Чернозимье

Глава 5

На первый взгляд Крюстер совершенно не изменился с осени, когда я был в нем в последний раз. В порту царила суета: матросы закатывали на трапы бочки и носили здоровенные тюки с брукмерскими тканями, хлопали на ветру паруса, покрикивали торговцы рыбой и молюсками.

На центральной площади кипел шумный торг. Перед тем, как зайти на аудиенцию к Бажану, я прогулялся там, съев на ходу знаменитый крюстерский соленый крендель и полюбовавшись на только что привезенные из Графты шелка.

Но что-то, все-таки, неуловимо поменялось. Даже в окрестностях ратушной площади несколько богатых домов стояли пустыми: хозяева их, спешно распродав все имущество в городе по бросовой цене отправились в Запроливье. Караулы удвоились — даже по сравнению с прежним временем, когда шла война с Орденом. Мушкетеры и алебардисты в алых мундирах облепили городскую стену, словно красные муравьи — мертвую гусеницу.

Город жил напряженным ожиданием. Пару раз стража отгоняла нежить от самых стен картечными залпами. В трактирах только и разговоров было, что о том, скоро ли мертвяки осадят город так же, как Кирхайм. Обыватели всерьез обсуждали, кто на каком корабле поплывет на юг или в Запроливье, если вдруг что. В портовом городе почти у всякого был знакомый капитан или хотя бы боцман, который обещал пустить бедолагу на борт в крайнем случае.

Я жил здесь уже вторую неделю. Неповоротливая бюрократическая машина вольного города затянула мое прошение в свои жерновая и не торопилась выдавать из своих недр какой-то внятный ответ.

В глазах всех сановников, с кем мне довелось общаться я видел одно и то же сложно-лицемерное выражение. Никому из них не хотелось огорчать прославленного воина, который еще может быть полезен. Но и обнадеживать не хотелось тоже. Лучше потянуть время, покормить завтраками и убаюкать заверениями в своем почтении к егерям.

Сегодня я явился в кабинет Бажана — небольшую комнатку на верхнем ярусе ратуши, обставленную старенькой мебелью красного дерева — чтобы узнать, наконец, какую помощь сможет оказать нам вольный город Крюстер.

Бажан встретил меня приветливо: усадил в мягкое кресло с бархатной обивкой, велел писарю принести нам по кружке горячей грушевки с медом, расспросил о делах в Кернадале и окрестностях — до сих пор мы так и не успели с ним обстоятельно поговорить, встречаясь лишь урывками между его многочисленными заседаниями и разъездами.

Но в его суетливом гостеприимстве мне виделось что-то неискреннее и извиняющееся, так что я сразу приготовился к худшему.

— Вы говорили на Конференции о моем деле? — спросил я, когда все темы необязательной вежливой болтовни иссякли. — Что вообще обсуждали вчера?

— На вчерашнем заседании Конференции Двенадцати Негоциантов — из которых, кстати, в городе остались только девять — господин бургомистр пошутил, что кто последний будет уплывать, должен будет заминировать порт и сжечь корабли, какие еще останутся, — проговорил он с кривой усмешкой. — Все посмеялись, но как-то этак, знаешь… невесело.

Я неохотно улыбнулся в ответ. Мне хотелось, чтобы Бажан перешел, наконец, уже к делу.

— В общем, меня просили тебе передать, что просьба твоя невыполнима в текущей ситуации, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Запасов в городе мало, и одни Мученики знают, когда мы сможем их пополнить. Сейчас сезон штормов, корабли лишний раз не выходят. А те, что выходят — не спешат возвращаться. Весной же… не знаю я, что будет весной. Не знаю, не знаю… не знаю!

Изборожденное морщинами лицо Бажана смялось, словно скомканный лист бумаги. Он потер лоб пальцами и покачал головой.

— Попросил бы ты у Ордена получше, — произнес он уже тише. — У них должно быть, под ними деревень много. К тому же, ты ведь ихний вассал, а не Крюстерский.

— Я пробовал, — ответил я тихо. — На Орден где сядешь, там и слезешь. Не зря в народе говорят: проси у мертвого монаха — у живого не допросишься. В Ордене, конечно, не настоящие монахи, но в этом отношении — вполне натуральные.

Это была правда: в Брукмере я провел две недели, мотаясь между орденским подворьем, ратушей и дворцом. Степа все время разводил руками с виноватым видом, давая понять, что он в Ордене человек маленький и ничего не решает. Я на него не обижался: хорошо знал, что он бы обязательно помог, если б мог.

