг друга за толкование правильности жеста».

Он остановился у инструментального стола. Взял ветошь, протёр руки — медленно, без нужды, просто чтобы занять руки, пока думает.

«Самое обидное,» — думал он, — «что у них работало. Жест активировал кристалл — это была технология. Живая, реальная, понятная тем, кто знал. А потом эти ушли, а следующие не знали — только видели, что старшие делали вот так. И всё. Технология превратилась в ритуал. Ритуал — в веру. Вера — в закон. Нарушишь — убьём».

«Это ж надо было так».

Мысль — резко, как бывает, когда думаешь об одном и вдруг видишь другое.

А если использовать это?

Не жест конкретный. Саму механику. Встать перед ними как тот, кто знает — кто понимает, что стоит за жестами, кто читает знаки богов. Они пойдут. Быстро, без долгих объяснений. Люди всегда идут за тем, кто говорит уверенно и знает слова, которых другие не знают. Или чаще — делает вид, что знает.

Дед поставил инструмент.

Постоял секунду.

«Нет» — сказал он себе.

В девяностые он видел таких. Приходили в цех — молодые, с горящими глазами, с брошюрками. Говорили про особый путь, про то, что они знают истину, а остальные — ещё нет. Но узнают и настанет им полное счастье. Несколько мужиков из его бригады ушли в одну такую организацию. Отдали все деньги. Двое — квартиры отписали. Один потом повесился.

Манипуляция — она манипуляция и есть, даже если цель хорошая. Особенно если цель хорошая — тогда себя легче убедить, что можно.

Нельзя.

«Ты хочешь их освободить,» — думал дед. — «Не построить новых хозяев вместо старых. Разница принципиальная. Запомни её, Жуков, и не теряй».

«Вы узнаете ИСТИНУ и ИСТИНА сделает вас свободными "

(Евангелие от Иоанна 8:32)

Истина, а не фуфло. Дед фуфлыжником не был и не будет.

Он взял инструмент. Продолжил работу.

Трое у стены всё ещё делали свой жест. Медленно, с повторами.

Дед смотрел на них — с горечью, но не с презрением. Они не виноваты. Их лишили понимания намеренно — как те три хромосомы, как короткая жизнь. Незнание — тоже часть проекта.

«Ничего,» — подумал он. — «Разберёмся».

— — - -

Хава нашла его сама — под вечер, у колодца.

Дед набирал воду, она подошла, встала рядом. Взяла ведро, начала набирать своё. Молчала. Это было подозрительно — Хава обычно не молчала.

— Ты что-то задумал, — сказала она наконец.

Дед поднял ведро.

— С чего взяла?

— Не ответ.

— Нет. — Он посмотрел на неё. — Но больше пока не скажу. Объяснять долго, а времени нет.

Хава молчала — смотрела на воду в колодце. Лицо у неё было спокойное, но дед уже научился читать это лицо: спокойствие — это когда она думает, а не когда ей всё равно.

— Нин знает? — спросила она.

— Знает.

— И молчала.

— Я просил молчать.

Хава подняла ведро. Постояла.

— Ты готовишься к чему-то, — сказала она. — Я вижу. Нож за поясом. Кирка переделана. Скажи: мы выживем?

Жуков смотрел на неё. Честный вопрос заслуживает честного ответа.

— Не знаю, — сказал он. — Шанс есть. Хороший шанс. Но гарантий нет.

Хава кивнула. Как будто это и был нужный ответ. Не «да, конечно» — а честное «не знаю».

— Когда скажешь — что делать — я буду готова, — сказала она.

— Скажу.

Она ушла с ведром. Дед смотрел вслед.

«Вот же,» — думал он без раздражения — скорее с уважением. — «Не паникует. Не давит. Спросила — получила ответ — приняла. Ей бы в бригадиры».

