Баба-Яга в Ведовской Академии, или Кощеева Богатыристика

ГЛАВА 5

Я всегда знала, что на меня наложили порчу излишней удачей. Русалку и ее жертву удалось отыскать именно мне, причем без особых усилий. Свалившись в подводный овраг, к взаимной радости мы нашли друг друга.

Русалка оторвалась от шеи прибалдевшего богатыря и зашипела. С губ хищницы срывались крупные капли крови и уплывали, уносимые течением.

— Ты что же это здесь творишь такое? — воскликнула я, одним своим донельзя возмущенным тоном голоса останавливая чешуйчатую девицу, припавшую к раздетому и обмотанному водорослями богатырю. А примотало его прилично.

— Богатырс-с-ского мясца поес-с-сть хотела, да и размножатьс-с-ся нам как-то надо. — Ундина улыбнулась настолько зубастой лыбой, что у меня по коже туда-сюда несколько раз промаршировали препротивные мурашки. Зубы были больше похожи на острые иголки, чем на звериные клыки, и вся эта радостная улыбочка была перемазана красным.

Узрев такую неописуемую радость при виде самостоятельно пришедшей в перепончатые ладони жертвы, я невольно сделала пару шагов назад.

Со мной только сковорода и никого более! Метелка на поверхности осталась, а ежки с героями разбрелись кто куда вдоль берега, по кустам ползают, будто раки, да так, что и не найдешь их там. Одну меня угораздило на глубину полезть…

А русалка, напружинив свой полосатый, что у твоей акулы, хвост, приготовилась подзакусить мной. Видя, как хищница, покачиваясь на хвосте, примеривается к броску, я невольно дернула плечом, сбрасывая красный витой шнур, что держал сковородку за спиной, и встала в боевую стойку. Чугун обескуражил нечисть и заставил ундину быть более осмотрительной, а меня — лихорадочно начать соображать, как убраться отсюда подобру-поздорову.

Позади послышалось: «Кгы-кгы!» Будто кто смеялся, а не откашливался.

Русалка не поверила своему счастью: мясо само шло косяком в ее распахнутые объятья.

У скалы стоял Скел Черепов, подперев ту плечом, скала медленно отъезжала в сторону, поддаваясь силушке богатырской.

Почувствовав за спиной поддержку, я вконец обнаглела, это приступ трусости обернулся на сто восемьдесят градусов и превратился в неуемный энтузиазм.

— Трепещи, нечисть! — направила я чугунку прямиком на обескураженную моими изменениями ундину.

— С чагой-то?! — подивилась зубастая, не понимая, откуда у меня столько самомнения. — Отродясь Баб Яг не боялась и аккурат «файф о клок» ими закусывала!

— Сейчас я тебя как бабаягну сковородкой!

Я, воодушевленная подмогой, с яростью набросилась на ундину, чем несказанно ее обескуражила. Так удивляется кошка, когда на нее нападает бешеная мышь. Вот и сейчас жертва наотрез отказывалась становиться закуской. Поэтому от греха подальше зубастая решила не связываться с полоумной.

— Хватай, хватай ее! Будет знать, как наших богатырей утаскивать!

На очередном витке я поняла, что громить нечисть несусь только я одна. Скел же стоит возле камешка и чистит ногти ножичком, даже не собираясь мне помогать.

Стало как-то обидно, мог бы и помочь Яге в беде, а не маникюром своим заниматься! А еще богатырь, герой! Ну мы и без него справимся! Он нам вовсе не нужен. И с этими словами я круто развернулась и кинулась аккурат наперерез улепетывающей от меня русалке. Только скользкая увернуться успела, и я ее по кончику хвоста задела.

— Ага! Попалась, нечисть! — гаркнула я, надеясь, что железо подействует и зубастая впадет в ступор, присущий всей нечисти, пораженной железом, тогда-то наша и восторжествует. Но не тут-то было: чугун только разозлил ундину.

— Хас-с-с-с! — шипела от боли нежить, дуя на раненый хвост. Примечательно то, что это была стопроцентная нечисть, которой даже восемьдесят процентов железа причиняли ожог. Раненый хвост пузырился и дымился, источая из себя пузырьки дыма. По всему было ясно: несладко зубастой пришлось. — Ну, зараза бабаягская, не прошу тебе этого!

— Я тебя не боюсь! — Я вновь почувствовала себя неадекватной отважной мышью. — И накормлю чугуном до отвала!

— Наивная, — рассмеялась ундина, демонстрируя свою коронную акулью лыбу, — если железо — все, что ты можешь мне показать, то быть тебе моей закусью! Это раньше я простой морской нежитью была. Теперь мне навьи силу дали! Мое это место стало, силу оно мне дает и мощь. Кто этим самым подчиненным местом силы владеет, тот с бессмертием свадьбу сыграл!

Пока ундина говорила, нехорошее происходило вокруг. Словно кто-то по капле яда в озеро капал, даже дышать становилось трудно.

— А вот и главное блюдо пожаловало. — Я крутанула головой и увидела растерянную группу бабок-ежек, за вычетом самой младшей, отправленной за помощью, и богатырей, которые исподлобья смотрели на нечисть, словно язвенники на редьку. Да только во взглядах этих испуг проскакивал, а позы «рыцарей» говорили об одном — готовности бежать. Только Скел Черепов, самый сильный боец, пребывал в отрешенной безмятежности, словно блаженный, не осознавая, что нас сейчас кушать будут. Или действительно не придавал этому значения, больше заботясь о чистоте своих ногтей.

Тут-то мне окончательно поплохело, нечисть сильнее, чем я думала, оказалась. Здесь одним железом не отделаешься, книга моя в изнанке осталась, и силу особую бабаягскую я так и не обрела. Потому как свадебку мою два золотозадых засранца прервали. Ни инициации, ни силы. Полный ноль!

А в озере окончательно посмурнело, будто вода чернее и гуще стала, это темная нечистая сила изливалась в окружающий мир. Отчего вяли водоросли, дохли рыбы и подводный мир превращался в безжизненную пустыню с песком, усыпанным скелетами рыб и пустыми раковинами моллюсков.

Мы еще как-то держались, хотя самые слабые из ежек уже опустились на колени, потеряв часть своих сил.

Зубастая хищница любовалась нашим состоянием нестояния, выбирая, кого из нас она съест первым.

— Девочки, в круг! — скомандовала самая старшая. — Надо только продержаться до прихода подмоги! — Пока ежки, будто пьяные мухи, обессиленно сползались в одну кучу, я заметила коварную лыбу на лице ундины. Такое ощущение, что она этого и ждала. Что-то мне подсказывало: эта зубастая тварь сделала так, что помощь не придет или задержится на непозволительно длительный срок отрезком примерно в вечность. Поэтому ундина просто ждала, не предпринимая никаких действий. Но до остальных не доходило, что хищница ведет себя подозрительно.

— Нет! — крикнула я, обернувшись. — Надо дать бой здесь и сейчас!

