Баба-Яга в Ведовской Академии, или Кощеева Богатыристика

ГЛАВА 16

Шла я быстро, стуча каблуками по доскам и камням пола, что раньше ежкиными хижинами были. Зло так шла, да только не в ту сторону, куда веректрисса посылала, замуж пусть сама идет!

К черту оно все! Чем я хуже Василисы? Только одной ей можно со злодеями миловаться, а остальные — собой жертвуй, счастья с любимым так и не обретя, детей с суженым не наживя, всю жизнь с нелюбимым майся?

Фигушки им всем! У меня другие планы. Не собираюсь я, собой пожертвовав, все самое интересное в своей жизни пропустить. Я Яга потомственная, оттого точно знаю, чего хочу. Кто вообще сказал, что у меня в роду злодеев не было? Я прямо-таки чувствую в себе этакую злобную жилку, она так и свербит внутри, стоит на весь этот балаган, что веректрисса устроила, взглянуть.

А посему стану я не просто Ягой мелкой, лес да речку охраняющей, владычицей Ягой быть хочу! Править буду всеми мирами! И поэтому светлая сторона не моя, пусть Премудрая на ней топчется. На темную перебираться надо. Кощей говорил, там кофе и печеньки есть.

У злодеев порядку побольше, чем у добрых будет, и правила не столь строгие, дозволено больше, например — любить кого хочешь. И любовью своей не жертвовать на благо мира!

Так что решила я темной Ягой становиться. И начну не с мелкой мести девицам каким-нибудь, не с долга перед мирами сказочными и реальными, а с того, к кому мое сердце тянется! Сама Кощею первая изменю, а ежели он по дороге сюда любовь свою нашел, меня позабыв, так пусть будет счастлив.

А я темной Ягой стану! Первой в своем роду! Силу черную обрету и воздам всем по заслугам: Василисе за ее подлость, а всем тварям черным, что лютуют и народ в обоих мирах губят — за то, что мне с ними сражаться приходится и злу ихнему противостоять. Все под моим каблуком ходить станут. И черные, и белые, и серо-буро-козявчатые в крапинку!

С такими злыми мыслями шла я в горницу, срывая ученический фартук и отбрасывая его в сторону, расстегивая на себе платье, не жалея отлетавших во все стороны пуговиц. Прочь одежду срамную, заморскую!

— Где мой сарафан шелковый и кокошник? — ворвавшись в дортуар, гаркнула я на всю горницу, так что ежкины хижины подпрыгнули, а из моей собственной избушки, вот те раз, чисть высыпала всей толпой. Да не с пустыми руколапами. Домовые, а теперь яговые, так как жили они в бабаягском домике, тащили шитый золотом и лалами сарафан, рубашку нижнюю, всю в серебре, и кокошник цвета воронова крыла, которому могли позавидовать цари и царевичи, короли и королевичи.

Я надеялась добыть остатки моего прежнего сарафана, а тут. Неужели они… Сначала я даже не поверила, но сомнений не было. Мои дорогие домовые не забыли о том, что я сокрушалась по своей отобранной одежде, и расстарались для меня. Сшили и расшили мне царский подарок, я чуть ли не прослезилась.

Весь этот наряд домовая чисть преподнесла мне, как своей царице. Надо ли говорить, что я тут же все натянула и человеком себя почувствовала, то есть Бабой Ягой. Настоящей, потомственной!

Последним ко мне подошел избушонок. На перилах крыльца, словно на клыках гигантской собаки, торчали черные сапожки.

Неудивительно, что я начала чернеть. Избушка моя подросла и заматерела, теперь больше походя на хищное строение. А это зубастое крыльцо, которое на сторону смотрит, и эти обломанные, явно в драке, торчащие во все стороны ряды перил больше похожи на акулью пасть.

А посреди всего этого хищного изобилия как ни в чем не бывало стоит лысый ежик и ленту мне отглаженную для косы держит, разумеется, черного цвета с радужными переливами. Не иначе местные паучки постарались, то-то я ни одной паутинки в академии не вижу. Не шелковый это сарафан, из тенёты сделан, как раз для темной Бабы Яги.

Я осторожно сняла обувь с перил и с благоговением надела, постучав носком, чтобы нога лучше угнездилась. Сапожки оказались легкие, узконосые, с каблуком, окованным железом. В таких только мир завоевывать!

Косу я перепела лентой и окончательно почувствовала себя готовой к бою. Моя судьба в моих руках!

Стоило оправить сарафан да в зеркальце взглянуть, как за моей спиной хлопнуло оконце. Резко обернувшись, я замерла от радости.