В общем, пришлось не солоно хлебавши ехать в Крюстер, считая по дороге, на сколько дней еще хватит еды в крепости. Выходило паршиво: даже с учетом того, что часть ртов уехала вместе с нами, и при том, что Матвей наверняка уже резко ограничил пайку, голод в крепости грозил начаться уже на следующей неделе. А до весны еще полтора месяца. Да и весна сама по себе никого не спасет — урожая еще нужно дождаться.

— В общем, их последнее слово — три подводы с овсом, две с рожью, — проговорил Бажан. — Я еще могу от своих щедрот накинуть бочонков десять соленой рыбы. И пива, пожалуй, бочонков пять. Больше никак — мне тут солдат кормить надо. Не приведи Мученики, бунт случится. Веришь ли, нет ли, но я чуть не каждую ночь в холодном поту просыпаюсь — снится, что алебардщики дом окружили и сейчас меня вешать будут.

— До весны этого не хватит, — я покачал головой. — К весне будет голод.

— Нам бы еще дожить всем до весны, — вздохнул Бажан. — А то думаем, что есть будем, а может быть, к тому времени есть будет некому.

Несколько секунд мы молчали.

— Ты слышал что-нибудь о том, что сейчас в Кирхайме? — спросил он. — Держится еще город или нет?

— По последним сведениям, совсем недавно еще держался, — ответил я, вспоминая рассказы Макса.

— Дайте-то им там Мученики сил, — Бажан покачал головой. — Знаешь, я раньше-то такой себе верующий был, иной раз в храм-то годами не захаживал. А сейчас каждую ночь перед сном молиться стал — честное слово. Такие времена, что без веры — только в разве что в море кинуться. Особенно часто к Луциану обращаюсь. Кто, если не он, пошлет нам избавление?

Я вздрогнул и отвел глаза. Мне совершенно не хотелось говорить старику, что со столь почитаемым им Луцианом я лично беседовал не далее, как пару недель назад. И что возлагать надежды на его заступничество — весьма опрометчиво. Не знаю, как остальные Мученики, а этот нам точно помочь не в силах. Не говоря уже о том, что именно он — пусть и косвенно — виновен в происходящем.

— Я так понимаю, что на военную помощь Крюстера мы рассчитывать тоже не сможем? — уточнил я.

— И-и, какое там! — Бажан даже рукой махнул. — Об этом лучше и не заикайся. Войска за стены нос высунуть боятся. Если объявить им, что они идут на север помогать хоть егерям, хоть кому — просто поднимется бунт, и все. Каждый офицер высматривает себе место в каюте, а каждый солдат — в трюме. Только и разговоров, что об этом.

— Плохо дело, — проговорил я.

Бажан ответил мне раздраженно-грустным взглядом, как бы говорившим: «Чего уж там хорошего!».

— Безнадега какая-то, — прибавил я, обращаясь скорее к самому себе, чем к Бажану.

— Иначе и не скажешь, — министр обороны Крюстера со вздохом кивнул. — Одна только надежда осталась у всего города, да и то такая слабая, что, можно сказать, ее и нет.

— Это вы о чем? — встрепенулся я.

— Да так, — Бажан отмахнулся, и его морщинистое лицо болезненно скривилось. — Даже и говорить об этом не хочу, чтобы не сглазить. Авось, вдруг и в самом деле… Нет, нет, не хочу. Вы сами-то что намерены делать? Неужто одни будете с этой мерзостью воевать?

— Да, — твердо ответил я. — Этому кто-то должен положить конец. И похоже, что никто, кроме нас, этого делать не собирается. Значит, это будем мы.

Бажан скептически покачал головой.

— Звучит, конечно, благородно, — произнес он. — Но не очень умно. Судите сами: кому вы поможете, если просто бесславно погибнете?

— А что бы вы сделали на моем месте? — спросил я.

— Тяжелый вопрос, — покачал головой Бажан. — Я ведь толком не знаю ни возможностей ваших, ни целей. С тобой-то мы который уж год знаемся, а все равно у тебя тайна на тайне.

Я развел руками, давая понять, что тайны в самом деле есть, причем, некоторые из них — тайны и для меня самого.

— В общем, думаю, что на твоем месте я бы рванул за помощью куда-нибудь в Вольные города, а оттуда, быть может, еще дальше, — продолжил он. — Ты ведь там не бывал?