— Какой бой?! Она сильнее нас всех, сделаем круг силы и переждем в нем! — Слово «сила» эхом отдалось в мозгу. Место силы. Ундина хвалилась, что это ее место.

— Нельзя здесь колдовать!

— С ума сошла, эта нечисть нам не по зубам, или у вас там, в вашей изнанке, одни самоубийцы проживают?! Неудивительно, что ты последняя, если хочешь покончись с жизнью, дерзай, но без нас!

Ежки взялись за руки и зашептали заклинания, я ударила ближайших по сцепленным ладоням, разрывая круг.

— Это не поможет, надо бежать!

— Ах вот как у вас в изнанке все решают? Трусостью. Нет, мы останемся здесь и дождемся помощи. Пока она идет, присмотрим за этой! — Блондинка мотнула головой в сторону терпеливо выжидающей ундины. — Если ты так боишься, драпай!

Тут уж разозлилась я: как можно быть настолько тупыми?

— Да кто тебя здесь главной назначил?

— А тебя кто? — Мы столкнулись с белобрысой лбами, и я краем глаза заметила, как ундина радостно хлопает в ладоши, забавляясь нашей ссорой. Стоило мне отвлечься, блондинка не растерялась, вытолкнув меня из круга, сцепила руки с другими ежками и уже речитативом читала заклинание. Победив в борьбе за власть в этой маленькой группе, она пристально смотрела мне в глаза, а потому не увидела, как ее подружки оседают на землю одна за другой, через связь утягивая туда же богатырей.

Я же, видя столь скорую, можно сказать, молниеносную реакцию, растерялась, а когда бросилась на помощь, было уже поздно. Эльфоподобная ежка хоть и выглядела субтильнее всех остальных, но слабачкой не была. Она упала самой последней, прямо мне на руки, задыхаясь от магического истощения. Место силы высосало из нее всю энергию, стоило только ей применить здесь магию.

За моей спиной булькала ундина, задыхаясь от смеха. По ее мнению, это было ой как весело. А я осознала, что осталась совершенно один на один с нечистью, более того, не могу применять магию, между хищницей и мной только чугунная сковородка, не причиняющая мясолюбивой твари никакого вреда, окромя ожогов.

Хищница полюбовалась картиной разбросанных девиц и молодцев и переключила свое внимание на меня.

— Ну что, закусочка, остались только мы с тобой? — весело поинтересовалась русалка, проводя острым языком по губам. — С тебя и начну, аперитивчик уже продегустировала, — кивнула хищница на богатыря, надкушенного и примотанного к подводному дереву, — теперь очередь закуси.

От столь наглой потребительской речи я разозлилась: поперек горла этой твари встану, но не дам себя сожрать.

— Накуся выкуси, тварь! — От страха у меня заплетался язык, поэтому боевой клич получился не очень, больше похожий на мышиный писк.

— Укусю-закусю! — передразнила меня русалка, сделав пальцами козу и пободав воображаемыми рогами. И тут до меня дошло, что хищница медленно приближается, забалтывая меня.

— Какая же удача мне привалила, и все благодаря навьим. Без них я бы и дальше прозябала в своей соленой заводи, перебиваясь тухлыми селедками да прогорклыми кальмарами. — Если бы у ундины была салфетка, она бы ее сейчас повязывала под горло. Меня же колотило от русалочьей самоуверенности. — Правда, некоторые из вас худосочные, но и с них можно будет отложить не одну пригоршню икры, а когда вылупятся мои детки, все это и то озеро будут моими и…

Шкр-р… Шкр-р… шш-шкр-р-р… — противный скребущий звук прервал рыбьи душевные излияния. Мы с ундиной синхронно повернули головы, до того противен был этот звук, прям мурашки по коже бежали, а у русалки чешуя встала дыбом.

У меня отвалилась челюсть от увиденного.

Нет, ну какое самолюбование и самомнение надо иметь, как свою звериную морду можно так сильно любить, чтобы в час опасности затеять барбер-сеанс? У меня и у ундины вырвался какой-то растерянный стон, только одного зверотыря ничего не смущало. Поставив блестящий осколок раковины на выступ скалы, наглец брил морду кривой сабелькой! Самодовольно так брил, выпячивая то губы, то подбородок, и сабелька эта многим как огромная секира сгодилась бы.

И столько в этих движениях было неприкрытой мужской стомегаваттной сексуальности, что ундину передернуло, и меня тоже. От злости. Меня тут едят, а он своей неотразимой мордой в отражении красуется, любовно поворачивая ее то одним, то другим боком! Я злобно хмыкнула, когда раковина, не выдержав такой «сияющей» красоты, треснула пополам, правда, богатыря это ничуть не смутило, он самодовольно продолжал скрести свое нагломордье.

И такое это было завораживающее зрелище, что мы дружно залипли, только вздрагивали, когда сабелька о нагломордые пеньки спотыкалась.

Видать, ундина не сильно-то и голодная была, раз рот на подобный цирк раззявила, мне же песок пятки жег.

Я стала медленно отодвигаться от ундины, все больше и больше приближаясь к богатырю. За его широкой спиной как-то безопасней, что ли. В конце концов, пока хищница эту гору мышц глодать будет, я успею сбежать. А то подмога что-то задерживается. Глядишь, когда вернусь с веректриссой (вот кому я сейчас рада была бы), ундина не всего богатыря проглотит, а только понадкусывает с краю.

Между прочим, раз богатырь такой бесстрашный и красотой своей при любой опасности занимается, возможно промеж дела и предназначение свое выполнить — Ягу защитить, для этого он в академию и поступил.

— Пс! Может, сделаешь что-нибудь с хищницей, пока она нас не съела?

— Могу ей хвост побрить, — лаконично ответил герой, даже не отрываясь от своего занятия.

— Если это поможет.

— Вряд ли, — отрезал зверотырь, а я уж вообразила, как легко этим огромным ножичком богатырь очищает от чешуи русалку и шинкует ее на аккуратные суши-роллы.

— Сделай хоть что-нибудь! — возмутилась я.

— Делать — обязанность ежек, богатыри — они по спасению больше.

— Ну так спаси!

— Не от чего пока. Вот когда она тебя съест, тогда и спасать буду. — Так и хотелось сказать: тогда уже поздно будет! А не этого ли добивается этот псевдорыцарь? Меня сожрут, а он потом скажет, что так и было! Нет, ну вы гляньте, какая однобокая политика! Как жениться, так эти герои первые, а как спасать, так голову в песок!

Все что угодно, лишь бы не выполнять свои обязанности!

— Она тебя тоже съест! — выпалила я.

— Подавится. — И так это сказано было безразлично, что я чуть не взвыла. Ему, все равно, что ли, что нас убивать сейчас будут?!

Пришлось переступить через свою гордость.

— Ну пожалуйста, сделай хоть что-нибудь, я не могу здесь ни колдовать, ни ворожить! Враз оскверненное место силы магию вытянет и тебя не пожалеет! У нас же связь магическая!