Скрючившись, как кот в песочнице, на подоконнике сидел Скел Черепов, горбом подпирая оконную перекладину.

— Зверотырь? Что ты здесь делаешь? — спросила я, не веря своему счастью. А потом, совершенно не сдерживая себя, побежала, стуча каблучками, в радостно распахнутые объятья зверотыря, с разбегу прыгнула на него и прижалась к косматой морде. До того мне приятно было, что он за мной пришел. Хоть я и ждала другого, а все равно хорошо, когда ты не одна и хоть кому-то нужна. В первый момент на мохнатой морде богатыря отразилось изумление, но потом это щетинистое рыло расплылось в кривой, донельзя довольной улыбке.

Не знаю, сколько мы так просидели на подоконнике, обнявшись и прижимаясь друг к другу щеками, но в конце концов осознали, что в горнице мы не одни, и на нас умиленно смотрит толпа ежкиных хижин, множество чисти и ежик, приложив лапку к пухлой щеке и наклонив голову набок.

Мы смущенно отпрянули друг от друга, хотя нам вовсе не хотелось этого. Лично я чувствовала, что могу так просидеть целую вечность.

— Тут это, того… — смущенно высказался зверотырь, с хрустом почесывая косматую щеку. — Вот решил за старое приняться, — хмуро возвестил он, сидя на подоконнике. И прочему все мужики так любят по светелкам лазить через окна, дверей, что ли, нет? Видно, в этом есть некая романтичная прелесть, надо и мне попробовать. Теперь, когда я Яга темная, потомственная, мне все можно, даже к богатырям через окна в гости ходить.

— Видать, не зря меня в зверя обратило и всего искорежило, — сокрушенно признался зверотырь в том, о чем я давно уже догадалась. — Натура моя внутренняя такая, как у татя лесного, подлая и коварная. Вот она на фейсе и проступила шерстью звериной да клыками-когтями острыми. Заколдован я, Лада.

— Мы потерянное найдем. Главное — не сдавайся! И тебя расколдуем! — пообещала я.

— Да, эт можно, — согласился зверотырь, — но только колдуй не колдуй — внутреннее не скроешь, вон оно как на морде выступает. Потому и решил я от задуманного отказаться.

— Это как? — удивилась я, не понимая, о чем говорит этот богатырь. Неужели решил бросить то потерянное, что ему любо-дорого больше жизни?

— А так. Я тут подумал и передумал, надоело мне добреньким быть. Не мое оно. За старое взяться решил.

— И что? — с надеждой в голосе спросила я. Замирая от счастья, готовая рассказать о том, как приняла похожее решение.

— И ничего, — разом став серьезным, ответил зверотырь. — Краду я тебя, красна девица. Потому как не богатырь я добренький, а злой-презлой злодей.

В первую секунду у меня захватило дыхание от восторга. Брови зверотыря напряженно нахмурились, и я почувствовала, как его руки собственнически сжались на моем теле, видно, чтобы я не вздумала убежать. А потом я рассмеялась легко, радостно, и богатырь облегченно выдохнул.

— С тобой хоть на край света! — воскликнула я и расцеловала мохнатую морду.

Я думаю, это был первый раз в истории, когда жертва злодейства сама охотно помогала похитителю гнусное дело учинять и себя воровать. Не прошло и секунды, как я собрала необходимое в черный, расписанный пауками платок, повязала на манер сумы через плечо и, перепрыгнув подоконник, уже была в крепких объятиях любимого заколдованного чудовища.

— Значит, со мной на темную сторону переходишь?

— Да! Мы с тобой весь мир во тьму обратим, этим навьим тошно станет!

— Если это твоя воля, Яга темная, то так тому быть! — отозвался зверотырь, как истинный защитник и помощник, и что-то злобно-радостное промелькнуло в хриплом голосе богатыря.

— Да здравствует тьма! — воскликнула я, а про себя подумала: «А так же обретенная любовь и отсутствие жестокой необходимости выбирать между долгом и счастьем с любимым!» — Переходить на темную сторону, так с музыкой! — Я дотронулась указательным пальцем до широкого горбатого носа защитника, а потом поцеловала его. — Но сначала нам надо спланировать и осуществить наше первое злодейство. — Я сняла с восторженно взирающей на меня морды богатыря клочок выпавшей шерсти и отбросила его прочь. Линяет милый, наверно, от радости, я сама готова из кожи вон от счастья выпрыгнуть. А потом повернулась к чисти и скомандовала таким голосом, что он, звеня, разнесся по всей академии и заставил дрожать каждое бревнышко и камень.

— Эй! Домовые и дворовые! Чисть и нечисть, за мной! — В этом приказе была сила истинной темной Яги, счастливой и свободной, обретшей свою любовь.