— Не довелось, — ответил я, покачав головой. — А какую я там помощь могу найти? Наемников? Так у меня золота — не сказать, чтоб мешки. Чем я им платить-то буду?

— Да почему наемников? — спросил Бажан. — Там ведь есть, вот вроде ваших тоже. Можно было бы попробовать у них счастья поискать.

— Никогда не слышал, — сказал я. — Разве что какие-то смутные слухи.

— Говорят, что за Вольными землями, в Аратской пустыне есть такое же, как здесь, Чернолесье, — сказал Бажан. — То есть, называют его, конечно, иначе, хотя бы уже потому, что никакого леса там нет, а есть только пески до горизонта. Но даже они какого-то неестественного цвета, а твари там водятся еще, может быть, и похуже здешних. И там на этих тварей тоже охотятся какие-то таинственные люди. Пустынными лисами они себя, кажется, называют. И тоже крепость у них есть, где-то среди песков. Вот бы кого вам найти-то.

— Все это было бы хорошо, будь я один, — ответил я. — Но у меня на руках ребята и беженцы. Некогда мне по пустыням шляться. Нужно драться здесь и сейчас с тем, что есть.

— Дело твое, — вздохнул Бажан. — Но я не знаю, кто еще поможет. В Ансо сплавать? Чего-чего, а еды у них много, могут всю вашу крепость хоть год кормить без всякого убытка для себя. Вот только это тоже далековато. Не сильно ближе, чем та пустыня. А воинов они не дадут — у самих мало.

— Все думают только о том, чтоб самим остаться в выигрыше, — проговорил я. — А это такого рода игра, в которую эдак можно всем вместе проиграть, если каждый из своего угла смотреть будет.

— Так-то оно так, — кивнул Бажан. — Да это ведь в человеческой природе — сперва о себе думать. Вот Мученики — те своей жизни ради всего мира не пожалели, но на то они и Мученики, в их честь храмы строят. А мы, простые, грешные люди, эдак не можем. Нам бы все где-нибудь какую-никакую пользу для себя углядеть, и чтоб кто-нибудь вместо нас умер сегодня, а мы — чтоб завтра. На борьбу со злом мы с радостью пойдем, но только если будем твердо верить, что добро сильнее и непременно победит. А когда нет такой уверенности, то тут уж каждый о себе сам будет промышлять, к какому берегу пристать. А то и вовсе не пристанет ни к какому — так, между островками как-нибудь проскочит.

— А зло всегда этим пользуется, — прибавил я. — Ему такие, между берегами лавирующие, всегда на руку.

— Что ж, все так, — развел руками Бажан. — Нас и церковь тому же учит, что нужно к праведному берегу причалить и лодку от себя оттолкнуть, да только не все и не всегда по писанному делается, что уж там.

Откуда-то со стороны моря донесся звук пушечного выстрела, затем еще один. Бажан застыл и прислушался, вскинувшись, словно охотничья собака.

— Ого, неужто уже? — произнес он себе под нос. — А я-то и не верил, надо же!

С этими словами он поднялся из-за стола и сделал мне знак идти с ним.

— Что такое? — спросил я, когда мы спускались по лестнице. — Куда мы идем?

— В порт, — ответил Бажан. Его морщинистые руки тряслись от волнения. — Кажется, получили мы от Мучеников отсрочку. Глядишь, поживем еще. Прибыла подмога.

Народ на улицах выглядел взволнованным, но не испуганным: тут и там горожане, собравшись группами по несколько человек, что-то обсуждали, а большая часть быстрым шагом двигалась по широкой улице вниз, в сторону порта.

— Слышали, слышали? — шелестела толпа. Казалось, какая-то весть передавалась в ней, словно огонь, перескакивающий с одной ветки на другую.

Бажан, выскочив на мостовую, присоединился к общему шествию, на удивление быстро переставляя свои тонкие ноги в цветных кюлотах.

— Вон они, видишь? — бросил он мне, указывая куда-то вдаль, когда панорама порта, наконец, открылась перед нами.

Я взглянул и почувствовал, как мое сердце встрепенулось, взволнованно ударившись о клетку ребер. В гавань входил крупный парусный корабль — такого я еще ни разу не видел даже в Крюстере. Настоящая громада.

Наверное, испанские галеоны и линейные корабли XVIII века в нашей реальности были еще больше, но среди мелких каравелл и коггов эта громадина выглядела впечатляюще — словно слон в табуне лошадей. А вдали виднелись еще корабли поменьше, целый флот.

