Баба-Яга в Ведовской Академии, или Кощеева Богатыристика

ГЛАВА 11

Унылый Скел Черепов и Финисты ясно-соколы прибывали на месте дежурства рядом с неработающим туалетом.

К нам присоединился ежик, который так и не смог отмыться от чернил, и вообще, в реальность меня провожали всем миром, словно на тот свет. Домик, скатерть, салфетки и даже домовая чисть, что выглядывала из всех щелей избушонка.

Финисты после первого намека на ужасное свидание тут же готовы были сделать все что угодно, лишь бы я про него уже забыла. Правда, они попытались выторговать еще одно свидание, но быстро опомнились, только заслышав угрожающее рычание Скела.

Вздохнув, Финисты переглянулись и хором молвили:

— Вот тебе перышко, красна-девица… — И похабники дружно полезли под мышки ковыряться, словно у них там блохи завелись.

— Ты еще из задницы вырви… — недовольно прокомментировал действия соколов ежик.

— Из крыла маховое — оно вернее, чем из хвоста рулевое, в маховом силы волшебной больше, — я упала лицо-рука: ну и незамутненные богатыри в тридевятом царстве.

— Это тебе подарок от нас, — маслено щурясь, объяснили соколы.

— Откуп, — перевел ежик.

— Как работает, знаешь? — Метаморфы дружно зашипели на знатока сказочной торговли, да сделать с ежкиным фамильяром ничего не смогли.

Я пялилась на два пера в кулаке и прикидывала, какие хорошие писчие перья получатся. Может, смогу черкануть Кощею весточку, пусть он меня отсюда поскорее забирает, пока меня в этой академии до замужества не заучили. Или взмахнуть и улететь отсюда, хватит ли силы?

— Так она ж неученая и неинициированная Яга, — сообразил второй, рассматривая мой ступор.

— А-а-а… Ну, если бы свидание прошло гладко…

— Цыц! — шикнул один брат на второго и пребольно толкнул того в бок.

— Вот смотри, как это работает. Выйдешь на крыльцо…

— Можно и без крыльца обойтись, оно везде сработает, — поддакнул второй брат, — но крыльцо вернее.

— Так, чтобы никто не видел, и махнешь пером вправо. В тот же миг и… — Соколы дружно махнули перьями, и их одежда сама собой поползла по ним да цвет менять стала. Заискрилась, зазолотилась, потекла реками ткани — и вот уже перед нами стоят, как жар горя, молодцы в золоченых кафтанах и заломленных набок горлатных шапках, один другого краше.

— Что же это получается? Эти похабники все время голые ходят? — озвучил общую мысль ежик. — Одежда эта вся, сапоги, кафтаны, златом шитые, по сути часть их тела?

— Иные девки за такие перышки удавились бы… — начал оправдываться метаморф.

— Я не иная, — отрезала я, соображая, как можно подобное использовать, уж больно не хотелось мне голой ходить, вдруг перья забарахлят — и на тебе: я посреди улицы без одежды.

— Так, время! — одернула я уже шипевших друг на друга ежика и соколов, еще чуть-чуть — лысый свою иголку вынет, тогда несдобровать Финистам. — Если хотим на ту сторону попасть и вовремя вернуться, смываться надо! — Братья-акробатья еще поворчали немного и успокоились, а ежик недовольным движением лапы задвинул иголку в крохотные ножны.

Махнули Финисты — один левым крылом, другой правым, и перед нами уже стояли двое, как зеркальное отражение похожие на нас. Превращенные соколы синхронно кивнули, развернулись и с одной и той же ноги пошли в дозор вместо нас. Посмотрев вслед фальшивому богатырю и Яге, мы со Скелом оторопело развернулись и совершено несинхронно поплелись смываться. Каждый про себя молясь, чтобы маскировку Финистов не раскусили: они даже шагают синхронно, будто одно целое!

В мой мир смылись без проблем. Скел — это не Финисты, которых надо, как неандертальцев, от каждого автобуса оттаскивать, этот к техномиру отнесся вполне себе прохладно, будто бывал уже в реальности.

До моего бывшего дома добрались без приключений, благо Финистовы перья помогли переодеться в невзрачные джинсы и майку, иначе бы жители родного города подумали, что я косплею служанку или ведьму, что совсем не наша тема. Мама жила по-прежнему в той же квартире, что осталась после раздела с бывшим мужем. Я была тогда вполне взрослая, чтобы помнить, как мать и бабушка месяц за месяцем выплачивали половинную стоимость жилплощади.