И находящиеся в комнате домовые тут же ринулись в оконный проем следом за нами, а богатырь, повинуясь моим указаниям, стал ловко спускаться по стенам академии вниз.

Из всех щелей и окон терема повалила нечисть и чисть, на мой бабаягский зов откликнулись все. Кого здесь только не было: сказочные существа от малых до великих, живых и мертвых, видимых и невидимых, чистых и нечистых, — все следовали за мной.

Я кивнула на днище академии, где был проход в созданный Василисой карманный мирок и спрятанное там опороченное место силы, которое потихоньку разъедало все в округе, изливаясь в Черно Быль.

— Стереть! — Волна домовой нечисти и чисти просто вынесла бревенчатый пол в подвале академии, и мы оказалась среди возмущенно шипящих мар и дрем.

Правда, выказывали они свое недовольство недолго, присягнувшая темной Яге чисть и нечисть вмиг разобралась с ними, одни только клочки остались. Болезненно напряженные лица лежащих в гробах ежек тут же облегченно разгладились, но девицы не проснулись.

— Разбудить!

Зверотырь в немом восторге соглашался с каждым моим словом. Вот что значит твоя вторая половина, она думает так же, как ты. У вас одни чувства на двоих, и в них нет ни грамма фальши, они истинны и наполнены силой.

Но как назло, на этом моменте мы застряли, и никакая бабаягская сила внушения вкупе с усилиями моих друзей не помогала. Что бы домовая чисть и нечисть со зверотырем и ежиком на пару (вот кто спелся) ни делала, девицы и молодцы наотрез отказывались просыпаться!

Уж чисть и нечисть богатырей за волосы, носы, уши дергала и щипала, — никакой реакции! Зверотырь, без напряга приподняв стопудовый хрустальный гробик, тряс его, как погремушку, пытаясь разбудить засонь, да только ни одна ежка не проснулась.

— Заколдованы они, что ли? — в сердцах топнула я ногой. — Или нарочно надо мной издеваются?

— Баю я, — кашлянул ежик, привлекая всеобщее внимание, — заклятие это старинное, исконно сказочное, любовного, так сказать, характера. И расколдовывать спящих надобно… — На этом заумно хвастливая речь специалиста по сказке резко и обескураженно оборвалась. Я проследила за ежиным взглядом и почти вовремя среагировала. Прочти.

— А ну, не смей!

Богатырь замер, балансируя на одной ножке и держа на весу тяжеленный стеклянный гробик.

— Ты что это удумал, ирод злодейский? Ни стыда ни совести! — отругала я не в меру расторопного героя. — Девица Яга спит, а ты охальник!..

— Так я это, того… — обливался потом богатырь, пытаясь удержать на весу громадный кусок хрусталя с девицей внутри. — Как раз разбудить и хотел, по всем сказочным правилам…

— А тебе в голову не пришло, что это не ее витязь-защитник может быть?!

— Да какая разни… — Скользкое стекло вывернулось из зверотыревых криволап и полетело навстречу своей судьбе.

И когда я уже не надеялась увидеть перед собой ничего, кроме размазанного по полу гробиком кровавого месива, на том месте, где раньше покоилась богатырская голова (от такого куска хрусталя ни один шлем не спасет, разве только непрошибаемый зверотыревый лоб подобному тарану противостоять может), как произошло невероятное чудо!

Лица красна молодца и красна девицы прошли сквозь стеклянную преграду, и губы их встретились в смачном поцелуе.

Несчастная, уроненная девица-ежка плюхнулась прямо на спящего витязя, правда, тот мигом проснулся и даже не думал возражать. А стекло, что держало в плену девицу, рассыпалось мелким крошевом.

Я поймала себя на том, что вдохнуть вдохнула, а выдохнуть забыла, так и стояла замерев и не дыша. Когда все чудом осталась живы, я облегченно выпустила воздух из легких.

— Ну вот, смотри, — стыдливо, в полной мере осознавая свой косяк, показал на обнимающуюся парочку зверотырь, — Работает. Будим всех?

Я ошарашенно кивнула, надеясь, что далее зверотырь догадается будить ежек и витязей более деликатно. Как я ошибалась! Богатырь решил, раз так работает, значит, незачем менять систему, и просто складировал витязей и ежек штабелями.

Правда, те даже не смели сказать слова против.

Девичьи руки сквозь сон обвивались вокруг любимых, прикоснуться к которым мечтали все то долгое и мучительное забытье, что они томились в хрустальных гробах. А богатыри крепко прижимали к себе своих желанных, тех, кого они готовы были защищать ценой собственной жизни.