На мачте развевался зеленый флаг со вставшим на задние лапы соболем, и я понял, что не ошибся. То, чего с надеждой и некоторой опаской ждали в Крюстере с конца лета, наконец, свершилось. Не помешала даже штормовая погода, царившая в море в эти месяцы. Его светлость, герцог Тарсина, прибыл в Крюстер. И, видимо, прибыл с немалым войском.

В толпе я встретил Ксай, которая весело помахала мне.

— Видал⁈ — воскликнула она радостно, когда я поравнялся в ней в человеческом море. — Такая махина, да? Меня она еще там, на севере поразила. Я видела, как они готовились к отплытию. Величественное было зрелище.

— Она… там? — спросил я, жадно пытаясь рассмотреть людей на палубе флагмана, которые отсюда пока еще казались плохо различимыми букашками.

— Конечно, там, — ответила Ксай. Она прекрасно поняла, о ком я говорю. — Неужто ты думаешь, что она осталась бы в Тарсине, когда такое происходит?

Корабль, между тем, с тяжелой грацией динозавра подошел к дальнему причалу и спустил трап. Сперва по нему сбежали несколько матросов, затем сошел в парадном строю отряд гвардейцев в зеленых мундирах и сияющих шлемах. И только после этого на трапе появились они.

Сначала я увидел только одну фигуру — высокого человека с ослепительной гривой светлых волос, одетого в черный камзол и тяжелый плащ с горностаевой оторочкой. Ему было лет тридцать пять, и держался он с удивительным достоинством — вокруг него словно сияла аура силы.

При виде человека на палубе толпа вокруг меня заволновалась. «Вон он, вон он, герцог-то», — послышалось со всех сторон. «Ишь, красивый-то какой!» — зашептала стоявшая прямо передо мной тетка с красными мускулистыми руками прачки. — «Как есть, прынец сказочный! То-то видать, он нас всех спасет, больше некому! Ох вы, Мученики великие, не иначе вы нам послали его на спасение наше!». И она стала размашистыми жестами творить очистительные знаки, поминая всех восьмерых небесных заступников.

А затем я увидел вторую фигуру и окаменел. Это была она: длинные рыжие волосы, которые она и не думала убирать в тугую прическу по примеру карнарских дам, взвились, подхваченные порывом ветра. Длинное белое платье спускалось к ее ногами, оставляя неприкрытым лишь острые носки сапожек — кажется, тоже белых. Сверху же был накинут белоснежный меховой плащ. Она поравнялась с герцогом и встала с ним рядом, гордо подняв голову. С трапа они стали сходить вместе, а на середине пути герцог взял ее за руку.

Это была очень красивая сцена. Не знаю, было ли так задумано или вышло само собой. Яркое солнце — нечастый гость на здешнем зимнем небе — выглянуло и заиграло лучами на золотом шитье плащей, на лезвиях алебард, на развевающихся знаменах. Толпа пришла в неистовство — отовсюду слышались радостные возгласы, обрывки молитв и восхищенная ругань.

Но меня больше всего поразила не красота происходящего, а нечто другое. То, как они держались вместе… Для двух лидеров, которых связывает лишь общее дело, они выглядели… слишком близкими, что ли. Наверняка в ликующей толпе вокруг меня нашлось бы много людей, кто не подумал, что перед ними муж и жена. А кто, собственно, сказал мне, что это не так? Я ведь ровным счетом ничего не знаю о том, откуда Кира там взялась, и что с ней происходило все это время. Я ждал, что встретившись после стольких лет разлуки, мы бросимся друг к другу в объятья… но не слишком ли это было наивно?

Я повернулся к Ксай, спокойно наблюдавшей за тем, как блистательная пара, уже спустившись с трапа, шествовала по набережной в сопровождении бородатых сановников в меховых плащах.

— Ты, кстати, знаешь, что у нее с этим герцогом? — спросил я, стараясь, чтобы вопрос выглядел как можно более праздным и беззаботным.

Ксай повернулась ко мне, слегка приподняв бровь.

