Альфа: право первой ночи

Глава 14. Лиам

Интриги позади. В стае — непривычный, прочный покой, звонкий, как первый лед. Я наблюдаю за этим со своего крыльца. Вижу, как она, моя Мара, гоняется за своим братишкой Мэттью по лужайке. Ее смех — не тот, редкий и сорвавшийся, что бывал раньше, а настоящий, разносится далеко. Потом она идет к родителям, пьет с ними чай на террасе их скромного дома. Я вижу, как ее мать кладет ей руку на волосы — осторожно, как будто боится спугнуть. Как ее отец что-то говорит, и она улыбается, откидывая голову, снова смеясь.

Во мне что-то щемящее теплеет и тут же замирает. Это их мир. Мир, который я вернул ей. Который мы отвоевали.

Потом она встает, что-то говорит им и идет по тропинке, ведущей к озеру. Знаю эту дорогу. Знаю, куда она идет. Туда, где все началось. Где я впервые ощутил влечение к ней, тягу.

Я выжидаю несколько мгновений, чтобы Мара меня не почуяла, и иду за ней. Бесшумно. По старой привычке. Но теперь не для контроля. Для… предвкушения.

Мара на берегу. Сбрасывает легкое платье, остается в одном белье, снимает, и, оглядывается — я стою за сосной, не заметила, — ступает в воду. Я слежу за каждым движением: как она погружается, как откидывает мокрые волосы, как плывет на спине, глядя в небо.

Вот она. Та самая картина, что врезалась мне в память навсегда. Девочка-стрекоза. Женщина-загадка. Моя.

Тихо, как вор, подбираюсь к груде ее вещей на камне. Беру платье, белье, легкие сандалии. Прячу в кустах. И жду.

Мара выходит из воды, струйки бегут по ее коже, она золотится в косых лучах заходящего солнца. Она проводит ладонями по рукам, отряхивается, тянется к камню… и замирает. Ищет глазами. Обводит взглядом берег. И находит меня.

Я сижу на другом валуне, подперев подбородок кулаком, и смотрю. Прямо смотрю. Она ахает и пытается прикрыться руками — смешно, стыдливо, по-человечески.

— И что такого я там не видел? — спрашиваю я, не двигаясь. Голос звучит лениво-насмешливо.

— Ничего ты не видел, Лиам! — кричит она, но в голосе нет паники. Есть раздражение и… игра. Она вступает снова в мою игру. — Отдай одежду. Сейчас же. Был придурком — им и останешься!

— Не-а, — качаю головой, и губы сами ползут вверх, превращаясь в улыбку хищника. — Всегда мечтал трахнуть тебя именно здесь. На этом берегу.

Она закатывает глаза, но щеки розовеют. Она помнит. Помнит тот день своей юности, когда я увидел ее здесь и понял, что все кончено. Что она моя, даже если будет принадлежать другому.

— Ну уж нет! — выкрикивает она и с разбегу плюхается обратно в воду, уходит на глубину, оставляя лишь круги.

Я медленно, не торопясь, встаю. Начинаю раздеваться. Сначала рубашка, потом скидываю джинсы и белье. Кидаю все на землю.

— Не убежишь, мышонок! — кричу я, и мой голос гулко разносится по воде.

— Да пошел ты, Альфа! — доносится ее ответный крик, и в нем — смех. Настоящий, озорной.

Я вхожу в воду. Озеро холодное, обжигающее, но меня это не останавливает. Два мощных гребка — и я уже рядом. Она отплывает, хихикая, брызгает на меня водой.

— Ну вот, как ты так можешь, — говорит Мара, переставая отплывать, глядя на меня с тем самым выражением, от которого у меня просто каменеет живот и встает кое-что ниже. — То быть нежным и… милым с моими родителями, играть с братом. А то — вот такой полный засранец, который может меня схватить и пристегнуть, привязать.

— Скажи еще, что тебе не нравится!

— Молчи уже, много говоришь, Лиам!

Я подплываю вплотную. Вода поддерживает нас, качает. Мои руки находят ее талию под водой, притягивают. Мара не сопротивляется. Ее кожа скользит под моими пальцами.

— Ну признайся! Ведь ты меня за это и любишь. Ммм, всю мою тьму, девочка, — говорю я, утыкаясь носом у ее ключицы, вдыхая запах озера и ее прекрасного тела. — Да, мышка? Малышка?

Мара не отвечает. Вместо этого ее руки поднимаются, обвивают мою шею. И она сама целует меня. Влажно, яростно, жадно. Ее тело прижимается ко мне, и в этом нет ни капли былого страха или вызова. Есть желание. Простое, истинное, наше.

И в этом поцелуе, в плеске воды вокруг нас, в ее смехе, застрявшем у меня на губах, я понимаю — мы вынырнули. Из тьмы, из лжи, из крови. И дышим теперь одним воздухом. Только нашим.