Горы битого хрусталя росли под ногами, а вскоре стали выситься, словно небольшие чернобыльские барханы, только стекло было светлое, словно девичьи слезы. Я ненароком подумала: а не из таких же гробов, только темных, созданы пески Черно Были?

Возможно, где-то сработала сигнализация, а возможно, просто виновница этой трагедии почувствовала неладное. Потому что, стоило проснуться первой ежке, вся неправильность, которая была здесь, мощным неудержимым потоком заструилась в этот мир. Опаляя чисть и нечисть, заставляя девиц Яг, наскоро обнявшись с любимыми и урвав у судьбы единственный поцелуй, тут же со всех ног бежать к дыре и, взявшись за руки с другими ежками, образовывать защитный круг.

А завеса между мирами трещала по швам.

Навьи рвались в этот мир, растягивая завесу, словно та была из резины. Стена червоточины гнулась и вытягивалась, но благодаря силе девиц Яг пока держалась, хотя была не толще мыльного пузыря, вот-вот лопнет. Навьих бесила эта последняя преграда на пути к мести всему живому и счастливому. Они в припадке бешенства грызли ее острыми зубами и царапали когтями.

Девицы стояли и держали круг не шелохнувшись, несмотря на клацающие около их лиц зубы и мелькающие возле носа кривые, высушенные ненавистью пальцы, которыми навьи старалась выцарапать им глаза.

Богатыри не собирались терпеть подобное. Каждый, взяв по мечу наперевес, встал между червоточиной и ежками, грудью защищая тех от попыток навьих добраться до защитниц сказки.

Мечи дружно опускались, отсекая от визжащих навьих неосторожные куски.

Как раз эту картину стойкости и непреклонности застала Василиса, влетевшая в подпол.

Премудрая с первого взгляда поняла, что произошло, и безошибочно вычислила виновных.

— Лада Калинина! Что ты натворила?

— А вы? Как вы могли такое учинить?

— Ошиблась я. Напортачила и наломала дров, а все потому, что в свое время так же, как и ты, эгоистично поступила. Теперь исправляю!

«За счет других и моими руками!» — ядовито подумала я, но вслух не сказала. Без толку это, для веректриссы адепты академии — фигуры на шахматной доске, а не люди.

— Но ведь премудрые не ошибаются, вы же сами говорили, — чисто из бабаягской вредности решила поддеть я веректриссу, все-таки я темная Яга, а не какая-нибудь там светлая.

— Еще как ошибаются, когда о себе, а не о долге думают! Нет на свете тех, кто ошибок не делает, у премудрых только каждая мелкая оплошность обокралипсисом грозит или концом мира! И исправлять во сто крат труднее!

— И вот это вы называете исправить? — Я обвела рукой все происходящее вокруг: и хрусталь, оставшийся от гробов, и академию, и насмерть стоящих против навьих богатырей и ежек.

— А как еще, по-твоему, все исправить можно? Или ты знаешь силу большую, чем истинная любовь?

Я замолчала, не зная, что сказать, некий резон в словах Премудрой был, не существовало ничего сильнее, только не такими средствами решать проблему надо, не за счет несчастья других.

— Ну? Так как, — фыркнула носом веректрисса, складывая руки на груди, — знаешь ли ты способ определить, какая истинная любовь, а какая нет?

Я молчала, сбитая с толку Василисиными утверждениями. С одной стороны, права Премудрая, а с другой — от всей этой затеи несло такой неправильностью, какой могли пахнуть только навьи с их неуемной жаждой мести и правым, и виноватым, и вообще всем.

— Я тебе скажу, как определить, какая любовь истинная, а какая нет! Та любовь истинная, когда человек собой готов пожертвовать ради любимого!

«Вот оно что, — поняла я, складывая последний кусочек головоломки и обозревая всю картину целиком, — вся академия — это одна большая проверка на вшивость. Поэтому-то веректрисса и бросала парочки на амбразуры. Пожертвуют собой — истинная их любовь, и силу великую обретут, а значит, стоять им часовыми, вечно мир от навьих охранять ценой этой самой любви. Только на мне Премудрая споткнулась. Не желала я ни в какую ни любовь истинную обретать, ни собой жертвовать.

— А ты себялюбивой эгоисткой оказалась, прям как я, — ковырнула побольнее Премудрая, было в ней что-то от навьих.

— Неправда! — воскликнула я, пойманная в ловушку, не желая ни в чем на Василису походить.

Веректрисса, кроша ногами стекло, подлетела ко мне и схватила за руку, рванув на себя.