— Понятия не имею, — ответила она. — Когда я там была, Кира только время от времени появлялась в монастыре в виде призрака. Так что ни о каких плотских отношениях с ней речи быть не могло, если ты об этом. А уж что было потом… Но с герцогом я говорила — и мне показалось, что он по-серьезному влюблен в нее. Ну, знаешь, весь этот рыцарский культ прекрасной дамы — что-то такое слышалось в его словах. И, в общем-то, его можно понять. Когда к тебе является дух из загробного мира и пророчествует, у кого хочешь башню сорвет, а тут это еще и красивая девушка…

Я прикусил губу, чувствуя, как сами собой сжимаются кулаки, а на щеках выступает предательский румянец. Я уже ощущал тяжелую неприязнь к этому герцогу, хотя, казалось бы, ничего плохого он мне не сделал, а его появление в Крюстере могло сильно облегчить ситуацию — в том числе, и для меня.

— Я тебя понимаю, — произнесла Ксай тихо. — Я не знала подробностей, но ты ведь все еще любишь ее, верно?

Замешкавшись на секунду, я кивнул, проглотив ком в горле.

— Впрочем, может быть, у них ничего такого и нет, — задумчиво произнесла она — явно без всякой уверенности. — Может быть, она у них что-то вроде Жанны Д’Арк, дева-пророчица, с которой отношения могут быть только платонические. Я бы, наверное, как-то так себя поставила на ее месте, если бы не хотела… ну, вот этого всего.

Я отвернулся, стараясь не смотреть ни на Ксай, ни в сторону процессии, которая уже миновала набережную, удаляясь по широкой улице, в сторону бургомистерского дома, где им предстояло разместиться.

Меня вдруг стали раздражать радостные крики и возбужденный шепот, окружавшие меня. Хотелось выбраться скорее из этого стада радостных придурков, вернуться в комнату в мансарде, которую сдавал мне престарелый тучный аптекарь, уставиться в угол крыши, сходившийся прямо над моей кроватью, и ни о чем не думать. И главное, не думать о том, что я теперь егермейстер, у которого есть обязанности перед подданными, и которому нельзя просто так хандрить. Которому, так или иначе, придется разговаривать с этим герцогом, а чего доброго и заискивать перед ним, чтобы мои люди не голодали, и чтобы мне было с кем вместе воевать против орды мертвецов.

Ах, с каким удовольствием я бы сейчас послал ко всем чертям и это егермейстерство, и серебряную цепь, и Грановского, и Ника, и спасение мира!

Я стал протискиваться сквозь людскую массу, то и дело грубо расталкивая почтенных горожан локтями — они, впрочем, тоже не оставались в долгу. Толпа стала и сама постепенно рассасываться: кто-то последовал за процессией дальше по улице, другие же остались в гавани, обмениваясь впечатлениями, хватая друг друга за руки и захлебываясь от эмоций. Некоторые сразу стали разбредаться по близлежащим кабакам, которые сегодня явно получат двойную выручку.

Мрачная депрессия последних дней уступила в людях место радостной эйфории. Мне же было вдвойне тяжело из-за того, что я не мог разделить с ними это чувство.

— Эй, пан благородный, чего мрачный такой! — воскликнул, схватив меня за плечо какой-то усатый детина в куртке с серебряной перевязью и алой рубахе под ней — пикинерский офицер, с которым я познакомился в трактире пару дней назад, но сейчас не мог вспомнить его имени. — Пойдем к старому Кабану, на улицу башмачников! Мне так угостить кого-то хочется — дай хоть тебя угощу, а то чего ты такой кислый, словно грушевка прогорклая!

Я попытался с силой вырваться из объятий этого Портоса, и даже поискал глазами Ксай, словно она могла бы мне в этом помочь, но толпа оттеснила ее.

— Ладно, пойдем, твое благородие, — ответил я, смирившись со вздохом. — И то дело, напиться мне не помешает.

— Конечно, не помешает, никому не помешает! — заговорил офицер возбужденно. — Повод-то есть, и какой повод! Спасители пожаловали! Как сладко звучит-то, сам послушай: спасители!

Это слово, в самом деле, было у всех на устах. Город, уставший от страха и отчаяния, нашел, во что ему верить. Точнее — в кого.

Я твердо решил, что сегодня напьюсь в лоскуты, и дальше гори оно все синим конем. Отчего-то в моей голове всплыл тот вечер, когда я, тогда еще никакой не егермейстер, а просто студент и видеоблогер, услышал про возможность затестить новую игру от студии «Норска». Тогда мне тоже хотелось напиться — по похожему поводу. И тогда я впервые увидел это лицо, обрамленное рыжими волосами. То самое, которое вновь увидел сегодня.

Мне захотелось вернуться в ту ночь. Вернуться, чтобы удалить телефон Михи Шилова и никогда по нему не звонить.