— Ну, как правильно ты заметила, связь магическая, а не физическая, так что ежели она от тебя кусок откусит, мне от этого ни холодно ни жарко. — У меня отпала челюсть от подобных слов. Феноменальное бессердечие! — Но я не такой черствый сухарь, как ты думаешь. На тебе перочинный ножичек для самозащиты. Все, что от селедки отрежешь, то твое будет. Говорят, морская рыбка вкусна, с картошкой съешь али засолишь, чешую на декокты или пудру дамскую…

И не договорив, видно, богатырский ум не придумал другого применения русалки, сунул мне бирюльку.

В моей руке оказался огромный тесак, что богатырь ножичком назвал. Конечно, в его лапище эта неподъемная железка терялась и годилась только на то, чтобы карандаши точить. А вот мне и на весу его держать было трудно.

Я даже задохнулась от подобного. Нет, ну вы видели когда-нибудь такого бесчувственного субъекта? Ему на всех наплевать окромя себя и своей прекрасной морды!

Подержав с секунду, я уронила тесак на землю. Богатырь только вовремя лапу убрал, чтобы по пальцам не попало.

Видя, как я ворочаю неподъемную железяку, зверотырь шумно вздохнул, раздул ноздри и выдал:

— Ты вместо того, чтобы дуться и пыхтеть, лучше подумай, чем за спасение заплатишь.

— Свидания все расписаны! — молниеносно отрезала я, поняв, куда клонит охальник, и встала, скрестив руки на груди. Ну все! Хоть ешьте меня, хоть режьте, а никому, кроме моего милого злодеюшки, мухомор ему, неторопливому, в печень, принадлежать я не буду!

Богатырь только крякнул, спину почесывая.

— Больно-то надо! — огорошил зверотырь, повторив мой жест. У него получилось внушительнее, а все потому, что я ему чуть ли не в живот дышала.

— И поцелуи все тоже! — Погибать — так гордо! Чтоб Кощею икалось!

— И не хотелось вовсе, у меня у самого от девок отбоя нет! И все на год вперед расписано!

— Ах так! — возмутилась я такой богатырской неприступности. — Ну знай же, что я давно помолвлена, обручена, обречена, окольцована, забронирована и зарезервирована!

— И я тоже не свободен! — рявкнул богатырь. — Так что не разевай роток на чужой пирожок!

Я открыла рот и закрыла, осознав, что, если не договорюсь, быть мне тем съеденным пирожком, а потом и оглушенных ежек очередь придет.

Я судорожно размышляла, не припрятано ли где у меня хотя бы одного маленького завалящего поцелуя в щечку?

Тишина длилась некоторое время, пока я не услышала над собой недовольный бубнеж в сторону:

— А трансформационные зелья есть?

— Сварю хоть ведро! — быстро отреагировала я, жить-то хотелось.

— Цы… — цыкнул зубом террорист-вымогатель, осмотрел свою лысую, всю в порезах морду в зеркале и решительно сунул ножичек в ножны: — И так сойдет!

А дальше пошла ловля блох: богатырь профессионально заскреб в затылке, раздумывая.

— Орудие мое почти все магическое, стоит вдарить — сила меча к ней перейдет. — И мотнул головой на окоченевшую русалку.

Ундина медленно отходила от гипнотического скрежета.

Зверотырь почесал бритую морду, которая буквально на моих глазах обрастала шерстью обратно. Зачем бриться, спрашивается, если у него и волосяная регенерация на плюс сто работает?

— Да и в рукопашную с ней не больно-то свяжешься, — в раздумьях чесал лоб герой. — Такой желтоватый оттенок плавников о ядовитости нечисти предостерегает…

— Так что ж нам делать?

— Что-что… бежать. Хоть это и не наш метод. — Последнюю фразу зверотырь больше прорычал сквозь зубы, а вслух сказал. — Потому держись крепче!

И подхватив меня на руки, закинул на плечо и драпанул прочь.

— Я не поняла… — ощерилась ундина, еще до конца не осознав, что еда улепетывает со всех ног. — Закусь, ты куда?

— За кудыкину гору! — огрызнулась я, осознавая, что все это время не только я любовалась стомеговаттной богатырской сексуальностью, но и селедка эта нечищеная слюни пускала.

За спиной раздался дикий вой, полный разочарования и ярости.

Хищники всегда реагируют на движение, и ундина неслась вслед за нами, позабыв про горку бесчувственных ежек и россыпь нокаутированных богатырей. Короче, хорошо, когда хищника что-то отвлекает от их жертв. Плохо, если это ты. В нашем случае мы перестарались. Ундина полностью отвлеклась на нас, позабыв про все.

— Поверхность! Ядрить ее мухомор! Здесь она нас не достанет! — Мы с богатырем, словно ошпаренные кошки из кипятка, одновременно выскочили на сушу. И тут же повалились на землю, тяжело дыша: кто никогда не бегал под водой, тот не знает, что это такое. Бежишь и словно все озеро за собой тащишь, будто вцепилось оно в тебя. Мне без богатыря никогда бы от хищницы не удрать. Слишком легко скользит мясолюбивая нежить сквозь толщу воды, словно маслом намазана.

Никто не в состоянии сопротивляться давлению воды, Скел же смог, он вынес нас на спасительную сушу.

На мелководье плескалась ундина. То как акула, полностью уходя под воду и демонстрируя нам спинной плавник, злобно рассекающий поверхность воды, то как сом, бороздя озеро и злобно пуская пузыри. Время от времени нежить щелкала зубами, словно кот, увидевший за окном недостижимую птичку, но на сушу выбраться не пыталась. Здесь она сама бы вмиг превратилась в добычу.

А за нашими спинами зажигались огни в десятки рядов. Я не сразу заметила, однако мир вокруг нас поразительно изменился.

Мы с богатырем сидели вымокшие и дрожащие, прижимаясь друг к другу от холода. Изучать темную и непроглядную местность мы не горели желанием, мало ли какая еще нечисть и нежить здесь бродят. И тем не менее место нас пугало. Черное озеро в лесу, а в воде отражаются ряды желтых огней и такие же возвышаются в мрачном небе над лесом.

— Странные огоньки, кладбищенские, что ли, и камень неудобный, какой-то квадратный… — посетовала я на ступеньку, что пригрела наши зады.

— Мы не в сказке, — определил зверотырь, вытирая воду с наглорылья. — Это реальность.

Я даже икнула от удивления! Как я могла не узнать родной дом? Травленая многочисленными сказочными опасностями и изнаночной нечистью, я даже окна домов приняла за потусторонние огни, разглядев в них светящиеся квадратные могилы, и с опаской ожидала, что оттуда выскочит нечисть!

— М-дя… проблема, — пробормотал богатырь.

А я не слушала его недовольное ворчание, я задыхалась от нахлынувших на меня чувств. Мой мир, моя реальность, мой дом, мама, в конце концов!