— А коли так, то не бери пример с меня, Калинина, выходи замуж и сию минуту исправь то, что натворила, пока навьи в наш мир не вырвались и поздно не стало! Где твой избранник?

— Ну, допустим, я за него, — раздался хриплый голос, с ленцой растягивающий буквы. За моей спиной возник зверотырь, нависая всем своим гигантским ростом.

— Опять ты!

— Угу.

— Я думала, мы обо всем договорились? Отступи, пока в таком обличье на всю жизнь не остался.

— Не-а. Лень.

— Э-э… вы знакомы? — вклинилась я в разговор, но на меня никто не обратил внимания.

— Как такой срам вообще возможен? Да где это видано, чтобы злодей Ягу защищал? Она в курсе, что ты вовсе не богатырь, а самый что ни на есть злыдень потомственный?! — возмущенно верещала веректрисса, обличая зверотыря во всех смертных грехах. — Вот видишь, Лада, каков твой избранник, еще замуж не вышла, а уже обман налицо! Как нагло он тебе врет и не краснеет своей мохнатой мордой! Что же будет дальше? Я тебе глаза открою! Никакой это не богатырь-защитник, а злодей потомственный, надругается, поиграется, силу заберет и бросит! Я его отца бесстыжего знала, весь в папашу!

— Откуда? — вновь попыталась я прояснить ситуацию. Но кто меня слушал?

— Вот все его нутро на роже волосатой вылезло! Где ты богатырей-героев с такой бандитской физиономией видела?

— Я богатырь наполовину, — отбрехался зверотырь. — В детстве болел много. — Но Премудрую это с наступления не сбило, она уже готовила подлость и очередную ловушку.

— Коли ты богатырь, а не злодей, сдюжишь ли сказку от навьих спасти? Защитишь ли ты свою невестушку Ягу, последнюю, потомственную? Или выбирать будешь между ней и злодейством? — хитро спросила Василиса, а я, увы, не сразу поняла, что та имеет в виду, вопросик ведь с подвохом был.

Широкий и бугристый лоб зверотыря пошел морщинами, ища ответ.

— А зачем выбирать? Она любому злодею фору в сто очков даст! Это не ее, а навьих защищать надо, пока она их в Красную книгу не записала как исчезающий злодейский вид, — выдал всю доступную информацию зверотырь и осекся. Не интересовало веректриссу ни спасение сказки, ни иное. А между тем драгоценные секунды были потеряны.

Хрустальное крошево, как хищные змеи, уже струилось между ног по направлению к моему защитнику.

Я рванулась к нему, но пальцы веректриссы намертво вцепились в рукав моей рубахи.

По углам, разодранные чистью и нечистью на лоскуты, дремы да мары вставали из своих рваных тряпок, чтобы вновь стремительно заскользить по направлению к первой попавшейся жертве и насосаться вдоволь счастья и радости, оставив после себя горечь, боль и страх.

Я же рвалась из рук веректриссы, словно птица из клетки, видя, как хрустальные змеи оплетают ноги зверотыря, кольцами набрасываются на него, прижимая руки к телу.

Не дай бог, хрусталь дойдет до морды и сомкнется, что тогда? Вечный сон?

— Стой, дура, так лучше будет!

«Кому будет лучше? Не мне точно! Не могу я его потерять, не могу, и все!»

Я изо всех сил толкнула Василису в грудь, и когти Премудрой не выдержали, располосовали рубаху и сломались. А я, перепрыгивая через струящиеся по полу стеклянные пески, полетела к любимому, протягивая руки для объятий.

Если уж суждено нам проиграть Василисе и ее навьим, так пусть уж мы вместе с зверотырем в том гробу будем!

Я летела, протянув руки навстречу любимому, а время вокруг нас словно замедлилось. Будто во сне, я увидела, как зверотырь разрывает стеклянные путы и протягивает лапы, чтобы поймать меня. Запрыгнув на спину присосавшейся к жертве дреме, я изо всех сил оттолкнулась и, перелетев через хрустальные струи, упала прямо в объятья богатыря. Не теряя секунды, обвила шею руками и прижалась губами к его губам. Если сейчас стекло сомкнется над нашими головами, то ни одна дрема или мара не сможет навеять мне дурные сны. Потому что я буду в объятиях любимого и наш поцелуй будет длиться вечно.

Так и случилось. Хрусталь обволок нас, и мы застыли в нем и в бесконечно долгом поцелуе. Мы могли бы навечно остаться единым целым, если бы не странная сила, вырвавшаяся из богатыря вместе с ослепительно ярким светом.