И охота было маме оставаться в той квартире, где мой отец ей в лицо проклятья выкрикивал? Это я сейчас понимала, что Яга и ее избушка — почти одно целое, мама хоть и не инициирована, но Ягой никогда быть не переставала, а ведь отец настаивал на том, чтобы квартира во что бы то ни стало продана была. Хорошо, бабушка вмешалась и благословенные законы Российской Федерации, иначе неизвестно, что с моей мамой было бы. Силы ее уже лишили, вероятно, пытались и жизни лишить, да не удалось.

А отец мой на деньги от раздела квартиры взял ипотеку и немедленно женился на какой-то размалеванной тетке. Хоть я ее видела один раз, мельком, но губы как у рыбы, глаза навыкате и широкий, словно лягушачий, рот, ярко накрашенный розовой помадой, никогда забыть не могла, уж очень странной мне эта женщина показалась.

По горящим окнам было видно, что фальшивая подсадная семья моей матери дома, только вот ключей от квартиры у меня не было. Но это и неважно, зверотырь один раз деликатненько так стукнул в дверь кулачком, та в квартиру и провалилась. Так что в дом мы прошли беспрепятственно, а там нас уже ждали.

На нас летел тот самый мужик в полном боевом облачении, вопя так, что в первый момент у меня челюсть от неожиданности и удивления отпала. Только один Черепов не растерялся.

Выбросил вперед руку или лапу богатырскую (это как посмотреть, потому что Скел у нас богатырь особенный), так лапищей своей нападавшего и остановил. Тот только зубочисткой своей металлической в воздухе машет, достать не может, да ножками по полу скользит, не двигаясь.

Я не спеша обогнула зверотыря, это у меня порядком времени заняло, а когда добралась до нападавшего, аккуратно приподняла один из зверотыревых пальцев, чтоб в зеленое лицо агрессору посмотреть.

А там! Япона мама!

Перекошенное от ярости нечеловеческое лицо в боевой раскраске, на лбу повязка с кувшинкой в круге, на нападавшем домашнее кимоно, почему-то болотного оттенка в пупырчатый рисунок.

Вот тебе и косплей.

Зверотырь только небрежно отпустил черепашку-ниндзя, но тот улетел в единственную комнату, сверкнув на прощание лысиной.

Мама нашлась на кухне, где она с пустым взглядом методично, ложка за ложкой, кормила Павлика… вареной лягушатиной!

— Та-ак… — протянула я, рассмотрев во всех подробностях эту картину маслом.

У Павлика обнаружилась круглая зеленая мордочка, перепачканная лягушачьей икрой, что шла на гарнир к жабьим ножкам, и перепонки между пальцев.

В кухню с воплями «Банзай!» влетел тот самый зеленый самурай в халате и замахнулся на меня клинком, только ударить не посмел, так и топтался угрожающе вокруг, пугая зеленой размалеванной рожей. Следом за ним шагнул зверотырь, и сразу на кухне стало тесно. Скел, отломив конец катаны, поковырялся ей в зубах, словно это была зубочистка, и вышвырнул в мусорку.

Самурай в халате заметался между мной и Скелом, но тот так плотно стоял в дверях и аккурат умещался в проем, будто был такой же квадратный, как дверь. Короче, со стороны выглядело это так, будто вход закрыли шкафом с антресолями.

Черепашка-ниндзя заметалась по крохотной кухне и, не найдя выхода, с визгом «хоть режьте ничего вам не скажу», рванула у себя на груди кимоно.

Я немедленно сориентировалась в ситуации.

Повернув ручку плиты, щелкнула выключателем. Вспыхнувшая искра подожгла газ в конфорке, к потолку кухни взметнулся сизый дымок.

— Эй, ты чего, чего?

— Ничего, жрать хочу, сил нет больше терпеть.

— И я тоже, — пробасил зверотырь, который не удосужился ничего стянуть из деревни.

Тут я поняла, что съеденные мной бутерброды упали в пустоту давно голодного желудка и потерялись там. Даже лягушачья икра, которую жевал Павлик, внезапно показалась мне привлекательной.

Водяной ниндзя смотрел на меня круглыми от ужаса глазами.

