Чернозимье

Глава 13

Несколько часов спустя меня разбудила канонада, происходившая частично за стеной, частично у меня в голове. Разжимать веки отчаянно не хотелось. Перед закрытыми глазами мелькали алые пятна, а каждый выстрел за стеной отзывался маленьким взрывом в моем мозгу.

— Что там? — спросил я, не открывая глаз. Каким-то образом я чувствовав что рядом кто-то есть.

— Хотят расширить брешь, — ответил голос Макса. — Все-таки, расшатали же они стену своей бомбардой. Теперь думают, что полевыми пушками смогут окончательно развалить.

— И как? — спросил я. — Развалят?

— Похоже на то, — ответил Макс и сплюнул. — Трещины пошли серьезные. Плохи дела. Ты-то сам как? Встать сможешь?

— Наверное. Сколько наших еще осталось? — я попытался открыть глаза, но тут же закрыл их снова, поморщившись от света, показавшегося излишне ярким.

— Около сотни, — ответил Макс. — Это те, кто может хоть как-то держать оружие. Включая легко раненных. Кроме них еще пришли несколько десятков местных, городских с вилами и охотничьими ружьями. Говорят, хотят тоже на стены встать — очень уж их твой трюк с бомбардой впечатлил. Говорят, хотят под знамена нового Мученика встать — это они про тебя.

— Рановато они, — ответил я, стараясь, все же разлепить глаза и морщась от закатного света. — Я, вроде, не умер еще. Хотя близок к тому.

— Ну, это дело наживное, — усмехнулся Макс. — Так или иначе, хотят они с нами драться. Хотя какие это бойцы — разбегутся же, когда начнется.

— Может, и не разбегутся, — сказал я неуверенно. — Люди за свой город сражаются. Его же грабить будут, если возьмут. Кому захочется?

— Нет, разбегутся, — мрачно настаивал Макс. — Да и неважно это. Даже с ними нас не хватит. Одно дело держать стену, другое — когда они пойдут сквозь брешь.

— Может быть, не пробьют еще, — ответил я. Словно в ответ на мое замечание очередное ядро врезалось в стену, углубив трещину.

Здоровенный отломок стены рухнул на землю с громким стуком, подняв пыль. Макс сплюнул и отошел куда-то в сторону.

Я приподнялся и сел, потирая лоб. До сих пор я лежал под стеной одного из городских домов на соломенном тюфяке, притащенном, должно быть, кем-то из сердобольных жителей. Небольшая группка женщин стояла чуть поодаль, взволнованно переговариваясь и поглядывая на стену. Мужчины с мрачным видом собирали баррикаду из мебели и деревянных кольев. В воздухе чувствовалось тяжелое предчувствие неизбежного.

Я с трудом поднялся на ноги, держась за стенку. Солнце уже заходило приближались сумерки. Чувствовалось, что драться придется ночью. Плохо дело — могут обойти с другой стороны там, где стена не защищена. Нужно будет расставить дозорных. Нужны будут факелы. Нужно проверить, чтобы у всех был запас пороха.

— Кому это все надо? — спросил меня какой-то унылый внутренний голос. — У тех численное преимущество десять к одному, должно быть, если не больше. Падет стена, и минут через двадцать мы все будем мертвы — ну, те, кто не сдастся в плен. Те, кто сдастся, впрочем, тоже вряд ли проживут долго. Так к чему все это?

Я помотал головой, отгоняя наваждение, а вместе с ним — пульсирующую боль. Мне нужно было сосредоточиться. Времени — в обрез.

— Макс, как думаешь, есть смысл твоим ребятам снова в резерв отправиться? — спросил я.

Макс покачал головой в ответ.

— Второй раз этот трюк не сработает, — ответил он. — Лучше, чтобы здесь было побольше народу. Мы встанем вместе с остальными. Ребята сейчас кольев нарежут — настоящих пик в здешнем арсенале не хватило.

— Ну, добро, — ответил я, подошел к притащенному для строительства баррикады резному, явно недешевому стволу и, опершись на него одной рукой, стал заряжать на второй не слишком уверенно заряжать крикет. — Тогда готовьтесь. У нас хорошо, если часа три еще.

— Боюсь, что меньше, — сказал Макс. — Ты сам-то как? В строю стоять сможешь?

— Не смогу стоять — буду драться лежа, — сказал я. — Что теперь остается?