Меня отбросило в сторону, а хрусталь разметало по всему карманному мирку. Те мары и дремы, что не успели спрятаться, были посечены осколками, больше никто не пострадал. А зверотыря, исходящего светом, приподняла и закружила странная магия. Никогда такой не видела. Невероятно мощное и могущественное заклинание под действием этого света, почему-то опало хлопьями и невзрачными ошмётками, теряя свою силу и влияние. Вместе с заклинанием, будто куски грязи, со зверотыря посыпалась шерсть, когти и, к моему ужасу, прочие части тела. Не выдержав ужасного зрелища, я завизжала, видя, как морда богатыря под действием вырывающегося изнутри света пошла трещинами и осыпалась на пол, туда же полетели клыки и куцый звериный хвостик.

Светящееся нечто, что осталось после зверотыря, окончательно исхудав и потеряв все клочки заклинания, плавно опустилось на землю и погасло.

У меня отвалилась челюсть.

— Кощей?! — не поверила я своим глазам. Впрочем, сам злодей тоже не верил в то, что вернулся чуть ли не с того света.

Кощей осмотрелся, ощупал себя, подобрал с пола крупный осколок стекла и всмотрелся в него. Хрусталь треснул.

— Ну, ты, маманя, как всегда, в своем репертуаре. То заклинанием звероморды наградишь, то в стекло засунешь! — отряхивая с черного камзола хрустальную пыль и звериную шерсть, укоризненно пожурил родственницу Кощей.

У меня рот открылся сам собой от изумления. И что, и все? Вот так просто? Ни тебе удивления от снятого заклинания, никакой другой эмоции. Только злодейское ехидство. Ковырнул злыдень матушку и сверху еще вредненько так припечатал:

— А все равно быть по-моему! Люба мне Яддушка Калинина, на ней и женюсь! Хоть в камень обрати, хоть озолоти.

Теперь-то я узнавала милого потомственного злыдня, ехидного, вредного и злопамятного. Только сама все еще в великом изумлении пребывала.

— Маманя? — Моему шоку не было предела. Это он что, серьезно? Мне только и оставалось удивленно открыть рот и каркнуть: — Как? — Знаете, есть определенная доза шокирующей информации, которую может переварить человек, а дольше идет полное изумление, в него то я и впала.

Веректрисса, отряхиваясь, вставала с того места, на которое я ее уронила.

— Да чтоб тебе провалиться, Костиан! Тебя и в детстве ничто не брало, уж чего я только с тобой ни делала. И сейчас заклинание, что твои рукавицы, сбросил и как только догадался, что ключ поцелуй? Представить не могу, чтобы кто-то пожелал такого урода поцеловать. Вы с Калининой одним миром мазаны, видно, на пару ненормальные. И тут ты вывернулся, уж не знаю, как эту глупую приворожил, а только думала я, что никто на тебя не позарится и ты вконец озвереешь, чудо-юдом так и останешься. Так нет же! Все впустую! Есть ли что-нибудь способное тебя убить, куплю за любые деньги?!

У меня от такого вопроса челюсть на пол упала и воздух в легких застрял, чтобы в следующий момент вылететь возмущенным:

— Как вы так можете говорить про собственного сына?! — Мне все еще не верилось, что эта сухая и бездушная женщина — мать Кощея-младшего. Но все семейные признаки были налицо: эгоизм, себялюбие, потомственное злодейство.

— Ерунда, — успокоил меня Костик, снимая с плеча последний пучок шерсти, — нормальное воспитание в злодейской семье, исконное, так сказать. Маманя у нас специалист по детскому вопросу, в воспитании злодеев смыслит. У нее не просто самым сильным и хитрым злыднем станешь, но и самым живучим. Любой душегуб за такую жену зуб отдаст. Вот и мой батька на свою беду позарился. — Закончив свою невозмутимую тираду, Кощей с кряхтеньем поднял меня с пола и закинул на руку. Так, что я очень удобно уселась на его предплечье и тут же обняла родимого за шею, чтобы больше никогда не расставаться и не отпускать.

Не вся богатыристика сошла с Кощея, заматерел наш злодей потомственный, вширь плечами поправился да мускулами, что твои канаты, налился, ну или это остаточное действие заклинания.

Я представила себе веселенькое Кощеево детство, и мне поплохело, отчего я только крепче злодея к себе прижала. Никому теперь в обиду не дам! Весь мой без остатка! Разжала руки, да и то не полностью, только тогда, когда потомственный наш хрипеть и синеть стал.

— Жаль, что я только наполовину злодей, плохо науку впитываю, не сразу, вот и с богатыристикой до конца не разобрался.

Премудрая только носом фыркнула.