— Сам на сковороду сядешь или тебя подсадить? — деловито подвинула я ногой табуретку, чтобы жертве моего гастрономического произвола легче было залезать на плиту.

— Да ты чего… чего… это ведь не ваш метод?

— Вполне наш, человеческий, — отрезала я, отметая все возражения, — я ведь здешняя, из реальности. Во Франции лягушачьи лапки за обе щеки едят, в России икру на новый год трескают, а у нас здесь целый водяной!

— Я не водяной, я озерный!

— Еще более редкий деликатес! — хищно обрадовалась я. — Полезай, кому сказала, нет мочи голод зверский терпеть.

— И мне, — облизнулся Скел, цыкнув зубом и шумно подобрав слюну. А ведь и верно, лягушатина ароматно смердела на всю кухню, словно вареная курица.

Озерный, визжа и булькая, шарахнулся от меня и невзначай прислонился к плите. Запахло болотом, водорослями и жареной лягушатиной, ну точь-в-точь как запах биточков из курятины. Когда голодный, все похоже на курицу.

— Ладно, — согласилась я с неудачным исходом дела, — пусть сковородка нагреется, так сподручней тебя жарить будет. — Я, по-хозяйски шагнув к оказавшемуся пустым холодильнику, все же нарыла там кусок прогорклого масла и бросила его на сковороду.

Стоило сковородке заскворчать, как озерный начал колоться, словно орешек.

— Я что?! Я ничего! У меня выбора не было, это все она! Помогу, говорит, тебе раз горе у тебя такое и стыд смертный, что хоть в сухой песок закапывайся да глаза от всех прячь! Каждая проплывающая мимо рыба над тобой смеется так, что брюхо белёсое порвать может, да с презрением за твою бесхребетность тебе в глаза плюет. А мне тогда так плохо было, так плохо! От меня, почитай, живьем кусок отрезали, вот как плохо!

— Кто она? — перевела я разговор на самое важное, пока этот мне тут сопливую сырость да вой волчий и зубовный скрежет не развел.

А водяной и в правду от тоски еще больше позеленел да водой из всех пор сочиться принялся так, что под ним уже лужа образовалась.

— Как кто? — разом перестав сморкаться, переспросил меня зеленый. — Василиса!

Ну тут все ясно, вот мои подозрения оправдались.

— Говорит, и Ягу последнюю изнанки от того, чтобы она руки на себя наложила, спасешь, значить это. Дело доброе для сказки сделаешь, и сын у тебя сиротинушкой расти не будет, от рук не отобьется, по полям и лесам шастать не будет, а станет примерным водяным-озерным. Да и где это видано, чтобы каким-то мелким мокрецам подкоряжным так везло, чтобы ему в жены целая Яга досталась? Женишься, вновь сможешь рыбам в глаза смотреть да всех водяных, речных и озерных за пояс заткнешь и все такое. Ну вот я и того-этого…

— Та-ак… — в очередной раз протянула я, осознавая, сколько всего здесь интересного творилось, пока меня не было. Мать мне нового батьку нашла, ничего, что зелененький, зато смелый (или безмозглый), раз на зверотыря с сабелькой набрасывается. А вот и братик мой родненький, икру лопает, быстро ж они управились. Меня всего ничего не было…

Сердце стиснули тиски зависти и ревности к незнакомому ребенку, занявшему мое место в сердце матери, мне, может, тоже икры хоцца.

Как ни старалась я в себе эту чернуху подавить, так и не смогла. Все просматривала с неприязнью на жующего Павлика.

— Она ж это, говорит: раз такое дело, коли твоя кикимора озерная, бессовестная, ребенка бросила да чужого мужика из семьи увела, — продолжал плакаться мне в жилетку водяной, — да не из какой-нибудь семьи, а из яговской, так тебе за своей бабой и косяки исправлять.

— И? — От моего краткого, резкого, недовольного «и» у озерного на лысом лобике выступили крупные бусины пота, каждая размером с речную жемчужину.

— Вот я и исправляю как могу. Уж, почитай, сколько времени семьянин примерный, в сухости вашей этой реальной живу, зарплату домой таскаю. Ремонт делаю, посуду мою, носки свои мокрые где велено складываю, все как полагается… — изо всех сил оправдывался озерный.