Когда участок стены рухнул, оставив после себя облако кирпичного крошева, мы уже были готовы. Рыхлый строй пикинеров встал между двумя полуразрушенными амбарами, примыкавшими к стене. Здесь были все: и остатки солдат из авангарда, и стражники Барриана, и простые бюргеры с вилами и заточенными кольями. Лишь на стене осталось несколько стрелков с крепостными ружьями и картечницей.

Серые зимние сумерки уже сменились стылой темной ночью. На небо наползли тучи, и из них посыпался густыми хлопьями снег. В такую погоду, наверное, хорошо умирать — часу не пройдет, как тебя уже засыплет, будто и не бывало.

Барриан стоял в первом ряду, сжимая в дрожащих пухлых руках ржавую алебарду. Бледные лица освещались неровным светом факелов. Все напряженно ждали.

Со стороны заснеженного луга послышалось гиканье и конский топот.

Звук нарастал все сильнее с каждой секундой. Бросать в пролом конницу было рискованно — лошади могли по спотыкаться и разбить ноги о кирпич, но вражеский командир, очевидно, решил, что терять ему нечего. Не один Ник относился к людям, как к юнитам в компьютерной игре. Здешние люди тоже отлично это умели.

На стене рявкнула пушка, а вслед за ней послышалось буханье ружей, озарившее стену вспышками света. Со стороны луга послышался стук и отчаянный крик раненных людей и лошадей. Всадники падали, увлекая на землю соседей, другие спотыкались об обломки стены. Там, должно быть, творился настоящий ад.

И тем не менее, их атака не захлебнулась. Слишком многое было поставлено на карту, и те, кому удалось не попасть под наш обстрел, несколько секунд спустя ворвались в пролом, разметала хлипкую баррикаду и навалилась на наш строй.

Ударили пики. Взметнулись и опустились алебарды. Поднялись мечи и топоры. Черная масса, пахнущая окисленным железом, конским потом и яростью, вклинилась в нашу шеренгу, добравшись почти до последних секунд. Рубя, топча копытами, ругаясь, крича, умирая, их клин, все же, продвигался вперед, норовя рассечь нас надвое.

Мы набросились на них со всех сторон. Сам я разрядил крикет, попав одному из всадников в кирасу, но лишь по касательной, так что он удержался в седле. Послышались одиночные выстрелы с разных сторон, я видел, как одного из противников буквально вынесло из седла тяжелой мушкетной пулей.

Кавалеристы, однако, тоже огрызались пистолетными выстрелами. Весь коридор затянуло едким дымом, в котором даже свет факелов давал видимость лишь шага на два, а дальше лишь метались во мгле темные фигуры. Пикинеры встали на смерть, но уже одна лишь последняя шеренга удерживала конных от того, чтобы вырваться на простор и начать теснить нас со всех сторон.

А со стороны луга на помощь им уже бежала с отчаянным криком пехота.

Ружья на стене снова грохнули, на секунду озарив кровавую сечу внизу, но эти выстрелы, большая часть которых наверняка ушла в молоко, не могли.

Орденские полки двигались к нам бегом. Командующий наверняка бросил на нас все силы. Несколько сотен тренированных солдат против едва сотни смертельно уставших людей, большая часть которых еще недавно не знала, с какой стороны у меча рукоять.

В какой-то момент я оторвался от своих, забежав вперед, и на меня из дымной кислой мглы выскочил спешившийся всадник в помятой кирасе, без шлема и с палашом наголо. Глаза его были совершенно безумными. Это был уже не человек, это было что-то вроде чернолесской нежити, умеющей только убивать, и не задающейся вопросом, зачем ей это нужно. С громким ревом он бросился на меня, норовя разрубить палашом надвое, несмотря на мою кирасу.

Я увернулся от мощного удара, пропустив врага вперед и попытавшись ударить его крикетом в голову. Тот, однако, оказался тоже не промах — вовремя наклонился, поднырнув под мою руку, и едва не воткнув мне свое оружие под кирасу.

Завязался поединок, в котором мне приходилось тяжелее, так как для фехтования крикет предназначен не был, а другого оружия я не имел.

Приходилось уворачиваться, финтить, искать брешь в обороне врага, одновременно следя за тем, чтобы никто из верховых не рубанул меня сверху и не затоптал конем.

Наконец, изловчившись, я поймал замешкавшегося врага в ловушку, и мой крикет вонзился кровожадным лезвием прямо в его шею. Кровь брызнула, словно вино из прорванного бурдюка, а я перешагнул через рухнувшее тело и бросился к своим.