— Кто на сторону зла перешел, на светлую сторону уже не воротится. Не может злодей богатырем стать! Не сын ты мне больше, а ты, Лада, не будь дурой, не совершай моих ошибок. Отпусти этого окаянного и ко мне ступай!

— Значит, кому-то наступать на грабли можно, а мне нельзя?!

— Я сына потеряла из-за этой ошибки!

— Да забей, маманя, я нашелся! — вклинился наш ехидный.

— Посмотри, что из него выросло? — Я взглянула на Кощея, самодовольно рассматривающего свои ногти, и залюбовалась. Сразу сердечко девичье гулко забилось, дыхание перехватило от осознания, что такой злодей и весь мой! — Позор-то какой — в семье верховной Яги злодей родился! За тридевять земель от родного края теперь живу! Вот что любовь неправильная делает. Повторишь мои ошибки — на моем месте окажешься, одинокая, несчастная и кругом виноватая! Ты пойми, ну не могут злодеи по-нашему, по-доброму жить, у них свои законы и порядки, али терпеть измены своего Кощея будешь? Свечку держать станешь, когда он, тобой насытившись, в светелку других девиц водить будет?

Я замерла, прижимаясь к злодею, сердце сжала тоска, в точку Премудрая бьет, знаю я, как Кощей по светелкам лазить любит. И правда, стану ли я на подобное глаза закрывать, смогу ли вытерпеть вид милого с другой забавляющегося или прокляну обоих и свечу задую?

Я посмотрела в лицо Кощея и забыла обо всех сомнениях: разве может тот, кто на заклинание страшное согласился, нашел меня и все-таки пришел, не любить истинной любовью?

Я заметалась, выбирая между любовью, долгом и ревностью. А ну как и вправду на других злодей мой потомственный заглядываться будет?

— Да какого лешего?! — Воскликнула я. (В лесу икнул одинокий злодей). — Черная я Яга или нет? Сама к нему в оконце лазить буду, так, что у него сил на все остальные горницы не останется!

— Да ты с ума сошла, девка, злодея любить?! — веректрисса воскликнула это так, словно я ей в душу плюнула. — Я сама ошибку совершила и поплатилась за то, тебе не дам на те же грабли наступить! Раз с заклинанием звероморды не получилось, развеяла ты его поцелуем, я по-другому разлучу вас!

Я в испуге крепче прижалась к Кощею, тот насупился, знал, что от Премудрой маменьки, верховной Яги, многих козней можно ожидать.

— Дремы, мары, взять их! — Рука верховной взлетела вверх, и завеса между мирами, сдерживающая навьих, пошла трещинами. Кощей поставил меня на землю да за спину свою задвинул, хотя я изо всех сил рвалась выцарапать зенки одной бесстыжей.

Битва началась сызнова. Еще ожесточеннее прежней. Теперь домовая чисть и нечисть драла Василисиных приспешников не просто в клочки, старались перемолоть на конфетти.

Хищные твари нападали на стоящих кружком Яг, вцеплялись им в волосы, тянулась к губам, чтобы запечатлеть на них смертельный поцелуй и выпить все то счастливое и светлое, что еще осталось в ежкиных жизнях — истинную любовь к их избранникам.

Девицы были зажаты словно между молотом и наковальней. С одной стороны, навьи рвутся в наш мир, мучительно преодолевают преграду, протискиваясь сквозь изорванную пелену, а с другой — дремы и мары вечно несчастные, вечно голодные до чужой радости, ибо своей нет.

Избушка моя боевая в раж вошла и на перила врагов насаживала. Другие ежкины хижины от нее не отставали, только перевес сил все равно не в нашу пользу был. Мало врага потрепать, надо его еще и уничтожить. А этого мы никак добиться не могли. Подранные мары и дремы потихоньку собирали себя с земли, а навьи одна за другой вцеплялись в ежек да богатырей изничтожать пытались. Из последних сил наши отбивались.

А у меня, как назло, в руках пусто было, и у Кощея тоже одна бирюлька, дедом Горынычем даренная, на поясе болтается. Схватился за нее злодей, а что делать — не знает, ножны это от меча, старые и пустые.

Правда, и им применение нашлось — лупить врагов направо и налево, пока те в изумление не войдут. Многих Кощей рукой своей тяжелой в это состояние ввел, а избавиться от врагов так и не смог, но и бирюлька, многократно с чем попало соприкасавшаяся, не сдавалась и стояла стойко, только цвет и форму меняла. То ножными от ятагана кривого прикинется, то чехлом от садовых ножниц.

— Что за дрянь такая невыразимая? — ругнулся Кощей, глядя на неубиваемые ножны.