Осмотрела квартиру придирчивым взглядом. Ремонт и вправду был, криво-косо поклеенные обои темно-зеленого цвета сжирали все пространство и без того крохотной квартирки, от чего казалось, будто ты сидишь в маленьком болотце.

Я прошлась по квартире. В детском углу темно-синие обои с диснеевской русалочкой и рыбками. В комнате та же самая болотная полутьма, только разных оттенков, и везде — во всех углах и на всех поверхностях — стоят ведра, тазики, кувшины, кастрюльки и кружки с водой. Я потянула носом воздух.

— Отсыреют, — вынесла я свой вердикт, возвращаясь на кухню и снимая горящее масло с плиты. Эх, испорчена моя сковородушка.

— Хто? — испугался озерный.

— И отвалятся. — Очередной непонимающий взгляд всех в кухне.

— Обои в МОЕЙ, между прочим, квартире! — рявкнула я так, что водяной бухнулся на колени.

— Не губи, Яга! Ребенок у меня малый на руках, где ж я тебе озерную-то кикимору взять мог? Неужто ты позволила бы помереть маленькому? Он ведь тогда меньше икринки был и единственный! Кикимора моя на много детей не согласилась, еле-еле уговорил ее на одного, и то заставила озеро на нее переписать! А как документы справлены были, так и бросила нас!

— Та-ак, — сложила я два и два. Отец мой, кажется, лесным хозяйством огромным заведует, типа частный заповедник. У него коттедж большой с участком земли у озера был. Вот куда кикимора эта, трижды будь она неладна, озерная утекла, в дураках всех оставив.

— Павлик тогда крохотный был, почитай, лет десять вылупиться не мог, и головастиком все болел, если б не Яга эта из реальности, озерный кивнул на мою мать, — так бы и помер. Выходила она его, как своего родного, за то век ей благодарен буду! Ничего не пожалею, ценой собственной жизни защищать стану и руки на себя наложить не дам! — как-то особенно решительно гаркнул распустивший во все стороны слизь и сопли водяной. — А квартирку мы сию секунду освободим, своих заберу только, и в момент съедем. Одну теплую одежку соберу, замерзнут ведь в вашей реальности… У вас ведь тут как: та зима, что зеленая, еще ничего, а та, что белая, — ласты можно склеить! — заметался по кухне озерный, хватаясь за вещи.

— А жрать-то все равно охота, — выдала я и с завистью посмотрела на усердно лопающего икру Павлика. Только это была уже другая зависть, я разом перестала ненавидеть неудельного озерного и настрадавшегося Павлика. Хотя этот скоро не как икринка будет, а папашу в росте и окружности догонит и перегонит…

Короче, все здесь было ясно. И катана объяснялась, и халат зеленый, и вопли эти дикие. Чертов Голливуд, как мозг-то неокрепший промывает! Насмотрелся этот озерный из сказки телевизора и вконец оборзел. У них там, в изнанке, иммунитету от местного телевидения нет, вот и подсаживаются.

Я несколько раз подбросила в руке остывшую сковородку и как бы невзначай примерила ее по размеру сыночку озерного. Подходит ли откормленная детская жопка к самопальной лопате? Павлик только с интересом заглянул внутрь, подергал зеленым носиком и, широко открыв зубастый ротик в ожидании очередной ложки, вернулся к икре.

А вот озерный прекрасно намек понял, бухнулся мне в ноги, да так и ползал вокруг, вереща, разводя по кухне сырость.

— Что хочешь спрашивай, нет у меня от тебя тайн! Чего угодно проси, я твой преданный раб навеки! Я за Ягу горой — хоть в пустыню, хоть в Арктику! — Видно, самые страшные места для водяного, оно и понятно: дикая сушь и зверский холод.

Ну, этот теперь мой с потрохами. Удручало только то, что моя мать все так же методично, ложка за ложкой, пичкала Павлика лягушачьей икрой, совершенно не обращая внимания на разборки, полным ходом шедшие на кухне.

— Ну, а это что? — я кивнула в сторону матери.

— Это… это… — заблеял козлом водяной, — пришлось так вот, иначе никак не получалось! Очень уж она о пропавшей дочери убивалась, руки на себя наложить хотела! Говорила, ничего у нее не осталось. Был муж, да весь вышел, к другой, изменник, переметнулся, сердце разбив да силу жить отобрав, — это она про яговскую мощь, поняла я, — мать умерла странной смертью, без совета и помощи оставив. Дочь была — и ту не уберегла, исчезла, пропала без вести, как и не было!