Бой превратился в кровавый кошмар, где все вокруг от стены до стены было залито кровью — человеческой и лошадиной. Порой было трудно разглядеть, кто и кого режет. Несколько лошадей, оставшихся без седоков, в ужасе метались в узком коридоре, усиливая хаос, и без того невообразимый.

В какой-то момент казалось, что наш строй прорван окончательно, и вот-вот начнется полное истребление. Однако потом ряды всадников дрогнули — их оказалось слишком мало, чтобы смять нас и задавить.

Один за другим они начали впадать в панику и пытаться вырваться из западни, в которую превратился коридор. Нескольким это удалось, и они с криком унеслись назад в пролом, готовые смять наступающие ряды пехоты. Прочие стали добычей пик и алебард.

Но нам это далось слишком дорогой ценой. К тому моменту, когда последний из всадников исчез в проломе, на ногах оставалось едва ли человек сорок, жиденькая кучка людей, залитых своей и чужой кровью, едва стоящих на ногах.

Барриан лежал на земле с головой, раскроенной конским копытом. Макс, стоял рядом со мной с перекошенным от ярости лицом, стирая кровь, заливавшую его единственный глаз. Последние оставшиеся в живых готовились к решающей схватке. Судя по шагам и крикам снаружи, у нас оставалось не больше минуты. Видимо, на то, чтобы попрощаться друг с другом.

И вдруг мы услышали, как на другой стороне луга глухо грохнула пушка, а за ней — другая. Сперва этот звук поразил меня своей неуместностью.

Зачем они стреляют? Хотят сделать пролом еще шире? Но чего ради? Ведь здесь и так вполне достаточно места, чтобы войти и перерезать нас.

А затем со стороны стены, уже ближе, послышался воющий свист, а вслед за ним — крики ужаса и отчаянная брань. Я узнал звук — это хлестнула по пехоте картечь. Но это была не наша пушка, которую еще не успели перезарядить. Это точно были орденские пушки.

Что они делают? Что вообще происходит?

Неясные силуэты во тьме впереди заметались, сломав строй. Кто-то бросился назад, часть рассыпалась по лугу, другие побежали вперед, к стенам, чтобы хотя бы укрыться от следующего залпа. Мы с Максом недоуменно переглянулись. И тут я заметил, что все, кто еще стоял на ногах, смотрят на меня с недоумением и суеверным страхом.

— Это снова ты как-то сделал? — задал Макс вопрос, вертевшийся, видимо, у всех на устах.

— Нет, ты чего? — я помотал головой. — Каким образом?

— А каким ты бомбарду взорвал? — спросил Макс. — Тут чему угодно теперь не удивишься.

Ответить ему я не успел, потому что в проломе возникло несколько людских силуэтов. Мы приготовились встретить их остриями пик, но те не торопились идти в атаку. Потерявшие строй и ошалевшие, они ждали, пока подойдет больше людей, разбежавшихся по лугу.

Постепенно их и в самом деле становилось все больше, но пока еще подавляющего преимущества на их стороне не было. Я спешно перезарядил крикет, готовясь выпалить, когда они подойдут ближе. Макс натянул тетиву арбалета. Драгун в окровавленном разорванном мундире рядом со мной, чертыхаясь, загонял шомпол в дуло пистолета.

И тут со стороны луга послышался топот марширующего в плотном строю отряда. Враги приободрились, некоторые из них бросились назад, чтобы провести в темноте подмогу прямо к пролому. Мы стояли, не шелохнувшись.

Из-за стены грянули сперва одиночные выстрелы, а затем залп.

Несколько из стоявших в проломе солдат повалились на землю, другие отпрянули в нашу сторону, заметались, а затем стали один за другим бросать оружие и поднимать руки вверх. Они сжались в нестройную толпу, словно стадо овец, ошалело глядя на нас.

Вскоре в проломе показался первый ряд наступающего строя. Это не были орденские солдаты — хуже вооруженные, в кожаных бригантинах, они шли не очень уверенно держа строй. Зато у них было знамя, и едва я разглядел его в мелькающем свете факелов, то едва не прослезился: белый щит на синем поле. Придуманное Сергеем знамя Кернадала.

Пленные сидели посреди небольшой площади перед ратушей, с руками, связанными за спиной. Один из кернадальских солдат деловито снимал с них шлемы и кирасы — они больше пригодятся нашим.