— Я вернулась! — С этим воплем я сорвалась с места и ринулась прочь. Куда? Сама не знаю. Вероятно, на ближайшую остановку. Неважно, в каком я городе, не имеет значения, как далеко от своего дома! Я добуду деньги, украду в крайнем случае, поеду автостопом, побреду пешком, но я доберусь до своих! Я так давно не была дома!

Резкий рывок сбил меня с ног, и я полетела носом в родненький асфальт.

— Не получится, сказка не отпустит, — послышалось за спиной. Мне показалось или в этом всегда надменно издевательском голосе прозвучали нотки сочувствия?

Отлипнув от асфальта, я собрала себя на четвереньки и обернулась. Богатырь все так же сидел на бордюре, подперев кулаком щеку, и печально рассматривал круги на воде.

А в озере ухахатывалась ундина. Прям-таки покатывалась со смеху и тонула, пуская пузыри и захлебываясь водицей.

— Далече, закусочка, убежала?! Что-то гор я не вижу!

Я смотрела на свое тело и медленно осознавала: я не смогу вернуться, сказка и вправду так просто не отпустит. От моей ноги тянулся светящийся магический след и скрывался в глубине чернильных вод, такой же мрак был на небе и в моей душе.

Я так просто не вернусь. Тоска сдавила грудь и горло, не позволяя вымолвить ни слова. Хоть как-то выразить свои чувства и хотя бы через это получить облегчение.

Мои оковы означали еще одно: я не увижу маму, по которой так сильно соскучилась. Хотя ей вдвойне тяжелее. Сначала узнать, что умерла бабушка, а потом понять, что и я пропала.

И самое обидное, что вот он, мой мир, в который мы хотели с Кощеем отправиться в наш медовый месяц и повидаться с моими родными. Сказать, что я жива и со мной все в порядке. Теперь ни свадьбы, ни медового месяца, ни реальности.

В бессилии что-либо сделать я тихо заплакала.

А в довершения всего из грозовых туч стал накрапывать мелкий противный дождик. Мир будто и впрямь весь вымок в чернилах и ныл вместе со мной.

Утерев сопельки и в тысячный раз повторив, что Бабы Яги не ноют, я поняла, что мне ничего другого не осталось, кроме как вернуться к богатырю и ждать смерти от зубов голодной рыбки.

Мы печально сидели, ожидая своей участи, ундина ковырялась под каким-то камнем. Только ветер гонял по берегу мусор и обрывки бумаг. Я мрачно подтянула к себе ближайший булыжник, сдаваться без боя я не собиралась. Чтобы скоротать время до часа икс, я взяла в руки ближайший обрывок газеты.

Заголовки о пропавших людях. Статьи про загадочного озерного маньяка-гомосексуалиста, что на берегу паркового озера нападает на мужчин и щекочет их до смерти.

А неплохо тварь устроилась. Привольно ей, нечисти, у нас в реальности. Видно, не впервой ундина в эту дыру между мирами шастает. Сначала в реальности вдоволь пошалила. Баб Яг здесь нет, защитить этот мир от злых сил некому, вот и отъелась русалка на местных харчах, обнаглела, полезла в сказку магических существ грызть. Ведь в реальности нет чар, где ей здесь колдовством запастись. Правда, и в этом мире хищница не сплоховала. Столько полезного добра стащила под камешек. Теперь сидит и перебирает, мне издалека было прекрасно видно, что в закромах у рыбы-потрошительницы чего только нет. Одних черепов съеденных ей жертв целая коллекция, а вместе с ними и вещи покойников.

Я побледнела, увидев два ствола, деловито отложенных ей в сторону, какие-то тряпки, горсть ножей, блестящие вещицы, запонки, зажимы для галстуков, кольца и огромную пилу, которую хищница победно вытянула с самого дна хранилища.

Пока русалка облачалась в боевой костюм, я то синела, то бледнела, а богатырь мрачно смотрел на ковыряющуюся под камушком, разговаривающую сама с собой ундину и ничего не делал.

— Русалки, мавки, ундины, берегини, водницы, купалки, — вслух рассуждал зверотырь, морща лоб и хмуря надбровные дуги, что твоя горилла. — Они суть все мертвецы, перерожденная после смерти нежить. А что у нас имеется от нежити?

— Да ничего! — истерично огрызнулась я, все еще не веря, что нам крышка. Я так близко от своего мира и больше никогда не встречусь со своей мамой. Мы привязаны к дыре в озере и не можем отойти от нее далеко! Потому что не перешли в этот мир по-настоящему, не прорвали завесу, потому он и не пускает нас! Сейчас эта тварь бросится на нас и всему придет конец! — Я даже не успела поучиться в этой гребаной академии! — в сердцах бросила я.

— Я тоже… — печально ответил богатырь, глядя на то, как ундина надевает что-то вроде нагрудника из огромной раковины, она нас все же опасалась. Только это ничего не значило. Видимо, мы не единственные, кого она загоняла в этот карман между мирами. Этакая ловушка для самой крупной добычи, ну или охотничьи угодья.

— И все-таки я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, когда нас съедят. — Собравшись с духом, я планировала найти хоть какое-то оружие: камень, палку. Помирать — так с музыкой.

— Я тоже…

— И что ты предлагаешь? — с интересом осведомилась я. Богатырь сказал это таким тоном, будто уже что-то придумал. Иначе просто не могло быть. Ведь зверотырь должен понимать, что после меня уже его на икру перерабатывать станут. Я затаила дыхание в ожидании спасительного плана.

— Ну, ты можешь меня поцеловать, и возможно, тогда я что-нибудь придумаю, — выдал зверотырь.

— Да ты… Да ты! ДА КАК ТЫ МОГ предложить мне ЭТО в такое время?!

— Ну хорошо, — легко согласился мускулистый засранец, — давай я тебя! Раз ты стесняешься. А то глупо помирать нецелованной!

— Да иди ты! — увернулась от богатыря. — Целованная я! И если надо, сама кого хочешь зацелую!

— Начинай демонстрировать! — подставил зверотырь мохнатую моську с вытянутыми трубочкой губами.

Захотелось взять что-нибудь тяжелое и съездить ему по крутому лбу. Жаль, что мечта моя была несбыточная: судя по низким надбровным дугам, этот лоб ничем не прошибешь, а мне потом еще с ундиной в одиночку разбираться.

Поэтому, собрав все свои душевные силы, морщась, словно от чего-то противного, я зажмурила глаза и тоже вытянула губы трубочкой.

Требовалось собраться с духом, ведь это не сложнее, чем только при помощи камней и палок драться с хищницей.

Быстрое усилие — и я чмокнула богатыря в мохнатую щеку. Тот тут же подобрал с берега ракушку и всмотрелся в нее.

Бабка моя Яга! Какое невероятно титаническое самомнение! Он что, думает, от девичьего поцелуя еще похорошеет? Или это у него от гордости и самодовольства такая реакция? Поучил поцелуй от Яги и теперь всем будет хвастать? Пусть только скажет кому! Все буду отрицать! Однако богатырь на меня и мое возмущение и не собирался смотреть.