На заводе у него была одна такая — Тамара Сергеевна, мастер смены. Единственная женщина в цехе на руководящей должности, и никто никогда не осмеливался сказать что-нибудь против. Не потому что боялись — потому что видели: работает лучше половины мужиков и никогда не паникует. Авария на прессе, двое пострадавших, цех встал — она вошла, разобралась, сказала три фразы и всё заработало. Дед её уважал.

Хава чем-то напоминала. Не внешне — характером. Это умение принять плохую новость и не рассыпаться, а сразу спросить «что делать?» — редкое. Большинство людей в стрессе первые пять минут тратят на то, чтобы убедиться, что всё действительно плохо. «А всё прям вот так вот? Точно? Правда-правда? Да не может же такого быть! Да ты гонишь!» Отрицание-торг-принятие — куча времени прощёлкана. Хава этого не делала.

— — - -

Ночью дед лежал и ждал, пока дыхание Хавы выровняется окончательно.

Нин не спала — он это знал. Но она лежала тихо, лицом к стене, и это было правильно. Не смотреть. Не мешать. Просто быть рядом — на случай, если что-то пойдёт не так.

«Всё пойдёт так» — сказал себе дед. — «Сам-то в это веришь?»

Помолчал.

«Нет. Но делаешь».

Достал фрагмент. В темноте он едва светился — не ярко, на грани видимого, будто угли под золой. Тёплый. Живой.

Система дала инструкцию коротко, без предисловий:

[Процедура активации. Шаг 1: приложить фрагмент к правому виску. Шаг 2: удерживать до завершения интеграции. Продолжительность: индивидуально. Болевые ощущения: вероятны. Прерывать процедуру не рекомендуется.]

«Прерывать не рекомендуется,» — прочитал дед. — «Это значит — если прервёшь, будет хуже. Понял. Не прерываю».

Лёг поудобнее. Вытянулся. Приложил фрагмент к виску.

Первые несколько секунд — ничего. Просто тепло у кожи, металл чуть давит — и всё.

Потом началось.

— — - -

Сначала — как разряд. Не сильный, но резкий — будто взялся за оголённый провод мокрой рукой. Дед дёрнулся, зубы стиснул, но руку не убрал.

«Держи,» — сказал он себе. — «Держи».

Потом пошло иначе — не резко, а глубоко. Как будто что-то начало прощупывать голову изнутри — медленно, методично, в темпе, который не совпадал с сердцебиением и от этого был особенно неприятен. Давление за глазом. Потом — за ухом. Потом — где-то в основании черепа, там, где шея переходит в голову.

Жуков лежал и дышал.

Ровно. Глубоко. Как учили когда-то — не помнил уже кто и когда, но тело помнило. Сварщик в тесном пространстве без вентиляции — дышишь именно так, иначе угоришь. Ровно, глубоко, не частить.

Боль нарастала постепенно — не пиком, а медленным подъёмом, как вода прибывает. Через двадцать минут было уже серьёзно. Дед думал про что угодно — только не про боль. Старался отвлечься.

Про завод думал. Про первую смену — семнадцать лет, дядя Коля взял в бригаду, сказал: «Будешь делать что скажу и не базарить. Потом научишься». Хороший был мужик, дядя Коля. Умер в пятьдесят восемь, сердце. Жуков узнал через месяц — не сразу сообщили. Жалел потом, что не сходил к нему в цех, пока живой он был, хотя хотел. Так, за жизнь перетереть. Не успел, закрутился, а потом уже поздно было.

«Вот так и бывает,» — думал он. — «Откладываешь. Потом — поздно».

Про Галину думал. Познакомились на танцах, она сразу сказала: «Ты слишком серьёзный». Он ответил: «Зато надёжный». Она засмеялась. Прожили сорок два года — не всегда просто, бывало всякое, но прожили. Последние годы она болела, он ухаживал — сам, без посторонних, хотя предлагали сиделку. «Незачем,» — сказал тогда. — «Сам справлюсь». Справился. Похоронил. Потом сидел в пустой квартире два года и смотрел в телевизор.

«Эх, Галина,» — подумал он. — «Видела бы ты сейчас».