После этих слов я невольно вздрогнула, почувствовав всю бездну отчаяния. На то мы и Бабы Яги, все чувствуем, все тайное перед нами открывается. Только иной раз и знать не хочется.

— Ну, я вот тут маленько травки там, водорослей намешал, чуток, слабенько так, чтоб не помнила и думала, что они все живы, а то сил смотреть не было на то, как она страдала.

И тут я поняла, какая я неблагодарная свинья! Знание это ударило меня, будто наковальней. Я там с Кощеем милуюсь, изнанку от зла спасаю, а у меня тут мать в полном одиночестве с ума сходит, себя в моем исчезновении винит да с бабушкой на пару хоронит. Мне стало мучительно стыдно и оттого кошмарно дурно. Стоило мне представить, что пережила мать по моей вине, как я заскрипела зубами от злости на саму себя.

Рядом пахнуло горячим. Это Скел Черепов метнулся ко мне, невзначай уронив озерного. Только мне легче от этого не стало, почувствовала себя настоящей скотиной. Зверотырь хоть покладистым характером не блещет, но всегда рядом и всегда от него помощь получить можно и на плечо опереться.

А я? Откровенно эгоистичная и злая особа!

Веректриссу в нехорошем подозревала, а та вместо меня сообразила о матери позаботиться, хотя это моя прямая дочерняя обязанность была. Права Василиса, на то она и Премудрая, учиться мне надо, и в академию свою она меня не зря забрала. Столько всего поганого вокруг происходит, а я, как слепой кутенок, ничего не ведаю, ни о чем не знаю. Стыдно-то как!

Нахлынуло все со всех сторон, и настолько мне отвратно стало, что я, застонав, закрыла глаза и вслух сказала то, о чем болела моя голова последнее время:

— А еще тут эти навьи, неизвестно откуда вылезшие!

— Навьи? Так они за этой… за ней идут. — Я резко открыла глаза.

— За кем? — переспросила я, и в сердце похолодело. Неужели за моей матерью? Навьи в реальности почище Армагеддона и обокралипса! Вспомнить хотя бы ту русалку с пилой. Еле-еле с ней справились. А тут только этот с поломанной катаной.

— Как за кем? — удивился озерный. — За Василисой…

— Так… — Это был еще больший шок, чем если бы я узнала, что толпа навьих стоит на пороге и нетерпеливо трезвонит в дверь.

Я несколько раз демонстративно взвесила в руке сковородку, решая судьбу водяного, поурчала желудком. При этих звуках озерного бросило в дрожь, и он нервно сглотнул слюну, а после попытался и вовсе хлопнуться в обморок, когда на мое призывное бурчание ответил утробным рыком пустой желудок зверотыря. В конце концов я цапнула с тарелки лягушачью ножку и, оторвав кусок (по вкусу ну прям цыпленок табака), широко улыбнулась и демонстративно оторвала еще огромный кусок мяса, громко чавкая от наслаждения.

— А вот с этого места начинай петь поподробнее.

Увидев, как жадно я рву зубами лягушатину, а Скел громко принюхивается, озерный принялся заливаться прямо-таки соловьиным пением на разные лады и поподробнее.

Я села поудобнее, вслушиваясь в информационные трели, и довольно засунула в рот ложку жабьей икры.

— Преемницу Василиса воспитать хочет, поскольку навьи по ее душу, почитай, из всех щелей лезут! Места силы отыскивают, в черные дыры, мерзостью наполненные, превращают. Не может она сама с ними справиться, пока свое место силы держит, а отпустить не получится.

— Ага, — догадалась я. — Академию, значит.

— Ее самую. Академия стоит на месте силы. Опорочишь такое место гнусностью да злыми деяниями — червоточина появляется, она-то, как язва, мир и разъедает. Это как с яблоками.

— Какие яблоки? — Задумавшись, я потеряла нить рассказа.

— Те, что в корзине. — Тут я и вовсе растерялась, и оставалась в непонятках, пока озерный не объяснил: — Если в корзину со спелыми яблоками гнилое положить, оно вновь спелым не станет, остальные проказой своей заразит, и вся корзина на выброс пойдет. Так и с местами силы. Коли черными, опороченными станут, так за собой все потянут. Людей и зверей на злую сторону перетащат, кругом будут ссоры да драки.