Я положительно не понимала, что происходит, только видела, как этот, теперь уже целованный, пристально разглядывает свою моську в отражении.

— На зацелование не тянет, — подытожил нагломордый с тяжким вздохом. — Но я особо и не надеялся, — прокомментировал произошедшее богатырь.

— А на что ты надеялся? — покраснела я.

— На нечто большее, — огрызнулся богатырь и внезапно сменил гнев на милость, еще до того, как я успела возмущенно захлебнуться воздухом. — Ладно, пошли решать проблему. Пока она нас не порешила.

Я, вспомнив про хищницу, обернулась и отскочила, впечатавшись спиной в непоколебимого богатыря, да еще ножками заскребла по асфальту, пытаясь убраться подальше от увиденного чуда.

В полном боевом облачении, с галстуком на лбу, видно, чтобы придерживать мокрые волосы, с пилой в зубах, русалка целеустремленно и голодно ползла к нам по бережку.

— Так! — затараторил богатырь, и я поняла, что плана у него по факту и не было. — Против нечисти у нас огонь имеется, только он нам не поможет. — Рассуждая, зверотырь поднял ветку и обрывки газеты с земли и соорудил факел. Щелчок пальцев — и зажженная палка была сунута мне в руки. — Русалка у нас из воды состоит, вернее из жижи и пены морской, так что сыровата она для горения.

«Зачем он тогда мне эту палку дал?» — панически подумала я.

— Чугуна на нее не хватит, одна сковородка — это ни о чем. Чего еще у нас нечисть боится?

— Соли?

— Морская?

— Сахара?

— Я столько в портках ее не имею, — прокомментировал мое предложение зверотырь, и, несмотря на опасность, я краем глаза все-таки покосилась на гульфик богатыря. А вдруг? — Но русалочьи консервы — это идея, — одобрил предложение богатырь с немаленьким гульфиком, но совсем без сахара. — Нам бы специи.

— Например? — как овца, проблеяла я.

— Например — полынь. От нее все дохнет. От моли в шкафу до нечисти. Значит…

— Значит, что?

— Значит, найди мне полынь, пока я ее отвлеку!

— А если…

— А если не найдешь, — зверотырь с кряхтением вырвал из земли бордюр, — отвлекать ее некому будет, она тобой вплотную займется!

Стоило богатырю шагнуть навстречу ундине, я, спотыкаясь и падая, сорвалась с места.

Я металась под деревьями, осматривая близлежащие газоны. Все, о чем я молилась — это чтобы в бюджете города не было денег для отмывания. Ибо тогда все газоны будут вскопаны и засеяны бесполезной канадской травой, которая не выдерживает нашего климата и зачахнет к следующему году.

Но благодаря небесам деньги разворовали еще раньше. Все газоны заросли высоким бурьяном, разнотравьем, травой муравой и подорожником, главное, чтобы тут и полынь нашлась. Я бухнулась на колени и поползла, как собака, принюхиваясь. В тусклом свете самодельного факела ничего не было видно, тем более его затушил противный моросящий дождик.

Я ползала, на ощупь находя дорогу, словно малышка.

Руки мяли и перетирали вырванные из газона пучки травы, пока в нос не шибанул резкий, горьковато-режущий обоняние запах полыни.

Я нарвала столько пригоршней, сколько смогла и метнулась назад, надеясь, что не забуду место под деревом и это не единственная полынь на все газоны.

А на берегу стояли насмерть. Вернее, Скел Черепов еще стоял, а хищница довольно ловко, перебирая руками, обползала богатыря по кругу, надеясь найти место посочнее и вгрызться в геройское мясцо.

Зверотырь отмахивался от ундины вырванным из земли бордюром, но получившая по куполу хищница только сморгнула и еще громче зарычала, осклабив клыки. Ладонь ее крепче сжалась на пиле.

Я так и представила, как эта мертвая тварь усердно разделывает богатырскую тушу этой пилочкой, разрезая на порционные куски, а кровь хлещет вокруг и заливает набережную. Мне резко поплохело, я сглотнула подступивший к горлу ком. А ведь после она займется мной, я не смогу долго бегать от нее по бережку. Рано или поздно я выбьюсь из сил и убить второй раз то, что уже мертво, не смогу.

Ведь что такое по факту ундина? Утопленница! Восставшая нежить, гипнотическим зовом заманивающая на скалы корабли и пожирающая моряков, чтобы потом отложить икру.

Но слава всем богам, богатырь отбивался от бешеной рыбы.

Словно рефери, я металась вокруг сцепившихся, не зная, чем помочь, пока русалка не пустила в ход галстук, что оказался оружием посмертоноснее пилы. Сорвав с головы пеструю ленту, явно принадлежащую какому-то бизнесмену, хищница, замахнулась мокрой тряпкой как кнутом и ударила ей по ногам богатыря, спеленав щиколотки. Расправив свернутый в пружину хвост, бросилась на пошатнувшегося героя сверху, сбив того с ног своей тушей.

Зубы ундины встретились с бетоном и яростно вгрызлись в него. На раздираемого ядовитыми шипами и чешуей богатыря посыпалось цементное крошево.

Мне стало совсем дурно, когда ундина, брыкнув головкой, раскрошила лбом бордюр. А собственно, почему бы и нет? Что может статься с уже мертвой плотью? Поест мясца, запьет кровушкой, и любая рана затянется.

Удар был настолько сильный, что два куска бетонной балки вырвало из рук богатыря. Зубы хищницы устремились к шее.

Я метнулась наперерез ундине и успела вклинить кулак между игловидными зубами хищницы и богатырской шеей. Русалка вырвала из богатыря кусок мяса вместе с пучком полыни и, как голодная собака котлету, тут же, не жуя, ее проглотила.

Я отдернула руку, словно дотронулась до каленого железа, клык с ядовитой слюной оцарапал кожу.

Моему защитнику пришлось хуже. Скел лежал на земле подрагивая, в располосованной чешуей одежде виднелась кожа, порезанная на такие же полоски. Прямо на глазах раны, отравленные русалочьим ядом, покрывались нарывами и кровавыми пузырями. Но страшнее всего была та, что на шее именно из нее широким потоком вместе с кровью уходила жизнь.

Трясло не только богатыря, но и русалку, хоть она и не была ранена.

Мы все втроем исполняли нечто вроде пляски святого Витта, я дрожала от страха, богатырь — от смерти, сжавшей его сердце, а русалку, видно, колотило от злости, не по вкусу ей пришлась горькая полынь.

Налитые кровью глаза ундины остановились на мне, больше соперников у нее не было. Окровавленные губы расползлись в пакостной улыбке, обнажая ядовитые клыки.

Хищница двинулась на меня. Все, что у меня было, это пучок травы в кулаке, предположительно с одной пахучей веточкой полыни, остальное сожрала русалка и не подавилась. Я вытянула руку вперед защищаясь.

