Альфа: право первой ночи

Глава 5. Мара

Тишина после ухода большинства оглушительна. Она звенит в ушах, сдавливает грудную клетку. Только слышу рыдания матери, заглушаемые шагами других членов клана у двери: «Мара… Марушка, милая…» — ее голос обрывается, словно ей закрывают рот.

Лиам не смотрит на уходящих. Он смотрит только на меня. Точными, уверенными движения Альфа принимает поданные ему длинные кожаные ремни. В голове складывается ужасающий пазл. Только не это. Только не так.

— Руки, мышонок, — говорит он мне тихо.

Я не двигаюсь. Просто не могу. Тогда Лиам сам берет мои запястья и притягивает к грубому каменному выступу в центре зала — тому самому, ритуальному камню. Пряжки ремней защелкиваются. Кожа врезается в руки. Я инстинктивно дергаюсь, пытаюсь вырваться, до меня наконец-то доходит, но ремни не дают согнуть руки. Я лежу, прижатая к холодному, шершавому камню, в этом нелепом красном платье. Овечка на заклании.

Лиам наклоняется ко мне. Его пальцы находят подол платья. Ткань шелестит, поднимаясь по моим ногам. Холодный воздух зала касается моей кожи, табуны мурашек расходятся по телу от холода, от этого стыдливого момента. Я замираю, дыхание перехватывает. Это не страсть. Это подготовка к моей расплате.

— Смотри на меня, Мара, — его голос почти обычный, с легкой хрипотцой, без злобы. — Запоминай этот миг. Каждый его момент. И когда в следующий раз захочешь сбежать… вспомни его. Вспомни, что это ничего не изменило. И ты снова со мной.

Его руки, сильные и горячие, обхватывают мои бедра. Он властно раздвигает мои колени, фиксируя своим телом. Я изгибаюсь, пытаясь вырваться, но ремни держат намертво. Он смотрит на меня, изучая мое лицо, мой ужас, словно впервые меня видит. О, Боги, он прикасается к моей шее, облизывает и начинает водить носом у моего подборка, щеки, губ, словно вдыхая меня. Нет, он правда нюхает и впитывает мой запах.

— Вкусный мышонок. Очень вкусный.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю я, с ненавистью. — Я тебя...убью. Клянусь, убью.

Он не отвечает. Его пальцы скользят по внутренней стороне бедра, жестко, без нежности. Прикосновение хозяина, исследующего товар. Находит то, что хотел. Лиам начинает двигать рукой, скорее механически, пытаясь разбудить что-то во мне. Я вся сжимаюсь от отвращения, от стыда, жар которого заливает мне все лицо. Это унизительно. Лучше бы он просто ударил. Выпорол, наорал, закрыл где-нибудь. Это было бы честнее.

— Чудовище, — срывается с губ. Потом громче: — Монстр! Сволочь! Говнюк!

— Лучше расслабься, чтобы не было так больно. Сегодня я точно не буду нежен с тобой.

— Выродок! Псина!

Слова, пустые, детские, летят в него, как галька в воду. Он даже не морщится. Наоборот, в его глазах вспыхивает что-то — не удовольствие, а… удовлетворение.

— Эти звуки для меня как музыка, — шепчет он, наклоняясь так близко, что наши дыхания смешиваются. Его — ровное, мое — паническое. — Еще с самого детства. Кричи, мой мышонок. Выпускай пар. Твоя злость, ненависть — все мое, я все забираю себе.

Боль, когда он входит в меня, невыносима. Острая, разрывающая, абсолютно дикая. Я коротко вскрикиваю как подстреленный зверь. Слезы, которые текут по щекам, превращаются в беззвучный поток. Я не чувствую ничего, кроме этой боли, этой чудовищной близости, этого хищного взгляда, пригвождающего меня к месту.

Для него это не страсть. Я вижу это по его лицу. По точным, размеренным движениям. Это утверждение власти. Месть за три года свободы. За то, что я осмелилась убежать. За то, что всегда ненавидела его. Он вбивается в меня, не жалея моего тела, и при этом рвет мне душу, прибивая к ней табличку «Собственность Лиама Дика».

Мой мир сужается до точки боли и этого лица над собой. До запаха его кожи, мужских рук на бедрах и собственного страха. Я отключаюсь. Смотрю куда-то вверх, на темные балки потолка. Думаю о пыли на них. О паутине. О чем угодно, только не об этом, не о том, что происходит сейчас.

И где-то внутри, в самой глубине, там, где годами дремал зверь, заглушенный таблетками и страхом, что-то ломается. Не рвется. Не взрывается. А именно ломается. С хрустом. Как тонкий лед на лужице под ногой.

Сначала это жар. Дикий, всепоглощающий, идущий из самого центра боли. Потом — звук. Не мой. Низкий, хриплый рык, который рвет мне горло. Моя кожа… горит. Кости скрипят, перестраиваются.

Лиам замирает, его лицо с властного выражения переходит на сосредоточенное состояние.

Но уже поздно.

Ремни на запястьях рвутся. Не я их рву. Их разрывает лапа, покрытая шерстью цвета солнца. Я падаю на каменный пол, но уже не падаю — приземляюсь на четыре лапы, гибких и сильных. В теле — ярость. Чистая, слепая, первобытная. Боль, унижение, страх — все сплавилось в один инстинкт.

Защититься. Уничтожить.

Я вижу мир в оттенках тепла, на глазах какая-то кровавая пелена гнева и ярости. Вижу испуганное серое пятно — старейшину, который кричит. Вижу светящийся силуэт Тони, бросающийся вперед. И вижу его — Лиама. Самый яркий, самый ненавистный сгусток темной энергии.

Но мой зверь не бросается на него. Он бросается на крик. На ближайшую угрозу.

Когти, которых я никогда не чувствовала, выходят наружу легко, как лезвия. Челюсти, о которых я не подозревала, смыкаются. Что-то перегрызаю, хрустит, хрипит. Теплая жидкость брызгает на морду. Крик обрывается.

Тишина.

Я отскакиваю назад, тяжело дыша. Передо мной на полу лежит старейшина. Его горло… не стоит смотреть. Тони замер в двух шагах, его рука за поясом, но он не двигается. Его глаза выпучены от шока.

А Лиам…

Лиам стоит. Он не пытается превратиться. Он просто смотрит на меня. На моего зверя. И в его глазах больше нет ни холодности, ни удовлетворения. Там горит чистейший, первозданный триумф. И я понимаю. Очень поздно понимаю. Это и была ловушка. Последняя. Самая страшная. Которую расставил он для меня.

Он ждал зверя, меня, открыл истинный облик, который я всегда стеснялась и боялась показать. Мой золотой волк сидел глубоко, но Лиам знал как меня разбудить. Всегда знал.

Ему нужно было мое пробуждение. И пролитая мной кровь.

Я только что убила старейшину своей стаи. Перед свидетелями. Перед своим новым мужем.

И моя свобода, моя жизнь, моя человечность… только что закончились по-настоящему.