Я вспомнила противного старосту, ну тут-то как раз все понятно. Зло и пакость творить легко и приятно, это для добра надо усилия прилагать.

— Место силы — оно как ось у колеса, все на нем держится. Червоточина эта все миры на своем пути пожирает. Дыры из нави в явь делает. Падет академия — миры рухнут, не на чем держаться и крутиться будет.

— Да уж, проблемка, — пробормотала я, понимая, что список моих персональных проблем на решение множится в геометрической прогрессии.

— Василиса, будучи верховной Ягой, даже хождения за три моря устраивала, да так и не справилась с навьими. «Новая кровь должна это дело поправить, коли старая не сдюжила», — так она и сказала.

Ну, тут тоже все понятно, хитропопая Премудрая на меня глаз положила да надеждами своими сверху придавила, подперев обязательствами, а остальные ежки не то чтобы на подтанцовках, а так, про запас просто припасены, если я не справлюсь. А ну как ежки тоже выстрелят? Мои желания и проблемы Премудрую не волнуют. Потому меня, как зверушку, схватили за шкирку — и в академию. Смогу мир от навьих спасти — и ладненько. Ежки могут, тоже неплохо. Все лучше, коли она сама, моя мать и бабка не справились. Только вот пока никто из ежек так и не смог навьих одолеть. Значит, мне за них всех отдуваться, хитра верховная, ой хитра.

Проблема была в том, что я совершенно не знала, как это сделать — навьих победить. Мощи у меня особой нет, окромя той, что в моем месте силы — домике — зиждется, особыми талантами да обширными знаниями не блещу. Одна надежда, что я в академии этой гнилой чего-нибудь полезного нахватаюсь.

— Так кто эти навьи? — перевела я разговор на насущное.

— А то мне неведомо, — отозвался водяной, и я аж присела от разочарования.

— Тьфу ты! Стоило так долго тянуть да про яблоки рассказывать, когда в главном не смыслишь!? — разозлилась я на озерного.

— Так это до меня еще было, когда озеро мне принадлежало и горя я не ведал. Жена моя Яга должна знать, она при том присутствовала.

Вот это «моя» меня сильно покоробило, это он о моей матери? Она мне еще до тебя, зеленый, принадлежала! Но я все-таки решила сдержаться, не до семейных разборок сейчас.

Я посмотрела на маму, счастливо улыбающуюся тарелке с икрой, и поняла, что сейчас также не время о чем-либо ее спрашивать. После болотного зелья забытья бесполезно. Она явно не в себе и просто счастлива нас всех видеть. Хотя бы так, но кто-то все же должен мне за это ответить.

— Гр-р-р… — озвучила я свой вердикт, подхватывая горелую сковородку.

— Не вели, Яга, казнить, вели слово молвить! — хлопнулся испуганный водяной об пол и отскочил от него, будто резиновый. Оно и понятно. Что такое водяной? Сказочное существо, влагой наполненное, по сути своей ожившее болотное желе на ножках.

— Ну, говори, — милостиво разрешила я. С каждым разом у меня получалось все лучше и лучше, словно у Кощея, заправского злодея, не к ночи он будет помянут.

— Уходить нужно, да побыстрее! Чую по колебаниям воды — идут сюда, через миры, через дыры пробираются, если поспешат — нас настигнут!

— Ну так уж и быть — разрешила я уломать себя, я сегодня вообще добренькая, — собирайся, но только мухой!

Несмотря на все узнанное мной, оставаться здесь было нельзя, не ровен час навьи и в самом деле заявятся.

Лягушачьи лапки и икру мы доели, пора было и сваливать. Между прочим, нам со Скелом очень понравилось.

Во-первых, французы много лет жаб трескали и все остались живы. Во-вторых, лягушатина оказалась приятной на вкус и экологически чистой, ибо в грязных озерах водяные не живут. Правда, данную живность водяной разводил в ванне и огромном аквариуме, но тщательно следил за чистотой и здоровьем своей еды.

В-третьих, нам, страшным и ужасным Бабам Ягам, полагается трескать что-нибудь этакое, земноводно-колдовское и противное, а тут — на тебе, блюда в тему и вкус приятный, и без консервантов всяких там. В конечном итоге моя мать эту зеленую курятину с моего исчезновения уплетала, поскольку других продуктов я в доме не нашла, и жива осталась. Озерный мороженое мясо не признавал и самостоятельно разделывал лягушатину на филе, чтобы его домочадцы косточками не подавились.