Смех, похожий на дикий собачий лай, вырвался из пасти ундины, я прекрасно осознавала, насколько смешно выглядит щит из травы.

В самом деле не очень и страшно, а вот ундина, прежде щеголявшая прекрасным личиком, сейчас могла бы испугать и слепого: кошмарный лик пепельного оттенка заставлял содрогаться, гладкую кожу испещряли трещины и гниющие раны. Прямо на щеке раздувалась и пузырилась язва, грозившая вскоре провалиться и обнажить не прикрытую плотью челюсть.

Пунцовые губы, теперь бледные и сморщенные, широко раскрылись, собираясь не жуя меня проглотить.

Я уже приготовилась пропасть в бездонной зубастой пасти, как на меня вместе со смрадом хлынул неудержимый поток русалочьих внутренностей, по запаху сопоставимых с пропавшей селедкой, месяц пролежавшей на палящем солнце.

Меня захлестнула вонючая волна и погребла под собой. В следующий момент мир вокруг изменился, и я уже тонула в воспоминаниях ундины.

Когда-то она была обыкновенной девушкой, но пылкая натура, эгоизм и жадность сгубили ее. Зависть к счастью других убивает не сразу, она медленно точит изнутри. Вот и гордость девушки не выдержала того, что ее Джонни выбрал другую. Завистница решила сделать так, чтобы его избранница вечно дожидалась своего жениха. А Джонни так никогда и не станет принадлежать другой. Девица сбросилась с обрыва и восстала из мертвых, чтобы мстить парню, разбившему ее сердце. Околдовав моряков, она повела корабль своего любимого на скалы. Месть была недолгой, с горьким и обидным послевкусием.

Невеста Джонни оказалась вовсе не так проста, как казалась. Родив от утонувшего в море жениха ребенка, она назвала его Джонни и уехала далеко от того побережья, которое забрало и не вернуло любимого. Обманув ожидания утопленницы, разрушив все планы и надежды на отмщение, невеста оставила себе воспоминание от своего несостоявшегося жениха и невольно взяла себе больше, чем когда-либо смогла бы получить утопленница.

С того момента ундина много лет с неутоленной жаждой мести топила корабли, чтобы как можно большее количество моряков не вернулось домой к своим любимым, а потом пожирала мертвецов, которых отдавало море. Но так и не смогла забыть издевку судьбы и не сумела отомстить той, которую ненавидела больше жизни. Теперь путь на сушу был ей закрыт, утопленница навеки пленница соленой воды.

Меня захлестывали воспоминания и чувства ундины. Здесь было все — зависть, любовь, смерь и жизнь. А больше всего ярости и горького разочарования из-за несостоявшейся мести, многие годы разъедавшей душу русалки.

Ундина, растворяемая ядовитой полынью, таяла, отпуская на волю последние воспоминания. Она искупала свои грехи мучительной смертью, платя за все содеянное зло тем, что оставалась в сознании до последнего момента. Ундина страдала, пока сама память о ней не исчезла, превратившись в морскую пену.

Я вынырнула из зеленой жижи и морской пены, первые лучи рассвета резанули по глазам так, что я зажмурилась.

Травленная полынью нечисть расплывалась желто-зеленой лужицей у моих ног. Но радости от победы я не ощущала. Более того, от увиденного и прочувствованного в воспоминаниях утопленницы меня мутило и в конце концов вывернуло наизнанку, от чего мне несказанно полегчало.

Издерганная, побитая и уставшая я развернулась и поползла восвояси. Чувство долга гнало меня назад, в сказочный мир. Где-то там валяются витязи и ежки.

По дороге наткнулась на защитника.

Богатырь кончался в луже из собственной крови.

Еле-еле сдержалась, чтобы не пнуть его ногой, да побоялась, что не устою и рухну здесь, а валяться радом с этим не хотелось. Если бы богатырь меньше разглядывал свое отражение и занимался своим прямым делом, ушатал бы хищницу еще до того, как она позарилась на наш филей. Но, видно, этому эгоистичному чудовищу свое кривое отражение в зеркальце дороже жизни.

Бросить бы его здесь, пусть истечет кровью до смерти, а потом скажу веректриссе, что так и было!

Вряд ли она будет назначать мне в охрану богатырей, если они при мне будут дохнуть как мухи.

Только это… не наш метод. Не может Яга мимо смерти и боли пройти, не попытавшись спасти и помочь.

Поэтому, скрипнув зубами, я развернулась и попыталась вернуть к жизни горе-спасителя.

А жизни-то в нем с мышиный хвост осталось.

Я задрала подол мокрого платья, но вовремя опомнилась: на мне нет нижней рубашки, на бинты рвать нечего!

Правда, доселе умирающий богатырь, что смотрел на меня тусклым глазом, несказанно оживился. Даже кровь из прокушенной раны стала струиться медленнее, видно, от оттока в иные пенаты.

Пришлось портить свой фирменный фартук: скинь я платье, богатырь меня неправильно бы понял и от излишнего оживления потерял еще больше крови. Впрочем, возможно, и нет, кровь просто бы отлила от головы в нижние отделы мужского мозга, что несомненно способствовало спасению героя. Но я решила не проводить полевых испытаний на зверотыре, проверяя его пределы, а использовать традиционные методы медицины, такие как фартучные повязки на все возможные части тела. Самая большая рана была на шее, туда-то и ушел почти весь мой фартук, пусть веректрисса на пару с классной дамой побесятся от нетрадиционного использования академической униформы.

Правда, все это привело к тому, что вокруг шеи богатыря образовался внушительный воротник с торчащими рюшами, наподобие жабо. Ничего, кровь остановилась — это самое важное. Надеюсь, только это «жабо» не придушит вконец нашего героя. После того как он выжил от укуса ядовитой русалки, обидно быть задушенным первой медицинский помощью.

Богатырский поганец оживал на глазах. Даже глазки заблестели, бегая по прилипшему к моему телу шерстяному платью. И пальцы как-то нервно скребли о песок. Короче, я больше за него не волновалась: этот живчик и в желудке у акулы выживет, поперек горла той встанет и выходить из-под хвоста с боем будет.

Да уж, силачу надо отдать должное. Только я ему не это «должное» отдать хотела, а тумаков надавать! За то, что мордой своей самодовольной любовался и только в последний момент об огне и полыни подумал! Я-то Яга молодая, неопытная и неинициированная, таких тонкостей не знаю, мог бы сразу сей информацией поделиться, коли знал, а не в зеркала заглядываться!

— Очухался? Жаль! — поприветствовала я горе-спасителя.

Морда зверотыря приняла обиженное выражение, ну точь-в-точь как у побитой собаки.

— Тебя, между прочим, приставили ко мне для защиты, а не для поцелуев! Я такой довесок в виде горы мышц и полного отсутствия мозга не хотела!