Мы с Ксай и Морионе стояли чуть поодаль. Капитан был весьма доволен.

— Артиллерия! — проговорил он, воздев палец к небу. — Огромное дело! Вы тут видал, что пара бах-бах сделать можно! Настоящая победа! Превосходно!

Я хлопнул его по плечу, сжав его сильно ладонью.

— Вы появились чертовски вовремя! — произнес я.

— А кто молодец? — спросила сияющая от гордости Ксай. — Все я! Я же сразу поняла, что добром это дело не кончится, и придется вас тут спасать. Но раздраконить их ты мне запретил, хотя это было бы проще и быстрее. Вот я и рванула в Кернадал, едва ты из ставки уехал. В драконьем облике, естественно.

Я взглянул на нее с легким укором.

— Не волнуйся, никто не видел, — ответила она на немой вопрос. — Я в лес сперва пошла, а оттуда уж взлетела. Хорошо, что капитан сумел быстро к походу подготовиться, а то опоздали бы.

Я взял ее за руку и сжал легонько, не зная, как выразить свою признательность. Ксай чуть смущенно улыбнулась.

— Ну, а уж захватить пушки и начать палить по наступающим — это идея капитана, — добавила она. — Мы тут несколько часов в засаде просидели, выжидая момента. Вылезли бы раньше, они бы нас разбили, маловато нас, все-таки.

— Что же, капитан, выходит, в Кернадале теперь есть армия? — спросил я Морионе.

— Так есть, — важно кивнул капитан. — Не очень великий, но вполне надежный. Вот и в бою имел быть.

— Что ж, тогда вам и быть ее главнокомандующим, — сказал я. — Меня тут обещали графом Кернадальским пожаловать, пойдете графской гвардией командовать?

— Буду иметь почитать за честь, — серьезно произнес Морионе.

Несколько минут мы наблюдали за тем, как грузятся припасы на подводы, которые Морионе привел с собой. Мэр настоял, чтобы мы взяли с собой еды из его закромов, потому что Морионе в спешке из Кернадала увез не слишком много. Я расчувствовался и оставил мэру денег из тех, что остались от последней проданной партии кернадальских редкостей. Мэр отбивался изо всех сил, но я настоял — им еще стену теперь отстраивать.

Наконец, двинулись в путь — я ехал вместе с Ксай и Морионе во главе своей новой, практически уже графской армии. Замыкал шествие Макс, драгунский отряд которого, истощившись, было, до предела, теперь пополнился десятком митценских бюргеров.

— А что теперь на юге? — спросил я. — Победил ли герцог королевскую армию?

— Кто ж знает? — пожала плечами Ксай. — В любом случае, нужно отправляться туда. Может быть, успеем поучаствовать.

— Меньше всего я хотел бы во всем этом участвовать, — ответил я. — Нежить уже идет на юг, берега озера вот-вот опустеют, скоро она, может быть, будет уже возле Брукмера. А мы чем заняты? Убиваем людей, губим в междоусобице солдат, которые могли бы сражаться с Ником. Все это какое-то безумие. Ник, должно быть, потирает руки.

Я заметил, как при упоминании о Нике Ксай помрачнела, и остановился.

— Только бы они в самом деле совершить договор, — нарушил тишину Морионе. — Две армии — не одна. Выстоять проще.

— Трудно поспорить, — я с улыбкой кивнул. — Вот только для этого одному из двух герцогов придется пойти на уступки. И что-то я не уверен, что хоть один из них к этому готов.

На четвертый день пути на юг мы встретили расположившийся на привал мушкетерский полк, отправленный нам на выручку. Командир полка, молодой воевода из Тарсинской высшей знати, принял нас с почетом. Он весь кипел жаждой деятельности: казалось, даже просто сидеть на лавке ему было тяжело, отчего он постоянно то притопывал ногами, то хлопал себя по бедрам, до вертел пальцами серебряные застежки своей куртки с соболиным воротником.

— Ну-с, стало быть, орденская армия разбита? — спросил он, когда мы расположились вокруг походной жаровни посреди его небольшого шатра из плотного сукна. — Это же прекрасно, прекрасно! Все идет, как нельзя лучше.

— Что же, вы теперь повернете обратно на юг? — спросил я.