Вот и сейчас зеленый и хозяйственный наш завернул свежатинку с собой в дорогу.

Про питательные свойства икры я умолчу, оговорюсь, что ее еще и как косметическую маску использовали.

Озерный все то время, пока мы со зверотырем насыщались, метался по дому, пакуя чемоданы и собирая самое необходимое.

Квартиру мы закроем, бабаягский дом никого в себя не пустит. Но вот нам куда деваться с новоприобретенным бестолковым отчимом, да еще с маленьким ребенком на руках? Требовалось хорошо подумать, хоть бы и на бегу.

Мы — я, Скел, укутанный как колобок Павлик, моя мама во вполне себе приличном пальто и мой новый отчим, к которому еще требовалось привыкнуть, — закрыв за собой двери, быстро-быстро, чуть ли не бегом, направились прочь от дома куда глаза глядят.

Так и шли мы поспешая, пока не отошли от дома на пять остановок, тут и парк под руку подвернулся, в котором мы, раскрасневшиеся, запыхавшиеся, и остановились, не зная, куда идти дальше.

Требовалось место, чтобы спрятать Ягу, коей являлась моя мать. С одной стороны, она Яга, с другой — о магии ничего не знавшая, силу потерявшая и ничего общего с ней иметь не желающая после того, что произошло с моим отцом. Получалось, здесь пострадали все. И водяной без жены оставшийся, и мать моя, с мужем разведенная, в буквальном смысле разведенная по разные стороны баррикад, чуть на темную сторону не перешедшая.

Можно было бы отвести ее в изнанку, да как туда из реальности попадешь?

Сесть на электричку, смотаться до Углянца, проверить, цел ли бабкин погреб, и попытаться его открыть? За одну ночь не обернусь, да и открыть с первого раза проход в другой мир, наверно, не смогу.

Думай, Лада, думай! Потерялась ты вся с этими сказочными играми, заблудилась в мирах, как в трех соснах.

Стоп, сосны! Мне в голову пришла поразительная идея: а может, и вправду потеряться?

В трех соснах?

Я пошла наугад в первую попавшуюся лесопосадку. Остальные как стадо баранов поперлись за мной. Последним, подхватив чемоданы по четыре в каждой руке (а выносливый у меня отчим, грех жаловаться), шел озерный, опасливо оглядываясь.

Так мы и петляли паровозиком среди деревьев, громко проклиная лешего и кляня его на все лады так, чтоб ему там в изнанке икалось да брага из шишек поперек горла встала, зайдя за очередную сосну, я обнаружила, что не вижу своих следов на земле.

Видать, и вправду пойло у лешего в горле застряло, если он на того, кто его так по батьке и по матке вспоминал, решил взглянуть и путь в изнанку открыл.

Я коварно улыбнулась, видя, что моя махинация удалась, а обнаружив среди деревьев впереди кислотную зелень самой дремучей чащи, и вовсе обрадовалась.

Заходить в гости я не стала, что прошлое ворошить? А вот своих туда, в самую чащу, на сохранение отправила.

Лес без Яги функционировать не может. Здесь какая угодно сгодится, лишь бы была, пусть и не инициированная, да еще прицеп в виде редкого водяного присутствует — наш озерный с приплодом. В общем, к месту они там придутся. К тому же знаю я одного не в меру ретивого лешего, что мне должен. Вот я ему должок новыми кадрами и припомню.

Отпуская своих родных в чащу, я обратилась к озерному с прочувствованной речью.

— Я к вам еще со сковородкой и со своим защитником загляну! — клятвенно пообещала я водяному, вытиравшему пот со лба. — А пока береги их пуще собственной жизни.

Озерный только согласно затряс подбородками.

Прощаясь, мама поправила шарфик у замотанного Павлика. Ну надо же, у меня теперь есть зеленый братик! И деловито вытерла мне сопельки на абсолютно сухом носу, словно я была маленькой. Хотя бы помнит меня — и то хлеб!

— Смотри мне, чтобы без этого! — Я ткнула пальцем в рассеянно улыбающуюся мать, озерный понял меня без слов, приложил руку к манишке, и я поняла, что все мои указания и приказания водяной выполнит беспрекословно, а если надо, мать мою будет защищать до последнего вздоха.