Про сына думал — мельком, как всегда, когда про него думал. Сын уехал в девяносто седьмом, прислал пару писем за пару лет, потом перестал. Сам написал как-то, без толку. Переехал, адрес поменял, не найти. Можно было бы через МВД, но не хотел. Жуков не обижался. Или обижался, но не показывал. Сын жил где-то. Своей жизнью. Это его право. Наверное, что — то не так Жуков сделал, когда отцом был.

«Может, у него дети уже, мне внуки. Или внучки» — мелькнуло вдруг. — «Я дедом был бы. В прямом смысле».

Боль прошла через пик — дед это почувствовал, потому что стало чуть легче. Потом ещё легче. Потом — тепло расползлось по затылку и стало почти терпимым.

Голова плыла.

Мысли теряли форму, соскальзывали — завод, Галина, сварочная горелка, запах горелого металла, который он любил всю жизнь и никому не признавался, что любит, потому что кто ж такое признаёт. Сын. Дядя Коля. Первый нож из рессоры. Отец, который не отнял нож, а сказал: «Раз сделал сам — значит, твой».

Потом — ничего.

Просто темнота, провал.

— — - -

Проснулся от того, что Нин тронула его за плечо.

Светло уже — раннее утро, птицы, запах пыли и нагретой глины. Обычное эридусское утро.

Дед лежал секунду, не двигался. Проверял.

Голова гудела — тупо, равномерно, как бывает после плохого сна или долгой тряски в кузове. Не острая боль — просто гул. Терпимо.

— Живой? — спросила Нин.

— Живой, — подтвердил Жуков.

Сел. Медленно, придержав голову руками — не потому что кружилась, а на всякий случай. Потёр виски. Правый — там, где прикладывал фрагмент — чуть горячее левого, как будто под кожей что-то ещё не остыло до конца.

Посмотрел систему.

[Процедура завершена. Интеграция: успешна. Навык «Антисеть» — апгрейд до Ур. 2. Характеристики: блокировка внешнего болевого сигнала — 70 %. Продолжительность блокировки: до 8 минут непрерывно. Следующий апгрейд: Ур. 3 — требует полного фрагмента, не повреждённого.]

Семьдесят процентов.

«Ну конечно,» — подумал он с привычным раздражением. — «Не сто. Не девяносто. Семьдесят. Как гарантия на холодильник: „защищает от большинства неисправностей“. Остальные тридцать — за свой счёт».

Но потом подумал иначе.

Семьдесят процентов — это значит, когда они дадут сигнал и все остальные упадут, он устоит. Или хотя бы устоит достаточно долго, чтобы сделать что-то важное, пока остальные ещё на ногах или уже поднимаются. Восемь минут — это много. За восемь минут можно пройти длинный коридор. Можно открыть ворота.

«Уже что-то,» — решил он.

Встал. Прошёл к умывальнику — глиняный таз, вода вчерашняя, чуть тёплая. Умылся.

Хава проснулась — зашевелилась, потянулась, посмотрела на него.

— Плохо выглядишь, — сказала она.

— Спасибо, — сказал дед. — Взаимно.

Хава приподняла бровь — но промолчала. Умная. Хотя иногда конкретно дурит.

— — - -

Фрагмент. Один фрагмент. Одна процедура — одна ночь, один человек.

А их — сколько? Сколько выходит через ход? Нин, Хава, Угур — это четверо с ним. Но они говорили про больше. Пробуждённые — те, кто не потерял себя за годы. Дед в голове держал цифру: человек восемь, может десять. Если повезёт.

Когда аннунаки дадут болевой сигнал — а они дадут, как только поймут, что идёт побег — десять человек упадут. Он один не упадёт. И смысл?

«Нужно больше фрагментов,» — думал он. — «Или другой способ».

Система молчала — не предлагала ничего, просто висела фоном. Дед её и не спрашивал. А может…

«Слышь, железяка. Мы все умрём или как? Есть идеи? Раз уж так уж?»