— Никак нет, — ответил воевода, пододвинувшись поближе к жаровне. — Мы идем на Брукмер. Оборонять его теперь почти некому, так что больших проблем с ним не предвидится. Скоро вся марка присягнет его светлости. Никакого Ордена Василиска больше не будет. Хватит, наигрались в монахов, безбожники. Настают новые времена. Пусть покаются в незаконном принятии священного сана. Кто не покается — на костер пойдет.

Я равнодушно пожал плечами. Ни малейшей жалости к орденской верхушке, сплошь состоявшей из разбойников и убийц, у меня не было. Хотя и промелькнула на секунду мысль о том, что воевода явно гуманист ничуть не больший, чем они.

— Что же в его светлость? — спросил я. — Если вас он отослал — стало быть, регентская армия уже разбита?

Воевода пренебрежительно махнул рукой, давая понять, что речь идет о чем-то совершенно несущественном.

— Пока нет, — ответил он, — но это дело времени. Полагаю, впрочем, что никакой битвы не будет, а они просто сдадутся.

— Где же они теперь? — спросил я. — Засели в Карнаре?

— Нет, отступили, — ответил воевода. — Карнара плохо приспособлена для обороны большим гарнизоном. Город большой, а крепость маленькая, хоть и с высокими стенами. Да и старая. Регент, видимо, решил сохранить свободу маневра, и отошел куда-то на северо-запад.

— На северо-запад? — удивился я. — Прямо в сторону Кирхайма?

— До Кирхайма ему, конечно, не дойти, — сказал воевода. — По слухам, встал он лагерем в трех переходах от столицы, в окрестностях Фарвиллы. По тем же слухам, главная забота сержантов в его армии — ежеминутно следить за тем, чтобы солдаты не разбежались. Офицеры же не менее бдительно следят за тем, чтобы не разбежались сержанты. В общем, боевой дух в армии царит невероятно высокий, и нам, конечно, будет очень тяжело их разбить.

Воевода рассмеялся своей шутке и потянулся к почтительно протянутой денщиком украшенной орнаментом глиняной кружке с горячей грушевкой.

— Что же Карнара? — спросил я. — Выходит, регент оставил ее без защиты?

— О, я полагаю, Карнара теперь вполне защищена! — снова усмехнулся воевода. — Тарсинские медвежьи латники защитят ее и никому не дадут в обиду. Думаю, они уже сейчас обживают городскую цитадель, потому что герцогская армия должна была прибыть к стенам не позднее вчерашнего.

— И им сразу откроют ворота? — спросил я с недоверием.

— А то куда же им деваться? — ответил воевода беззаботно. — Правитель сбежал, гарнизона нет. Можно, конечно, самим взять вилы и обороняться, но чего ради? Защищать человека, который их бросил? Думаю, охотников мало найдется. Так, что, полагаю, с его светлостью вы встретитесь уже в карнарском королевском дворце. Даже завидую вам немного.

— Отчего же? — осведомился я.

— Ну, как же! — оживился воевода. — Вы будете среди тех, кто увидит первые шаги его светлости… да чего уж там, можно сказать — его величества в качестве повелителя Карнары. Это ведь значит — навечно попасть на страницы будущих хроник. И потом, наверняка там сейчас прольется поток милостей на тех, кто будет рядом. Я, конечно, не сомневаюсь в справедливости его величества и уверен, что и таких, как я, он тоже не забудет. Но, все-таки, быть рядом с монархом в день его триумфа — это всегда и очень приятно, и небезвыгодно. А вы еще и привезете ему весть о своей победе. Нет, вам точно можно позавидовать.

Он сделал большой глоток из кружки, смачно чмокнул губами и откинулся на спинку стула.

— И все-таки, вы так рассуждаете, словно победа уже одержана, — сказал я, сдувая остро пахнущую пряностями пену со своей кружки — поскромнее воеводиной, без украшений.

— Ах, оставьте, — ответил воевода. — Говоря откровенно, я больше всего боялся именно того, что придется драться с орденской армией — хорошо обученной, с серьезной артиллерией. Тут какая-нибудь дурацкая случайность — и все могло пойти не по плану. Но когда они все перешли на нашу сторону, стало ясно, что главная сила в стране теперь — это мы. Дальше просто нужно не зевать. А уж его величество не зевнет, это будьте спокойны.

У меня было свое мнение по поводу того, кто сейчас главная сила в стране, но высказывать его воеводе я не стал. Просто допил пенную грушевку, пожелал ему доброй ночи, проверил перед сном Джипа, потрепав по мохнатой шерсти между роками, и отправился на боковую. Меня ждали еще дня два пути до столицы.