Альфа: право первой ночи

Глава 2. Мара

Звук возвращается ко мне как обухом по голове. Шипение молока в питчере за моей спиной звучит как змеиное шипение. Музыка — как последняя песня свободы. Реквием по мечте. Я слышу, как моя собственная кровь стучит в висках. Я не двигаюсь. Мои пальцы все еще сжимают влажную тряпку, вода с нее капает на мои кеды ледяными каплями.

— Мара, дочка, — говорит папа. Его голос, знакомый и одновременно чужой, рвет эту тишину. Он не делает шаг вперед, конечно же, между нами натянута преграда: из мыслей, воспоминаний, побега. — Тебе надо собраться. И поехать с нами.

Я отрываю взгляд от безликой фигуры стража за их спиной и смотрю на них. На мамины руки, которые сжимают старую кожаную сумочку так, что костяшки побелели. На папино лицо, который упорно смотрит куда-то мне за плечо, не в силах поднять глаза выше.

— Нет, — говорю я. И мой голос звучит странно спокойно. Это не я. Это кто-то другой говорит от моего имени. Кто-то смелее, сильнее, чем я на самом деле. — Я не пойду. Вы не имеете права. И он тоже.

— Детка, милая… — начинает мама, и ее голос сразу обрывается, превращаясь в сдавленный стон. Она поднимает руку ко рту, хочет заткнуть себе рот. А потом слезы. Они текут по ее щекам беззвучно, смывая с лица все чувства, кроме горя. Она плачет от безнадежности, от стыда, от давней, въевшейся до внутренностей боли. Она не вытирает их.

Мне от ее слез становится плохо. В горле встает ком. Я ненавидела их три года за их слабость. А сейчас вижу, как она съела их изнутри, оставив только эти выцветшие оболочки, эти испуганные глаза.

— Он приказал, — сквозь зубы говорит отец. Кусает собственную губу до крови, маленькая алая точка проступает на сухой коже. — Дал адрес и велел ехать за тобой. Ты знаешь, как он… Он Альфа теперь, Мара. По-настоящему. Совет ему подчиняется. Все подчиняются.

— Я — нет, — шепчу я. Но это уже не уверенность. Это последняя крепость которая крошится под тяжестью их присутствия, под этим молчаливым ужасом, что они принесли с собой в мой маленький, пахнущий кофе мир.

И тогда говорит страж.

Он делает один шаг вперед, обходя родителей, словно это не живые люди, а просто какая-то мебель. Оборотень огромный. Его тень накрывает стойку и меня. В кафе пахнет уже не едой и кофе, а хвоей, морозом и холодной мужской уверенностью — запахом дома, который перестал быть домом.

Он смотрит на меня не с ненавистью. С безразличием. Курьер приехал забрать посылку.

— Тогда, полукровка, — говорит он тихо, но так, что каждое слово врезается мое сознание, — твой братик будет на воспитании у Лиама.

Воздух вырывается у меня из легких с тихим стоном. Весь мир переворачивается и уходит из-под ног.

Братик. Мой Мэттью. Ему было пять, когда я сбежала. Рыжий, веснушчатый карапуз, так похожий на папу, с глазами-васильками от мамы. Беззащитный. Уязвимый. Любимый.

— Он… тоже полукровка, — выдыхаю я, и это звучит как детский лепет. — Законы стаи на него не распространяются… Мы живем по человеческим законам.

— Распространяются, — безжалостно отрезает мои мысли страж. — Если он живет на нашей территории. Под нашей защитой. Которую Альфа может отозвать. Или… пересмотреть условия.

Я представляю это. Мой брат в доме Лиама. Того, кто умеет ломать не только кости, но и душу. Который ненавидел меня отчасти и за то, что в моей жилах течет человеческая кровь. Что станет с полукровкой-малышом? С мальчиком, даже если он не церемонился со мной, девочкой?

У меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за край стойки, чтобы не упасть, и роняю кружку. Влажная столешница, звон от разбившейся чашки и реальность самого кафе, где меня зовут Марла, где я разношу заказы, где у меня есть своя банка с чаевыми, — плывет перед глазами. Моя свобода — короткий миг сна. Быль и не быль.

Мама рыдает уже громко, прикрывая лицо руками. Отец смотрит на пол, его челюсть ходит ходуном, желваки двигаются от ярости и невозможности что-то исправить.

Страж ждет. Его глаза — темные, звериные — изучают мое лицо, ловят момент, когда последняя надежда погаснет.

— Ну что, невеста Альфы? — спрашивает он. И в его голосе впервые проскальзывает усталое понимание. Он знает ответ. И я знаю.

В моем рту горький привкус поражения. Так оно и должно было закончиться. Птичку вернут в клетку на потеху хозяину. Я отвожу взгляд от него, смотрю на маму. На ее согнутую, трясущуюся спину. На папу, который не может защитить ни ее, ни сына, ни меня. Никого.

Я бросаю тряпку на столешницу, медленно вытираю руки о черный фартук. Этот простой, привычный жест прощания с той, кем я была последние три года.

— Сейчас переоденусь и соберу вещи, — говорю безжизненным голосом. — Минутку.

— Мара, — бросает мне в спину страж. — И давай без глупостей.

Молча киваю и ухожу наверх, туда, где еще тлеет моя придуманная свобода. К той, кем я уже никогда не буду. Потому что выбора у меня не было. А его никогда и не было.