Система ответила.

[Или. Не фрагменты. Сам фрагмент — один. Но процедура — не на одного]

«О как! Так уж раз. Вот такая м-да — манда… Сам-то не дошарил!»

Дед остановился. Сел на бортик.

Нейросеть у всех — стандартная, серийная, LU-7 или TI-1. Имплант у всех одинаковый. Может, одного апгрейда хватит не на одного? Или хотя бы — передать что-то. Частично. Хватит ли семидесяти процентов у одного, чтобы прикрыть других?

Дед закрыл глаза. Попробовал прощупать — как вчера, когда процедура шла. Осторожно, без давления. Есть ли что-то новое, чего раньше не было.

Что-то было.

Трудно описать словами — не образ, не звук, не запах. Скорее — ощущение пространства. Будто раньше комната была тёмная, а теперь не то чтобы светло — но чуть меньше тёмно. Не видишь, но чувствуешь: вот стена, вот угол, вот дверь.

«Интересно,» — подумал Жуков.

Попробовал осторожно сдвинуться — не физически, а вот этим новым ощущением. Потянулся им в сторону, куда-то вбок от себя. Ничего конкретного — но на секунду почудилось что-то похожее на отклик. Слабый, едва уловимый.

«Нин рядом,» — понял он. — «Это она».

Открыл глаза. Нин была метрах в десяти — несла корзину, не смотрела в его сторону.

«Вот же зараза,» — подумал он тихо, почти с уважением. — «Может и правда можно».

[Обнаружена потенциальная функция: резонанс нейросетей одной серии. Экспериментальный режим. Данных недостаточно. Исследовать.]

Дед прочитал уведомление. Потом ещё раз.

«Исследовать,» — повторил он. — «Обязательно. Только сначала — выжить».

Он ещё раз попробовал потянуться тем новым ощущением — уже осознанно, зная, что ищет. Нин всё ещё была в поле видимости, шла к дому. Что-то было — слабое, как сквозняк в закрытой комнате. Не мысль, не образ — присутствие.

«Резонанс,» — подумал он. — «Вот как это называется». Он слышал это слово в другом смысле — физика, колебания, когда одна струна заставляет другую звучать. Одинаковая частота. Они с Нин были одной серии — LU-7. Один производитель, один шаблон, один базовый имплант.

«Что если,» — медленно думал Жуков, — «этот апгрейд не просто мой? Что если он меняет частоту — и другие того же типа начинают откликаться?»

Проверить сейчас — нельзя. Не время, не место. Но зафиксировать — надо.

Убрал уведомление. Встал. Пошёл работать.

— — - -

Угур пришёл к ужину — сел рядом, взял миску.

Дед смотрел на него. Угур не смотрел в ответ. Смотрел в миску. Это было неправильно — Угур всегда смотрел.

— Что? — спросил дед.

Угур поставил миску.

— Шубур говорила с кем-то из дома Нинъурты. Я слышал случайно — она думала, что никого нет рядом.

— И?

Угур посмотрел на него наконец.

— Завтра. На рассвете. Всех LU-7 и TI-1 — во двор. Нинъурта получил предписание от инспектора.

Дед не сразу ответил. Жевал. Медленно.

«Завтра,» — думал он. — «Не через несколько дней. Не „скоро“. Завтра на рассвете».

— Сколько времени до второго обхода? — спросил он.

— Часа три. Может, меньше.

Дед поставил миску.

«Три часа,» — считал он. — «Ход разведан. Нож есть. Кирка есть. Антисеть — есть. Нин знает. Хава — сказал днём, готова. Угур здесь».

«Этой ночью. Не завтра. Этой».

— Найди Нин, — сказал он ровно. — Скажи ей одно слово: сегодня. Она поймёт. И возвращайся сюда.

Угур встал. Ушёл — быстро, без лишних вопросов.

Дед остался сидеть.

«Ну, Жуков,» — сказал он себе. — «Поработаем».