— Вижу перед собой ножны сунь-вынь! — выдал с моего плеча лысый ежик. Он храбро отгонял от меня всякую вражину, очень агрессивно выставляя вперед свою единственную иголку. Ну настоящий рыцарь!

— Что за пошлое название? — возмутилась я, стоя спина к спине со злодеем.

— Почему пошлое? — удивился ежик. — Засунув в него любое оружие, можно вынуть то, которое пожелаешь. Очень знатная вещица.

— Где ж я оружие возьму? — простонал Кощей. — У меня даже ножика перочинного нет. Разве только…

— Без пошлостей мне тут! — гаркнула я, представляя, до чего в отчаянии додумался злыдень потомственный и что за оружие вытянет он из чудо-ножен.

— Эх, отрываю, как от сердца! — вздохнул ежик и сунул в ножны свою единственную иглу. — Держи! С тебя должок, злодей!

— Всегда по счетам плачу! — отозвался Кощей, засовывая руку в ножны чуть ли не по локоть, и как она туда только поместилась?

А в следующий момент расстановка сил круто изменилась в нашу сторону.

Рука с мечом-кладенцом без капли жалости опускалась на вопящих навьих, и перешедшие на темную сторону, бывшие когда-то Яги повергались на пол. Прямо в хрустальные объятия. Стеклянное крошево хищно смыкало свои края, в считанные секунды поглощая то, что им перепало.

Я же, улучив момент, когда занятый делом Кощей отвлечется, чуть ли не с собачьим рычанием бросилась на ту, которая меня порядком бесила вот уже не одну неделю моего пребывания в этой проклятой академии.

Мы с Василисой сцепились, как две кошки, и покатились по полу, визжа и царапая друг друга.

Долго мы так катались, вырывая друг из друга клочки и награждая всевозможными заклинаниями. Которые, впрочем, отрикошетив, разлетались по всему карманному мирку, превращая неосторожных дрем и мар в пеньки, мухоморы, слизней и табуретки.

И быть моей победе, если бы эта змея подколодная приспешниц своих на помощь не позвала, да с еще большей силой в меня не вцепилась. Услышала я, как на другом конце карманного мирка взвыл Кощей, от пятерых навьих одновременно отбиваясь. Да ежик с избушкой на два голоса заверещали. А за спиной моей уже холод смертельный сгустился.

Вцепилась цепная веректриссина дрянь мне в волосы и зубами в шею метит.

Рванулась я из сухих пальцев, что с хрустом от навьих рук отломились. Вот как ненависть с завистью сушат! Да по инерции в Василису, что подо мной пищала, и врезалась. Столкнулась мы с ней лобиками, так что искры из глаз посыпались, я, мимо пролетев, губами по щеке Премудрой и мазнула.

Василиса завизжала пуще прежнего, будто резал ее на части кто, да за лицо схватилась.

Я же шарахнулась так, что с ног навью сбила, которая мне на спину прыгнуть готовилась. А испугал меня острый-преострый растущий веректриссин нос, что чуть глаз мне долой не выколол.

Катается Премудрая по полу и на одной ноте, как сирена, визжит, аж навьим тошно стало, и половина их в обморок попадала. А из всех щелей у веректриссы перья да шерсть звериная лезут. Кастует на себе Премудрая одно заклинание за другим, а ничего не помогает.

Тут-то я и осознала! Заклинание то, снятое, на моих губах было! Ух и подлая Василиса. Получалось, если бы я сызнова Кощея поцеловала, быть ему со звериной мордой навечно? Вот какую пакость и месть нам Премудрая приготовила!

Ну ничего, пусть сама с клювом да в перьях походит, аккурат до того момента, как ее, мымру страшнючую такую, кто-нибудь истинной любовью полюбит и поцеловать решится. Чую я, не скоро это будет. С ее-то характером!

Холод ожег спину, ни за что не успеть от навьего удара увернутся! Не так, дак эдак Василиса надо мной верх возьмет. Обернулась я резко и, острые зубы увидев, только зажмурится и успела.

Хрустальное крошево по полу прошуршало и стихло. Просвистел ветер мимо носа — и ничего.

Открыла я глаза и самое прекрасное, что только можно увидеть, узрела: перекошенное от ярости лицо злодея.

— Я тебя под замок в терем посажу! Запру на веки вечные, чтобы ты и шагу ступить без моего приказа не смела! То она на русалку ядовитую бросается, то всесильной Премудрой патлы выдергивает…

Я, счастливо вздохнув, обвила руками шею любимого и прижалась к нему щекой.

Потомственный злодей еще долго краснел и бледнел, надрывая голосовые связки, кляня меня на все лады, но это уже была просто музыка для ушей!

Мы победили.