Альфа: право первой ночи

Глава 8. Лиам

Первый день лжи прошел. Я наблюдал за ней. За тем, как она улыбалась старейшинам, кивала женщинам, брала меня под руку с таким видом, словно я ее единственный защитник. Хотя так и есть. Давление должно было раздавить ее. Но она держалась. В ее глазах стоял лед, а в улыбке дрожала едва уловимая паника, но она держалась. Это восхищало. И бесило одновременно. Мара сильнее, чем кажется.

В спальне я отбросил роль заботливого супруга. Я был максимально нежен весь день. Подавал ей платок, поправлял прядь волос, говорил тихие, ласковые слова на людях. Она смотрела на меня с немым удивлением, так будто увидела призрак. Пусть смотрит. Она не знает меня настоящего. Видит то, что я позволяю. Что ей положено видеть.

Ночь. Я захожу в спальню. Она уже в постели, отвернувшись к стене, такая маленькая и беззащитная. Сегодня я не хотел ее трогать. Но руки сами тянутся к ней.

Я не говорю ни слова. Просто опускаюсь на кровать, чувствую, как ее тело напрягается, она вся съеживается. Я прикасаюсь к ее шее губами. Мара вздрагивает. Я облизываю своего мышонка, сначала шея, чтобы почувствовать ее бешеный пульс. Она не двигается. Но это не пассивность. Это молчаливая ненависть, которая волнами расходится по нашей спальне.

Я перехожу к ее груди, беру в рот один сосок, кусаю — не больно, но ощутимо. Второй рукой сжимаю ее левую грудь. Мара резко втягивает воздух и пытается отстраниться.

— Тише, мышонок, — говорю я, одной рукой легко прижимаю ее запястья к матрасу над головой, а вторую так и оставляю на ее груди. — Расслабься. Сегодня я не наказываю.

Теперь рука движется вниз. Она стискивает зубы. Я глажу ее самый чувствительный бугорок, не как в первый раз, а стараясь добиться ее отклика, который она так отчаянно не хочет давать. Ее тело предает ее — оно реагирует, согревается, становится влажным, но она сама лежит, глядя в потолок, закусывая свои красивые губы. В ее глазах — ненависть и стыд. Для меня этот коктейль еще лучше, чем крики.

— Ты такая...Мара, ты очень красивая, — вдруг срываюсь я. Мне захотелось сказать ей что-то, кроме приказов.

Она готова, вся влажная против воли. Я вхожу в нее. Она зажмуривается. Это битва в другой форме. Каждый толчок — это утверждение. Каждый ее сдерживаемый стон — сопротивление. Она не может победить. Но и не сдается. Внутри нас обоих рычат наши звери. Моего черного волка дико тянет к ее золотистой, дикой сущности. А ее… я чувствую, как ее тянет к моей силе, как бы она ни ненавидела это. Это болезненно. Это отвратительно. Это единственная правда между нами.

Я кончаю в нее, не спрашивая, не думая о последствиях. Пусть знает, что теперь она абсолютно, каждой клеточкой, своего тела принадлежит мне.

Потом тишина. Тяжелое, неприятное опустошение висит в воздухе. Мы не стали ближе. Мы стали связаны еще теснее, как два зверя, сцепившиеся в драке.

Я все еще держу ее запястья. Она не пытается вырваться. Я вспоминаю внезапно то дерево. Как она болталась, красная от стыда и злости. Кричала, что я гребаный придурок и Макс устроит мне нагоняй. Да, потом Макс нашел меня и избил чуть ли не до полусмерти. Даже сломал ребро. Но мне было плевать. Я тогда уже знал, что хочу ее, даже не потому что моя мать видела вещий сон, где девушка-полукровка поможет стать Альфе сильнее и объединить две статьи под его началом, создать один сильнейший клан. Забыть о вечных стычках, о войнах, о гибели малышей от вылазок врагов. Все знали кто в клане был этой полукровкой. И эту дерзкую, хрупкую полукровку, которую вдруг выбрали для моего идеального, безупречного брата. Хотя изначально… изначально старейшины указывали на меня. Но потом что-то изменилось.

— Почему? — ее голос, хриплый от напряжения, нарушает тишину. Она тоже, кажется, читает мои мысли. — Почему они изменили решение? Сначала тебе. А потом вдруг Максу. И когда его не стало, снова меня, как кость, бросили тебе в глотку. Это из-за ваших матерей?

Я отпускаю ее запястья и переворачиваюсь на спину, глядя в темноту.

— Это долгий разговор, девочка. Как-нибудь, когда ты еще чуть-чуть повзрослеешь, я тебе все расскажу.

— Ты всего на год меня старше, — шепчет она с ледяным презрением. — А строишь из себя древнего мудреца. Как будто что-то знаешь или понимаешь. А у самого мозг только в одном месте.

— Это в каком же, мышонок?

— Пошел ты — бросает она в темноту дерзкие слова.

Ее наглость, пробивающаяся сквозь все, снова заводит меня. Я резко притягиваю ее к себе, прижимаю к груди, чувствуя, как все ее тело сопротивляется этому объятию.

— Спи, глупенькая. Завтра еще один день спектакля. Будь паинькой, и, может быть, я разрешу тебе пообщаться с мамой и братом. Ненадолго.

Она замирает. Потом издает короткий смешок прямо мне в грудь.

— Ну, благодетель.

Я закрываю глаза. Ее слова жалят, но в этой боли есть странное удовольствие. Она еще не сломлена. Игра продолжается. И я не знаю, чего хочу больше — окончательно сломать ее, чтобы сделать покорной женой, как предсказывала моя мать, или вечно видеть эту искру борьбы в ее глазах.