— А я, может, тоже не хочу, не думала об этом? И поцелуи эти твои мне не нужны, все равно не действуют! Я, возможно, новую жизнь начать желаю. Не все же мне в разбойниках ходить, нужно и за добро побороться. Исправлюсь, жизнь новую начну. А жена али невеста мне и не нужна вовсе, — надул пухлые губы зверотырь. — Не претендую я на твои поцелуи, себе оставь! — И отвернулся обиженно.

Я задохнулась от счастья, с недоверием глядя на начинающего богатыря, и правда есть что-то в его зверином обличье разбойничье. Но ведь это не самое главное.

Взгляд-то вовсе не злой, не подлый и самое, наверное, важное — ни в одном глазу не пошлый, только тоскливый, обиженный немножко, и… жалостливый. Такой вид может из кого угодно вышибить слезу.

Только после слов богатыря, что он меня не хочет и на поцелуи мои не претендует, вовсе я не плакать хотела, а смеяться от радости! Могло ли мне так повезти? Назло всем, веректриссе и подлому уставу этой академии?

Не удержавшись, я завизжала от восторга, от чего наглая самолюбивая морда богатыря вытянулась. В избытке чувств я бросилась на шею героя. Как же мне повезло! Хоть в чем-то! Не ожидала я найти такого богатыря, что не очень-то и стремится посадить дерево, построить дом и размножаться маленькими богатырчиками.

Ну просто блеск и восторг! У всех просто какие-то богатыри-доходяги, а у меня настоящий ЗВЕРОТЫРЬ!

Только надо успокоиться и прекратить скакать, как радостная коза. Я чинно встала, вытянутая, словно метлу проглотила, пригладила мокрые, все в русалочьей слизи волосы, и кашлянула, придавая себе и своему голосу серьезность.

— Если богатыристика — это все, что ты от меня хочешь, тогда знай: я на твоей стороне! Помогу, чем смогу. У тебя есть на этом нелегком поприще хотя бы один союзник! Сделаем из тебя настоящего супергероя!

— Правда? — не поверил богатырь, сощурив звериный глаз с вертикальным зрачком. — Любая помощь? И прям супер?

— В пределах разумного и геройской темы, конечно! Зря я, что ли, столько времени на фильмы ужасов и блокбастеры убила? Я и в зле разбираюсь, ну и в героях тоже. Баба Яга я в конечном счете или нет?

Унылый до этого богатырь приосанился, грудь колесом выпятил и вроде как повеселел.

— Так уж и быть, оставлю тебя в качестве защитника и личного охранника. Вместе на нежити тренироваться будем и науки в этой проклятой академии постигать. Только, чур, никаких приставаний и намеков на свадьбу! По рукам?

— Идет! — прогремел восставший из умирающих богатырь и даже с кряхтением вскочил на ноги, прямо из лужи собственной крови!

Моя ладонь потонула в огромной волосатой лапе, и мы несколько раз серьезно рукопожались.

— Только я это… Не очень науку богатыристику знаю, нечисть травил, бывало. Она в сказке под каждым кустом или камнем водится, чихнуть нельзя, чтобы в опасность не попасть. А вот со спасением и геройством у меня не очень… — Богатырь удрученно плюхнулся обратно, смущенно потирая в затылке и отведя взгляд. — Я это, раньше по противоположной части вроде как был.

«Злодей… поняла я. — Ну хоть старается перевоспитаться. Только за одно это ему надо помочь».

Теперь все объяснялось — и зашкаливающее самомнение, нарциссизм, эгоизм и так далее. В злодействе без этих вещей не выживешь, враз сгинешь.

— То, чего мы про геройство и богатыристику не знаем — подучим! — Вставай, зелье подводного дыхания не вечно, там небось уже ежки и богатыри тонут.

— Конкуренции меньше, — обронил зверотырь, осторожно опираясь на мое подставленное плечо. Моя добыча! Не отдам! Такой амбициозный герой-зверотырь на дороге не валяется, пупок себе развяжу, а не брошу. Не дай боже, веректрисса мне не столь увлеченного геройством витязя подсунет, типа золотых братьев-акробатьев, не выжить мне тогда в этой академии, враз замужней стану!

— Не по-геройски товарищей бросать и топить, — заметила я строгим тоном, но не удержалась, чтобы не прибавить: — Хоть и вредных. А вот проучить разочек можно, поприветливей будут.

Прихрамывая, мы поплелись к воде. Богатырь еще подвывал и стонал от полученных ран. Странно, кажется, русалка его за ногу вовсе не кусала.

Спящие герои и девки-ежки уже и вправду захлебывались. Благо зверотырь нашел способ вытащить всех на берег в один присест.

Поблизости от утопающих, нагло наступая на богатырей и девичьи косы, бродил конь-скелетон и водоросли жрал. Правда, подводная жвачка не задерживалась в костлявом теле, сквозь ребра ленты водорослей уносило течение. Но конь очень старался набить брюхо. От обрыва вниз тянулся ровный участок выкошенной озерной травы.

Скакун, ну один в один что его хозяин, — наглый и напористый — отказывался помогать богатырю, спасать собратьев и девиц. Видно, тоже только недавно переметнулся с темной стороны и такое нелегкое дело, как спасение, было ему в новинку.

Скелеконь даже решил немножко попылать в качестве протеста, так и стоял горя, пуская пузыри, полные дыма и бурля, как чайник.

Но вовремя подставленный под нос черепушки пудовый кулак решил дело.

Покочевряжившись и посопротивлявшись, конь-огонь вмиг выволок связанных уздой за ноги богатырей и ежек на берег.

С интересом я обошла вокруг нашего спасителя.

«Двужильный он, что ли? — подумала я. — А где тогда жилы эти и мясо все?» Конь по-прежнему был тощ и костляв, но невероятно силен, как и всякая нежить. Скакун как ни в чем не бывало поедал прибрежные кусты. Только из ноздрей шел дым, напоминание о недавнем протесте. Правда, водоросли не шли впрок коняге. Ветки и листья просыпались сквозь ребра на землю. Видно, конь долго и упорно голодал, перед тем как стать нежитью, и даже после смерти никак не мог наесться. И теперь невозмутимо восполнял потери, набиваясь всем, чем только можно, съестным и не очень. В костяное нутро коня попадало все: камни, ветки, мелкая живность. Скелеконь больше был похож на ходячий пылесос.

Половину адептов, стоило им оказаться на берегу, вывернуло, что не отбило аппетита у коня. Я же их преотлично понимала. После пережитого от подобного сразу легчает.

Несмотря на то что основной бой нечисти дали именно мы, адепты и адептки были малость помяты. Это зверотырь споро и не очень аккуратно укладывал их в штабеля, да потом еще и немилосердно волок по озерному дну. Как бы то ни было, я считала, что со вторым своим спасением зверотырь справился на ура. Из витязей и девиц никто не умер, только воды наглотались.

Все без сил валялись на песке, поголовно кашляя и отплевываясь, до тех пор пока не увидели лакированные ботики, уверенно стоящие на траве. Те, что были зеркальнее других и отливали вороновым крылом, нетерпеливо притоптывали носком оземь.

— Я же велела не вступать в контакт с нежитью! Что в этом правиле, адепты, вам не ясно? — прогремел праведный голос веректриссы над головами.

— Госпожа веректрисса, но она, то бишь нечисть… — проблеяла одна из девиц.

— Первая вступила с нами в контакт! — закончил за мокрую ежку один из богатырей.

— В академию! Там с вами разберусь. Где санитарный отряд? Зачистить здесь все, подобрать раненых. Команда! Закрыть дыру в иной мир. Вам еще повезло, что здесь не было навьих, — пригрозила веректрисса и, развернувшись на каблуках, пошла к своей метле. В академию ведовства и богатыристики мы возвращались под конвоем, мокрые, побитые и голодные.

В академии нас ничего хорошего не ждало. Веректрисса, как всегда энергичным шагом, с прямой как палка спиной вошла в главные ворота терема, а за ней уже вползли мы, еле-еле живые.

— Ты! — Веректрисса ткнула пальцем в чернявую и высокую ежку — будешь для нашей новенькой сестрой.

— Ой, спасибочки, у меня достаточно родственников, в фальшивых не нуждаюсь! — огрызнулась донельзя злая я. А еще меня укололо вселенское возмущение на лице девицы. Не такой я уж и плохой человек, чтобы меня так ненавидеть!

— «Сестра» — это старшая подруга, она будет присматривать за тобой и помогать, пока ты здесь не освоишься. Трудно быть единственной новенькой в уже сложившемся коллективе. Без присмотра ты наломаешь здесь дров — уже наломала, подвергнешь опасности жизнь остальных ежек и богатырей.

Я задохнулась от возмущения: какая несправедливость! Я их спасла, а они!

— Ну надо же! — взвилась до потолка. — Я пока только и делаю, что их жизни спасаю!

— Какой бред! Ваше спасение — это чистая случайность, по всем законам вы должны были умереть, раз схлестнулись с нежитью и вступили в несанкционированный бой. Вам просто повезло! Я о твоей безопасности забочусь! Ты чудом выжила!

Вот так вот, несправедливое обвинение, и все это под соусом заботы обо мне! И веректрисса гордо удалилась в свой кабинет, бросив раненых адептов в холле академии.

— Ой, какие нежные чувства и забота! Веректрисса сегодня что, белены объелась? — осведомилась я у измученной грязной группы.

Ко мне подлетела мокрая и разозленная ежка.

— Заткнись, пока выговор не получила! Каждый раз, как ты будешь прокалываться, страдать будет вся группа!

— Пока прокололись все вы, позволив какой-то мелкотравчатой озерной нечисти вас обмануть!

— Она нас не обманула! Мы с твоей подачи в озеро полезли! Сказано было — не влезать в бой с нечистью! У тебя нет никакого уважения к правилам этой академии! Если ты и дальше так будешь себя вести, не плачь, мы примем меры! — Ого, в ход пошли прямые угрозы! И это ежкина благодарность за то, что вытащили их из озера?

Вот совсем обидно. Значит, в том, что одного из богатырей чуть не съели, моя вина была? Ну что ж, раз здесь такая несправедливость, отплатим им за все как полагается, по-бабаягски!

— Ой, испугалась! Как бы вам самим всю ночь навзрыд не реветь! — огрызнулась донельзя злая я. Почему-то в этой гнилой академии само собой разумелось, что адепты будут слепо подчиняться правилам, не думая и не рассуждая.

«Что ж, проучим их, — злобно составляла я план действия, краем глаза заметив Финистов ясно-соколов, подающих мне знаки. — Придумаем для них свои правила! Зуб даю, они им понравятся».

Так мы и разошлись с одногруппницами, тихо ненавидя друг друга, только у меня уже был козырь за пазухой в виде килограммов специй, расфасованных в два холщовых мешка и засунутых под платье. Вид моей выпирающей в области груди «мести» оживлял решивших отдохнуть богатырей.

Когда мы расходились по своим светелкам, ко мне бочком приблизился раненый богатырь, таща за собой повисших на его руках целительниц.

— Я к тебе это… ночью в светелку зайду… — заговорщицки шепнул мне на ухо зверотырь, когда ежки в белых чепчиках и белых платьицах с такими же кипенными фартучками безрезультатно пытались вшестером уволочь раненого героя в лекарскую избу.

— ЧЕ? — не поняла я. Шоку моему не было предела. — Мы же договорились! — Нет, ну как же некоторым неймется! Ведь договорились и вроде все обсудили: без приставаний, свадеб и размножения богатырчиками, чего непонятно-то было?

— За ведром оборотного зелья.…

— А-а-а-а! — облегченно выдохнула я. — Как сварю, так просигнализирую, — подмигнув так же конспираторски, прошептала я.

В дортуаре меня встретила классная дама и, не давая мне отдыху, накинулась почище ундины.

— Калинина! Что за неряшливость! Одеть чисто платье! Одеть фартук! А волосы, волосы!

— Мне и так хорошо, — отрезала я, быстро пряча мешки с солью и сахаром и для отвода глаз снимая с себя мокрое платье. — А вы, коли записались в домовую прислугу вместо того, чтобы на болоте жить, извольте прислуживать, как и всякая связанная договором нечисть. Поэтому возьмите это и это простирните, да не в болотце, а в проточной воде, почистите, высушите и погладьте без складок!

Я швырнула на руки взбешенной кикиморе грязную одежду и тут же вынуждена была взять новое шерстяное орудие девичьих пыток, не ходить же голой!

— Я классная дама, а не прачка, Калинина! Две недели домашнего ареста!

— Ой, подумаешь, какие мы нежные! Как договора с избами заключать, чтобы в болоте не жить, так они первые, а как обязанности свои домовые выполнять — так сразу в воспитательницы!

— Ну, Калинина, ты еще пожалеешь об этом! Жить тебе на одних дисциплинарных наказаниях в этой академии! — погрозила кикимора, но кошмарное платье все-таки утащила.

А все потому, что хоть я и не была особо учена в сказочных правилах, а точно знала: хоть в реальности, хоть в сказке договор есть договор, и кикимора его подписала!

В отличие от богатыря, я практически не пострадала, ну кроме моей гордости и горькой необходимости признаться самой себе в том, что хоть я и Баба Яга, только неинициированная, молодая и неопытная, а значит, учиться мне придется.

Я улеглась в свой спальный шкаф и по правилам этой чудной академии заперла за собой дверцы. Подложив под щеку сложенные руки, приготовилась уснуть.

Спустя неполную секунду из-за двери донесся первый девичий визг. Я коварно улыбнулась, нащупала мешочки с солью и сахаром под подушкой и заснула под хоровой ежкин вой. Адептки академии ведовства и богатыристики читали разные заклинания и звали на помощь маму, но ничего не помогало!